Чарли ткнула ему под нос открытую пачку легкого «Мальборо».
– Да говори же!
– Скажу, если не будешь психовать.
– Японский бог, да что случилось-то?
Саймон понимал, что Чарли отлично видит, как он перепуган, и злился еще сильнее.
– Потрудитесь сбавить тон, детектив.
В нужный ей момент Чарли вспоминает о рангах. Только что вы с ней были задушевными друзьями, а в следующий миг – уже старший и младший по званию. Она моментально меняет тепло на холод. Саймон чувствовал себя жуком, что корчится на препараторском стекле. Чарли ставит на нем долгосрочный опыт, моментально переключая разные воздействия: забота, флирт, отстраненность. Результат эксперимента: объект неизменно смущен и растерян.
Под командой мужчины было бы легче. Два года Саймон утешался мыслью, что может подать рапорт о переводе в бригаду к другому сержанту, но до этого так и не дошло: возможность в любой момент все поменять для Саймона важнее самих перемен.
Чарли была умелым рулевым. Она соблюдала интересы Саймона. Саймон понимал, откуда эта забота, и твердо решил, что не станет мучиться угрызениями: раз Чарли так надо, ну и пусть, а ему до лампочки. Может, не зря он боялся, что едва Чарли перестанет его опекать, тут-то ему и понадобится ее срочная помощь и защита?
– Прости, – сказал он. – Главное, скажи, в чем дело.
– Пруст во второй допросной беседует с Дэвидом Фэнкортом.
– Что? Как?
Саймон отогнал навязчивый образ: инспектор Джайлз Пруст лицом к лицу со штатским. И этот штатский – живой человек, а не просто фамилия в отчете, набранная мелким шрифтом. Саймон по опыту знал: необычное не сулит ничего хорошего. Скорее, наоборот. Нервы у него натянулись как струна.
– Тебя не было, меня тоже, в отделе оставался только Пруст, так что он с ним и беседует.
– А зачем он пришел-то?
Чарли тяжело вздохнула.
– Может, все-таки закуришь?
Саймон взял сигарету, чтобы Чарли унялась.
– Ну так скажи: я попал?
– Ну, в общем… – Чарли прищурилась. – Вообще, интересный вопрос. Почему ты-то попал?
– Чарли, не морочь мне голову! Зачем он пришел?
– Заявить об исчезновении жены и дочери.
– Что-о?
Саймон будто с разлета врезался лицом в кирпичную стену. Через миг до него дошел смысл сказанного.
Элис с ребенком пропали… Нет, этого не может быть.
– Больше ничего не знаю. Детали мы, наверно, услышим от Пруста. Фэнкорт там уже час без малого. В дежурке – Джек Злосник. Фэнкорт сказал, что жена и дочь не появлялись с прошлого вечера. Ни записки, ни вестей. Он обзвонил всех, кого только мог, – бесполезно.
У Саймона все поплыло перед глазами. Он рванулся было к двери, но Чарли вцепилась ему в рукав:
– Эй, ты куда? Тормозни-ка.
– Дайте мне Фэнкорта. Черт возьми, я выясню, что стряслось.
На Саймона накатила ярость. Что этот сукин сын сотворил с Элис? Узнать немедленно!
– То есть ты собираешься вломиться прямо к Прусту?
– Начхать. Понадобится – вломлюсь.
Чарли крепче стиснула его руку.
– Из-за своего характера ты рано или поздно вылетишь со службы. Меня достало следить за каждым твоим шагом, чтобы ты не наломал дров.
«Она больше моего переживает, как бы меня не выперли», – подумал Саймон. Чарли от многого его спасала. Если Чарли чего-нибудь захочет, она своего добьется. Наверняка.
В двери участка, потупив глаза, попытались пройти трое патрульных. Возникла заминка. Саймон, бормоча извинения, вывернулся из рук Чарли. Не хватало еще этих дурацких па. Чарли права: пора бы уже повзрослеть.
Чарли взяла сигарету из руки Саймона, сунула ему в рот, щелкнула зажигалкой. Курево она раздавала как укрепляющее, вместо чашки чая. Даже некурящим типа Саймона. Но теперь ему это было нужно. С первой же затяжкой полегчало. Саймон задержал дым в легких, сколько смог.
– Смотри… – начал он.
– Погоди. Докуришь – и пойдем выпьем чаю. Успокойся уже бога ради.
Саймон скрипнул зубами, стараясь дышать ровнее. Если кому и можно все выложить, так только Чарли. По крайней мере, она сначала внимательно выслушает и только потом скажет, что он несет чепуху. Еще несколько затяжек – и Саймон, затушив окурок, шагнул следом за Чарли в дверь.
В здании Спиллингской полиции раньше располагался городской бассейн. Здесь все еще воняло хлоркой, прежняя жизнь так и не выветрилась из этих стен. В восемь лет Саймон учился здесь плавать у маньяка в красном тренировочном костюме и с длинным шестом. В его группе все уже умели. Саймон до сих пор помнил ту минуту, когда понял, что только он один и не умеет. То же самое он чувствовал и сейчас, в тридцать восемь, всякий раз, когда заступал на службу.
Тревога надавила тяжким грузом. Саймону опять захотелось бежать, и он не знал, куда понесут ноги – дальше по коридору или на улицу. Просто бесцельно бежать, чтобы расшевелиться, вытряхнуть из себя страх. Саймон с трудом удерживался на месте, пока Чарли обменивалась привычными фразами с Джеком Злосником, седым одуванчиком в дежурке, что горбится в том самом окошке, где в приснопамятные времена горбился ворчун Моррис, хмуро раздававший зеленые билетики в бассейн с надписью «Пропуск на одного».
Предполагать худшее нет никаких причин – Саймон даже про себя не скажет того слова, которым это худшее можно назвать. С Элис не случится ничего страшного. Он еще успеет вмешаться. Если бы опоздал, он бы это как-нибудь почуял, и песчинки мгновений не утекали бы так зримо из будущего в прошлое. Но это, конечно, ничего не доказывает. Саймон представил, что ответила бы Чарли.
Казалось, миновала вечность, прежде чем Злосник остался у них за спиной. Чарли с Саймоном, что старательно подлаживался под шаг спутницы, прошли в столовую – просторный гулкий зал, где ярко горели люминесцентные лампы, стоял гомон голосов, в основном мужских, и смешивались неаппетитные запахи. Саймону в эти минуты все казалось несуразным, ему больно было смотреть на дешевый ламинат «под дерево» и желтые, как потеки мочи, стены.
В окошке раздачи седоватые тетки в белых фартуках шлепали в тарелки усталым голодным бобби серую или бурую размазню. Одна из них с каменным лицом подвинула Чарли две чашки с чаем. Саймон стоял сзади. У него слишком тряслись руки, чтобы нести посуду с кипятком. Выбрать столик, выдвинуть стулья, задвинуть обратно – эти обычные мелочи сейчас доводили его до бешенства.
– По-моему, ты не в себе.
Саймон покачал головой, хотя готов был согласиться. Лицо Элис стояло у него перед глазами. Бездна разверзлась, и Саймон изо всех сил старался удержаться на краю.
– Чарли, у меня дурные предчувствия. У этого Фэнкорта точно совесть нечиста. Все, что он сейчас рассказывает Прусту, – полная брехня.
– Ты не можешь быть беспристрастным. Ведь ты неравнодушен к Элис Фэнкорт. Даже не пытайся отрицать. Я видела, как ты на прошлой неделе растекся только от того, что она была в комнате. И когда ты упоминаешь ее имя, у тебя все время такой загадочный вид.
Саймон уставился в свою чашку. Отпираться? Ни за что. Он не доверял Дэвиду Фэнкорту так же, как пару недель назад тем двоим, что в итоге оказались виновными. После того как Саймон однозначно доказал их вину, товарищи наперебой хвалили его, ставили выпивку и заявляли, что верили в его правоту с самого начала. Хвалила и Чарли. Тогда она не упрекала Саймона в недостатке объективности. При этом в обоих случаях, когда он впервые заговорил о своих подозрениях, в бригаде его подняли на смех и назвали чокнутым.
Люди склонны переписывать историю, когда им это выгодно, даже те, чья задача – строго придерживаться фактов и доискиваться истины. Саймон не понимал, как это они умудряются; хотелось бы и ему обладать такой сноровкой. Уж он-то помнил все подробности, удобные и неудобные, точно знал, кто, что и когда говорил. Его разум не упускал ничего – ни единой детали. Жить с этим было не то чтобы легко и не то чтобы просто, но в работе очень помогало. И какой из Чарли детектив, если она, несмотря на всю ее объективность, не видит, что внезапные бунты Саймона – прямое следствие того, что его постоянно недооценивают все, с кем ему приходится работать?
– Надеюсь, не надо тебе объяснять, во что ты вляпался, если встречался с Элис Фэнкорт, после того как я приказала тебе оставить это дело?
Опять ее менторский тон, поучение с трибуны. Саймона это добило. Разве Чарли не видит, каково ему? Она вообще представляет себе его нынешнее состояние? Когда ты настолько поглощен собственными переживаниями, всякое неодобрение других отскакивает от тебя, как дождь от полированного капота автомобиля.
– Ее дело – то, прежнее, – закрыто.
Чарли пристально смотрела на Саймона.
– Если она в самом деле пропала, тебя могут отстранить от работы, а то и арестовать.
Ты же попадешь под подозрение, лопух. Это дело серьезное, даже я не смогу тебя прикрыть. Так что молись, чтобы она нашлась. – Чарли горько усмехнулась.
Саймон сидел с полным ртом чая и не мог проглотить. От неоновых ламп у него разболелась голова. Запах тушеного мяса, плывший от соседнего столика, вызывал тошноту.
– В чем именно ты подозреваешь Дэвида Фэнкорта?
– Не знаю.
Саймон с трудом заставлял себя говорить ровным голосом, спокойно сидеть и прикидываться, будто ведет светскую беседу. Он чувствовал, как дергается правое колено, – верный признак, что желание драпануть стало уже физической потребностью.
– Но после того, что случилось с его первой женой, это не может быть простым совпадением.
Саймон не собирался напоминать Чарли про длинный список своих оправдавшихся подозрений. Если ей интереснее сосредоточиться на его слабостях – ради бога. Их нельзя отрицать. Да, Саймон не способен ясно мыслить, если речь идет об Элис Фэнкорт. Да, порой он взрывается и порет горячку, когда бесцеремонность сослуживцев доводит до белого каления.
– Уж на мой счет не парься, – сухо сказал Саймон. – Лучше посмотри на этого Дэвида Фэнкорта. На обстоятельства, что выстраиваются вокруг него. Тогда ты, наверное, увидишь то, что у тебя под самым носом.
Чарли отвела взгляд и сидела, рассеянно накручивая на палец прядь волос. Потом заговорила, без нажима и надрыва, и Саймон понял, что ему все же удалось убедить ее.
– Кто-то из знаменитых, не помню кто, сказал: «Потерять жену – это несчастье, потерять двух – больше похоже на небрежность»[3]. Ну или что-то в этом роде.
– Или на преступление. Убийство Лоры Крайер…
– То дело закрыто. – Чарли помрачнела. – И думать не смей. – И, чтобы не осталось никаких неясностей, добавила: – Понял? Завязывай с этим.
– Слишком много происшествий для невиновного человека. Странно, что приходится тебе это разжевывать. Что, если это он убил свою первую жену и отвертелся? – Саймон с силой сжал кулаки. – А теперь решил попытать счастья еще разок. Мы что, так ничего и не сделаем, не остановим его, пока он здесь у нас, и дадим этой сволочи спокойно отсюда уйти?
3
– Что случилось? Что с тобой?
Дэвид, запыхавшись, вбегает в детскую. Я кричу без остановки. Будто рев сирены рвется у меня из горла. Я вряд ли смогла бы удержать его, даже если бы захотела. Пронзительный визг разносится по дому.
Дэвид шлепает меня по щеке.
– Элис, что на тебя нашло? Что такое?
– Где Флоренс? – кричу я. – Где она?!
Наш обычный день превратился в непостижимый кошмар.
– Ты что, с ума сошла? Вот она. Ты ее разбудила. Тихо-тихо, маленькая, все хорошо. Мама не хотела тебя пугать. Ну, иди к папе.
– Это не Флоренс. Этого ребенка я впервые вижу. Где Флоренс?
– Какого… О чем ты вообще говоришь?
Дэвид никогда не ругается. Вивьен не выносит сквернословия.
– Ну разумеется, это Флоренс. Вот и костюмчик с медведями на ней. Перед уходом ты сама ее одела, помнишь?
Эту одежку я купила самой первой, еще на седьмом месяце. Бледно-желтый хлопчатобумажный комбинезон, на нем медведица обнимает медвежонка, а сверху написано: «Медвежье объятье». Я увидела его в «Реммиксе», единственном спиллингском универмаге, и так очаровалась, что не могла не купить. Хотя к тому времени Вивьен уже заполнила гардероб в детской всевозможной одеждой из своих любимых дорогих магазинов на три года вперед.
– Конечно, я узнаю комбинезон, он наш. Но, Дэвид, что это за ребенок? Где Флоренс? Отвечай! У нас кто-то был? Или это розыгрыш? Если так, он не смешной.
В темных глазах Дэвида ничего не разглядеть. Он делится своими мыслями, только когда у него все хорошо. В несчастье и при любых трудностях он уходит в себя. И сейчас по его непроницаемому лицу я вижу, что случай именно такой.
– Это Флоренс.
– Нет! Сам знаешь, что это не она! Где Флоренс?
– Элис, это что, дурацкая шутка? Или ты сошла с ума?
Я всхлипываю.
– Дэвид, скажи мне, где она? Куда ты ее дел?
– Слушай, я не знаю, какая муха тебя укусила, но советую тебе поскорее взять себя в руки. Мы подождем твоих извинений внизу.
Он говорит ледяным тоном.
И вот я уже одна в комнате. Опускаюсь на колени, потом сползаю на пол, сворачиваюсь клубком. Плачу навзрыд – кажется, пролетело несколько часов, хотя на деле, наверное, всего несколько минут. Нельзя расклеиваться. Мне нужно пойти за ними. Время бежит, и каждая секунда на вес золота. Нужно убедить Дэвида выслушать меня, хотя в глубине души я жалею, что не могу послушаться его: извиниться и признать, что все в порядке, пусть даже это и не так.
Вытирая слезы, спускаюсь следом за Дэвидом. Они на кухне. Дэвид на меня не смотрит.
– Это не мой ребенок, – говорю я и снова плачу. Во мне столько горя и страха, и все это выливается сейчас здесь, на кухне у Вивьен.
Дэвид решает не замечать меня, но потом передумывает. Обернувшись, он говорит:
– Элис, я считаю, тебе нужно успокоиться, и тогда мы все обсудим как разумные люди.
– Если я в шоке, это не значит, что я не соображаю. Я в своем уме, как и ты!
– Хорошо, – терпеливо соглашается Дэвид. – В таком случае мы все сейчас выясним. Если ты всерьез утверждаешь, что это не наша дочь, убеди меня.
Я теряюсь.
Поделиться книгой: