По получении дозволения от моего родителя, поехал я немедленно, и по довольном странствовании, приехал я наконец в Дельфы, желая узнать от Аполлона мою судьбу, о коей все пророчества темно изъяснялись. По очищении и принесении жертвы, вошел я в храм, ожидая Пифиина ответа, которая вскоре пришед за мною, села на священный треножник, и наполнясь вдохновением, неистовясь и скрежеща, произнесла мне следующее, прорицание.

Пришел ты трепеща, отойдешь ужасаясь, И век свой повлачишь среди всегдашних зол, Доколе не найдешь, по Индии скитаясь, Из крепких вечных роз блистающий престол.

Сие пророчество привело меня в недоумение: я не знал куда ехать, а где искать престола из роз, от которого прорицание обещало мне помощь, напоследок, не зная лучшего средства ко освобождению от привидения, решил ему повиноваться, и проехать в Индию для сыскания обещанной помощи. Итак, взяв твердо сие намерение, выехал я из Дельф, принеся еще жертву Аноллону. Потом приехав к морю, нанял я корабль, на котором пустился в море льстясь надеждою скорого освобождения: от беспрестанных моих устрашений. Мореплавание наше было несколько дней спокойно: но напоследок восстала преужасная буря; которая продолжаясь более месяца, носила наш корабль по своей воле, и наконец оный разбила. Тогда всякий, из нас старался токмо спасти свою жизнь, как кому можно было: я схватил доску, которая по счастью моему мне попалась; и держась за нее крепко отдался на произвол волнам. Я не помню сколько времени меня носило на море; ибо ужас, воспоследовавшей по разбитии корабля, лишил меня всех чувств; и я опамятовался уже на берегу, на который меня выбросило.

Благодаря Небо за сохранение моей жизни, пошел я оттуда, желая сыскать какое-нибудь жилище. По счастью попалась мне вскоре деревня, в которой я отдохнув и укрепясь пищею, отправился в ближний от того места город. Пристав в оном у торгующего пряными кореньями купца, спрашивал у него, не знает ли он такого, Государя, у коего престол сделан из роз. Нет, ответствовал он, об эдаком я не слыхивал; хотя и путешествовал во всей Индии. Я спрашивал о том у других: однако ж все неведением мне отозвались. Сие безъизвестие лишало меня всей надежды во искании моем, однако ж предприятия своего я не оставил, надеясь напоследок сыскать то, чего искал. Долго путешествие мое продолжалось: ибо, будучи лишен кораблекрушением всего, принужден был странствовать пешком и, наконец, по многим трудностям достиг до сего замка, в котором страдание мое надеюсь окончить. Ибо я слышал Государь, продолжал он, от твоего придворного, что у тебя находится престол из розового яхонта, на коем вырезаны сего рода цветки.

По окончании своей повести, продолжал Видостан, бросился он опять мне в ноги, прося моей помощи. Я его поднял, обнадеживая моею приязнью, и обещая употребить все в его пользу, что только будет состоять в моей власти. Сие обещание переменило печальный его вид в веселый: он просил меня поскорее ему помочь; ибо ужасное привидение моей сестры, говорил он, завсегда лишает меня приятностей сна: а нередко и наяву меня ужасает. Я согласился охотно на его желание: и в тот же час взяв мою книгу, сыскал в ней ту статью, в коей описаны были заклинания на привидения, и выписав пристойное к него обстоятельству, отдал Хитрану, чтоб употребил его в оборону от привидения. Хитран, поблагодарив меня, просил дозволения жить в моем замке по тех пор, пока он совершенно освободится от привидения. Я и на то без всякого отрицания согласился. После того вышед с ним из кабинета, представил его Полоцкому Князю, который находился тогда в зале с моими придворными. Все его приветствовали, и получили от него равномерные ласки. Он столько нам разговорами своими понравился, что сочли его все самым честным и достойным человеком всякого почтения; хотя он оказался напоследок обиталищем адской злобы, и всяких беззаконий.

Остаток того дня препроводил я с моими гостями весьма весело, не предвещевая себе никакого зла. На другой день Хитран пришед ко мне объявил, что он все исполнил по предписанию моему, дабы прогнать привидение, но нимало в том не мог успеть; и еще более раздражил его на себя. Я весьма сему удивился иибо до тех пор книга моя никогда не обманывала меня в своем действии. Сие побудило меня спросить в том изъяснения y моего кольца, в котором заключенный Дух ответствовал мне нижеследующими словами, произнесенными с ужасом и смятением.

Брегися, Видостан: мечтание хоть тщетно, Но может навлечь напасти неприметно; Храни свою стрелу: злодей ее дрожит: А привидение заклятий не бежит.

Сии слова привели меня в недоумение: я не знал какой им дать разум: слышал, что Дух советовал мне беречься; и в тоже время объявлял, что мечтание тщетно, и может нанести беды; что есть у меня злодей, что надобно хранить стрелу; и чтопривидение от заклятий не бежит. Сие побудило меня опять спрашивать Духа об изъяснении его слов, на что ответствовал он мне следующее.

Едва мои уста бесплодно отверзаю: Ослушаться его заклятий не дерзаю; За речь одну на век во ад могу низпасть. Страшись его! страшись! ты можешь сам пропасть.

Сей ответ привел меня в пущее недоумение и ужас: гость мой также встревожен был сим ответом; да и причину имел к тому. Конечно это, говорил он мне, не сестра моя представляется мне привидением, а какая-нибудь Адская Фурия, испущенная на меня Богами за мое смертоубийство. Я бы не стал тебя, Государь, продолжал он, просить еще о помощи себе, слыша и о твоей опасности, ежели б Дельфийское пророчество не обнадежило меня, что ты точно помочь мне можешь. Да и по ответу твоего Духа видно, что этот злодей, то есть привидение, которое не боится заклятий, страшится твоей стрелы. Итак, сколько для моей, столько и для твоей собственной безопасности, надобно это проклятое страшилище прогнать опять во Ад. Да как же можно это сделать, говорил я ему, когда оно не боится заклятий? Помощью твоей стрелы, ответствовал он, о коей Дух твой тебе говорил. Слова, его показались мне в тогдашнем моем смятении довольно справедливы. Я согласился действовать моею стрелою, против которой никакая сила устоять не могла.

Но понеже привидение являлось ему одному, то я не знал, каким образом ему помочь. Китаец просил меня доверить стрелу его рукам на одни токмо сутки, обещая прогнать ею свое привидение, когда оно ему представится. Просьба его показалась мне справедлива: отдал я ее ему, не воображая себе никаких от того бедствий.

Но едва он принял ее от меня, как схватив меня в охапку, топнул ногою в пол, который от того расступился, и бросился со мною в сие отверстие. Во время нашего падения, вскричал он ко мне страшным и сердитым голосом: наконец я торжествую над тобою, гордый неприятель! Познай по действиям сим Карачуна, которого ты думал побежденным тобою: и научись наказанием своим почитать сильнейших и разумнейших тебя.

По окончании слов его, очутились мы в той пещере, в коей вы меня нашли. Вот, какое великолепное жилище тебе я приготовил, говорил мне карло насмехаясь, приняв свой прежний вид: ты в нем до тех пор будешь, пока твоя стрела возвратится к тебе опять. Проговорив сие дунул на меня, и исчез; а я превратился в тот вид, в котором вы меня нашли: и увидел себя прикованным к стене, под стражею у остова, коего приставил ко мне Карачун, и которому приказано было всех тех умерщвлять, кто покусится меня освободить из неволи. Вы я чаю приметили, говорил Видостан своим гостям, что остов держал мраморную дощечку: на ней было написано заклятие, удерживавшее мое очарование: оно не могло ничем разрушиться кроме моей стрелы. Впрочем ни оков моих, ни остова никто не мог видеть кроме тех, кои долженствовали принести ко мне сию стрелу.

Представь себе, государь мой, говорил Индеец Светлосану, какое было тогда мое удивление, увидев живого Карачуна, и низверженного себя в бездну, из коей не имел я почти надежды выйти! Горесть и бешенство овладели моим сердцем, что дал себя обмануть моему злодею. В крайности моей не знал я к чему прибегнуть; все способы к избавлению моему были закрыты: и не оставалось мне никакой помощи кроме моего кольца. Я его пожал: сим образом вызывал я его из кольца: Дух предстал передо мною, в унылом образе, ожидая моего приказания. Я спрашивал его сердитым и с печалью смешанным голосом, для чего он допустил обмануть меня Карачуну, и не предуведомил об его хитрости. Дух ответствовал мне на сие следующею речью.

Несчастия сего ты сам себе причиной: Ты легковерием обманут, не судьбиной. Не ясно ли тебе ответ мой объявил, Чтоб ты стрелу свою со тщанием хранил? Злодей твой вымыслил свое повествованье, Чтоб лучше получить успех в своем желанье. Одна твоя стрела причиною была, Что злость его тебя столь поздно пожрала Ее боялся он, ее он ужасался, И всеми силами о том одном старался, Чтоб волей от тебя ее себе достать, Не могши кражею сей вещью завладать. Не можно было мне сказать тебе то ясно, Что посещение его к тебе опасно; Едва я вымолвил, чтоб ты стрелу хранил, Как он на мой язык оковы наложил. Заклятия его я должен был бояться, Когда ему сам Ад не смеет противляться. Теперь молчание хранить, я свобжден; Уже его обман жестокий совершен. Он и меня б своей подверг свирепой власти, Когда 6 не сохранил меня от сей напасти, Преславной книги сей волшебныя творец, Котору у тебя хотел похитишь льстец. Мой рок меня тому лишь только подвергает, Кто сею книгою волшебной обладает. Во веки буду я под властию твоей, Коль сам не подаришь кому ты книги сей, Котора смерть твою теперь остановляет, И злобу твоего тирана притупляет. Спокойся: скоро уж его минется власть: Уж близится его свирепая напасть; Злодействами его разгневанные Боги, К погибели его устроили дороги. Младой Славенский Князь, прехрабрый Светлосан, Назначен сокрушить сей грозный истукан. Тебе советую назвать себя Пророком: Ты можешь им прослыть при знании глубоком Которо мне Судьбам угодно было дать, И коим а тебеподщуся помогать. Пророчеством к себе ты привлечешь народы И можешь ожидать от них своей свободы, Которую тебе тот может возвратить Кто согласится той стрелою подарить, Которой ты владев сегодня, стал несчастен, И над которою тиран твой ныне властен. Не долго будет он стрелой сей обладать: Не долго и тебе свободы ожидать, Когда последуешь ты моему совету. А вопрошающим от уст твоих ответу, Вели себе стрелу за оный приносить, Какою кто тебя возможет подарить. Стрела твоя одним сим может возвратиться, И благоденствие твое восстановится.

Сии его слова ободрили унылое мое сердце: и на место ужаса и отчаяния вселили в него упование и радость. Переспрашивал я его неоднократно о всем том, о чем он мне ни говорил. Наконец, будучи удовольствован во всем его ответами, вздумалось мне узнать, для чего он говорил все стихами, а не прозою. На сей вопрос Дух мой улыбнулся, и ответствовал мне так.

Пока еще твоей не предан был я власти, Начальником я был людей не малой части, У коих завсегда стихов исполнен рот,  И для того и сам я прозван Рифмоглот. Сей род людей почтен названьем стихотворцев, Провозвещателей судеб, порокоборцев. Однако ж я не тех начальник был умов, Которы таинство нашли волшебных слов, Свирепство укрощать, и претворять в геройство, Раздоры прогонять, и водворять спокойство; Не обходительных, свирепейших зверей, Собрать и укротить, и претворить в людей. Владычество мое над теми простиралось, У коих разума на пядь не протягалось, Которы дар нашли; не думавший писать, И враками народ нещадно отягчать; Гордиться больше всех прегнусными стихами, И похулителей их врак считать скотами, Достойны сами чем назваться прежде всех И заглаждать таким признанием свой грех. С такими обходясь жужжащими сверчками, Привык я говорить на рифмах и стопами: В чем также мне моя и должность помогла, Котора в пущее их бешенство влекла. Дыхания мои их кровь воспламеняли; И мрачную их желчь ее безумием соединяли. Негодные стихи, и злобу в их позор, Являло их перо перед народный взор. Из рук их ничего во век не выходило. Которо б не смешно и не несносно было. Мне должно было их всечастно посешать, И к рассуждению их ум не допущать: Вселять в них вздорные и злы воображенья, И возбуждать стихи марать без рассужденья, Но наконец их род, к несчастью моему, Распространился так к позору своему, Что метя в нищего, бродягу, крючкотворца Попал бы уж всегда ты прямо в стихотворца. Хоть был неутомим, досужен я, и Дух, Но сладить. не возмог с толпой сих гнусных мух, Из коих многие, сколь: мерзко ни пищали, Название людей великих похищали. За небрежение такое Князь Духов, Другому власть отдав над шайкой сих скотов, Подверг меня на век несчастной сей судьбине, В которой нахожусь невольником я ныне.

Повесть его весьма меня увеселила: я распрашнвал его о других разных обстоятельствах, на что он мне также стихами ответствовал. Таким образом утешал он меня до самого того дня, в который вы ко мне пришед, кончили мою неволю возвращением моей стрелы, коею разрушил я очарование; чему меня научил мой Дух. Что ж касается до происшедшего шума и стука, по изречении мною некоторых волшебных слов, оный произошел от делания Духами колесницы, в коей вы очутились тогда, когда исчезла пещера. Вот вся моя история, о которой хотел я вас уведомить.

Светлосан и Бориполк, по оказании своего удивления, благодарили его за повествование, после чего Славенский Князь спрашивал его о своем зяте. Ах! вскричал Индеец, я хотел было сие от тебя скрыть, дабы не нанести тебе сокрушения: я уведомился от моего Духа, что по несчастии моем пропал он из моего Замка и думаю, что похитил его Карачун; но впрочем Дух мой в сем меня не уверяет, ибо и сам о том не ведает, сколько он ни проницателен тайна» сия от него скрыта.

Ведомость сия весьма опечалила Светлосана, и разрушила его надежду, которую было сперва он возымел. Индианин старался его утешить, обещая осведомиться о нем в тот день. Вследствие чего, взяв свою книгу, прочел в ней нечто: от чего восстал пресильный ветер, от коего отворилися в кабинете окна. В оныя влетел с превеликим шумом Вихрь, и превратясь в ту же минуту в молодого крылатого человека, предстал пред Видостаном. Индеец, поблогодаря его за поспешность, приказал ему облететь весь круг земной и искать Вельдюзя, коего принести к нему в замок, ежели он его найдет. Вихрь повиновался: а Видостан, попросив гостей своих следовать за ним в столовую комнату, объявил им идучи, что посланный им есть Дух, имеющей под властью своею ветры.

Стены столовой комнаты были украшены живописью, представляющею Золотое Время, На одной стороне изображена была роща, украшенная плодоносными деревьями, коих плодами питались первые человеки. В стороне видима была не большая горка, усыпанная цветами, и по местам украшенная Виноградом. На сей горке лежала Чета молодых людей разного пола, в самом цвете их молодости: положение их и лица, изображены были лучше всей картины. Львы и Тигры лежали у ног их, играя с ягнятами и малыми зверьками, изъясняя тем непорочность первых времен. Робкие зайцы и олени мешались между слонов и медведей, не опасаясь от них ни малого себе вреда.

Другая стена изображала разные забавы тогдашнего века людей: одни играли на дудках и свирелках, другие пели, иные плясали, и возбуждали друг друга к непорочному веселью; некоторые из них наслаждались плодами: а прочие по уединенным местам утопали в любовных прохладах. Малые ребята резвились также между собою, и с такими зверями, коих лютость а самых наихрабрейших устрашает ныне. Третья стена представляла конец Золотого Века, и отшествие на небеса Астреи; а потолок украшен был изображением Олимпа.

Видостан, приведши в сию комнату своих гостей, просил их сесть за стол, на котором, кроме приборов, и при них книжек, ничего не было. Светлосан и Бориполк весьма сему удивлялись: но пришли в большее еще удивление, когда волшебник, сев с ними за стол, просил их то кушать, что им угоднее покажется. Между тем разогнув свою книгу, и прочтя в ней нечто, канул свою тарелку на воздух: тарелка исчезла, а перед ним явилось самое прелестнейшее кушанье. Я не удивляюсь, говорил Индиянин своим гостям, что вам приключение сие кажется странно: я нарочно так сделал, чтоб вас удивить, и показать могущество власти моей и знания. Сии книги, предложенные пред вас вместо кушанья, содержат в себе названия всего того, что вымыслила человеческая роскошь для напитания людей богатых. Находятся в них и такие еще кушанья и плоды, о коих и до сих пор не знаете свет, и не будет известен. Ежели вам понравится которое из них, то стоит вам только прочесть, название его, и пожелать. Пожалуйте, примолвил он, сделайте сему опыт, выбрав такую пищу, которая вам наилучшею покажется.

Светлосан и Оруженосец его, посмотрев в свои книжки, и прочтя имена тех кушаний и плодов, которые им наилучшими показались, пожелали их; в тот самый миг пустые их тарелки исчезли, а вместо оных явились исполненные того, чего они желали. Прикушав оного, усмотрели они, что одно человеческое искусство не может их столь изрядно приготовить, в рассуждении вкуса, и вида. Удивление их возрастало при каждом их пожелании. В напитках также недостатка не было и вкус их не уступал нимало Нектару, питию Богов. Напоследок, когда голод их и жажда совсем удовольствовались, тогда Видостан ударил три раза о стол рукою: в тот миг оный исчез; а они очутились в садовой беседке.

Сколько Дворец великолепием своим и богатством привлекал внимание, столько сад редкостью деревьев и цветов, и прочими украшениями приводил в удивление зрителей. Не было в нем ни одного простого дерева: Абрикосовые, Гранатовые, Миндальные, Оливковые, Персиковые, и прочие плодоносные деревья составляли его рощи, Кипарисы, Лавры, Мирты, Пальмы, Винограды составляли Алеи и Куртины; цветники были наполнены всякими наилучшими цветами, какие только находятся в поднебесной; истуканы, водометы, беседки и пещеры были наилучшее подражание природы, и достопамятность прения её со искусством. Одним словом: вертоград сей превосходил описанные стихотворцами Елисейские поля.

Видостан, видя удивление своих гостей, старался умножить оное, показывая им все редкости оного. В самое то время водяные Органы, птицы и Дриады совокупя свои голоса, составили такое пение, какое человеческому воображению невместно. Тьма других разнообразных предметов, в коих искусство казалось превосходящим природу, приводили Славян в приятное восхищение: казалось им, что они находятся в царстве Нии, в жилище блаженных теней, иди в прелестном обиталище Божественной Лады. Старались они насытить свои взоры каждою привлекающею их редкостью: но красота других отвлекала к себе их зрение, и переводила их из удивления во удивление.

Еще не могли они обозреть сотой части удивительных украшений сего сада, как Вихрь, посланный Видостаном искать Вельдюзя, прилетел к ним неся с собою железную бочку; Вот где, сказал он Индиянину, положив свою ношу на землю, ваш Вельдюз: он заключен в стой бочке, я ее нашел на той страшной горе, в кою превращены твои подданные: Сей неожидаемый случай привел всех во удивление и ужас, кои умножил голос, происшедший из бочки в следующих словах. Избавь поскорее меня из сей вечной темницы, великодушный Видостан! и возврати мне снова прежний мой вид, которого лишил меня лютый Карачун. Избавление мое обратится тебе самому в превеликую пользу, ибо с освобождением моим соединена врага нашего погибель. А сие тебе не трудно учинить: вонзи только, продолжал Голос, волшебную твою стрелу в очарованную сию бочку, после чего увидишь ты такое действие, какого ты не ожидал. Видостан не медля ударил стрелою своею в бочку, которая в тот же миг превратилась в железную колесницу, запряженную двумя зияющими пламенем Саламандрами, кои ухватив Видостана бросили в оную, и помчали с необычайною скоростью по воздуху.

Светлосан и Бориполк при виде ужасного сего приключения оцепенели: и в самое то время увидели перед собою малорослого Эфиопа, (это был Карачун), одетого в пламенного цвета одежду, на коей вышиты были золотом небесные знаки Зодиака. Вы освободили моего врага, сказал он им грозным голосом, и за то должны претерпеть вечное наказание. Проговорив сие, хотел он ударить Светлосана дубиной, коею был вооружен; но в самое то время затрясся, и пременив свой грозный вид на ласковый, сказал учтивым образом Славенскому Князю. Извини меня, Государь; что я осмелился испытать твою храбрость. Я вижу теперь, что никакая напасть поколебать ее не может. Мое намерение было только увериться, истинна ли та слава, которая о храбрости твоей носится по всей подсолнечной; и теперь к удовольствию моему познаю, что она не довольно возвеличила твои достоинства. К великим людям имел я завсегда почтение, присовокупил он: и всегда старался им услуживать; а как ты заступаешь между ними первое место, так прошу мне сказать, чем могу тебе услужить. Не сомневайся, Государь, хотя бы это стоило погибели всей Вселенной, то по желанию твоему сей же час она разрушится.

Удавленный приключением сим Князь, не ведал чему приписать кротость сего страшного урода: и во время Карачунова приветствия старался проникнуть сего причину. Думал он сперва, что ласковость его заключала в себе какую ни есть хитрость; но трусость, с какою сей злодей говорил свою речь, склонила его думать, что скрывается тут какая-нибудь тайность, которая защищает его от наглостей сего волшебника. Ободрясь сими мыслями, ответствовал он Карачуну твердым голосом, что он согласится скорее потерять тьмократно жизнь свою, нежели приключить свету малейшую напасть; а ежели он хочет ему услужить, то ничем ему более удовольствия не сделает, как ежели возвратит ему его сестру, зятя и Видостана. Во время Светлосановой речи Карачун стоял потупясь, как будто бы ужасался чего,а при именах Милославы, Вельдюзя и Видостана затрепетал пресильно, и произнеся стенание исчез.

Славяне, избавивсь вида сего страшного чудовища, ободрились, и принесли благодарность свою Богам, за столь удивительное их избавление от предстоявшей опасности. В самое то время предстал пред них Дух во образе юноши, одетого в лазоревое платье, и вооруженного пламенным копьем. Познай теперь, говорил он Светлосану, сколько благочестие и праведное сердце приятны Богам: никакая сила не избавила бы тебя от лютости Карачуновой, если б богобоязливость твоя, и милосердие к бедным и несчастным людям, не преклонили Богов поборствовать по тебе. Но наипаче всех покровительствует тебя сильный Чернобог, жестокий Судия коварных и неправедных людей. С младенчества усердие твое к нему, склонило его защищать тебя от всех напастей. Он видя твою опасность, послал меня к тебе на помощь: сего пламенного оружия, и претящего моего взора устрашась Карачун, переменил свое свирепство на робость и покорство; и исчез для того, чтоб ты не принудил его, вспомоществуем мною, исполнить твоего приказания. Но сие не первое тебе благодеяние от Чернобога; он твою умножил силу и храбрость: возбудив тебя изречением к путешествию, послал к тебе сон, которым уведомил тебя о бедствиях сестры твоей и зятя. Он тебе внушил мысль подарить волшебную стрелу Видостану, дабы избавив его оною от узилища, обрел ты в нем себе помощника. Ступай теперь искать твою сестру, которую ты вскоре найдешь, и освободишь из плена её тирана, превозможешь все препятствия, и победишь славно общего вашего врага. Но притом помни, что не иначе сие ты можешь учинить, как удовлетворением чести и человечеству. Окончив сие Дух исчез, а Князь и Оруженосец его пали на колени, и принесли благодарение свое Чернобогу, покровителю своему.

По окончании молитвы, начали она советовашься, куда им ехать, и где искать Милославу, ибо ни Дух, ни Видостан не открыли им ее пребывания. В сем недоумении согласились они положиться на счастье. утвердясь на сем мнении, пошли они к Видостановым придворным, чтоб объявить им о несчастии их Государя; однако ж не сыскали из них ни одного, а на вместо их нашли такое ж число Хамелеонов, которые увидев их, старались им всячески изъяснить свою горесть. Славяне познали из сего, что это несчастные Видостановы служители, приведенные непременно Карачуном в сие жалостное состояние. Сей предмет наипаче умножил их горесть. Между тем не могли они понять, как смог Карачун пересилить очарованный Видостанов кабинет, который защищал, по объявлению йндейского Государя, весь замок и жителей его от всякого неприязнейшего нападения. Сия причина возбудила в них любопытство пойти в кабинет, и посмотреть, нет ли в нем какой перемены. Сомнение их, было правильно: блестящие янтарные письмена на стенах кабинета были черны, как уголь: и все вещи находившиеся в оном были похищены. Сие жалкое зрелище опечалило еще более Славян: они думали, что приятель их погиб невозвратно. Подобные соболезнования продержали их долго в сем здании; наконец, по довольном сетовании, определили они, ища Милославу и Вельдюзя, стараться помочь и Видостану, ежели еще можно будет подать ему какое вспоможение. После того пошли они сыскать своих коней, которые перенесены были в Видостанов замок: оседлав оных, и запасшись на дорогу съестным, выехали они из замка; и принеся молитвы Богам и учинив обеты, дали коням своим на волю ехатьтуда, куда они захотят.

Через несколько дней путешествия своего ни каким приключением не были они встревожены. Путь их продолжался по степям и лесам, коими замок Видостанов был окружен. Напоследок ни один день застигла их ночь в густом Миртовнике, посредине коего был небольшой лужок. Светлосан и Бориполк слезши с своих коней, и расседлав оных пустили их на луг, а сами поужинав и помолясь Богам своим покровителям, и защитникам тех мест, отдались в объятия Морфеевы для получения сил к дальнейшему путешествию.

При окончания первой стражи сон их был прерван печальным и ужасающим пением; Славяне встали, и осматриваясь на все стороны, дабы увидеть откуда оное происходило, усмотрели они сквозь деревья сияние многих светочей. Странное сие приключение возбудило в них любопытство узнать оного причину. Взяв свое оружие, пошли они к тому месту, откуда происходил свет: подошед к оному, увидели они торжественное шествие Жрецов, и нескольких последователей за ними; в руках у всех у них были, свечи и пламенники. По средине сей толпы шел человек в белом одеянии, и в венке из цветов: руки у него были загнуты назад и связаны. Вид его печальный и воздыхания, и прочие признаки показывали его осужденным на жертвоприношение; что и не ложно было. За сею жертвою несены были препоясание и меч, украшенные золотом и дорогими каменьями; за ними вели другие коня, на коем лежало Варяжское платье и оружие.

Светлосан и Оруженосец его, дивясь странному сему позорищу, и желая узнать его окончание, шли за ним до того времени, пока шествие остановилось при некоторой пещере, в коей по освящении её увидели они великолепную гробницу, а на оной истукан, представлявшей Индийского Государя. Тред гробницею стоял жертвенник украшенный цветами. Жрецы войдя в пещеру, и положив на жертвенник дрова, развели огонь: окурили истукан благовониями, окропили пещеру и предстоящих священною водою, поя между тем Гимны в честь Богам. Потом Первосвященник, взяв осужденного на жертву, привел к жертвеннику, и, поставив пред оным на колени, прочел над ним молитвы, окропил его чистительною водою, и окурив благоуханием, вознес жертвенный нож, чтоб им пронзить его. Тогда Светлосан, исполнен будучи человеколюбия и желания спасти сего неповинного, бросился к жрецу, и вырвал у него нож.

Сие великодушное его действие привело жрецов, и народ пришедший с ними, в великое смятение: первое потому, что они его не приметили, и не ожидали от него такого нападения; второе, что сочли сие дело ужаснейшим, злочестием, чего ради в превеликой ярости бросились на него все с кинжалами. Светлосан ни мало не устрашась их свирепства, обнажил свой меч в сопротивление им, и начал отвращать нападения их бесчисленными ударами, причем присовокупился к нему и Бориполк. Не много стоило им труда разогнать сию кровожадную толпу, из коей перерубили и переранили они большую часть.

Оставшись победителями, первое их старание было, чтоб разрешить от уз осужденника, который получив свободу пал им в ноги, и приносил свою благодарность наичувствительнейшими словами. По изъяснению его узнал Светлосан, что он Варяг, чего ради почувствовав к нему большую приязнь по причине соседства их земель, и некоторым образом единоплеменства, спрашивал его, кто он таков, и каким образом попался в руки сих свирепых людей? Варяг с охотою согласился в том его удовольствовать, и начал новость свою следующим образом.

Приключения Русовы.

Я называюсь Рус, Отечество мое Винетта; родитель мой приобрел себе в сем городе довольную славу, обучая молодых людей словесным наукам; наипаче всего искусен он был в истории, которая вселила в меня охоту к странствованию. Я просил дозволения у моего отца путешествовать: но он, имея во мне одного у себя сына, не хотел на то никак согласиться; однако ж желание мое тем нимало не уменьшилось. Я определил уехать от него тайно: что и учинил запасшись деньгами, кои у него похитил.

Сей краже, и не дозволению родителя моего на тайный мой побег, приписываю я все несчастья, которые со мной потом случились. По выезде моем из Винетты пустился я наперед в Славенск, оттуда в Киево владение, Потом в земли Чеха и Леха, а наконец в Грецию. В сей стране пробыл я довольное время, не более для приятности сей земли, как для научения себя словесным наукам. Видел я в ней довольно разумных людей, однако ж не менее и глупцов, из коих один принудил меня оставить сию землю, славную семью Мудрецами. Оттуда пробрался я в Вавилон, и принужден был в сем городе быть мертвым с прочими его жителями не малое время. Сие непременно вам странно покажется, примолвил Рус, великодушные мои избавители: и для того расскажу вам это приключение, пропуская другие маловажные, дабы не наскучить вам моею повестью.

Государь сея страны назывался Варарав, будучи человек молодой жертвовал он нередко любви: Сераль его содержал в себе более трехсот красавиц; но наипаче всех одна полоненная Италианка привлекла на себя его взоры, и владычествовала над ним более, нежели он надо своими подданными. Она была маленькое ею Божество, коего прихотям жертвовало он всем: делал для нее беспрестанные Пиршества, Маскарады, Концерты, всенародные игры и проч. Словом, не было такого увеселения, какого б он для нее не выискал, хотя б оно стоило годовых его доходов.

Некогда сей владетель, в день ся именин, представил народу позорище, на коем и сам присутствовал с нею: великолепие оного привлекло великое множество народа отовсюду. Все устремили на него свое внимание, но в самом жаре оного разрушило его ужаснейшее приключение. Вдруг появилось на небе густое облако, которое летело по Оризонту с необыкновенною скоростью и поравнявшись се позорищем начало оно спускаться на землю, и вдруг развернувшись представило нашим глазам самаго гнусного карла, одетого в великолепную и странную одежду. Пока сие явление, объяв всех умы, привлекало на себя народные взоры, в то время карло принесен будучи; облаком к тому месту, где сидел Вараран с своею любовницею, схватив ее поднялся с нею на воздух, произнеся многие ручательства и насмешки Персидскому Государю. Язвительные его слова и похищение любовницы, утушив страх и удивление в Вараране, возбудили в нем великий гнев: схватив у одного из стражей копье, поразил оным карла в лядвию; чему последуя придворные и народ, начали в него бросать всем тем, что кто имел в руках. Сие нападение столь разъярило воздушного путника, что он обратил нас всех в камни, а город со всем уездом в степь: сказав притом, что по тех пор не отделимся мы от земли, и не получим прежнего своего вида, пока не снимет кто с Варарана, обращенного также в зеленый камень, голыми руками ядовитой жабы, родившейся от плевка, изверженного сим гнусным волшебником на Персидского владетеля. Но сего вы вечно не дождетесь, промолвил карло, ибо сего не может учинить одна человеческая сила.

Да и действительно остались бы мы на век в сем горестном состоянии, если б не послали Боги к нам избавителя, которому cиe стоило, я чаю; жизни ибо когда он сорвал с Варарана Жабу, то оная превратись в великого, слона, унесла его тотчас у нас из вида. Вараран и подданные его, получив прежний свой образ, принесли общую благодарность Богам; а избавителю своему в честь воздвигли золотой истукан; ибо ничем другим кроме сего не могли они засвидетельствовать ему своей благодарности.

Ах! вскричал при сих словах Светлосан: это был несчастный мой зять, который возвратив вам жизнь, лишился может быть своей от лютого Карачуна. Сие восклицание вселило в Руса любопытство: он просил Славенского Князя рассказать ему о себе, кто он таков. Светлосан, уведомив его о том в коротких словах, просил его доканчивать свою повесть, на что Рус с охотою согласясь, продолжал ее следующим порядком.

Получив снова жизнь, старался я поскорее выехать из Персии, опасаясь вторичного превращения. Слыша много похвального об Индии, поехал я в нее, желая узнать о стране сей обстоятельно. Объезжая многие места достойные любопытства, наехал я наконец на такое, которое опять лишило было меня жизни. Некогда в весьма жаркий день, проезжая лавровую рощу, захотелось мне под тенью её отдохнуть: чего ради привязав моего коня к дереву, лег сам на траву и отдыхая на ней, нечаянно заснул. В самом почти начал моего сна, пробудился я от рева и треска ветвей: проснувшись увидел я, что преужасной величины Барс нападал на моего коня, который от него всеми силами отбивался. Желая помочь ему, и себя спасти от опасности, схватил я копье, и поразил им хищнога зверя, коего удвоившаяся тем ярость обратилась на меня. Сколько храбрость и досужство мое ни употреблял я себе в помощь, однако ж не смог себя защитить от всех его нападений; и напоследок непременно б стал его жертвою, если б не помог мне Левсил, славный страны той волшебник, который случился тогда на ловле подле самого того места. Барс был тотчас убит, а я отнесен в его замок для излечения от ран.

Искусством его был я в тот же день от оных освобожден и хотел было от него поехать, принесши наперед мою благодарность за вспоможение его; однако ж был им удержан. Вид мой и образ изъяснений моих столько ему понравились, что хотел, он меня иметь при себе вечно, и разделять со мною все выгоды своего состояния, а я видя его к себе приязнь, и полюбив его также, согласился на то охотно. Напоследок поопознавшись более, и сделавшись тесными приятелями, не скрывали мы друг от друга ничего: я ему рассказывал мои приключения, а он мне свои, кои состояли в следующем.

Природою был он Армянин, исын богатого купца, искусству волхвования научился он от своей бабки, которая была родом из Египта. Оставшись после отца своего весьма молод, получил он великое наследство, и употребил его на изучение себя совершенно Кабалистике, для которой странствовал он по всем частям света идостал себе с помощью её преудивительные вещи, из коих препоясание и меч, которые вы здесь видите, были всего важнее. Прибыв в Индию, и проезжая теми местами, в которых напоследок он построил себе замок, влюбился он по случаю в Нимфу, увидев ее спящую подле источника, мимо коего он ехал. Приятный его вид и ласки, к чему может быть наиболее послужило его искусство, склонили ее скоро на его желание, с таким притом условием, чтоб он женился на ней, и остался жить в той стране, ибо она ее оставить не хотела. Левсил на все с радостно согласился: Женился на ней, и построил великолепный замок поблизости от того места, где обитала прежде Нимфа.

По любви их и согласию надлежало жизни их продлиться вовек благополучною: любили они друг друга как любовники, искрении были как друзья, и верны как супруги. Левсил открыл ей все свои таинства, и сделал ее столько ж искусною в Кабалистике, сколько был и сам. Согласие их и любовь можно б было поставить примером, если б они жили в нынешний век, а в древние времена оных довольно было. Жизнь свою провождали они в беспрерывных веселиях и забавах: всякая малость делала им удовольствие, одним словом, век их пролетел как одна минута, если б ненависть и злоба лютого волшебника не дала им почувствовать горестей сего мира.

Волшебник сей был Карачун, и самый тот; который превратил Варарана, и всех его подданных в камни. Он был весьма влюбчив и корыстолюбив: всех прекрасных женьщин похищал он в свой Сераль, а дорогие и редкие вещи собирал отовсюду в свои сокровища, Об этом известился я от Левсила, ибо он по причине с ним ссоры, и также по искусству своему знал об нем обстоятельно. А ненависть его навлек он на себя от следующего приключения.

Построив свой замок, и желая великолепным образом торжествовать свой брак с Нимфою, позвал Левсил на оный всех знакмых ему волшебников, которые одарили новобрачных редкими и важными вещами по их науке. Свадьба их торжествована была великолепно и весело: уже сопиршествующие, наполнившись вином, запели песни в честь новобрачным, и утопая в веселии ни о чем ни помышляли кроме роскоши, как вдруг огненный клуб, провождаемый громом и молниями, влетев к ним в комнату пресек их восхищения, и обратили на себя всех взоры.

Это был Карачун: сделавшись из огня человеком, подошел он к Левсилу, и сказал ему с надменным и насмешливым видом. Я очень сожалею, что ты счел меня ниже всех, и не удостоил меня иметь своим rocтем; однако ж, я чаю, ты ведаешь, что знание мое и власть могут поколебать вселенную, и с самым твоим замком. Милостивый государь! перехватил речь его Левсил: это не от презрения произошло; а от того, что я не имея чести быть тебт знаком, не осмелился тебя просьбою моею трудить; не наделся притом, чтоб ты удостоил меня своим посещением. Извинение не худо вздумано: вскричал Карачун; однако уж поздно, да и несправедливо, потому что я и незваный сюда приехал, дабы доказать тебе, что я не горд и не сердит. Левсил помоществуемый прочими волшебниками; старался всячески пред ним извиниться; и напоследок умягчил его совершенно, так как хотел это доказать Карачун.

Левсил посадил его в первое место, а прочие гости сели по своим. Веселье опять повсюду разлилося, и всяк думал об одном вине и пировании. Карачун также показывался следующим общему желанию, однако ж непрестанно задумывался, почасту взглядывая на Нимфу. Прочие, быв отягощены вином, сего не примечали, но Левсил будучи трезв, и приемля в том больше всех участия, не пропускал ни одного его взора, коих частые и страстные обороты уверили его вскоре, что он имеет себе в нем соперника. Чего ради получив на него подозрение, решил его остерегаться, опасался от него себе нападения. Однако ж Карачун, сколько был ни дерзостен, не отважился ничего тогда предприять при собрании волшебников, коих совокупная сила превышала его могущество. Чего ради по окончании стола, поблагодарив с притворною ласкою Левсила, поднялся на воздух, и исчез от всех в минуту.

Левсил оставшись один со своими гостями, изъяснил им свои подозрения на Карачуна, и просил их всех помочь себе_в таком опасном для него обстоятельстве. Волшебники, будучи им угощены, охотно согласились на просьбу его, и сделали между собою совет, каким образом отвратить от новых супругов нападения Карачуновы. По довольном их о томе рассуждении, придумали наконец сделать такое ожерелье для Левсиловой жены, что когда она будет иметь его на себе, то всякий, кто б к ней ни прикоснулся, ожжется от нее так как от раскаленного железа. А чтоб и муж её не претерпел того ж, прикасаяся к ней, то положили сделать ему золотую цепь, на которую повесить из такого ж металла Талисман, на коем начертанные волшебные слова учинят прикосновение его к Нимфе не вредным.

Выдумка сия весьма показалась новобрачным: они просили волхвов исполнить ее поскорее самым делом, что они и учинили совокупными силами в тот же час, и вооружили ими молодых супругов. После чего, по учинении с обеих сторон учтивостей, расстались. Волшебники разъехались по своим жилищам, а новобрачные отдались в объятия любви и сна.

Карачун заразясь любовью к Нимфе, решил ее похитить: в следствие чего, вооружась всеми своими силами, и полетел к ним под вечер, уповая их исплошить, и найти неспособными к обороне. Вид принял он на себя семиглавой Гидры, дабы страшнее показаться: и в сем образе примчался в Левсилов замок.

Молодые супруги находились тогда ж в саду, наслаждаясь приятностью воздуха, а более своими нежностями. Малорослый чародей, увидев их в сем расположении, воскипел сильнейшею завастью, и бросился на Нимфу, дабы ее похитить из рук нежного её супруга. Но лишь только прикоснулся к ней, то взревел как Леший, будучи уязвлен пламенем, происшедшим от волшебного ожерелья, которое на ней было. В ярости своей хотел было он растерзать Левсила, думая что он сему был причиною: но Армянин, имея на себе волшебное препоясание и меч, о которых я объявлял и коих сил ничто не могло противиться, поразил его сим оружием, и отсек ему голову, Что так взбесило Карачуна, что бросясь всем своим телом на Левсила, хотел его растерзать; но получив другой себе удар, который лишил его другой головы, принужден был ярость свою удержать, и прибегнуть к отступлению. Чего ради принять прежний вид, и вспомоществуем будучи Духами, поднялся на воздух, крича притом Левсилу: Ты победил теперь, бездельник! однако ж недолго станешь гордиться своим злодейством: праведная моя месть вскоре тебя накажет, и уверит тебя, что Карачун больше имеет силы Армянина.

Левсил, будучи ободрен своею победою, смеялся его угрозам; однако ж положил c техnop завсегда ходить в сем спасительном препоясании, и иметь при себе меч, а супруге своей советовал носить также завсегда ожерелье. На ночь заграждал он свою спальню волшебными словами, коим научили его волхвы; а днем защищал его меч; итак от всех сторон находился он безопасен от Карачуна. Но от чего не можно ему было ожидать несчастья, от того оно ему приключилось: то есть от меня, от наилучшего его приятеля. Сим именем могу я величаться; ибо подлинно был я ему искренний друг, и причинил ему бедствие не c умысла, а пронырствами лютого Карачуна.

Вскоре после победы Карачуновой приехал я в Индию, и вошел в его замок объявленным выше мною образом. Подружась с сим любезным человеком, не отставал я отнего ни на минуту, так как и он от меня. Все увеселения, какие можно было найти в замке, служили к нашему, удовольствию: чаще всего ездили мы на охоту, кою весьма страстно любил мой приятель, и которая напоследок нам сделалась бедственная а наипаче Левсилу.

Некогда будучи на оной, и гоняя довольное время зверей, разбились мы все по разным местам; иной гонял из нас Вепря, тот Барса, а мне попался Олень, какого ни я, и никто другой ют роду не видывал. Рога у него были золотые, ноги железные, на шее блистало жемчужное ожерелье, в ушах бриллиантовые серьги, а станом столь был пригож, что не всякий бы художник мог верно положить на картину его красоту. Такой удивительный Олень всякого бы зрителя склонил к вниманию, а я такое почувствовал желание к овладению им, что поскакал за ним в туже минуту, и положил не прежде возвратиться, пока его не поймаю, или не застрелю. Мне весьма хотелось похвастаться перед Левсилом сею добычею, какой не случалось ему никогда и видеть.

В сих мыслях проскакав за ним довольное время по долинам, горам и лесам, пригнал его напоследок к весьма крутой и каменистой горе, в коей находилось множество пещер. В одну из оных вбежал гонимый мной олень: а я надеясь способнее его в оной поймать, оставил мою лошадь, и вошел за ним в пещеру. Она разделялась на другие многие вертепы, в коих блуждая несколько времени, увидел я наконец в недалеком от меня расстоянии свет и блистание металлов и камней. Побуждаясь любопытством пошел я туда, откуда зрение мое они поражали: чем ближе я к ним подходил, тем более они увеличивались; и напоследок, по приближении моем туда, представилась моим глазам великолепная зала, украшенная серебром, золотом и драгоценными каменьями. Освещена она была многими хрустальными паникадилами, от которых сияние разливалось повсюду. Напротив дверей стоял престол из чистого золота, усыпанного бриллиантами: на нем сидела девица в белой и с розами смешанной одежде. Красота её столь была велика, что затмевала все украшения находившаяся в пещер. Руки и ноги её скованы были алмазными цепями, кои прикреплены были к престолу.

Сие удивительное зрелище столько меня поразило, продолжал Рус, что я пришед в изумление, и некоторый род боязни, не мог ни одного выговорить слова, и только что смотрел на окованную красавицу. Она первая прервала молчание: ты удивляешься Рус, говорила она мне, сему чудному позорищу; но еще более удивишься, когда узнаешь мою историю. Я Царская дочь: в несчастное сие состояние приведена я Карачумом: он меня похитил от моего родителя, и заключил в свой сераль, желая иметь меня своею любовницею. Все богатства света отдавал он в мою власть: все хотел покорить моей воле; но ничем невозможно снискать склонности моей к себе. Угрозы его также нимало не подействовали надо мною, ибо способом некоторого моего знания в Кабалистике, умела я отвращать все его насильства. Сие столько его огорчило, что заключив меня в вертепе, оковал сими волшебными цепями, коих ничто пресечь не может, кроме волшебного Левсилова меча; и никто другой кроме тебя. Первому причиною заклятие Карачуново, а другому мое соизволение, продолжала она закрасневшись. Ты вина сей моей неволи, жестокой! для тебя я презрила Критского Царя, для тебя возгнушалась Карачуном, и ввержена в сии оковы. Вспомни Лакедемон, и в нем несчастную Царевну Гориаду, на которую зрение твое навлекло на тебя от ревнивого моего жениха несколько ударов, и принудило тебя оставить Грецию. Я самая та Гориада прельщенная тобою: я за тебя поссорилась с Критским Царем; и будучи потом похищена Карачуном, отвергла его предложение, и осуждена за то в вечную неволю. Терзаясь любовью к тебе всякий час, послала я искать к тебе сего оленя, сотворенного моим искусством, который завел тебя в сию пещеру. Теперь желание мое исполнилось: я вижу тебя; а о любви твоей ко мне стану судить по твоему ответу. Но знай наперед: ежели ты из оков моих меня освободишь, то Карачун тебе мстить не будет; он мне клялся в этом, заключая меня в цепи, Князем Духом, и всеми Богами. Сверх того будешь ты обладать вечно мною, ежели только любовь моя тебе приятна; будешь царствовать со мною на престоле, и поведешь спокойную и приятную жизнь в моих объятиях. По сих словах она умолкла, ожидая моего ответа.

А я, будучи поражен прелестями её и словами, пришел в пущее недоумение, и не знал что говорить. Сердце мое наполнилось снова к ней любовью, которую почувствовал я в Лакедемоне: а удовольствие, слыша её к себе любовь, и лестные её обещания помутили все мои мысли. В восторге моем бросился я предо нею на колени, и…

Конец первой части.

Часть II

Предуведомление

При издании второй части Славенских Древностей, за нужное я счел изъясниться пред моими читателями, в рассуждении титула сей книги, которое некоторыми почтено совсем ей несвойственным. Но я и при всем этом оставил бы всякого говорить о сем по его, благорассуждению, ежели б не присовокуплено было нечто к ущербу моего чистосердечия, с какими положено от меня сие название. И вот что в оправдание мое представляю.

Намерение мое, услужить обществу посильным трудом, было мне побуждением сочинить сию сказку, или так называемый роман. Первыми лицами поставил я в ней Славенских Князей, между коими Светлосан занимает первое место;я ее украсил некоторыми нашими Древностями, которые могли войти в расположение сего сочинения, и к описанию коих прибавил я несколько вымыслов, дабы приятнее их представить взорам читателя.

 Вот что склонило меня наименовать сие творение Славенскими Древностями; а что б читателям не подать о нем, при первом на него взгляде, двусмысленного воображения, то я присовокупил: или Приключения Славенских Князей, что ясно означает роман, а не историю о наших; Древностях, как некоторые мнили, найти:

Но ежели, и при всем моем оправдании титул сея книги найдет кто-то действительно ей несвойственным, то я, по рассуждении такого соглашусь лучше признать себя погрешившим в наименовании моей книги, нежели остаться перед обществом таким человеком, который пышным названием маловажной книги, хочет обмануть любопытство его в свою пользу.

Славенские древности, или приключения славенских князей,

Продолжение Русовых приключений.

Будучи вне себя схватил я её руку, и целуя ее страстно, вскричал; Aх, Прекрасная Гориада! возможно ли, чтоб Рус был столько счастлив? И льзя ли, чтоб наипрекраснейшая особа в свете удостоила столь бедного человека почтить своим взором, и согласилась для него претерпевать напасти! Нет: я скорее сам тьмократно умру, нежели допущу тебя страдать еще в сем подземном жилище. Но, ах! Желание мое освободить тебя есть более, нежели способы его исполнить. Меч, от коего, по словам твоим, зависит твое освобождение, в руках у Левсила, моего приятеля, который, как я ему ни друг, не смеет и мне его ни на минуту Поверить, опасаясь Карачуна, лютого твоего похитителя, который беспрестанно ищет случая, его исплошить без волшебного сего меча.

Как! перехватила Гориада, когда я для тебя презрила царя, лишилась всех утех света, подверглася с радостью вечным оковам, ты не находишь тогда средства освободишь меня от уз; отрекаешься быть моим супругом, и сидеть со мною на престоле? Неблагодарный! Сего ли от тебя я Ожидала? Таковой ли цены горячность моя стоит. Я бы для освобождения твоего, из подобного несчастия, предала жизнь мою всем мучениям: пожертвовала бы своим отцом, матерью, всем моим родом, и наилучшею моею приятельницею. Ты не находишь средства освободить меня, и для того только, что твой приятель обладает сим мечем, и что он тебе не вверит его опасаясь Карачуна. Я согласна на сие, но разве нет других способов его получить? Неужели ты не находишь в себе столько досужетва чтоб похитить его тайно для спасения той, которая тебя обожаете? Ах! Государыня, вскричал я, могу ли я сие учинить не подвергая себя презрению всего света, отваживая моего приятеля нападкам Карачуновым? Нет, перехватила окованная красавица, себя ты презренным не учинит, избавляя от вечные темницы несчастную царевну, тебя любящую, и впадшую для тебя в толь недостойное состояние моего сана. Жестокий: Смотря на лиющиеся мои слезы, на томление мое и трепет: вообрази лютое страдание моего сердца, пылающего к тебе неограниченною любовью; Освобождением моим не одной ты мне учинишь благодеяние: ты избавишь от горести двух несчастных родителей, которые непрестанно о мне сокрушаются, В изрывают себе гроб ежечасными воздыханиями. Ежели ты пресечешь мои оковы, и возвратишь меня им, то какою благодарностью не воздадут они за твое благодеяние! Какою похвалою не возвеличат они твое деяние! Они тебя поставят выше смертных: отдадут тебе престол свой, учинятся твоими рабами, божеством тебя своим поставят, и живого почтут тебя жертвами. А я, пылающая уже и к жестокому, каким тебя почту в моем сердце, когда ты учинишься моим избавителем: Ты мне священнее Олимпа будешь! Ты мне будешь… Государыня: вскричал я тогда, став ею чрезвычайно тронут, я готов тебя избавить от сей неволи; но научи меня, как мне сие учинить. Ты ведаешь конечно, присовокупил я, по своему искусству, что Левсил препоясание свое и меч имеет при себе непрестанно, а ночью спальню свою, в которой их хранит, заграждает волшебными словами, которых никакая сила победить не может.

Я знаю это, сказала мне с приятностью моя прелестница; но неужели любовь твоя ко мне не может обрести какого средства к получению их? Левсил тебя любит; изыщи какую-нибудь хитрость, которая бы тебе вспомоществовала овладеть его мечем. Хитрость сия будет тебе простительна, и Левсилу ни какой от того погибели не приключится; ибо как скоро ты меня избавишь, то я сама, вместе с моею благодарностью, подщуся возвратишь ему его оружие. Любезный мой Рус:  Поспеши освободить страждущую твою супругу от пленения; я тебя инако уже не считаю, примолвила она, кидая на меня страстные взоры, как любезным моим супругом; ибо коль скоро ты меня освоводишь, ту ж минуту и я, и престол отца моего, тебе принадлежать будут.

Что же касается до способа, продолжала она, каким тебе достать Левсилов меч, то я тебя оному научу, ежели ты сам не хочешь принять на себя труда вымыслить его. Вот, говорила она, подавая мне малую золотую коробочку, сия волшебная вещь может тебе послужить к предприятию сему самым легчайшим способом. Она имеет силу, когда ее раскроют, приводить природу в расстроение: возбуждать бурю, гром, молнию, град и вихрь. Возьми ее иступай в Левсилов замок. Когда настанет вечер, то ты, имея ее завсегда у себя в кармане, раскрой ее: от сего единого действия смутится вся природа: восстанет пресильная буря с беспрестанным громом и молниею. Ты их не страшись внутренне, ибо они никакого зла тебе не приключат; но притворись пред Левсилом, что ты сего весьма боишься: таким образом дай пройти целой ночи, и следующему дню. По прошествии их, и по наступлении вечера, скажи Левсилу, приняв на себя испуганный вид,что ты весьма страшишься сей непогоды, и не можешь ночевать в своей спальне; примолви, что ты и прошедшую ночь не спал, находясь в повсеминутном страховании от беспрестанного грома и блистания. И по сем проси Левсила, чтоб он позволил тебе ночевать в своей спалье, огражденной волшебными словами, которые сохраняют ее не токмо от насилия человеков, но от огня, железа и бурь, и не допускают никого в нее войти без его позволения.

Когда же он дозволит тебе в ней переночевать, то уже не трудно будет тебе овладеть его оружием: ты можешь во время ночи его похитить, и приехать сюда для освобождения моего. Ибо трудно только войти в его спальню, а выйти из нее никакого уже труда тебе не будет. Вот как тебе надобно поступить, любезный мой Рус,говорила она мне, кидая на меня ласковые и распаленные взоры: не отринь просьбы пылающей к тебе Гориады: извлеки меня из ужасной сей темницы, и возвратив меня моим родителям, учиниссь нашим Царем, и повелителем храбрых Спартян.

Последовавшие за сим ласкательства её и слезы в такое колебание привели мой дух, что я склонился бы тогда предать и Левсила и самого себя Карачуну, лишь бы только освободить ее от уз и темницы, не токмо похитить меч у моего приятеля. Возвращая ей за её ласки тьмою подобных ласканий и бесчисленными коленопреклонениями, обещал ей с клятвою исполнить её повеление. Вследствие чего, простясь с нею, и поехал от нее к Левсилову замку, поблизости коего упражнялись в ловле наши охотники.

Я их нашел всех собравшихся уже в одно место, и меж ними Левсила, заботящегося о моем отсутствии, и приказывающего искать меня. Прибытие мое весьма его обрадовало; он спрашивал меня о причине отдаления моего от них; а я, желая скрыть от него настоящее приключение, принужден был ему лгать, что будто гонясь за зверем заблудился, и насилу мог найти прежний путь.

Левсил, почитая меня искренним себе другом, нимало не вздумал подозревать меня во лжи, и верил всем моим словам охотно. После чего поехали мы в замок, ибо начало уже сморкаться. А я между тем, спеша начать порученное мне от Гориады дело, раскрыл в моем кармане волшебную коробочку; и как только сие учинил, то и начал воздух колебаться, и мало помалу восставать вихри. Вскоре показались темные облака, которые совокупляясь меж собою, покрыли над нами небо, и будучи понуждаемые ветром, начали спираться друг с другом, и напоследок произвели такой сильный гром, молнию, дождь и град, каковых ни я ни Левсил от роду не видывали. Сие принудило нас убираться поскорее в замок.

Следуя Гориадину учению, принял я на себя вид боящегося человека, и движениями моими и словами старался уверить моего приятеля, и Преврату его жену, что я весьма сей бури устрашаюсь. Они старались мне доказать, что она ничего страшного в себе не имеет, и что сие естественно, и не должно так устрашать разумного человека. Я и сам это ведал, но желая умысел мой произвести в действо, не давался им на уговор, и час от часу притворялся боязливейшим. Представляя таким образом робеющего лицо, весьма мало ел во время ужина, вскакивая и содрогаясь при всяком ударе грома. По окончании стола, простился я с ними гораздо ранее обыкновенного, поставляя причиною робость мою, для уменьшения которой, говорил я им, хотел зарыться в мою постелю. Они охотно склонились на мое желание, и простясь со мною пошли в свою спальню, а я отбыл в мою.

Без всякого притворства не мог я уснуть большую часть ночи: образ моей прелестницы посеминутно упражнял мои мысли: все её слова и взгляд и представлялись моему воображению; наипаче обещания её услаждали мое честолюбие: я воображал себе, что будто уже сижу на Лакедемонском престоле и повелеваю Спартанскими народами. Но высокомерию моему не довольно и сего было: я решил учиниться обладателем всей Греции и напоследок хотел окончить власть гордых Персов. По недолгом наслаждении себя сими мнимыми победами, вздумал я показать силу моего оружия Индиянам. Подвергнув их моему игу, решил я увеличить державу мою покорением Африки. Но может ли удовольствовать великий дух столь малое пространство земель! Я видел не повинующихся еще моему скипетру целую Европу, и бесчисленные острова Океана. Чего ради решил я и их всех подвергнуть моему оружию, и у чиниться еднодержавным обладателем всей подсолнечной. Так заблуждаясь моими помышлениями, радовался я несказанно, воображая себе, как я стану величаться, когда все части света будут предстоять моему престолу, и с каким трепетом станут внимать все мои слова. При сем общем повиновении всея земли, одни только планеты не признавали моей власти; но я бы и их конечно уже покорил себе, когда б немилосердный Кикимора, Божество Сна и Ночи, не исторг у меня скипетра, и не оковал тягостными своими оковами Обладателя Вселенной. Или лучше сказать: сон пресек глупые мои размышления.

На другой день, по пробуждении моем, одевшись, пошел я к Левсилу, который находился уже в зале, разговаривая с своею женою о чрезмерности бури коя час от часу умножалась. Хотя он и был искусен в угадывании причин, однако ж не мог постигнуть моей тайны, готовившей ему погибель. А я, приняв на себя вид устрашенного и обеспокоенного человека, объявил им, что будто не спал во всю ночь, в повсеминутном находясь страхе от молнии. Старался нм выразить как можно наилучше боязни мои и трепетания, и напоследок довел их до того, что они сами начали изыскивать средства к безопасности моей от бури, и на конец, не сыскав довольного к ободрению мнимой моей робости, согласились, по просьбе моей дозволить мне ночевать в их спальне. В благосклонности сей наипаче утвердили их мои благодарности, которые однако ж не из того проистекали источника, из коего мнили их они. Весь остаток того дня препроводил я с ними, притворялся непрестанно пугающимся, и прося их о сдержании своего обещания. Накокец настал вечер, и по окончании ужина пошли мы все трое в Левсилову спальню, куда приказали перенести мою постель. Искренняя приязнь и собеседование моего друга, чрезмерно терзали мою совесть: я покушался несколько раз, повергнувшись к нему в ноги, открыть ему мой умысел и отказаться совсем от моей прелестницы; но воображение о красоте её, и о Спартанском престоле, совокупляясь с глупой надеждою завоевать все части света, утушали в ту ж минуту мои угрызения, и утверждали меня опять в беззаконном моем предприятии. Недолго ожидал я сего исполнения: приятель мой вскоре заснул с своею женою, а я, пользуясь их успокоением и темнотою ночи, похитил роковое препоясание его и меч, и ушел из спальни, определяя в тот же час ехать к Гориаде, дабы удобнее ото всех скрыть мое похищение.

В самом деле нимало я и не медлил: того ж часа пошед в конюшню, и оседлав моего коня, поехал я из замка, не будучи никем усмотрен; ибо сон и сильная буря, объявшие замок, скрывали мой отъезд от взоров каждого. Выехав из замка, поскакал я во всю конскую прыть, для освобождения от уз моей прелестницы, и для восшествия на Спартанский престол. Во время продолжения моего пути, размышлял я, радуясь наперед, сколько удивлю Левсила и Преврату, когда явлюсь им в порфире и венце; ибо я принял тогда намерение наперед воцариться, а потом уже показаться моим приятелям. Сими и подобными услаждаясь мыслями, к чему также способствовала и темнота, сбился я с дороги, ведшей к пещере; и принужден был проездить целую ночь, хотя напоследок и закрыл волшебную коробочку, дабы утихла буря, и воздух принял прежний свет, но совсем тем не мог сыскать горы, в коей находилась Гориада, прежде солнечного восхода.

Напоследок, при помощи солнечных лучей, нашел ее; но какое было мое удивление, когда я вместо отверстия, ведущего во внутренность горы, нашел только не весьма широкую расщелину, в конторой увидел картину в человеческий рост, на коей был изображен деревянный истукан, точно похожий на меня, с ослиными ушами, в дурацкой шапке, и с детскою побрякушкою в руках! Я остолбенел при сем виде, и устремил удивленные мои глаза на картину, на коей изображенный мой истукан окружен был малыми ребятами, представляющими разные пороки, и точно те, которые показал я в себе при измене моему приятелю. Они все представлены были указывающими и ругающимися моему изображению, над которым начертаны были следующие слова:

Прелестник Гориадин,

Премудрый Рус,

Спартанский обладатель,

Исторгнувший, у всех земных владык венец,

Завоеватель всех небесных звездных стран

И наконец

Всем титлам сим даст толк вот эта образина.

На подножии коей, продолжал вздыхая и стыдясь Рус, написаны были красными буквами следующие строки, соответствующие верхнему, стихи:

Невольник Ладин, Лукавый трус, Предатель, Льстец, болван, Глупец, Скотина.

По сему двойственному изображению, говорил Варяг, нетрудно мне было узнать самого себя, и то что я был обманут и одурачен, и что это был Карачун, враг моего приятеля, который сыграл со мною сию шутку. Досада, стыд, и угрызения совести, привели меня в бешенство: ярость моя, понуждавшая меня к отмщению моею позора, возбудила меня пережде всего пожертвовать моему гневу предмет моего посрамления. Я захватил меч, чтоб изрубить в куски сию препроклятую картину, как в самое то мгновение, изображенные на ней ребята поднялись на воздухе, и смеясь изо всей силы, ухали мне и кричали: Е! Брат, взял! е! а! о! у! А болван, представлявший мой образ, в то же самое время повалился с картины на меня, и чуть было не сбил меня с ног, между тем, пока удивление мое и ужас держали меня как окаменевшего, он вскочил, и погнал меня взашей своею побрякушкою, приговаривая при том: Не прельщай Гориады: Не воюй на планеты: Не побеждай света!

Сей одушевленный урод прибил бы меня до смерти, ежели бы не было при мне волшебного меча, коего помощь употребил я к своей оборон, и тем принудил исчезнуть сие мое привидение. Сии насмешничества утвердили наиболее мои подозрения, что я обманут Карачуном под видом Гориады, что послужил ему орудием для погубления моего друга. Горесть и стыд, объявшие мое сердце, склонили бы может быть меня тогда покуситься на жизнь мою, ежели б опасность, в какой я чаял тогда моего приятеля не понудила меня поспешать ему на помощь. Сыскав моего коня, поскакал я к Левсилову замку, изо всей силы, и приехал к оному весьма скоро, но уже прибытие мое было бесполезно.

Лютый Эфиоп, воспользуясь моим отсутствием, напал на обезоруженного мною Левсила без всякого себе опасения. И уже при возвращении моем, сей гнусный чародей летел из замка на ужасном Аспиде, влача за собою любезного моего приятеля, окованного цепями и терзаемого множеством ястребов. Бедная его жена, окруженная служителями своими, бегала посредине замка с растрепанными волосами, имея развращенное печалью лицо, вопия и терзаясь отчаянно, и призывая на помощь богов мстителей, но все её моления погибали втуне: свирепый Карло вскоре yвлек у всех из вида несчастного Левсила. Сие привело бедную Преврату вне себя: она упала на землю без памяти. Я хотел бежать к ней на помощь; но вспомнив, что я всему сему злу причина, не осмелился перед глаза её показаться, и поехал прочь от замка, терзался угрызениями совести, и проклиная Карачуна; а наипаче себя, что причинил погибель наилучшему моему приятелю, ослепясь вредной страстью, и прельстясь суетным привидением.

Будучи волнуем раскаянием, горестно и сожалением, воображая себе печальное приключение моего друга, и отчаяние бедной его супруги, дал я коню моему волю, и не помнил сам куда ехал. Конечно б не опомнился я во весь тот день, ежели бы споткнувшись моя лошадь не сронила меня с себя. Падение сие возратило мне память; но горесть моя пущую от того получила на домною силу; к чему также присовокупилась и болезнь, ибо в падении моем ушибся я весьма больно о камень. Сие понудило меня искать поскорее жилища, на которое по счастью моему вскоре я и наехал. Это была небольшая деревенька, в коей не мог я сыскать хорошего лекаря, который бы пользовал меня; и по сей причине принужден я был пробыть в оной весьма долгое время, потому что полученный мною при падении удар, присовокупясь к горести моей и скуке, произвел во мне весьма сильную горячку, от которой насилу в год смог я оправиться.