– Врешь, – сказала королева, и последнее, что я успела разглядеть в навалившейся тьме, – это мерцание клинка в ее руке. Раньше она прятала его в платье.

Не успев подумать, я крикнула:

– Нет!

Ее голос выполз из тьмы и прошелестел по моей коже:

– Племянница моя Мередит, ты и вправду запрещаешь мне наказать моего собственного стража? Не твоего, а моего, моего!

Тьма стала гуще и тяжелее, дышалось с трудом. Я знала, что Андаис так умеет сгустить воздух, что мои смертные легкие не смогут его вдохнуть. Только вчера она едва меня не убила, когда я вмешалась в ее «развлечения».

– В засохшем саду дул ветер. – Бас Дойла прозвучал так низко, так глубоко, что будто отдавался у меня в позвоночнике. – Ты сама это почувствовала и отметила.

– Отметила, да. Но ветра уже нет. Сады мертвы, как и были.

В темноте вспыхнул зеленый свет. Дойл держал в ладонях горсть желтовато-зеленых языков пламени. Так проявлялась одна из его рук власти. Я как-то видела, как это пламя наползло на нескольких сидхе и заставило их мечтать о смерти. Но, как многому в волшебной стране, этому огню можно было найти и другое применение. В темноте он давал желанный свет.

При свете стало видно, что подбородок Мистраля задирают кверху уже не пальцы, а клинок. Меч королевы, Мортал Дред. Один из немногих артефактов, которые могли воистину убить бессмертного сидхе.

– Что, если сады могут снова ожить? – спросил Дойл. – Как ожили розы в приемной?

Андаис улыбнулась на редкость неприятно.

– Предлагаешь пролить еще немного драгоценной крови Мередит? Плата за оживление роз была именно такой.

– Не только пролитие крови дарит жизнь.

– Думаешь, ваш трах сумеет оживить сады? – усмехнулась она, лезвием вынуждая Мистраля приподняться на коленях.

– Да, – ответил Дойл.

– Хотела бы я посмотреть.

– Вряд ли что-то выйдет в твоем присутствии, – сказал Рис. Над его головой появился белый огонек. Небольшая мягко светящаяся сфера, освещавшая ему путь. Такой огонь умели вызывать почти все сидхе и многие малые фейри тоже; мелкое волшебство, знакомое многим. А мне, когда нужен был свет, приходилось искать фонарь или спички.

Рис медленно шел к королеве в мягком ореоле своего света.

– Немного траха после веков воздержания – и ты осмелел, одноглазик, – сказала она.

– Трах подарил мне счастье, – поправил он. – А осмелел я от этого.

Он поднял правую руку, показывая королеве внутреннюю сторону руки. Света было мало, и стоял он не тем боком ко мне, так что я не разглядела, что же там такого необычного.

Андаис сперва нахмурилась, а когда он шагнул ближе – удивленно распахнула глаза.

– Что это?

Но рука у нее опустилась, так что Мистралю не нужно было теперь тянуться вверх, чтобы уберечься от порезов.

– Именно то, что ты думаешь, моя королева, – сказал Дойл, тоже шагая к ней.

– Стоять обоим!

Она подкрепила приказ, снова вздернув голову Мистраля.

– Мы ничем не угрожаем королеве, – заметил Дойл.

– Может быть, я угрожаю тебе, Мрак.

– Это право королевы, – сказал он.

Я хотела уже его поправить, потому что теперь он был капитаном моей стражи, не ее. Она не имела права ни с того ни с сего ему угрожать, черт возьми! Больше не имела.

Аблойк сжал мне руку и шепнул прямо в макушку:

– Погоди, принцесса. Мраку еще не нужна твоя помощь.

Хотелось возразить, но его предложение звучало разумно. И все же я открыла рот – только забыла все возражения, взглянув ему в лицо. Просто он очень правильно рассудил, так мне казалось.

Что-то стукнуло мне по ноге, и я поняла, что Аблойк держит кубок. Он сам был кубком, а кубок был им – в каком-то мистическом смысле, – но когда Аблойк прикасался к кубку, он что-то приобретал. Становился убедительней. Или слова его становились убедительней.

Мне не слишком понравилось, как он на меня воздействует, но я оставила это без комментариев. Нам и без того проблем хватало.

– А что там на руке у Риса? – прошептала я.

Но нас с Аблойком окружала тьма, а Королева Воздуха и Тьмы слышит все, что говорится в воздух в темноте. Мне ответила она:

– Покажи ей, Рис. Покажи, с чего ты так осмелел.

Спиной к ней Рис не повернулся, но немного сдвинулся в сторону, к нам. Льющийся из ниоткуда слабый белый свет переместился с ним вместе, освещая его торс. В бою такой свет не то что бесполезен – он сделает Риса мишенью. Но бессмертные сидхе по этому поводу не переживают: когда смерть тебе не грозит, можно сколько угодно подставляться под выстрелы.

Свет наконец коснулся нас – как первое белое дыхание зари, что скользит по небу, чистое и светлое, когда рассвет заметен разве только по редеющей тьме. Свет словно ширился, пока Рис подходил к нам, скользил ниже по его телу, обрисовывая наготу.

Рис протянул ко мне руку. От запястья почти до локтя на ней синел контур рыбы. Головой рыба была повернута к запястью и казалась неловко изогнутой, как полукруг, к которому не пририсовали вторую половинку.

Аблойк потрогал ее кончиками пальцев, осторожно, как только что королева.

– Я ее не видел у тебя на руке с той поры, как закрыл свой кабачок.

– Я знаю тело Риса, – сказала я. – Ее вообще здесь не было.

– При твоей жизни, – заметил Аблойк.

Я перевела взгляд на Риса:

– Но почему рыба?..

– Лосось, если точнее, – поправил он.

Я закрыла рот, чтобы не ляпнуть какой глупости, и попыталась поступить по совету отца – подумать. Подумала я вслух:

– Лосось означает мудрость. В одном нашем мифе говорится, что лосось старше всех живых существ и потому владеет мудростью всего мира с самого его начала. И еще, по тому же мифу, лосось – это долголетие.

– Миф, говоришь? – усмехнулся Рис.

– У меня биологическое образование, Рис. Ты никак не убедишь меня, что лососи появились раньше трилобитов или даже динозавров. Современные рыбы – они современные, если смотреть по геологической шкале.

Аблойк глянул на меня с интересом.

– Я забыл, что принц Эссус решил дать тебе образование среди людей. – Он улыбнулся. – Когда ты рассуждаешь, тебя не так-то легко сбить с мысли.

Он плотнее сжал руку, в которой по-прежнему держал кубок. Я нахмурилась и даже шагнула от него прочь:

– Прекрати.

– Ты пила из его кубка, – сказал Рис. – Ты любым его словам должна верить, не рассуждая… Если ты человек, конечно, – ухмыльнулся он.

– Видимо, она не настолько человек, – заметил Аблойк.

– Судя по вашему поведению, эта бледная татуировка чем-то важна. Я не понимаю чем.

– Разве Эссус тебе о ней не рассказывал? – спросил Рис.

– Он ничего не говорил о татуировке у тебя на руке, – удивилась я.

Королева хмыкнула:

– Эссус не так много придавал тебе значения, чтобы рассказывать.

– Он не рассказывал ей по той же причине, по которой никто не рассказывал Галену, – сказал Дойл.

Гален так и лежал под сухими деревьями. Все остальные, повалившиеся на землю, тоже не поднялись на ноги – они сидели или стояли на коленях в сухой траве и хворосте. Над головой Галена засветился зеленовато-белый огонек. Не ореол, как над Рисом, а скорее шарик света чуть повыше его головы.

Гален попытался заговорить, но только захрипел и должен был сперва откашляться.

– Я и правда ничего не знаю о татуировках у Риса.

– Никто ничего не говорил молодым, ваше величество, – сказал Дойл. – Общеизвестно лишь, что наши последователи наносили символы на свои тела и шли в битву, защищенные только ими.

– В конце концов они научились носить броню, – проговорила Андаис. Рука у нее немного опустилась, Мистраль опять мог спокойно стоять на коленях.

– Да, и только самые фанатичные кланы еще пытались снискать нашу милость и благословение. Они погибли из-за своей преданности.

– О чем вы говорите? – спросила я.

– Когда-то мы, сидхе, их боги, носили на себе символы как знак благословения Богини и Бога. Но как слабела наша сила, слабели и знаки на наших телах, – сказал Дойл густым как патока басом.

Рассказ подхватил Рис:

– В ту пору наши последователи, раскрашивая тела в подражание нам, приобретали нашу защиту, отсвет магии, которой мы владели. Татуировки наносились в знак посвящения, это верно, но когда-то очень давно они могли на самом деле призывать нас на помощь. – Он взглянул на бледно-голубую рыбу у себя на руке. – Эта отметина стерлась примерно четыре тысячи лет назад.

– Она слабая и неполная, – бросила королева из дальнего конца зала.

– Да. – Рис кивнул и взглянул на королеву. – Но это начало.

Никка заговорил негромко – я почти забыла, что он здесь, так тихо он стоял у стены. Крылья у него чуть засветились в темноте, словно по жилкам в них потек свет, а не кровь. Эти огромные крылья еще несколько дней назад были только родимым пятном у него на спине, но они вырвались из его тела – совершенно настоящие, реальные. Сейчас он их расправил, и они засияли, как просвеченный солнцем витраж – просвеченный солнцем, нам не видимым.

Никка поднял правую руку и показал нам отметину на внешней стороне запястья у самого основания кисти. Мне света было маловато, чтобы разглядеть наверняка, но Дойл сказал:

– Бабочка.

– Я никогда не носил знак милости Богини, – тихо сказал Никка.

Королева совсем опустила меч, опять потерявшийся в черных складках пышной юбки.

– А как с остальными?

– Вы их почувствуете, если сосредоточитесь, – сказал стражам Рис.

Холод вызвал шар тусклого серебристо-серого света, повисший над его головой наподобие зеленоватого шара у Галена, и принялся расстегивать рубашку. Он не раздевался при народе без особой необходимости, и потому еще до того, как обнажился безупречный изгиб его правого плеча, я догадалась, что там что-то есть.

Он повернул руку, чтобы разглядеть рисунок.

Королева велела:

– Покажи нам.

Он показал сперва ей, потом медленно повернулся на сто восемьдесят градусов, к нам. Рисунок был бледный и синеватый, как у Риса: небольшое дерево, нагое, сбросившее листву, а земля под ним вроде бы заснежена. Как и у Риса, татуировка была тусклая, не до конца прорисованная – словно художник начал работу и не успел закончить.

– Убийственный Холод никогда не носил знаков благословения, – почему-то недовольно сказала королева.

– Да, не носил, – подтвердил Холод. – Когда сидхе носили такие знаки, я еще не был вполне сидхе.

Он натянул рубашку обратно на плечи и застегнул пуговицы. Холод не просто был полностью одет, он был вооружен. У большинства стражей при себе имелись мечи и кинжалы, но только у Холода и Дойла – еще и пистолеты. Рис свой пистолет оставил в спальне вместе с одеждой.

Под рубашкой у Холода кое-где виднелись бугры, а значит, оружия при нем было больше, чем видно на первый взгляд. Холод оружие любит, но когда его так много – это значит, что страж чем-то обеспокоен. Может, все новыми попытками меня убить, а может, чем-то еще. Красивое лицо было замкнуто, скрыто маской высокомерия. Может быть, он просто прятал мысли и чувства от королевы, и все же… У Холода случались приступы обидчивости.

Рис сказал:

– Пусть Аблойк и Мерри закончат начатое. Дай нам закончить.

Королева глубоко вздохнула – даже в полумраке зала я увидела, как поднялся и опал треугольник белой плоти в низком декольте вечернего платья.

– Отлично, заканчивайте. А потом явитесь ко мне, нам есть что обсудить. – Руку она протянула Мистралю. – Пойдем, мой капитан. Не станем мешать их удовольствию.

Мистраль не спорил. Встал и принял ее бледную руку.

– Он нам нужен, – сказал Рис.