– Ты видел книгу «Воспоминания Президента»? – внезапно осведомился у меня Сухарев. – В руках держал?

Я оскорбление повел плечами. Словно десятиклассник, у которого вдруг решили проверить знание таблицы умножения.

– Ну, и как тебе?

Я несколько затруднился с ответом. Несмотря на всю свою благоприобретенную наглость, я не испытывал особого желания обсуждать литературное качество президентских мемуаров в компании начальника дворцовой стражи. Ляпнешь что-нибудь не то – и кого-нибудь непременно оскорбишь. Либо невниманием, либо чрезмерным вниманием.

– Да нет, не мучайся, – пришел ко мне на помощь генерал-полковник. – Я не в смысле содержания. Тем более что Президент только на магнитофон наговаривал. А писал уже Генка Батыров… – при упоминании этого имени по лицу Сухарева пробежала крайне неприязненная гримаса. – Ты мне скажи про внешний вид. Ну, там обложка, картинки, фото и все такое. Как тебе?

– Так себе, – коротко ответил я. Коротко и вполне искренне. Издательство «Время» исполнили президентский заказ далеко не самым лучшим образом. По крайней мере, господин Гринюк мог бы не жадничать и выпускать на финской бумаге тираж, а не только первые две тысячи. В результате как раз эти две тысячи по договору «Межкниги» ухнули куда-то за рубеж, а нам досталось все остальное – тома, отпечатанные на грязно-серой бумаге. Про скверно припрессованный целлофан я уж не говорю…

– Именно, – согласился генерал-полковник. – Говенненько вышло. И вот сейчас появилось мнение, что надо выпустить новое издание. Исправленное и дополненное, как говорится. Красивое и недорогое…

В кратких и энергичных выражениях Сухарев поведал мне, что теперь решено обратиться не к государственному, а к частному издательству. Кандидатура «Тетриса» выплыла буквально на днях. Потому-то генерал-полковник и принял решение пригласить специалиста, то есть меня. Чтобы специалист, значит, хорошенько проверил: не водится ли за издательством каких-нибудь больших и малых грехов, способных бросить тень на автора переиздающихся мемуаров. «Просмотри все их последние книги, – инструктировал меня главный президентский страж. – Проверь, что за авторы. Нет ли сомнительных. Ну, там порнографии или какого еще свинства. Если сядем в лужу накануне выборов, то сам знаешь, что будет. Понял?» Я слушал генерал-полковничьи инструкции, время от времени надувал щеки и кивал, а сам думал, что сесть-то в лужу легко даже после десятка проверок и просмотров. Кому-кому, а мне был хорошо известен прошлогодний казус с первым изданием президентских мемуаров. Гринюковкское «Время» имело права только на территории СНГ, мировые же права были закуплены крупным германским концерном «АБ-Ферлаг». В переводе, подготовленном немцами, оказалась не просто смешная, но идиотская опечатка: вместо слова «аффект» возникло слово «аффе», что по-немецки означает «обезьяна». В результате пострадал один из эпизодических персонажей президентских мемуаров – парламентарий Маслов. Бедный депутат, в состоянии аффекта рванувшийся к трибуне, превратился в разъяренную обезьяну. Сверить тексты никто не удосужился, и пошло-поехало. Вся Европа, Азия и Америка делали переводы уже с немецкого издания, а потому каждый переводчик мемуаров в каждой стране изощрялся по-своему. В датском варианте Маслов стал «атакующей обезьяной», в польском – «неистовой обезьяной», а в японском – почему-то «плешивой макакой». Больше всего фантазии проявил американский переводчик, обозвавший Маслова «яростным Кинг-Конгом», что было уж совсем далеко от правды жизни: парламентарий был плюгав и по своим кондициям напоминал в лучшем случае рядового шимпанзе. Ситуация усугубилась тем, что Маслов был членом какой-то международной комиссии парламента и довольно часто ездил за рубеж в составе наших делегаций. Во время очередного такого визита, совпавшего с выходом американского издания мемуаров, жертву опечатки и взяли в оборот штатовские журналисты. Как назло, Маслов оказался человеком без юмора, закатил истерику и, наконец, подал в суд на Президента… Об этой душераздирающей истории я знал со слов моего друга Эндрю Франкфурта – литературного агента, который имел несчастье выступать посредником между нашей стороной и немецким «Ферлагом». Ни в чем не повинного Франкфурта едва не сделали стрелочником, намереваясь повесить на него идеологическую диверсию и с позором выслать диверсанта из России. Спасла его только педантичность немцев-издателей: они разыскали-таки наборщицу и корректора, оштрафовали обеих и принесли ему извинения. Эндрю даже показывал мне номер «Шпигеля» с этими извинениями. Парламентарий Маслов мог товесить себе на стену заверенный юристами серфикат, что он, Маслов, «назван обезьяной по ошибке и на самом деле обезьяной не является». Да, наверное, повесил, дурак…

– Ну, теперь-то тебе все понятно? – закончил свое отеческое напутствие генерал-полковник. Он бы, вероятно, очень огорчился, узнав, что во время его инструктажа детектив Штерн втихомолку думал об обезьянах.

Чтобы быть до конца последовательным, я отрицательно помотал головой.

– Теперь-то что? – с тяжелым вздохом спросил Сухарев.

– Сроки, – объяснил я. – Тщательная проверка потребует не меньше недели. Это минимум. Сухарев страдальчески скривился:

– Какая еще, на хрен, неделя? Завтра к вечеру мне нужен отчет!

В принципе работы здесь было часа на три, не больше. Однако слишком быстрый результат всегда вызывает подозрения. В течение пятнадцати секунд я делал вид, что напряженно думаю.

– Конечно, если очень сильно постараться… – с сомнением в голосе проговорил я. – То, пожалуй, за три дня… Иначе будет халтура.

– Даю сроку два дня, – увесисто подвел итог Сухарев. – Послезавтра придешь сюда с результатами. Сам не придешь – привезут.

– Но это могут быть самые предварительные… – счел я нужным еще немного посопротивляться.

– Пусть предварительные, – прихлопнул по столу ладонью генерал-полковник. – Потом доработаешь все не торопясь. Будет тебе и неделя, и белка, и свисток. Короче, послезавтра являешься сюда в это же время. Пропуск будет внизу. Вот возьми телефон, на всякий пожарный. – Сухарев извлек из кармана своего модного пиджака умопомрачительный кожаный бумажник. Из бумажника генерал-полковник, порывшись, достал визитку с золотым обрезом, накорябал на ней шариковой ручкой слово «ТЕТРИС» с восклицательным знаком – в качестве напоминания, чем я, значит, должен заниматься, после чего визитка начальственным жестом была вручена мне.

Я выудил из кармана своей спецовки сантехника замызганный кошелек и торжественно упрятал в него генерал-полковничье напоминание. Визитка легла рядом с двумя жетонами и свернутой вчетверо купюрой достоинством в пять рублей. Больше ничего в кошельке не было.

– Только учти, Яков Штерн, – сурово проговорил Сухарев. – Будешь трепаться – пожалеешь. Хотя ты не болтун, я в курсе. И это плюс. И для нас, и особенно для тебя. Докладывать будешь мне лично, никому другому. Есть вопросы? – При этих словах генерал-полковник снова бросил быстрый взгляд в сторону ящика своего стола. Того самого ящика, задвинутого. Очень ему, наверное, хотелось, чтобы у меня никаких вопросов больше не было.

Увы, у меня вопрос все-таки был:

– Как насчет задатка?

Лицо генерал-полковника стало недовольным.

– Ну, ты и жук, – пробурчал он. – Тут ведь тебе не частная лавочка, не обманут.

– И тем не менее, – кротко объяснил я, поглядывая на сухаревский бумажник. – Задаток я беру всегда, из суеверия. Традиция у меня такая, видите ли.

– Суеверия… – передразнил Сухарев. – Ну, хрен с тобой. Сколько?

– Тысячу.

Лицо генерал-полковника из просто недовольного стало ОЧЕНЬ недовольным:

– Ты-ся-чу баксов задатка? А жопа не треснет? «И этот туда же», – подумал я устало. Почему-то все мои клиенты уверены, что детектив Штерн берет в качестве аванса исключительно американские деньги.

– Рублей, – уточнил я. – Всего лишь тысячу рублей. Старыми. По нынешнему – один рубль. Говорю, традиция у меня…

Выражение недовольства сразу же испарилось с генерал-полковничьего лица. На смену пришло удивление. Сухарев внимательно осмотрел меня, стараясь найти во мне еще какие-нибудь признаки тихого помешательства. Не нашел, фыркнул и стал копаться в своем бумажнике. Самыми мелкими у него оказались пятидесятирублевые банкноты, а вообще больше половины бумажника занимали пластиковые кредитные карточки.

– Может, десятку возьмешь? – поинтересовался, наконец, главный президентский страж.

– У меня сдачи нет, – сухо ответил я. Традиция есть традиция, отступать от нее нельзя.

Генерал-полковник что-то буркнул себе под нос, придавил кнопку селектора и спросил:

– Иван, у тебя мелкие деньги есть?

– Доллары? – тревожно спросил селектор.

– Рубли! – со злостью заорал генерал-полковник. – Деревянные! Железные! Понял?

Через несколько секунд в дверь кабинета проскользнул слегка обалдевший Иванушка из приемной. В одной руке он все еще сжимал отвертку, а в другой – горсть серебристой мелочи. Он боязливо приблизился к начальственному столу и сначала вознамерился оставить на столе не мелочь, а отвертку. Очевидно, причина генерал-полковничьего гнева была ему непонятна.

– Дубина, – с сердцем сказал Сухарев. – Ну, зачем мне твоя отвертка?

– Виноват! – полузадушенно прошептал парень, хватая инструмент обратно и высыпая на его место серебро. – Мне можно идти?

Генерал-полковник только махнул досадливо рукой, и Ваня-секретарь исчез из кабинета.

– Молодое пополнение, – скорбно прокомментировал Сухарев. – Раздолбай. Из всех команд знают только «вольно».

– То ли дело старая гвардия, – машинально поддакнул я. – Те-то, по крайней мере, команды не путают…

Признаюсь, про старую гвардию брякнул я безо всякой задней мысли. Просто чтобы разговор поддержать. Брякнул – и сам поразился тому эффекту, который вдруг произвела моя невиннейшая фраза. Сухарев резко отпрянул назад, глаза его округлились, челюсть отвисла. За каких-нибудь полчаса разговора с шефом ПБ я успел повидать Сухарева злого и Сухарева торжествующего, Сухарева озабоченного и даже Сухарева с улыбкой. Но вот Сухарева испуганного я видел впервые! И, клянусь, целые две секунды страх на его лице был самым натуральным. Как будто генерал-полковник вдруг увидел на месте частного детектива Штерна привидение. Или кобру в боевом положении. Или, как минимум, гранату «ф-1» с выдернутым кольцом.

– Что с вами, Анатолий Васильевич? – тревожно спросил я.

Третий человек (после Президента и премьера) вздрогнул, попытался взять себя в руки и почти в этом преуспел. Только прерывистое дыхание теперь выдавало бывший Сухаревский испуг.

– Со мной?… Ничего со мной, – медленно проговорил шеф ПБ и даже смог принужденно улыбнуться. – Елкой от тебя больно воняет, вот что. Тот еще запах… Ну, ладно, ступай. Вот твой рубль и пропуск, – Сухарев что-то черкнул на обороте моей картонки. – Жду послезавтра, в это же время… Свободен!

Последнее слово, вероятно, в этом кабинете означало что-то типа «до свидания». Я взял монетку и пропуск, поднялся с места и вышел за дверь. Глаз на затылке у меня не было, однако я почти не сомневался в том, что генерал-полковник провожает меня взглядом. Я такие взгляды спиной чувствую. Спина от них у меня чешется.

Секретарь Ваня в приемной по-прежнему копался отверткой в телефонных внутренностях, и теперь-то я хорошо рассмотрел выпотрошенный аппарат. Было впечатление, что совсем недавно этот телефон попытался пристрелить. Во яком случае, дырочка в правом боку более всего напоминала пулевое отверстие. Будь на месте телефонного аппарата ежик резиновый, все бы обошлось. Но телефоны не умеют ходить и посвистывать. Они либо работают, либо нет.

– До свидания, – вежливо попрощался я с Ваней из молодого пополнения. Тот негромко пискнул что-то, не поднимая головы. Очевидно, он все еще переживал начальственное распекание. Мне даже расхотелось спрашивать у него, куда из приемной подевался майор Молчанов. Подевался – и ладно. Все равно ведь обратно на казенном автомобиле меня никто не повезет. И придется мне сейчас, как миленькому, топать до метро…

Впрочем, для начала мне пришлось еще долго топать обратно до лифта. Пару раз я чуть не заблудился в коридорах, и лишь знакомая дверь с буквой «R» и доска с одиноким объявлением вывели меня на путь истинный.

Возле лифта нес свою службу все тот же почти вежливый леопард с «Макаровым» в кобуре. Кстати, кобура эта теперь была застегнута, и можно было вообразить, что вместо табельного оружия там, например, краковская колбаса. У меня когда-то был приятель в патрульно-постовой службе, некто Игорь Мелехин. Так вот он на полном серьезе уверял меня, что лучше всего к стандартной кобуре под «ПМ» подходит не «Макаров», а куриная ножка в целлофановом пакете. Ножка, доказывал Игорь, сидит в кобуре как влитая и выхватывается из нее очень быстро – словно «кольт» на счет «три».

– Пропуск! – почти дружелюбным тоном сказал леопард. Погоны на нем были капитанские, а сам он был весь такой крепкий, мускулистый и подтянутый. Такой лет под тридцать. Живое олицетворение боеготовности наших спецслужб.

Я предъявил пропуск, леопард узрел на обороте начальственный автограф и козырнул. Оставалось только вызвать лифт и с комфортом съехать со второго этажа на первый. Только вот кнопки вызова поблизости я, сколько ни таращился, не увидел. Должно быть, решил я, вызовом кабины заведует этот симпатичный капитан. Вероятно, кнопку-то он и охраняет здесь. Чтобы, значит, посторонние и не допущенные не смогли бы воспользоваться этим чудом техники. Но у меня-то пропуск, верно? Стало быть, я допущен.

– Лифт вызовите, пожалуйста, – попросил я у леопарда.

– Что-что? – сощурился капитан в леопардову крапинку. Левая щека у него неожиданно задергалась. Словно бы у этого охранника и майора Молчанова был один нервный тик на двоих.

– Лифт вызовите, – повторил я командирским голосом. Давая понять, что Якова Семеновича Штерна никаким нервным тиком не запугаешь. – Я спешу.

В ту же секунду капитан размахнулся и точным ударом послал меня в нокаут. Его нападение было до того неожиданным и необъяснимым, что я не успел увернуться или поставить блок. Поэтому и получил все по полной программе: только что стоял и разговаривал – и вот уже валяюсь на полу, держась за скулу. Больно было и обидно. Вот уж верно: найдешь оплеуху там, где не ждешь. Утром меня мог послать в нокаут шкаф-телохранитель графа Токарева, днем меня могли отлупить книжные «перехватчики» из «Икаруса», и вот ближе к вечеру я все-таки получаю по физиономии. Вдобавок от человека, которому не сделал ничего плохого. Ну, лифт попросил вызвать. Так ведь лифт, а не на дуэль!

Я вскочил с пола, потер скулу и принял боевую стойку. Совершив эти приготовления, я заметил, что леопард-капитан, кажется, сам не рвется в бой. Наоборот: он с удивлением рассматривает свой собственный кулак, словно бы тот влез в драку, капитана не спросясь. Проявил самостоятельность.

– Ты это чего? – сурово, но без нажима поинтересовался я у леопарда. В кобуре у того была определенно не куриная ножка, а потому я пока предпочитал не грубить. Мое собственное оружие осталось в сумке сантехника, сумка – у амбалов, привезших меня сюда. А их – ищи-свищи!

– Чего это я? – растерянно переспросил леопард. – Черт его знает! Пропуск ведь в порядке… Извини, парень, что-то на меня нашло. Может, перетренировался, а? Такой график напряженный, а тут еще…

Капитанские извинения были прерваны приехавшим лифтом. Двери раздвинулись, и на этаж вступил парень в камуфляжной леопардовой форме и с подносом. Поднос был уставлен вкусно пахнущими тарелками. У охраны был обеденный перерыв. А я что – рыжий? Я не стал больше слушать капитана и, пока двери были открыты, поскорее устремился в кабину лифта. Внутри-то кнопки имелись, можно было смело нажимать на нижнюю. Что я и сделал. Обе половинки двери стали мягко сдвигаться, и я успел еще увидеть, как капитан-забияка, сразу забыв обо мне, тащит с подноса одну из тарелок. Вероятно, с целью особо углубленного досмотра.

На первом этаже уже знакомая парочка с «кедром» и «кипарисом» бдительно проверила у меня пропуск и только после этого милостиво выпустила из здания. Лично мне обычай проверять пропуска еще и на выходе всегда казался в высшей степени кретинским: раз уж человек в здании, значит, имеет на это право. По-моему, еще ни одной секретной службе в мире не удалось задержать ни одного диверсанта, который бы проник на объект через крышу или через канализацию, но вот обратно вздумал идти через обычную дверь, мимо охраны. Для разнообразия.

Я уже примирился с потерей своей сумки, но, кажется, напрасно. Машина, на которой меня сюда доставили, была по-прежнему припаркована у входа. Внутри сидел одинокий амбал, который, завидев меня, призывно поманил пальцем. Я приблизился.

– Вот твое имущество, – объявил мне амбал, подавая в открытое окно мою сумку. – Все в целости и сохранности. Мы бы тебя даже и домой подвезли. Но только шофер наш пошел пожрать и когда вернется неизвестно. Если хочешь, можешь его подождать.

– А долго он обычно обедает? – полюбопытствовал я.

– Когда как, – ответил амбал, зевая. – Все зависит от настроения. И от жратвы. Если сегодня пельмени – пиши пропало. Он, собака, их очень любит. Нажирается, как чертова мать, зато потом не меньше часа в сортире кукует.

– Что, желудок у него слабый? – спросил я, озираясь по сторонам. Нет, шофера не видать.

Видно, придется-таки мне идти пешочком до «Рижской».

– Желудок нормальный, – не согласился зевающий амбал. – Это пельмени такие сильные. Им больше двух штук ни в каком желудке нельзя скапливаться. А в порции их – не меньше пяти. Не выбрасывать же?

Я понимающе кивнул. Разговоры о сильных пельменях окончательно разбудили мой дремавший аппетит. Из-за проклятого графа Токарева я не успел пообедать, а теперь голод гнал меня с места. Возле метро можно купить сосиску, а уж дома сварить габерсуп из пакета. По рецепту моей бабушки Рахили Наумовны: в кипящую воду высыпается содержимое пакета. И можно лопать. А еще можно приготовить китайскую лапшу. По тому же самому рецепту. Главное – кипяток, а он-то у меня дома есть.

– Так будешь со мной шофера ждать? – осведомился у меня амбал между зевками.

– Я, пожалуй, пойду. Дел еще много, – ответил я.

– Дел и у нас много, – важно произнес амбал. – Президентская безопасность – это тебе не фунт изюма. Это, брат, да…

Пользуясь хорошим, хоть и несколько сонным, настроением амбала, я решился напоследок задать ему тот вопрос, что позабыл задать генерал-полковнику:

– А не далековато ли отсюда до Кремля?

Амбал непонимающе уставился на меня, даже зевать на время перестал.

– Это я к тому, – поспешно продолжил я, – что вот вы здесь, а Президент – там. Ему ведь охрана в любой момент нужна…

Амбал ухмыльнулся:

– Не дрейфь! Здесь только филиал. Усек? А так мы везде. И в Кремле, и вокруг. Нас много на каждом километре. Вся Россия, браток, – наш сад.

Получив такое поэтичное разъяснение, я собрался отчалить. Тем более что у входа в филиал уже становилось тесновато. Пока мы беседовали с зевающим амбалом, подкатили две вишневые «девятки», а следом за ними – сверкающий «Ауди» цвета воронова крыла с затемненными стеклами. Из «девяток» высыпали амбалы, напоминающие моего собеседника, и гуськом скрылись за дверью «Ректопласта» и «Кузи».

– Шел бы ты от греха подальше, – внезапно посоветовал мне вполголоса мой амбал, поглядывая на «Ауди». Оттуда как раз неторопливо выбрался очень высокий, костлявый и абсолютно лысый человек в штатском. Он уже взялся за ручку входной двери, но неожиданно обернулся и посмотрел прямо на меня. В глаза.

Однажды, много лет назад, мне довелось допрашивать знаменитого душителя Кравцова. Того самого, чье «кольцо Кравцова» вошло потом во все учебники по судебной медицине. Говорили, будто этот убийца гипнотизировал жертв, и те сами покорно подставляли ему горло. Я, сопливый стажер МУРа, бабьим россказням, конечно же, не верил. Да и сам Кравцов отнюдь не производил впечатления какой-то гипнотической личности. Был он маленький, довольно полный, говорил тонким голосом и вдобавок избегал смотреть мне в глаза. И только однажды, после моего вопроса, не было ли ему жаль своих жертв, Кравцов вдруг поглядел на меня в упор. Продолжалось это всего две-три секунды, а затем он снова отвел глаза в сторону. Но то, что я заметил, мне запомнилось на всю жизнь. Тяжелую и холодную пустоту – вот что я там увидел. В этой пустоте не было ни злобы, ни боли, ни даже любопытства. Вообще ничего, кроме холода.

У лысого и долговязого человека на крыльце был именно такой взгляд – взгляд палача. А лицо его… Я мог бы поклясться, что лицо этого человека я когда-то видел раньше, очень давно. Или его брата-близнеца, но видел. И даже, по-моему, не один раз. Но вот где и когда? Когда и где? Мне вдруг показалось очень важным это вспомнить, однако память моя явно пробуксовывала.

Я махнул рукой притихшему амбалу, повесил на плечо свою сумку сантехника и двинулся прочь – прочь от крыльца и от филиала. Спина моя немилосердно чесалась: очевидно, человек с глазами убийцы Кравцова все еще смотрел мне вслед. Я, однако, не оборачивался, справедливо решив, что на сегодня приключений мне достаточно. Я уже получил полный набор.

Минут через двадцать я уже с сумкой на плече благополучно спускался вниз по эскалатору. В одной руке у меня был гамбургер с сосиской, в другой – пакетик ананасного сока с соломинкой. Ведь когда проголодаешься, все мысли – только о еде. А значит, хорошая сосиска – самое надежное средство, позволяющее забыть, хоть на время, обо всех земных неприятностях. Простая незатейливая философия. Думайте о горячем душе, о чистой одежде, о хрустящей свежей газете – и даже самые скверные мысли об убийцах со змеиными глазами отойдут на задний план. Проверенная методика аутотренинга. Разработана Яковом Семеновичем Штерном в метро, на Калужско-Рижской линии.

На «Октябрьской» я сделал пересадку, проехал две остановки, после чего влился в толпу возле эскалатора. Наверху мне оставалось только пройти по подземному переходу мимо книжного лотка, свернуть направо и выйти на поверхность неподалеку от своего микрорайона. Я прошел по подземному переходу, миновал знакомый книжный лоток, свернул направо и… И вернулся обратно. Поскольку краем глаза зацепил по дороге две фигуры, маячившие у лотка. Если на твоих глазах совершается гнусность – пусть даже мелкая, копеечная, – стыдно не вмешаться.

Парня, который торговал тут книжками от фирмы «Титус», я знал. Это был совсем еще зеленый пацан, который только в прошлом году закончил школу и с треском провалился на экзаменах в Полиграфический институт. Пацана звали Вадик. Вадик блестяще сдал специальность – цикл иллюстраций к Гофману, но погорел на вступительном сочинении. Четырнадцать ошибок – это был явный перебор; тут даже популярный книжный график Москвичев, набиравший курс, ничем не смог помочь. Вот и приходилось теперь Вадику днем стоять у лотка «Титуса», а вечерами рисовать для «Книжного вестника». В общем, зарабатывать деньги для поступления на коммерческий курс того же института: туда принимали без экзаменов, только бабки плати. Не знаю уж, сколько парню отстегивали за рисунки в «Книжном вестнике», но вот директор «Титуса» господин К.В. Мамонтов точно никогда не баловал своих продавцов высоким жалованьем. Мало того: он делал все возможное, чтобы платить по минимуму. И в запасе у него было несколько подлейших уловок.

Я остановился в некотором отдалении и стал наблюдать за манипуляциями парочки у лотка. Парочка, надо отдать ей должное, работала виртуозно. Пока милая пожилая дама в старомодной шляпке приценивалась к женским романам, выспрашивая у продавца, чем Дебора Смит лучше Памелы Браун, интеллигентный пожилой джентльмен в смешных темных очках рассматривал альбомы по искусству. Ррраз! – и альбом Сальвадора Дали соскользнул в подставленный пакет. Два! – и Босх издания «Алекса» исчез под курткой. Три! – и зияющая пустота на прилавке была умело ликвидирована. Теперь уже никто не догадается, что на этом месте еще полминуты назад что-то лежало. Высокий класс!

Я приблизился к лотку в тот момент, когда милая старушка, сделав-таки выбор в пользу миссис Браун, расплачивалась с Вадиком, а интеллигентный старичок в очках намеревался уходить, так ничего и не купив.

– Здрастье-здрастье! – сказал я Вадику, возникая между старой дамой и пожилым джентльменом и нежно обнимая их за плечи. Нежно, но так, чтобы парочка не смогла вырваться. Со стороны могло показаться, что носатый сантехник-гегемон вдруг решил побрататься с почтеннейшей интеллигенцией. Или – того лучше, – что блудный сын, ходивший в народ, все-таки вернулся на радость стареньким родителям. Правда, в моем случае папа с мамой отчего-то не торопились выражать свою радость и закалывать тучного тельца. Напротив, они тихо попытались вырваться из моих сыновних объятий.

– Здравствуйте… – с удивлением ответил вежливый мальчик Вадик, сперва даже не узнавая меня в обмундировании гегемона. – О-о, Яков Семенович! – Лицо его просветлело. – Это вы с дачи едете, да? – Паренек старался сообразить, на кой черт господин Штерн сегодня так странно вырядился.

Простое имя Яков вкупе с простым отчеством Семенович оказали на каждого из двух моих подопечных разное воздействие: старичок стал весьма энергично для своего возраста дергаться, а старушка, наоборот, прекратила всякое сопротивление. «И это правильно», – подумал я, легонько утихомиривая любителя альбомов. Яков Семенович никогда не бьет ветеранов – разве что какой-нибудь ветеран сам об этом попросит. Частный детектив Штерн уважает старость. Хотя бы потому, что сам не слишком надеется до нее дотянуть. Работа очень нервная.

– Это я с дачи еду, – успокоил я Вадика. Дачи у меня отродясь не было, но не объяснять же сейчас парню все преимущества одежды сантехника в черте города Москвы. Мал он еще и неиспорчен.

– Э-э-э, Яков Семенович… – прохныкал у меня из-под руки пожилой знаток изящных искусств. Он уже прекратил сопротивление и, видимо, решил попробовать со мной договориться. Но я равнодушно проигнорировал его хныканье и сказал, обращаясь только к Вадику:

– Погляди-ка на эту симпатичную пару. Только сейчас продавец книг заметил, что объятья мои – не такие уж дружеские, а выражение лиц у моих подопечных – на редкость кислое.

– А в чем дело, Яков Семенович? – недоумевающе спросил он.

– Хочу тебе представить виртуозов своего дела, – объявил я тоном циркового шпрехшталмейстера. – Филемон и Бавкида. Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна. В миру – супруги Паншины. Пенсионеры, бывшие труженики Союзгосцирка. Та-та-та-та-а-а, – я напел мелодию циркового марша. – Ап! – Жестом Кио я выхватил из стариковского пакета альбом Дали и метнул его на прилавок. От неожиданности бедный Вадик отпрянул и вытаращил глаза. – Ап! – Альбом Босха птичкой вылетел из-под куртки старика Паншина и плюхнулся рядом с Дали. – Только одно представление! Ап! – Из хозяйственной сумки мадам Паншиной высыпалась стопка самых дорогих женских романов: Сандра Питерс в голубом супере с золотом, Диана Скотт в целлофане, Лора Макмастер с тонким серебряным тиснением по коленкору цвета маренго.

– Но ведь это же… – ошеломленно прошептал Вадик. – Ведь я…

– Правильно, – согласился я. – Это у тебя бы вычли из зарплаты. В самом лучшем случае. А в худшем – еще и оштрафовали бы за халатность.