Я попыталась прислушаться к голосу Сухарева. Тембр был приятный, глубокий, но сдержанный, будто бы чувства свои этот человек зазря не обнажает. Мысли, как я уже говорила, довольно странные, он излагал ясно, четко, понятно и деловито. Человек с хорошо подвешенным языком. А я не люблю косноязычных. Наверное, в детстве мама заставляла его много читать… Впрочем, это домыслы и к делу отношения не имеют.
В отчаянной попытке хоть как-то понять собеседника я посмотрела на его руки. Они были бледные, с еле различимыми светлыми веснушками, а из-под рукавов футболки на предплечья и худые запястья наползала рыжеватая шерсть. Не то чтобы настоящая шерсть, если честно. Скорее не слишком густая, вполне цивилизованная шерстка современного европеоида. Пальцы, скрещенные на исписанной циферками ученической парте, были длинными, как у музыканта, ногти – ухоженными, но вряд ли ухоженными в салоне. Часов и колец он не носил. Словом, и на этот раз ничего особенного я не разглядела и никаких выводов сделать не смогла.
…Тут стало понятно, что мы сидим в тишине, потому что Сухарев молчал, и, видимо, довольно долго.
Я снова посмотрела на его лицо. Он скучал, ожидая ответа. Вот так теперь делаются предложения. Я была сторонницей классики в этих сюжетах, поэтому робко сказала:
– Мне бы подумать…
– Подумайте, – согласился он. И заключил как-то некстати: – Все будет хорошо.
Глава 2
Любой дуре было бы ясно, что предложение Сухарева принимать нельзя. Во-первых, потому, что люди так не женятся. Ну где же чувства? Ладно, пусть не любовь, я много знала пар, женившихся не по любви и живших вполне счастливо. Но хотя бы взаимная привязанность, легкая влюбленность, симпатия, дружба, что еще я забыла?
В общем и целом я понимала, что Сухарев ничего ко мне не чувствует. Правда, как и всякая женщина, доведись ей попасть в мою ситуацию, я романтично надеялась на некие глубоко скрытые в его мужском сердце ростки нежного интереса к Митькиной школьной учительнице. Может, он просто стесняется вот так сразу признаться? Мужчины, как известно, очень болезненно относятся к отказам в любви.
Подумав примерно сутки, я, согласно договоренности, позвонила Сухареву, чтобы сказать:
– Я принимаю ваше предложение!
Он весело ответил:
– Да? Замечательно!
И после этого сразу дал отбой.
Повертев перед глазами свою старенькую «нокию», я решила, что, значит, вот такая манера общения у моего будущего мужа. Придется привыкать.
Почему же я согласилась? По двум основным причинам. Первая была вульгарная: я хотела денег. Мне надоела безысходность нищей учительской жизни, вечная экономия на всем, начиная от еды и заканчивая стиральными порошками.
Единственным моим богатством была однокомнатная квартира в старом доме, которая досталась мне от бабушки по отцовской линии. Мой папа, оставив меня и маму, переехал жить за границу. В принципе мы о нем больше ничего не слышали.
Я любила свою квартиру, но она нуждалась в капитальном ремонте, а сделать его мне было не по средствам. Возможно, заработанные у Сухарева деньги помогли бы мне решить эту задачу.
А еще на деньги можно покупать одежду, косметику, дарить всем подарки, съездить за границу! Нет, нельзя упрекать тридцатилетнюю женщину в желании слегка разбогатеть.
Вторая причина была такая, что даже самой себе я признавалась в ней неохотно. Мне с самого детства очень хотелось счастья. Я – дочь от первого маминого брака, неудачного донельзя. А сестры, Лена и Марина, были любимыми дети от брака второго, удачного настолько, насколько это вообще возможно. Мама считала, что я похожа на ее первого мужа, и видела во мне все его недостатки. Не важно какие. Словом, сейчас мы почти не общались.
Очень давно, в свои десять лет, я подслушала, как мама сказала подруге по телефону: «Я счастлива, правда». Эти тихие слова, словно кожу с меня содрали – я в тот момент ощущала себя по крайней мере брошенным щенком: новый папа, который смотрел сквозь меня, мамино еле сдерживаемое в каждом слове, каждом взгляде раздражение, вредная, всегда вопящая Ленка, которую я почему-то должна была любить…
Из слов мамы я поняла, что она либо не замечает моего состояния, либо ей это совершенно неинтересно. Я вышла в коридор, где стоял телефон, и увидела мамино отражение в зеркале: она еле заметно улыбалась, наблюдая, как маленькая Леночка неумело завязывает шнурки на ботинках. Ее правая рука, свободная от телефонной трубки, лежала на большом беременном животе. Наверное, именно тогда сладкое золотое детство ушло, а осталась только тоска по нему.
Я не стала трудным ребенком, не курила за школой, не создавала никому проблем. Я спряталась, замкнулась, заперлась, мимикрировала. Как только возникла возможность уйти из дома родителей, ушла.
Но навсегда осталось смутное желание вернуть счастье. Как-нибудь, любым способом. Не важно, каким будет счастье по своей сути – я просто хочу это ощущение покоя, безмятежности, солнца в душе. Я ждала шанса.
Как мне мерещилось, предложение Ника и было тем самым шансом. Я наивно решила, что начну другую жизнь, стану другим человеком, буду жить по-иному и, возможно, счастье вернется.
Глава 3
Раздумывая над предложением Сухарева, я не могла обойти вниманием и ту главную в этом сюжете персоналию, которая должна на некоторое время стать моим основным объектом заботы: Митька Сухарев, мой потенциальный пасынок.
В семье Сухаревых несколько лет назад произошла шокирующая история, о которой я узнала от учительницы младших классов, растившей и лелеявшей Митькин класс до меня.
– У нас есть один… такой случай, – сказала Светлана Федоровна особым учительским тоном, выражавшим крайнюю озабоченность. – Димочка Сухарев – сложный мальчик. Он просто неуправляем, но наказывать его очень сложно. Когда Димочке было шесть лет, в семье случилась жуткая трагедия, и в итоге его мать погибла.
– Авария? – спросила я.
Светлана Федоровна сделала страшные глаза:
– Нет, я же говорю: что-то жуткое случилось. Жена Николая Александровича погибла в пожаре, а ее мать стала инвалидом!
– Господи…
– Да! – Учительница младших классов как-то кровожадно шмыгнула носом.
– А с бабушкой что? Ее ранили?
– Нет, шок, инсульт, наверное, после того, как узнала о смерти дочери…
Понятно, что после таких вводных данных я стала выделять Митьку из общей массы. Собственно, мальчишка и сам достаточно выделялся. Медного цвета короткие кудряшки просто горели на фоне светлых, темных и русых голов его одноклассников, поэтому любое Митькино шкодство было как на ладони.
Не то чтобы Митька был совсем уж неуправляемым балбесом, но ни учиться, ни слушаться не хотел. То кошку в класс принесет и посередине урока выпустит, то на линейке Элю Горскую (именно ее, потому что хорошенькая Эля удивительно звонко визжала) ущипнет, то начинает корчить рожи отвечающему у доски приятелю, тот смеется, а учитель – злится, само собой…
Я была обычным педагогом. В четвертом классе просто пыталась его сломать, как мы всегда поступаем в таких случаях. Но действие рождает противодействие, и Митька в ответ на замечания и выволочки только зверел и бычился. А в пятом, после ста столетних войн, в первый раз увидела, как он плачет. Мне вдруг стало ужасно жалко мальчишку: мамы у Митьки нет, отец страшно строгий, бабушка нездорова. Я поняла, что он был очень одинок.
Дело случилось в самом начале сентября, в пустом школьном коридоре, где все еще стоял слабый запах краски после летнего ремонта. Через пять минут заканчивался пятый урок, я шла к своему кабинету из столовой, рассеянно мечтая, чтобы все это скорее кончилось.
Митька стоял у кабинета математики, привалившись спиной к стене. Крупные слезы лились из широко раскрытых глаз. Я с удивлением наблюдала, как они стекали по пухлым щекам и тоскливо капали на синюю майку – в жизни не представляла, что могу хоть когда-нибудь, хоть при каких-нибудь обстоятельствах увидеть Митькины слезы.
Заметив краем глаза приближение классного руководителя и идентифицировав в этом явную угрозу, он отпрянул от стены, видимо пожалев, что заранее не смылся из коридора.
Я спокойно дошла до объекта и остановилась рядом. Митька прятал свои золотисто-карие глаза, но слез не вытирал.
– Как здоровье? – поинтересовалась я, делая вид, что ничего необычного не происходит.
– Ольга Павловна с урока выгнала…
– Да что ты?! – В моем голосе была маленькая, но ощутимая капля скепсиса. – И опять ни за что?
– Я записку Генке кинул…
Митькин опыт подсказывал ему, что я ни за что не поверю, будто с урока его выперли за такой невинный поступок. Он не ошибался, я молча ждала продолжения.
– Она отобрала записку…
Я продолжала молчать. Он безнадежно всхлипнул, вытер рукавом слезы и раскололся:
– А там я Ольгу Павловну нарисовал.
– Портрет не понравился. Понимаю… – Я чувствовала, что он недоговаривает. – Пойдем-ка в мой класс, а после урока вернемся к Ольге Павловне, и я посмотрю на твои художества.
Не сомневаясь, что Митька последует за мной, я двинулась по коридору. Через пару секунд за спиной послышались его шаги.
– Не надо на художества…
Я остановилась и резко обернулась:
– Почему?
Митька чуть не налетел на меня, но успел затормозить и, наверное, от неожиданности ляпнул:
– Она там голая!
В одну секунду в моем мозгу возникла картина: пятидесятилетняя толстенькая, уютная Ольга Павловна в позе рубенсовской Данаи возлежит на розовом постельном белье и призывно улыбается. Не удержавшись, я фыркнула, развернулась на каблуках и быстрыми шагами направилась к своему кабинету. Как Митька отреагировал на мой смешок, я так и не узнала.
Уже в моем кабинете истории, где со стен на нас строго смотрели цари и президенты, я все-таки поинтересовалась:
– А чего плакал?
Митька смутился:
– Она сказала, чтобы родители пришли. Если папа
– В смысле новый телефон не купит?
– Он мне вчера сказал, что убьет. Если в школе что случится.
– И тут случилось! – ехидно поддержала я, пытаясь поганой метлой изгнать Ольгу Павловну в жанре ню из своего воображения. И добавила вполне серьезно: – Тебе папа сказал вполне ясно, что не потерпит проблем в школе, а ты такие вещи откалываешь!
После урока Ольга Павловна встретила меня злая, как Бастинда. Первым делом она сунула мне в нос Митькино творение, конечно совершенно непотребное. Правду сказать, на рисунке прелести Ольги Павловны скрывали огромные трусы и гигантский лифчик. Я вздохнула с некоторым облегчением.
– Так вы хотите, чтобы Николай Александрович пришел?
– Почему я должна это терпеть? Я – заслуженный учитель, меня все уважают, а тут…
– Ольга Павловна, я думаю, что Николаю Александровичу не стоит на это смотреть.
– Но я не буду показывать! Я расскажу!
– Ольга Павловна, да он потом всем дружкам за пивом расскажет, как его наследник училку голую нарисовал. Вы же знаете мужчин. Вы станете… ну… это будет еще более неприятно.
– Надо же наказать!
Мое лицо выражало крайнюю степень вовлеченности в ситуацию.
– Я оставлю его после уроков класс мыть. Целую неделю буду оставлять. Даже целый месяц.
Повозмущавшись еще с полчаса, Ольга Павловна согласилась на мой вариант наказания. Ник в школу зван не был, Митька остался жить. И в наших отношениях с ним тоже что-то произошло – он, будто в благодарность за мой антипедагогичный поступок, старался удерживаться от безобразий. Даже набивался на похвалы, время от времени выучивая целый абзац из учебника по истории и добиваясь, чтобы я его спросила. Изменениями я втайне очень гордилась. Ник теперь приходил в школу не чаще, чем все остальные предки учеников класса.
В индивидуальном, так сказать, порядке мы встретились только в марте.
Повод был достаточно серьезный. Если честно, то я расстроилась до соплей. Вот вам и перевоспитала хулигана! Неужели он сделал это, потому что решил, будто я прикрою его снова?
А случилось вот что: на третьей перемене, в школьном дворе, Митька исколошматил в кровь своего одноклассника, Петю Межина. Их растащили спустя пять секунд от начала драки, но нос Митькиного противника уже был сломан. Зверство, думала я, садизм.
Петю увезла «скорая», Митька остался в моем кабинете, ожидая появления отца. Он не то чтобы плакал, скорее был в некотором шоке. Сидел на стуле и молча раскачивался из стороны в сторону, сглатывая слезы и глядя перед собой пустыми глазами. Я не могла понять, страх это или что-то другое.
В классе, кроме нас, было еще несколько учителей, завуч, директор. Все пытались, как могли, объяснить преступнику суть его преступления и добиться его раскаяния. Меня интересовало другое:
– Зачем ты это сделал? За что Петю избил?
Митькин взгляд впервые стал осмысленным. Он поднял на меня глаза, и мне показалось, что кричавшие в кабинете люди куда-то испарились. Ответ прозвучал совсем тихо, но я поняла все:
– Эля ему записку написала, что любит его.
Ник прибыл через пятнадцать минут. Он был уже в курсе событий. Без лишних слов, пройдя сквозь строй учителей и отмахнувшись от истеричных воплей директора, который сейчас, как и всегда, думал только о деньгах, Ник схватил затрясшегося сына за ухо и вытащил из класса. Я не сомневалась, что моего любимчика ждет страшная расправа.
Почему-то все смолкли, и не только в моем сознании, но и на самом деле.
А спустя два месяца, когда учебный год кончился, после самого последнего звонка в этом году, Сухарев приехал в школу и сделал мне предложение.
И все было хорошо, пока не случилось страшное: я влюбилась.
Глава 4
Когда мы с Ником поженились, я с удивлением обнаружила, что в городе он человек известный. У него было невероятное количество друзей, приятелей и знакомых. Эта его черта – привлекать к себе огромное количество самых разных людей – положительно отражалась и на его бизнесе.
Действительно, это было занятное зрелище – видеть, как в приличный ресторан входит мрачный человек, одетый в потерявшие вид голубые джинсы и черную рубашку, надетую на такую же черную майку. Его появление сопровождалось волной внимания: кто-то приветственно кивал, кто-то тянул руку, многие, стремясь поздороваться, старались перекричать музыку. Он быстро пересекал зал, по дороге пожимая с десяток протянутых рук, хмуро отвечал на вопросы, делал замечания официантке, указывал на что-то бармену и исчезал в своем кабинете, возле которого уже толпилась очередь.
Даже самые близкие признавали, что характер у него не сахар, а общаться с ним – не мед ложками есть. Он был циничным и высокомерным правдолюбом. Если его не спрашивали – он молчал, но уж коли вопрос задавался – ответ был непредсказуем.
Почему же тогда они ценили его общество? Из уважения к его деньгам, успешному бизнесу. Ну и многие замечали, что Ник сам по себе был примечательной личностью.
Эти многие в основном были джазовыми музыкантами и людьми тесно связанными с джазом. Еще бы им не любить Ника! Именно он придумал и ежегодно инициировал знаменитые гродинские джазовые фестивали. Он находил спонсоров, договаривался с коллективами, приглашал звезд, делал рекламу, собирал жюри и бесплатно размещал гостей фестиваля в своей гостинице. Конечно, у него были помощники – друзья и студенты музыкального училища, но он столько сил вкладывал в это мероприятие, что иногда становилось страшно…
Сухарев был одним из десятка непотопляемых бизнесменов в городе, которых не подкосили ни рэкет в начале девяностых, ни дефолт девяносто восьмого, ни коррупция в начале следующего десятилетия. Намного позже я узнала, что в бизнес он попал чуть ли не случайно. Ник окончил строительный факультет Гродинского политехнического института, отслужил в армии и вернулся домой. Дома ждала его только тяжело пьющая мать. К тому времени она уже похоронила обожаемого мужа, угробила певческую карьеру, а наслаждаться существованием самки, живущей жизнью сына, не желала. Ей хотелось тихо спиться и уйти в мир иной, где ждал ее возлюбленный Сандро.
Растянутый на долгие годы акт суицида собственной матери шокировал Ника. Он решил, что страдалицу надо вылечить от алкоголизма и дать ей шанс счастливо стареть до смерти.
Людмила Витальевна сопротивлялась этому плану, как умела: напивалась, в любой момент, когда Ник не мог ее контролировать, сбегала от врачей, удирала из клиник, даже меняла места жительства и замки на дверях.
Но вскоре случилось страшное: у Витальевны обнаружили рак. Возможно, она и не очень-то расстроилась, но Ник испугался страшно. Лечение было дорогостоящим, а денег не хватало. Более того, на какой-то стадии болезни лечащий врач сказал, что если процесс не затормозится в ближайшем будущем, то потребуется лечение в немецкой клинике.
Тогда Ник продал что было, влез в долги и сначала арендовал, а потом и купил полуразвалившийся кондитерский цех одного из хлебозаводов. Он был очень молод, не имел в делах никакого опыта и был доведен до отчаяния, именно поэтому у него все и получилось. В делах двадцатишестилетнему парню помог друг его покойного отца – Вадим Сидорович Мащенко, то есть Сидорыч.
Всего за год Сухарев сумел заработать денег и на лечение матери, и на приличную жизнь для нее и для себя. Он женился, купил дом, новую квартиру для своей матери. В девяносто девятом, после смерти жены, Сухарев отказался от планов развивать булочный бизнес, а потом и вовсе продал свой хлебозавод и занялся строительством ресторана. Когда же появилось здание, несуразное для людей, выросших в эстетике хрущоб, все вокруг решили, что вот и пришел конец процветанию этого хорошего парня – Ника Сухарева.
Поделиться книгой: