- А что его интересовало? Не помните?

- Представьте - то же, что и вас. И кроме всего прочего - подземелье. А ведь производит на первый взгляд впечатление вполне солидного человека, даже неглупого.

- Я тоже слышал о подземном ходе. Мальчишкой даже пытался отыскать его, - признался Андрей.

- Вот, вот! История церкви богатейшая. В древности, в грозную пору, в ней прятались и оборонялись от врага и даже при необходимости уходили этим подземным ходом в леса, в непроходимые болота, где можно было временно укрыться от противника, собраться с силами...

- Он не сохранился, не знаете? - перебил Андрей.

- Да вряд ли. Может, лишь частично. Со стороны церкви он еще в прошлом веке был капитально заложен, да и обвалился. Его ведь не крепили. Он, видимо, образовался полуестественным, так сказать, образом, когда брали камень для построек. Его теперь и не найдешь. К тому же он дважды проходил под руслом реки, значит, наверняка уже затоплен.

"Выходит, Евменовна не наплела: ищут..." - подумал Андрей.

Он еще раз просмотрел опись и вернул ее Староверцеву.

- Это ведь все очень ценные вещи, верно?

- Бесценные, - подчеркнуто отрезал Староверцев. - Бесценные. Меня, признаться, беспокоят ваши вопросы. С ними что-то случилось? Им ничто не угрожает?

- Нет, не случилось. Просто мне надо быть в курсе дела - церковь ведь на моем участке.

Вернувшись в село, Андрей первым делом зашел к председателю. Иван Макарыч - видно, выдалась свободная минутка - занимался своим любимым делом: топтался перед книжными полками, переставлял на них книги, по размерам выравнивал аккуратно корешки. Книги все были по интенсификации сельского хозяйства и научно-техническому прогрессу - новенькие, чистые и незамятые - председатель их никому не давал, а самому читать все равно было некогда.

- Ты чего? - повернулся он к участковому. - Случилось что?

Андрей сказал, что ездил в Дубровники, что Тимофея Елкина направили на шесть месяцев в профилакторий и что к его возвращению надо сделать у него дома ремонт.

- Это он тебе наказ такой дал? А оркестр не надо заказать к этой встрече? - серьезно спросил Иван Макарович. - Ну хлеб-соль на развилку вынесем, пионеров построим. Чего там еще? Космонавта, может, пригласить?

- Ты, Иван Макарыч, чем шутить, зашел бы в его дом, посмотрел, как живет твой бывший специалист, - разозлился Андрей. - Давно ведь не заглядывал? Он заботу должен почувствовать, от одиночества уйти, чтобы снова не запить, человеком стать. Неужели, чтобы живую душу спасти, ты кубометр теса или ящик гвоздей пожалеешь?

- А чего ты так за него переживаешь? Тебе-то что за печаль? Упек его - и правильно!

- Я вину свою поправить хочу.

- Извини - сдурел, что ли? - Иван Макарович треснул книгой по столу. - Ты года еще не работаешь, а он уже десять лет пьет. Нашел виноватого!

- А ты сколько лет в председателях ходишь? Не у тебя ли на глазах он...

- Можно? - В раскрытых дверях стоял партийный секретарь Виктор Алексеевич.

- Входи, входи! - обрадовался председатель. - Ты послушай, что наш участковый придумал: Елкину дом требует отремонтировать за счет колхозных средств, пока тот в тюрьме отдыхает...

- Не в тюрьме он, а на лечении, - перебил, поправляя, Андрей.

- Ну да - производственные травмы залечивает! Только вот где он их получил, на каком производстве? Я года два уже его ни в поле, ни на ферме не видел!

- А что? - сказал секретарь, трогая усы и покашливая. - Андрей правильно советует. Вернется человек к новой жизни - в новый дом. Это фактор. Ты материал отпусти, а на работу мы комсомол привлечем, верно?

- Ну как хотите...

- Я бы не комсомол - я бы несоюзных привлек, - тихо, как-то неуверенно сказал Андрей. - Пока их кто другой к рукам не прибрал.

Иван Макарович плюхнулся в кресло, повертел головой возмущенно, но промолчал сдерживаясь.

- Верно, - опять поддержал Андрея Виктор Алексеевич. - Мало мы с ними работаем. Ведь все шалости и безобразия от безделья идут. Я вот как-то в спортивно-трудовом лагере был - для "трудных", - там какой основной метод профилактики? Простой: загружают их мероприятиями до пупка, вздохнуть не дают. Так некоторые даже курить бросают без всякой агитации, забывают про это дело - некогда. Только если ты, Андрей, на Великого косишься, то это зря. Смотри, как ребята переменились, даже постриглись, спортом занимаются...

- Форму школьную не снимают, - подхватил Иван Макарыч, - а раньше все на самое рванье мода у них была, хиппи какие-то, а не молодежь.

- Эх, Иван Макарыч, передовой ты человек, вдаль глядишь, а что под носом - не видишь, - горько сказал Андрей. - У этих ребят из приличной одежды - только форма и была. Они ведь нарочно самую рвань носили, правильно ты заметил, - будто мода такая чудная, а на самом деле им просто похвалиться нечем. И про волосы вы не радуйтесь: сам в парикмахерской слышал, Куманьков какому-то пацану объяснял, почему стрижется, - в драке, говорит, слабых мест не должно быть, мешают. А каким спортом они занимаются? Боксом и приемами! Бандитов он из них готовит! Поняли?

- Ну что ты кричишь? Не волнуйся. Ты уж слишком сыщиком стал - все тебе враги мерещатся, - остановил его секретарь.

Андрей вздохнул. Что он мог сказать? Ничего. Да и сделать пока тоже.

- Ну вот что, - председатель полистал календарь, - мы тебе советчики-то не больно сильные. Давай-ка сообща решать. Вот числа пятнадцатого правление соберем, школьный актив пригласим...

- Комсомольский комитет, - подсказал секретарь.

- Точно. Ты, Андрей, свои соображения подготовь, обсудим - вместе и придумаем, как нам на молодежь влиять. Верно я говорю?

- Пораньше бы, - попросил Андрей.

- Не выйдет пораньше. Пока!

Когда за Андреем закрылась дверь, председатель сказал партийному секретарю:

- Алексеич, а повезло нам с участковым! Сам пацан еще, а за все у него душа болит.

- У него и отец такой был. Ты-то его не помнишь. Сам погибай, а товарища выручай - по такому правилу жил.

Утром - ни свет ни заря - Андрей еще плащ не успел повесить - Галка ворвалась. Похвалилась маникюром и прической (пойми же наконец, что я уже взрослая), сообщила, что была у Великого на именинах (видишь, другие-то обращают на меня внимание), спохватилась - вспомнила, зачем пришла: мальчишки что-то нехорошее затевают, по углам шепчутся, Великому донесения носят. Молодец я?

А было тем вечером вот как. Великий давал бал. При свечах, при полном антураже отмечал свой юбилей.

Галка, естественно, в королевы попала. Но вела себя несерьезно, неподобающим королеве образом: фольговую корону набекрень сдвинула и на комплименты короля отвечала насмешками - это она умела. Великий снисходительно не замечал ее выходок - только прищуривался да - нет-нет дергал обещающе уголком рта.

Колька и Васька Кролик, которые по праву чувствовали себя здесь первыми персонами, "особами, приближенными к императору", ревниво, хмуро и неодобрительно косились на Галку, морщились и перешептывались. Остальные приглашенные были только фоном, скромничали, чувствуя это; девчонки хихикали по углам, с жадным любопытством озирались, не скрывая интереса, мальчишки терялись - больно непривычно.

Мишка пока таинственно отсутствовал, его ждали - он обещал принести гитару, но все не шел и не шел. Галка стала скучать, она жалела уже, что согласилась прийти, тем более что знала - Андрею это не понравится. Но какое-то безотчетное желание толкнуло ее - смутно почувствовала скрываемый Андреем интерес, его беспокойство, да и, что врать-то, подразнить его хотелось.

Великий заметил Галкину хмурость и послал Ваську к Куманьковым. Тот вернулся быстро, принес гитару и, передавая ее Великому, что-то быстро шепнул ему. Великий сказал: "Хоп!" - и, красиво взяв гитару, откинулся назад и "сделал мутные глаза", как выразилась Галка.

Сначала он спел какой-то полублатной романс, но скоро понял, что этим репертуаром никого не проймешь, и застучал по струнам на манер игры на банджо. Зазвенела какая-то веселая, просторная мелодия, будто в ней было синее небо и яркое солнце и слышался топот копыт:

Эта песня для сердца отрада,

Это песня лазурных долин.

Колорадо мое, Колорадо

И мой друг - старина карабин...

Ребят разобрало: сразу повеселели, стали притопывать ногами, подмигивать в такт, прищелкивать пальцами - такая заводная была песня, и слова хоть и не очень понятные, но такие притягательные. Даже королева Галка стала подпрыгивать на стуле. Ну ей, известное дело, лишь бы поплясать, все равно подо что, хоть под "Колыбельную".

...Если враг - встретим недруга боем

И в обиду себя не дадим.

Мы - ковбои с тобой, мы - ковбои!

Верный друг - старина карабин...

- Эх, жалко Сенька не слышит! Ему бы эта песня во как подошла! Про прерии!

- Да, - презрительно протянул Великий и резко прижал струны. - Укатал участковый друга.

Стало тихо.

- А что... - осторожно вставил Кролик. - Он же человека убил. Хоть и не нарочно.

- "Нарочно - не нарочно", - передразнил с заметной злостью Великий. Знаешь ты, что такое мужская дружба? Это святой закон. Выше его ничего нет на свете: ни родства, ни любви, ни долга. Понял?

- Понял, - проворчал Васька. - Только не совсем. - Отсел на всякий случай подальше.

- Сейчас совсем поймешь. Вот пришел к тебе друг поздней ночью, усталый и раненый, и говорит: "Я, Васька, человека убил, меня милиция ищет". - "За что?" - спрашиваешь. "Он девушку мою оскорбил". А ты: "Правильно ты, Колька, сделал!"

- Это почему вдруг - Колька? - запротестовал Челюкан.

- Это к примеру, не дрожи. Как должен поступить настоящий друг? Ваши действия, братец Кролик?

И ребята и девчонки с напряженным интересом прислушивались к разговору, как заводные переводили глаза с Великого на Ваську и обратно.

- Ну это... Я б его убедил, что надо сознаться, чистосердечно раскаяться, что ли?

- Васька сам бы в милицию побежал сообщить, - вставил, смеясь, кто-то из мальчишек. - Он у нас честный.

- Так, - отчеркнул Великий. - Ваш вариант, Челюканчик?

- Мой такой, - брякнул Колька. - Иди ты, откуда пришел, чтоб я тебя не видел больше.

Великий дернул щекой, встал, задев Галкину коленку, прошелся по комнате.

- Мушкетеры? Нет, братцы, еще одно такое выступление, и я вас разжалую. Сопляки! Слушай сюда: есть единственный вариант, мужской, честный. "Мой дом, Колька, теперь твоя крепость. А придут за тобой мусора, вместе будем отстреливаться". Ясно? Вот так, гвардейцы, поступают настоящие мужчины. А этот ваш Ратников сам выследил друга, сам поймал, сам за решетку привел. А все из-за чего? Добро бы - честь мундира, престиж, а то из-за девки, не поделили...

Вот тут и влетел в горницу Мишка Куманьков: глаза блестят, дышит тяжело - бежал, видно, торопился; весь перемазанный какой-то, вроде кирпичной пылью, голова в паутине. Шепнул что-то горячо Великому. Тот повернулся к собравшимся, бесцеремонно объявил:

- Кончен бал. Погасли свечи. Мушкетерам - остаться при дворе. Галочка, я вас провожу. Или нет - в другой раз, ладно?

(Что на это сказала или сделала Галка - неизвестно, но представить можно. Сама бы она ушла с удовольствием, но терпеть, чтобы ее по-хамски выставляли... нет, это не для Галки. Рассказ свой Андрею она заканчивала спокойно - значит, сумела на оскорбление ответить по-королевски...)

Великий посмотрел ей вслед, скрипнул зубами (мол, доберусь еще!).

- Ладно, не до баб теперь... Подробности на стол, господин Атос!

- Нашел! Из крайнего склепа идет, но вроде за реку, а в сторону церкви хода нет...

- Вроде, вроде! Проверить не мог!

- Батарейка совсем села, а в темноте я побоялся...

- Побоялся! Как говорил мой друг Хемингуэй, никогда не надо бояться нестоящее это дело! Что украшает настоящего мужчину? Усы, сила, ум, деньги? Отчасти. Главное - смелость. Смелый - он и сильный, и умный, и богатый, и - с усами. А трусу - слезы и стоны и пинки под зад!

- Я не трус!

- Нет? - усмехнулся Великий. - Проверить?

Мишка кивнул, сжав губы.

Великий, все усмехаясь, достал колоду карт, умело, как фокусник, перепустил ее длинной лентой из ладони в ладонь, выбрал щелчком даму пик и отдал Кольке.

- Ну-ка, приколи ее на дверь. Нет, нет - повыше. Вот так.

Великий снял со стены тяжелый охотничий нож, вынул его из чехла, взял за конец лезвия - и резко взмахнул рукой. Нож глухо ударился в дверь, пробив карту в самой серединке, и задрожал, дребезжа, часто-часто мелькая рукояткой. Ребята переглянулись. Великий с усилием выдернул нож из доски.

- Становись к двери, - скомандовал Великий.

Мишка, еще не понимая зачем, послушно прижался спиной к двери. Нижний край карты едва ли на два пальца был выше его макушки. Великий снова взмахнул рукой - Мишка зажмурился и присел. Великий неприятно засмеялся, подбрасывая нож на ладони. Мишка выпрямился, вытаращил глаза и закусил губу. Нож снова пробил карту, но на этот раз чуть выше.

- Молодец! - похвалил Великий и приказал: - Следующий! Экзамен на мушкетера.

Кролик с готовностью стал к двери, но глаза все-таки закрыл. А Колька неожиданно отказался.

- Молодец! - и его похвалил Великий. - Тоже на это смелость нужна. Дурной риск нам ни к чему. Но я бы на твоем месте все-таки прошел испытание: надо знать, на что годен. Ну все - к делу. Значит, так: завтра разведка боем, обследовать подземелье и доложить о результатах. Теперь, что там у вас с попом?

Ребята в три голоса рассказывали историю этой уже ржавой, нудной вражды, которая тянулась только по инерции. Великий, выслушав их, возмутился:

- И вы прощаете ему? Не ожидал! Запомните на всю жизнь: никогда не прощать обид. Одному спустишь, другие всю жизнь плевать в тебя будут. Месть, только месть! Я вам помогу. Мы устроим ему праздник!

- Точно, - подхватил Мишка. - Нужно ему что-нибудь такое сотворить...

- Дом мы ему поджигать не будем и окна бить - тоже. Нужно придумать что-то интересное, загадочное. Припугнуть его, чтобы хорошо запомнил мушкетеров.

Кролик вскочил:

- Точно! Попугать его вечером или ночью. Он идет, а тут выскочить: "Руки вверх!" - и как заорать! Он и...

Великий посмотрел на него, прервал взглядом, усмехнулся: что с дурака взять!