— А что такое счастье?

— Счастье, — начинал Лева, — это такая категория, которая…

И снова начиналась дискуссия, пока кто-нибудь не спохватывался:

— Петя, пора давать углекислоту! Заговорились…

В атмосфере содержится три десятитысячных доли углекислого газа. Но если его несколько больше, растение развивается лучше. Поэтому, по указанию Кондратенкова, наш быстрорастущий гибрид получал добавочную порцию.

Итак, дежурный и Петя Дергачев отправлялись подкармливать посадки углекислым газом, а я закрывал глаза до следующего прожекторного "утра" через два часа.

Конечно, далеко не все и всегда проходило гладко. На третий день, когда быстрорастущие уже давным-давно переросли пшеницу и возвышались над нивой широко разросшимися густо-зелеными купами, Кондратенков решил вырубить лишние деревья, чтобы оставшиеся могли свободнее куститься… Два часа спорили они с Борисом Ильичом, какие стволы убрать, какие оставить, и каждый из нас, стоя в отдалении, беспокоился о судьбе своего любимца. Но как только рубка была закончена, налетел вихрь-и какой., не хуже чем в день нашего приезда! Низкорослые еще лесопосадки вокруг пшеничного поля не смогли прикрыть от ветра наши гнезда. Буря всей силой обрушилась на бугор. Два быстрорастущих деревца были сломаны, у других облетели листья.

Металлические ящики были уже малы, а специальные сборные домики еще не готовы, и нам пришлось сооружать перед гнездами баррикаду из автомашин, ящиков, кожаных сидений и бортовых досок в ожидании, пока плотники в мастерской закончат подгонку щитов.

Наконец домики были собраны, растения укрыты, обмыты, подкормлены углекислым газом. Но тут случилась новая, беда — утечка газа в кране. Выяснилось это не сразу, только к вечеру, и многие растения просто захлебнулись от избытка углекислоты. Пришлось их проветривать, даже снабжать кислородом, как тяжелобольных.

Борис Ильич, отчаявшись, предлагал бросить всё и посадить новые гнезда, но Кондратенков сказал:

— Не страшно, если иные пропадут. Зато выживут самые крепкие!

И настойчивость его оправдала себя. К вечеру все пришло в норму. Деревья снова тронулись в рост, и опять мы могли радоваться, сообщая друг другу:

— Сто семьдесят один… есть даже сто семьдесят три… Вот настолько выше Верочки, честное слово! А вы заметили в самой яркой зелени красноватый оттенок?.. Да, да, это говорит о изобилии хлорофилла…

Так продолжалось дней шесть или семь — я уж не помню точно, сколько именно. К этому времени наши питомцы выросли метра на два с лишком. Во всяком случае, мы смотрели на них снизу вверх. Теперь это были тоненькие, стройные молодые деревья, увенчанные неширокой кроной, с огромными, в мою ладонь величиной, красновато-зелеными глянцевитыми листьями. На каждом квадрате оставалось только два дерева, остальные отстали в росте и были вырублены. Зато внизу Кондратенков вместо так называемого "подроста" посадил еще раз семена, и новое поколение бурно развивалось под защитой листвы старших товарищей.

Понемногу мы привыкли к успехам наших растений, даже начали воспринимать как нечто само собой разумеющееся, если они поднимались на тридцать-сорок сантиметров в сутки.

Но вот однажды, выйдя к обеду, я заметил, что настроение в столовой какое-то неуверенное. Не было ни горячих споров, ни новых цифр, ни веток, ни листьев, ни междоузлий, ни узлов. Я трижды переспросил Веру, прежде чем она решилась нехотя ответить мне:

— Всего четыре сантиметра с самого утра.

Всего четыре сантиметра с самого утра! Для нашего дерева это была катастрофа.

После обеда весь институт собрался вокруг посадок.

Надо сказать, наши питомцы не понравились мне на этот раз. Вид у них был какой-то несвежий и понурый. Широкие листья уныло повисли; даже цвет у них чуточку изменился: вместо красноватого оттенка появился коричнево-желтый.

А у многих кончики подсохли и края пожелтели.

Я обратил внимание Кондратенкова на эти подсохшие края.

— Само собой разумеется, с влагой неладно, — согласился он. — Мы даем им пить вволю, но, очевидно, этого недостаточно. Для дерева нужно, чтобы самый воздух был влажным.

— А нельзя ли поливать их сверху? — спросил я.

— Мы так и делаем, но это не достигает цели. Весь воздух над пустыней нельзя увлажнить. Конечно, лучше всего растить дерево в стеклянной банке — там оно у себя дома и само регулирует влажность. Мы могли бы заказать и трех- и пятиметровую банку, но я не хотел этого. Наша задача дать в колхозы массовую здоровую, выносливую породу, способную бороться с невзгодами. Все эти искусственные укрытия, прожекторы, углекислый газ я разрешал только в первые дни, чтобы задать темп. Со вчерашнего вечера домики отменены. Пусть деревья привыкают к естественной обстановке.

— А вы не думаете, что они из-за этого заболели?

— Н-н-не знаю… не лишено вероятия. Может быть, получился слишком резкий переход. Во всяком случае, я заказал в мастерской новый каркас для больших домиков… Посмотрим…

На ночь над гнездами был поставлен новый домик, чтобы деревья, укрытые от ветра, могли установить нужный им водный режим.

Часа в четыре утра Кондратенков, который провел возле автомашин бессонную ночь, приказал разобрать постройку. Мы растащили щиты и убедились своими глазами, что хлопоты не помогли: деревья почти не выросли за ночь, а листья у них заметно пожелтели.

И снова мы молча стояли, глядя на наших питомцев, беспомощные врачи у постели немого больного. А так хотелось подойти к дереву и ласково спросить его: "Что с тобой, дружок? Что у тебя болит? Хочешь пить? Может быть, тебе холодно здесь? А может быть, слишком жарко?"

Деревья молчали. Только когда пробегал ветерок, непонятно о чем шелестели их выцветшие листья. А один листок, весь лимонно-желтый, оторвался от ветки и, поколыхавшись в воздухе, спланировал под ноги Кондратенкову.

Иван Тарасович подобрал его.

— Вполне сформированная разъединительная ткань, — сказал он тоном лектора и добавил, обращаясь ко мне: Такая ткань образуется на черенках осенью. Она отделяет увядшие, уже ненужные листья от ветки.

Помню, что я залюбовался спокойствием Кондратенкова.

А ведь это был тот же самый человек, который в день нашего знакомства поразил меня своим живым и увлекающимся характером!

— Иван Тарасович, может быть это действительно осень? — спросил я; пользуясь своим положением неспециалиста, я позволял себе высказывать самые невероятные предположения. — Я хочу сказать, что ваше дерево уже прошло свой сезон роста, а теперь ему нужна передышка, как бы зимний отдых, и оно теряет листья.

К моему удивлению, Кондратенков серьезно обдумал мой вопрос.

— Дело у нас новое, небывалое, — сказал он, — могут быть всякие неожиданности. Мы еще не знаем до конца все, что происходит в живой клетке. Но не думаю, что вы правы… Вот, посмотрите: подрост, который моложе на четверо суток, тоже желтеет. Значит, дело не в возрасте и не в темпе роста, а во внешних условиях. Во всяком случае, мы уже знаем, что влага здесь ни при чем. Будем исследовать остальное: воздух, свет, почву, тепло…

И он ушел от нас, спокойный, выдержанный, не растерявшийся ни на секунду.

— Эх, жалко, профессора Рогова нет! — вздохнул Лева.

— А что твой Рогов, — возмутилась Вера, — о двух головах, что ли? Чем он лучше Ивана Тарасовича? Разве он выращивал деревья за неделю?

Лева пожал плечами.

— Я ничего не имею против твоего Ивана Тарасовича, — сказал он с обидой, подчеркивая "твоего". — Они оба великие ученые и, работая вместе, творили бы чудеса. Так я думаю. У профессора Рогова тоже было чем похвастать.

Но я молчу. Еще придет время вам удивляться.

Девушка промолчала. Она даже не спросила: "Не увлекся ли ты, Лева?" Сегодня Верочка была недовольна своим другом.

Лева собрался съездить на станцию за своим багажом и узнать заодно, нет ли известий о Рогове. И девушка никак не могла понять, как можно в такое время покинуть посадки и равнодушно уехать по своим делам…

Последовательно выполняя свою программу, Кондратенков в течение дня проделал множество экспериментов. Были поставлены опыты с углекислым газом — с уменьшенной дозой и с усиленной.

Для одного гнезда была создана атмосфера, насыщенная кислородом. Проводились опыты с длинной и короткой ночью. В лаборатории изучались пробы воздуха, почвы, срезы листьев и древесины.

К вечеру наши деревья потеряли почти все листья, стояли серые, голые, как будто действительно наступила зима. Но в это время Борис Ильич предложил новый метод лечения.

У помощника Кондратенкова была удивительная память.

Он один заменял в институте справочный отдел, сельскохозяйственную энциклопедию и библиографическое бюро.

В голове его в стройном порядке хранились даты, номера, названия и точные протоколы всех агротехнических опытов за последние тридцать лет.

На этот раз Борис Ильич вспомнил, что еще в 1939 году в одном из украинских институтов удавалось ускорять рост дубов чуть ли не в десять раз, выращивая их в атмосфере искусственных тропиков. Мысль казалась правильной: на юге, в жарких и влажных странах, растительность богаче, чем на севере. Но сам Борис Ильич, выдвинувший новую идею, не решался ее отстаивать: кто знает, а вдруг получится хуже!

— А как же иначе! Сидеть и смотреть, как деревья сохнут? — горячилась Верочка. — Надо пробовать, надо рисковать. Деревьям нужна решительная встряска… Это поможет им!

— А ты не увлекаешься, Верочка? — поддразнивал подругу уже вернувшийся со своим багажом Лева.

Анализы пока что результата не дали, и Кондратенков принял разумное и осторожное решение: одно гнездо перевести в "тропики", прочие же оставить для контроля. Призванный для совета Петя Дергачев взялся в трехчасовой срок оборудовать электрическую баню.

Трудно было сказать заранее, приведет ли этот опыт к удаче, но все сразу оживились: все-таки появилась хоть какая-нибудь надежда.

Желающих помочь нашлось сколько угодно, и через два часа и двадцать минут домик был установлен, оборудован электрическими каминами, шлангом для подачи теплого пара и стеклянными окошечками для приборов.

Иван Тарасович сам приготовил нормальный раствор, то-есть раствор всех необходимых для растений солей: калийных, фосфорных и азотных, и заставил Зою Павловну полчаса размешивать и взбалтывать воду, чтобы крупинки не оседали на дно. Больные деревья были тщательно политы, причем старательный Лева даже опрыскал листья и ветки. "У нас на Курильских островах всегда так делали", сказал он.

Выждав около десяти минут, Кондратенков распорядился устроить "полную ночь". Одно гнездо было спрятано в "домик", прочие же контрольные гнезда остались открытыми, и Борис Ильич стал возле приборов. Теперь нам ничего не было видно, но никто из нас не ушел в институт. Больше того, закончив работу, сюда, к посадкам, пришли все сотрудники — ученые и неученые: агротехники, старшие и младшие лаборанты, садовники, плотники, повара, уборщицы, фельдшер и киномеханик. Вокруг гнезд собралась целая толпа. Кое-кто старался заглянуть в окошечки и рассмотреть позади термометров подопытные деревья. И все мы, волнуясь и надеясь, строили предположения о результатах опыта.

Наконец срок прогревания кончился. Иван Тарасович выпустил пар, подождал, пока внутри установилась прохладная температура, подал знак. Передняя стенка домика была снята в одно мгновение, и мы увидели… нет, лучше бы мы не смотрели совсем!

Да, деревья выросли, но как! Стволы их искривились, изогнулись винтом, на них появились шишки размером с кулак и узенькие шейки, не толще пальца. Редкие листья, такие же желтые, как прежде, разрослись невероятно и стали похожи на какие-то скрюченные, шероховатые ослиные уши. Отдельные ветки свешивались до самой земли, а дм навстречу вылезали бледные крючковатые пальцы и колени корней.

Никто не проронил ни слова. Безмолвным вздохом толпа встретила появление этих уродов.

Что произошло? Недоумевая, я искал ответа в глазах сотрудников. Напротив меня стоял Борис Ильич — он как-то сразу постарел, обмяк, стал меньше ростом. Зоя Павловна была поражена — полные губы ее приоткрылись, в глазах стояли слезы. Вера смотрела в землю устало, покорно и терпеливо. За ней я видел Леву, бледного, растерянного, с выражением откровенного ужаса в широко раскрытых глазах.

И только Кондратенков стал еще суше, строже и прямее, и на скуластом лице его была написана непреклонная решимость.

С минуту стояли мы пораженные, не находя слов. Затем одно из ужасных деревьев вздрогнуло и, медленно перегнувшись пополам, положило на землю свою уродливую крону. Зоя Павловна вскрикнула, шарахнулась в сторону и толкнула другой тополь. И это дерево, точно сломавшись посредине, там, где был узенький перешеек, упало на первое. Стволы легли крест-накрест, как бы перечеркнув гнездо, словно хотели сказать, что вся работа пошла насмарку: то, что сделано, никуда не годится, и нужно начинать с самого начала.

Глава 4. Много вопросов и ни одного ответа

Обычно после ужина весь институт собирался на террасе. Молодежь танцевала, старики курили, читали газеты, и все вместе горячо обсуждали диаграммы роста. Но в этот день разговор не клеился, сотрудники сразу же разошлись с вытянутыми лицами. Петя Дергачев, который прежде, играя со мной в шашки, неотвратимо запирал мне штуки три-четыре, сегодня подставил под удар три простых и дамку. Проиграв партию, он вдруг спросил меня: "А что такое злокачественное перерождение?" и, не получив ответа, уклонился от реванша.

В половине одиннадцатого пришлось отправиться спать.

Но и заснуть мне не удалось. Ночь была душная, парная.

Я долго ворочал нагретую подушку и все не мог найти прохладного местечка, чтобы положить щеку.

В самом деле, отчего бывает злокачественное перерождение тканей? Отчего оно бывает у людей и может ли быть у дерева?

Я вздохнул, выпутался из горячей простыни и подошел к окну. В саду было так же душно, как и в комнате. На меня пахнуло запахом цветов и преющей земли. На секунду вспыхнула зарница, осветила темно-голубое небо и округлые силуэты деревьев, четкие, словно вырезанные из черной бумаги. Затем снова все погрузилось в непроглядную тьму.

— Значит, ты из-за этого поехал? — услышал я шопот где-то совсем близко.

— А ты думала-зачем?

— Я думала, из-за болезни профессора Рогова.

— Профессор уже выздоравливает.

Вера вздохнула, потом снова принялась выспрашивать:

— Отчего же ты мне сразу не сказал?

— А ты бы сразу сказала на моем месте?

— Не задумываясь.

— Это только так кажется.

— Теперь мы должны сказать всем.

— А как ты думаешь, они поймут правильно?

— Обязательно поймут. Хочешь, я скажу?

— Нет, ни в коем случае! Это неудобно. Почему же это девушка будет говорить!

— Ну что ж, я девушка, ты юноша- какая разница?.. В сердцах я захлопнул окно. Эх, молодость, молодость, у нее свои заботы! "Ты скажи — я скажи, мне неудобно тебе неудобно…" Пошли прахом многолетние труды, провалилась работа целого института, а Лева с. Верой объяснились в любви и счастливы. И всерьез еще обсуждают, кому из них нужно объявлять об этом и что мы, посторонние, подумаем. Что подумаем? Снисходительно улыбнемся и вздохнем от зависти.

Я закрыл окно на задвижку (все равно духота) и лег в постель, твердо решив немедленно заснуть.

Во втором этаже над моей головой кто-то ходил по комнате из угла в угол. В ночной тишине гулко и резко отдавались шаги. В них не было однообразия, и это мешало мне заснуть. Мне казалось — я могу по походке проследить мысли этого человека. Вот он спокойно обдумывает что-то: шесть шагов по диагонали, поворот на каблуках и снова шесть шагов по диагонали. Вот найдено удачное решение: довольный собой, он печатает каждый шаг, ставя ногу на каблук и прихлопывая носком. Вдруг остановился: неожиданное возражение. Теперь начинается сумбурная беготня мелкими шажками — так суетятся звери, запертые в клетку. Наверное, он, шагающий, тоже думает о перерождении.

В самом деле, почему такие полезные вещи, как тепло и влага, могли отравить деревья? Неудачное сочетание? Но ведь такие же, похожие на "тепловую баню", парные южные ночи сами по себе бывают здесь, в степи. Сегодняшняя ночь, например. Или растения заболели еще раньше? Может быть, скоростной рост — тоже болезнь?

Теперь человек наверху пришел к какому-то выводу. Беспокойные шага опять сменились ритмичной походкой с каблука на подошву: раз-два, раз-два, раз-два и пауза. Сколько же можно? Когда, в самом деле, прекратится эта чечотка? Люди устали и хотят отдохнуть. У всех нервы. Пойти постучать к нему, что ли?

И я отправился на второй этаж.

Здесь был такой же коридор, как и внизу, со скрипучими дощатыми полами и такие же двери, выкрашенные цинковыми белилами. Я отсчитал третью слева комната № 24.

В ответ на мой стук шаги приблизились, отрывисто щелкнул английский замок.

— Войдите! — сказал Кондратенков. — Входите, Григорий Андреевич.

Я был смущен: как же мне не пришло в голову, что надо мной может быть квартира Кондратенкова!

— Извините, я не хотел мешать… — сказал я. — Я думал, что это кто-нибудь из сотрудников.

— Ничего, заходите. Нам с Борисом Ильичом тоже не спится.

Только тут я заметил крупную фигуру заместителя Кондратенкова. Борис Ильич сидел в глубоком кожаном кресле и, подперев щеку кулаком, молча смотрел в пол. Он даже не пошевелился, когда я задел его, пробираясь к дивану.

Наступило принужденное молчание.