Возможно тебе, мой дорогой читатель, и показалось столь неуместным подробное описание этого действия, в котором ты не увидел ритуала потому, что в противоположность всем другим ритуалам этот не является распространенным. Но тут я могу лишь пожалеть, что среди тех, кто знаком с йогой и медитацией лишь понаслышке мало тех, кто нашел менее выразительный и, возможно, менее сильный способ к познанию собственных ощущений, к познанию собственного «Я».
Как много схожих по кажущейся на первый взгляд невыразительности проявлений ритуалов можно насчитать, понаблюдав за женщиной на протяжении нескольких часов, особенно часов утренних. Многие из них, пережив болезненный переходный возраст, пройдя сложный, задиристый путь формирования своей женственности из маленького гадкого утенка, которым они являлись в начале этого пути, женщины обратили в ритуал любое действие по уходу за своей внешностью, по уходу за домом и детьми. И более того – некоторые из них превратили большую часть своей жизни в когда-то почти осознанно отобранную последовательность ритуалов.
Да, совсем забыл. В моем определении ритуала я упустил, пожалуй, одну из самых главных частей, отличающих ритуал от любого другого более или менее повторяемого действия, а именно я забыл упомянуть о его медлительности. Похоже, что сам ритуал к этому располагает, ибо подразумевает под собой приятное действие, которое хотелось бы задержать во времени, заставить его замереть, остановиться, дать возможность глубого прочувствовать и сконцентрироваться (вспомните о плавности). И еще (слова приходят так быстро, что я не успеваю все расставить по своим местам), ритуал – почти всегда действие, тяготеющее к красоте. Сервировка праздничного завтрака, посыпания печенья шоколадной крошкой, нежно, плавно, медленно, словно это шоколадный снег кружится над тарелкой, разливание кофе по крохотным кофейным чашкам и добавление в него щепоток корицы – все это, безусловно, ритуалы, призванные сохранить и подчеркнуть в нашей жизни те моменты истинной красоты, без которых человечество не смогло бы долго прожить, по крайней мере прожить счастливо.
Но ко всему тому, что я уже сказал о ритуалах, мой дорогой читатель, а ты, наверное, заметил, что сказал я немало, повторяя сам себя и дополняя, путаясь в смешавшихся в голове словах, я хочу добавить, и этим завершить свой рассказ про ритуалы (рассказ с явными упоминаниями, ибо в завуалированной форме они присуствуют на протяжении всего моего повествования), что ритуалы представляют собой прекрасную возможность отдыха от гнетущих размышлениях о смысле жизни тем, кто устал, запутался, и хочет на время обрести покой. Я сказал «передохнуть», однако я знаю немало людей, которые смысл жизни подменили этим калейдоскопом сменяющих друг друга красивых действий. Но я всегда считал, что красота может существовать только там, где есть смысл. Красота – в непостоянстве...
Магия вещей (Ода предметам)
Мой дорогой читатель, позволь мне в рамках той темы, которую я собираюсь обсудить с тобой в этой очень важной для меня главе, вспомнить некоторые части одного из наших с Евой диалогов. Однажды, когда я в очередной раз зашел в гости к нашей героине, и она, как всегда любезная, предложила мне горячего кофе, случайно для себя самой Ева наткнулась в кухонном буфете на свою старую чашку, из которой она пила в детстве. На чашке был почти стерт незамысловатый рисунок, а оставшаяся краска, безвольно поддавшись времени, облупилась, обнажив белую основу. Ручка была отколота, да и по самой чашке ползла опасная трещина. И забыв на мгновение о том, что в буфет она заглянула ради того, чтобы выудить в его залежах пакет черного немолотого кофе, Ева бережно взяла эту чашку в руки. А ведь когда-то она обращалась с ней куда менее аккуратно! Подумать только – старая чашка, реликвия ее детства. С этой старой, почти уже забытой чашкой к ней вмиг вернулись все ее воспоминания, которые на мгновение подменили собой настоящее, окружающую Еву действительность. Этот мимолетный переворот во времени стал возможен благодаря такому незначительному предмету.
Ева вернулась с кухни без кофе, но со своей старой детской чашкой, и рассказала мне о тех воспоминаниях, которые последней удалось в ней пробудить. И я ответил: «Я, кажется, понимаю, что ты хочешь сказать. Бывает, два предмета тесно связаны между собой. Возможно, в реальной жизни они вообще не имеют друг к другу никакого отношения. Но наша память прочно объединяет их, навсегда связывает. Так что, воспоминания об одном предмете помогают нам вспомнить что-то другое. Связь во времени все-таки наиболее прочная». Тогда задумавшись ненадолго о чем-то своем, Ева неуверенно спросила: «Почему только люди так любят вспоминать?».
– Скажи, а ты думаешь, что на этот вопрос существует единственный, да к тому же исчерпывающий ответ?
– Нет, – спокойно, но все же с некоторым сожалением ответила она.
– Тогда зачем искать ответ? Порой ответы несут в себе еще меньше смысла, чем вопросы.
– Да. Но мне кажется, это не тот случай. Знаешь, в чем по-моему заключается парадокс? В самом факте существования прошлого никто не сомневается, за исключением некоторых моментов, когда оно нам кажется чем-то вроде сбывшейся мечты. По мне даже неудивительно, что люди любят его вспоминать. Но вот, что непонятно: почему прошлое людям дороже настоящего. Ведь, по сути вещей, именно настоящее и есть – наша жизнь.
– Ты слишком много думаешь.
– Это звучит как упрек.
– Вовсе нет. Просто, сама того не замечая, ты поставила будущее на более важную позицию, чем настоящее. Не случись этого, возможно, тебя бы не мучило столько вопросов.
– Возможно, ты отчасти прав.
– Да. Проблема в том, что мы часто путаем части, в которых оказываемся правыми, и в которых заблуждаемся.
– Это похоже на головоломку, которая не имеет ответа. Ты бьешься над ней. Изо всех сил пытаешься решить, а на самом деле, это невозможно, только ты об этом не знаешь, и тебе кажется, что это – твоя личная вина.
Так развивался наш диалог, и так он закончился. От старой чашки, которую прорезала беспощадная трещина, Ева вернулась в свое прошлое, которое проступило из тени небытия, проявило себя с новой силой, на мгновение затмив собой настоящее, так что события и времена на секунду перемешались. Для Евы действительно огромное значение имела ее старая, с облупившейся краской и почти полностью стертым рисунком чашка. Предметы кажутся нам важными, потому что мы ассоциируем с ними определенную эпоху, и только в этом своем качестве связки материального, существующего в настоящем и ускользнувшего от нас в прошлое, а потому чего-то ирреального, зыбкого, мнимого – они представляют для нас истинную ценность. Предметы тяжестью и овеществленной необратимостью своей материи несут для нас часть атмосферы – это наше оматериализованное воспоминание.
И пусть я упомянул одну лишь чашку, которая почему-то пришла мне на ум, как только я начал писать эту главу, намеревался я посвятить ее всем предметам, сделав ее определенной одой материальным вещам, которые можно почувствовать с помощью самого важного в вопросах ощущения человеком истинности своего существования чувства – чувства осязания.
Гибель друга
Теперь, мой дорогой читатель, если ты остался верен мне до настоящего момента, я вынужден тебя огорчить, ибо то, о чем я собираюсь тебе рассказать сейчас, печально, и еще печальней становится от мысли, что истоки этой грусти вечны, но напоминания о них туманит пеленой слез глаза лишь в моменты утраты. Утраты близких нам людей.
Не так недавно Ева узнала, что погиб ее близкий друг, погиб нелепо, возвращаясь поздно вечером домой на велосипеде. И тем тяжелей была эта утрата для всех в виду своей абсурдности. Да, именно абсурдности. Здесь я не собираюсь прибегать к использованию банальных штампов об абсурдности смерти. Я не говорю о смерти как о неком абстрактном явлении, прерывающем дыханье и выманивающим из еще не остывшего тела послушную душу. Я говорю о вполне конкретной смерти, и именно она представляется мне абсурдной, ибо если придерживаться мнения о том, что для любой смерти должен существовать достаточный довод, то здесь подобные доводы напрочь отсутствовали.
Для Евы эта утрата отозвалась целым эхом печальных голосов. Для нее с уходом близкого друга оборвалась не одна нить (символизирующая человеческую жизнь…забудем про штампы), а сразу множество нитей, которые означали совместные ритуалы. Ежедневный пятиминутный разговор вечером по телефону, обсуждение последних новостей. Совместные планы. Общие знакомые. Все это лопнуло в одно мгновенье. Люди могут сколь угодно долго спекулировать своими рассуждениями о прошлом и будущем и почти неуловимом моменте настоящего. Кто-то даже смеет утверждать, что настоящего не существует, но для тех, кто перестал дышать, для тех, за покой души которых прочитана последняя молитва, понятие настоящего…было ощутимо. И связь его, настоящего, с ходом времени. Его роль посредника, моста, соединяющего холмистые дали прошлого и туманные вершины будущего. В один миг сердце перестало биться, легкие перестали набирать воздух. Глаза перестали видеть. В одно мгновение, которое оказалось последним
Привилегия о сообщении известия об этой внезапной смерти досталась на этот раз знакомой Евы (прошу у тебя прощения, мой дорогой читатель, если в приведенной выше фразе ты почувствовал бездушие черствого циника; я лишь посчитал возможным вплести в печальное предложение свои наблюдения относительно схожих ситуаций и, главное, схожего мотива поведения в этих ситуациях у большинства встреченных мною людей, которые, вполне возможно, были совсем неправильно мною истолкованы).
За два года до этого Ева переехала в другой город, возвращаясь в родные места только на каникулах, и иногда выкраивая время по праздникам. Лето перед смертью ее друга, она провела в родном городе. Они провели его вместе. И вот уже она слышит голос, печально возвещающий ее о безвременной кончине ее друга. Работу памяти уже нельзя было остановить, и она понесла Еву на своих широких крыльях в последнее проведенное вместе лето. И дни лета всплыли в ее уме в таких мельчайших деталях, которые, казалось, невозможно человеку сохранить в памяти в такой преданной неизменности, что еще абсурдней показалось ей эта смерть, и она несколько раз переспросила свою знакомую. Та подтвердила, что, к сожалению, не ошибается, и рука Евы безвольно опустила трубку. Несколько мгновений она просидела без движений, не шелохнувшись, застыв словно каменное изваяние, и даже первая заблестевшая на реснице слеза словно не посмела нарушить горестную скованность картины, затуманив на несколько минут взгляд своей соленой влагой. А память прилежно листала страницы прошлого, не пропуская ни одной детали, ни одной фразы, какой бы незначительной в свое время она не казалась.
Ева вспомнила, как в первый день возвращения в родной город, первый день каникул, первый день совместного лета, последнего лета вместе, она позвонила другу и он заехал за ней на велосипеде. Она села на багажник, и они поехали в парк. Ева держалась за его спину деликатно, стараясь по возможности сделать так, чтобы он вообще не замечал ее прикосновений, и пальцы ее ощущали взмокшую его рубашку и проступившее под ней влажное тело. В тот день она не хотела ехать в парк. Она вообще предпочла бы остаться дома, привыкнуть к оставленной без обитателя комнате, и если бы не ее друг, воспоминания того дня не являли бы ей так настойчиво картину проплывающих мимо людей и деревьев, и пруда с кипящей около него жизнью в разгар одного из самых жарких дней того лета. Однако он настоял, и она согласилась. И они проехали вместе не один километр. И тот день навсегда остался в памяти как один из самых любимых, самых ярких дней того времени.
Еще Ева вспомнила, как они поехали на озеро, и долго ходили вдоль берега, загребая ногами холодный песок. И окунувшись снова в атмосферу тех дней, она испытала чувство благодарности оттого, что уже в те моменты их совместных прогулок она была счастлива, что не жалость от утраченной навсегда возможности повторить их озарили радостным свечением эти воспоминания, придав им особенную ценность. С одержимостью охваченного лихорадкой поиска ученого, Ева обращалась к памяти снова и снова, и так каждый раз являла ей, словно в благодарность за ее прилежание, все новые и новые сцены, перенося ее мысленно в то время. Ева было попыталась их записать, но поняла, что на бумаге исчезает что-то важное, нечто, что придает воспоминаниям о недавних или особо дорогих сердцу событиях привкус холодной бесчувственности ускользнувших в прошлое реминисценций, безликих и никому не принадлежащих.
Ева хотела, чтобы воспоминания о ее друге не потеряли красок, музыка тех времен не потеряла звучанья, не разбросала по просторам времени ценных нот, сцены не потеряли измерений, не превратились в безликое размытое пятно, являющееся лишь фоном происходящего, но не их полноправным участником, и главное – она хотела сохранить в целостности не только образ своего друга, образ, который подобно всем другим образам, являлся бы лишь слепком поспешно промелькнувшего момента, слепком, не имеющим вариаций, не поддающийся произвольному манипулированию в воображении, застывшей маской, – она хотела сохранить
И тогда она поняла, что для нее одной такая трудная задача окажется непосильной, и она начала подробно, настолько, насколько это позволяло количество деталей, осевших в памяти, настолько, насколько было возможно при помощи непротиворечивых, недвусмысленных человеческих слов, она стала рассказывать мне о нем. И тем более странными показались мне плоды ее усилий, что я не знал погибшего ее друга лично. Но с каждым словом, с каждой фразой, которую Ева столь старательно несла, что фраза казалось чаркою, наполненную до краев, но если бы даже фразы и являлись чарками – Ева не расплескала ни капли, я начинал рисовать его образ.
И он оживал, все более приобретая черты погибшего Евиного друга. И вот я уже почти ясно видел перед собой его лицо с подвижными карими глазами и безвольными, в противоположность его характеру, бровями, занявшими, казалось, на его лице первое попавшееся положение. Его абсурдная, нелепая, дерзкая смерть, укравшего у нас этого замечательного человека, положила началу поисков его возможного воскрешения. И не менее абсурдным казался мне тот факт, что познакомился я с ним уже тогда, когда он физические перестал существовать, но воскрес (или родился?) в моем воображении, и слова, услышанные мною в тот момент, когда Ева подбирала их для своего рассказа, помимо моей воли, прокрадывались в то время, к которому относились описанные с их помощью события, и там оседали в моей памяти. Таким образом, и моя память была полна воспоминаний о том человеке, которого я не знал (а ведь Ева так много раз хотела нас познакомить!), и который, уйдя из материального мира, продолжил жить не только в моем воображении, но и в памяти многих других людей, знавших его при жизни, или познакомившихся с ним посредством сохраненных Евой воспоминаний того времени. И у каждого он получился немного своим. И только его одного не хватало нам всем, чтобы сверить с ним оживших в нашей памяти персонажей.
Но его больше не было.
Диалоги без слов
Мой дорогой читатель, возможно, ты удивишься названию, выбранному мной для этой небольшой главы, и тут я сразу, в очередной раз, хочу обратить твой взгляд к Еве. Она сидит на поляне благоухающих цветов, ее кожу щекочет бархат полевых трав, а волосы развивает легкий ветер. Она сидит абсолютно одна, но как и любой другой человек, оставшись один, она предается размышлениям. Ее мысли остаются невидимыми для других, потому что они не имеют возможности стать материальными, будучи облеченными в слова. Ее мысли не имеют адресата – она не посвящает их кому-то, даже если они кого-то еще и затрагивают.
И тут ты, мой милый читатель, скорее всего снова проявишь свое несогласие, зародившееся у тебя при чтении одного только названия главы, а впоследствии утвердившееся при чтении предыдущего абзаца. Именно! – мог бы ты воскликнуть. Мысли человека, предоставленного самому себе, не имеют адресата, в отличие от диалога, который существует постольку, поскольку существуют, как минимум, еще два человека, принимающих в нем участие, и он просто не может остаться немым, бессловесным!
Ах, как хорошо я тебя понимаю в твоем красноречивом порыве, в твоем эмоциональном неприятии такой формулировки. И тут, чтобы не испытывать более твое терпение, я должен буду пояснить смысл выбранного мной названия. Но забегая вперед – я тоже могу быть нетерпеливым – я лишь замечу, что бессловесные, как бы немые диалоги существуют, более того, они присущи многим из нас, и иногда, мы их ведем, сами того не замечая.
Это бессловесные диалоги из слов, которых никогда не произносили вслух. И как бы печально это ни было – вряд ли произнесут. Здесь нет никакого исключения, несмотря на кажущуюся парадоксальность – немые диалоги лишь подтверждают, что мы принимаем только то, что нас устраивает, и немедленно начинаем искать способы исправить то, что находим неприемлемым. Мы ведет насыщенные, полные информации и экспрессии диалоги с собеседниками, с мыслями которых мы можем согласиться по причине того, что они нам приятны. Эти диалоги состоят в основном из слов. И в отличие от мыслей, они почти материальны – ведь они получают свое воплощение в звуках. Но как только нас лишают возможности продолжать беседу, или как только она ступает на опасную тропу конфликта, неприятия, несогласия – мы уходим от слов, мы не можем пасть так низко, чтобы признать свое поражение, подтвердив это материальными, клокочущими в воздухе словами. Тут и начинается эра диалогов бессловесных.
Как я уже сказал, мы прибегаем к их помощи, мы прячемся в их всепоглощающей немоте, дающей нам на время такое необходимое прибежище. Мы ведем эти мысленные диалоги-невидимки с теми, от кого нам так хотелось бы услышать определенные слова, с теми, кто по какой-то непонятной причине не может их нам сказать. Мы слышим беззвучные слова, которые мы сами вкладываем в невидимые уста нашего воображаемого собеседника, и это делает нас немного более счастливыми. В пристанище несуществующих слов мы погружаемся в атмосферу воображаемых чувств, мы кутаемся в их неосязаемых объятиях, спасаясь от собственного бессилия, и это дает нам надежду. Это спасает от отчаяния. Мы ведем эти диалоги только с теми людьми, которые нам дороги, или были дороги…
Друг Евы погиб. Он больше нематериален. Он проекция своей жизни в ее памяти, а также в памяти многих других людей, его знавших, и проекция эта всегда разная. И теперь Ева может с ним говорить только без слов, при помощи немых, выдуманных ею диалогов, вкладывая в его, несуществующие более уста, слова, которые, как ей кажется, он мог бы сказать, будь у него еще такая возможность.
Воспоминания
Воспоминания неразрывно связаны со временем. Поправлюсь и внесу весьма важную оговорку – они связаны не с абстрактным, безликим, убегающим в необозримую бесконечность недостижимого для нас будущего временем. Они связаны с бывшем некогда конкретным (в тот самый неуловимый миг, на которое оно застряло между прошлым и будущим, обретя наконец неподвижность одного отснятого кадра, выдернутого из контекста целостной пленки, повествующей единую историю склеиванием этих связанных в контексте, но разобщенных в своем горделивом и целостном одиночестве кадрах) прошлым, однако вновь разбитым на разобщенные, но не кадры, как ты, мой дорогой читатель, мог предположить, а уже на отдельные пленки – воспоминания об этом прошлом множества людей, принимающих участие в его творении.
Однако у воспоминаний есть еще один секрет, но это уже секрет другой категории (вспомним о сложности классификации). Тот секрет, о котором я поведал, едва ли бросается в глаза (следовало бы написать «в ум», но, увы – приходиться использовать привычную идиому, не отпугивающую своей бездарной не созвучностью), однако вдумчивый, а значит, и любопытный и внимательный одновременно человек не может не заметить столь искусно замаскированного подвоха (лучшая маскировка иногда состоит в отсутствии таковой), и потому я отнес этот секрет к разряду тайн невнимания. Другой парадокс воспоминаний состоит в том, что их смысл – не в правдивом и реалистичном отображении действительности, но в иллюзии, в способности хотя бы на мгновения усиленной работы мысли и воображения воскрешать в памяти давно ушедшие времена, забытые лица, скрытые широким занавесом прошедшего времени события. И этот парадокс воспоминаний я назову парадоксом восприятия. Надеюсь, что ты согласишься со мной, мой дорогой читатель, в том, что будь воспоминания призваны хранить лишь отпечаток прошлого, они имели бы смысл лишь для истории, но никак не для отдельного взятого человека. Зачем ему этот безликий груз хронологии и фактов, требующих статистической обработки и анализа? Зачем ему этот бессвязный, бессмысленный даже в общности фильм, составленный из отдельных кадров, если он не может силой своего эмоционального посыла перенести его, зрителя, в ту обстановку ушедших от него дней? Или еще лучше – зачем ему это бремя, не вызывающее никаких ощущений кроме тягостного ощущения утраты чего-то существенного, затерянности в заранее обреченном настоящем, а каким еще может быть настоящее без прошлого, а прошлое без будущего, которое не может сжать ось времени, вовсе выбросить несущественные моменты, не может приблизить затерянное в изменчивых годах былое, дать снова заглянуть в него словно в запыленное зеркало и попытаться узреть в нем свое лицо. Нет, прошлое – это оборотень настоящего, настоящего, переставшего быть управляемым, а потому изменчивым и порой совершенно непредсказуемым, причем настоящего иллюзорного, и этой иллюзией нас награждают воспоминания.
Прошлое
Идея воспоминаний состоит в том, чтобы мы, хотя бы и силой мысли и воображения, перенеслись в давно минувшие времена, чтобы пережить все происходившее там с новой силой, чтобы вспомнить самих себя такими, какими мы были в то время. Однако перемещение такое возможно только под самым пристальным надзором запретов, охраняющих наше настоящее от парадоксов, к которым неизбежно привело бы нарушение хотя бы одного из них, – мы не можем творить прошлое, в которое перенеслись, подобно тому, как мы можем творить настоящее или хотя бы будущее (оно еще более иллюзорно, чем прошлое). В какой-то степени будущее не наступает никогда, ведь как правило то, что потом становится настоящим, никогда не совпадает с тем, что мы мнили своим желанным (безликим, абстрактным, невообразимо счастливым) будущим. Мы не можем произносить в нашем прошлом новых фраз. Мы даже не можем совершать новых движений. Прошлое является словно ретушированным кем-то за нас и для нас нашим будущим, перепрыгнувшим временной барьер, но ставшим в результате этого прыжка (теперь мы понимаем, что если кто-то и поработал с нашим будущим, податливым в его рукам, словно разогретая глина, так это время) усложненным, материализовавшимся в бесчисленное множество оккупировавших его деталей. Все что мы можем, это силой мысли и воображения, призвав на помощь память (в отличие от воспоминаний, память является лишь механизмом для запоминания, хотя часто употребляется как их синоним) представлять себя совершающими те же движения, произносящими некогда прозвучавшие слова, и вынужденные оставлять черные невыразительные безликие пробелы там, где память отказала нам воспроизвести во всех доступных ей красках палитры ощущений (я имею в виду память нашей кожи, помнящей прикосновения, память носа, втягивающего приятно щекочущий его пряный аромат; языка, ощущающего на себе тяжесть материализовавшегося вкуса – здесь я намеренно употребляю слово «память» вместо «воспоминаний», хотя сам только что назвал память механизмом, однако сделал я это для того, чтобы избежать бессмысленной путаницы понятий – ведь «воспоминания», скажем, нашей кожи не могут обладать чертами, описанными мною в предыдущей главе).
Человек, решивший в одночасье изменить свою жизнь (и мечтающий втайне, чтобы его новая жизнь изменила затем его, сделав героем собственно поставленной пьесы), отрекается от всей своей прошлой жизни, и в новую жизнь он не хочет нести воспоминания, бывшие некогда приятным способом вернуться назад, заново пережить то, что, казалось бы, давно потеряно и утрачено, но не забыто, то, что внезапно стало обременительным грузом. И действительно – ведь если воспоминания возвращают нас в наше прошлое, заставляя переживать его снова и снова, то зачем человеку, решившему забыть о том времени, этот нелепый рудимент. Подобно этому человеку, решившему отречься от своей прошлой жизни, настоящее каждый миг отрекается от нас, словно выгоняя из того мимолетного мгновения, которым оно заведует. Но прошлое, напротив, разводит руки в радостном призыве объятия, призыве заключения. Принимая выгнанных из настоящего, оно с радостью принимают изгнанников, и усталые, мы шагаем ему навстречу. Но только его руки смыкаются на нашей спине, как объятия перестают казаться нежными, движения перестают быть плавными – мы во власти прошлого. Оно абсолютный монополист нашей жизни, и вместе с тем, возвращаясь к первым главам этой книги, я повторю –оно безлико. Ибо не оно принадлежит нам, а мы принадлежим ему. Оно не гонится за неуловимой метафизикой ощущений. Оно хранит верность фактам, не допускающим разобщения. Мы, как я только что сказал, принадлежим ему, но оно нам не принадлежит по той причине, что мы храним разобщенные слепки не событий, четких в своей хронологической последовательности (post hoc, egro propter hoc10), не лиц, со свойственной каждому из них мимикой, оживляющей маску неподвижного изображения – мы храним слепок своего ощущения от них, и зачастую эти слепки имеют между собой гораздо меньше общего, чем можно было бы предположить. Каждый из этих слепков-отображений имеет лицо, но их среднее безлико. Более того – оно практически не имеет смысла, как не имеет смысла и коллективное усредненное ощущение в контексте отдельно взятого человека. Итак, прошлое безлико.
В связи со всеми моими рассуждениями на этих страницах тебе, мой дорогой читатель, по моей лишь вине и неаккуратности могло показаться, что прошлое не имеет в жизни человека большого значения. И здесь я хочу вспомнить историю одной знакомой Евы, столь красноречиво опровергающую твои возможные предположения (да и кому из нас хоть раз в жизни в голову не приходила подобная мысль о несущественной роли прошлого как чего-то утраченного, совершенно ненужного багажа в длительном путешествии, совершаемом здесь и сейчас?) Я уже говорил, что наше прошлое нам не принадлежит и этим хотел сказать лишь то, что мы не можем им управлять, однако именно ему досталась данная привилегия, и как бы странно это ни призвучало, я в очередной раз смею повторить столь назойливую, сколь и очевидную мысль о том, что не нам принадлежит всевластие и контроль над нами же прожитым прошлом, наоборот – наше прошлое управляет нами, распоряжаясь по своему усмотрению, оно наш поводырь и командир, оно выбирает нам путь, который впоследствии хранит следы наших шагов и также, как по следам, оставленным на заснеженной тропинке, мы можем сказать многое и прошедшем по ней человеке или животном, мы можем многое сказать по следам-поступкам, следам – составляющим тени, отбрасываемые нашими помыслами на почву действительности.
Но вернемся к истории Евиной знакомой. История Марты печальна, ибо она не знала о том, каким коварным может оказаться порой собственное прошлое, и какими опасными бывают попытки вырваться из его тисков. Однако не зная ни о коварности, ни о подстерегающей ее опасности, Марта эту попытку все-таки предприняла. Но проследим развитие этой истории с самого начала.
Так как Марта не является известной в широких кругах персоной, рассказ мной на этих страницах правдивой истории ее жизни не может спровоцировать нежелательных и недопустимых сплетен, я позволю себе быть искреннем и нелукавым рассказчиком, не меняя имен и названий. Сейчас Марте тридцать два года (не знаю, сколько будет ей, когда мой рассказ увидит свет), но та история, с которой начался в буквальном смысле переворот в ее жизни, берет свое начало в прошлом трехлетней давности. Чем старше мы становимся, тем быстрее ощущаем ход времени, тем короче кажутся нам годы. Однако если тебе, мой дорогой читатель, представилась возможность спросить Марту о том, как она ощущает прошедшее с тех пор время, в каком временном эквиваленте она могла бы его представить и оценить, а ей, в свою очередь, представилась бы возможность быть с тобой откровенной как никогда, она уже без горечи, но с непоправимой пустотой в голосе ответила бы – миллионы лет.
Три года назад, когда Марте было двадцать девять, и близился ее юбилей, она с трепетом, с нескрываемой тревогой по случаю наступления нового рубежа (а именно так она именовала свое грядущее тридцатилетие) пыталась составить список достижений когда-то поставленных целей, а также список несбышихся мечтаний, нереализованных планов. Но внутренние весы постоянно сбивались при оценке жизненных достижений, колеблясь то в одну, то в другую сторону, отчего Марта пришла в еще большее уныние, предпочитая совсем не помнить о том хорошем, что было достигнуто исключительно благодаря ее воли и упорству. Утомившись от оценивания событий прошлого по шкале «удач и промахов», Марта принялась разглядывать свою собственную жизнь со стороны, будто она являлась сторонним наблюдателем.
Что видел этот наблюдатель, какая картина повседневной жизни, стоящей на пороге своего тридцатилетия женщины, открылась его взору? Мы можем представить себе целую толпу наблюдателей, и каждому из них представились бы свои неповторимые картины, имеющие лишь несколько общих точек соприкосновения с реальностью. Однако различие этих картин, коль скоро нам захотелось бы поделить их на категории, зависело бы в основном от ожиданий и амбиций наблюдателей, проецируемых ими на наблюдаемые явления и сложившийся порядок вещей. Но смею поручиться со всей ответственностью, которую я могу взять на себя в этой ситуации, что большинство из них не увидело бы в этой картине ничего незаурядного, ничего, что отличало бы эту картину от многих схожих с ней прочих картин из жизни других людей, но принадлежащих той же социальной и возрастной группе, что и знакомая нашей героини. И к этому большинству мысленно поставившая этой эксперимент Марта немедленно причислила себя саму, и от этой оценки, в большей степени нежели от увиденного взглядом постороннего человека, у нее стало тяжело и пусто на душе.
Муж, чувства к которому зародились в яркой пламенной вспышке, чего-то, что сразу же навязало свои условия, с чем было абсолютно бесполезно вести борьбу, ибо вспышка стала управлять Мартой, обратное же нашей второй героине оказалось не под силу, превратились в историю без развития, в бытовую привычку, в мещанское чувство сытости без вкуса; работа в рекламном отделе довольно крупной компании, ранее манившая высокой зарплатой и общением с интересными, как ей тогда казалось, людьми, показала ей всю поднаготую жизни в условиях жестокой, остервенелой конкуренции и соперничества; люди, казавшиеся интересными и разносторонними, наповерку оказались пустыми оболочками, лишь выполняющими свои функции; квартира, в которую Марта вложила немало времени и сил, которую она навязчиво пыталась считать собственненноручно выстроенным очагом уюта и тепла, куда бывает приятно вернуться после длительной командировки, «в действительности» (что в данном контексте означает взгляд со стороны) оказалась не очень богато, да и что там кривить дущой – без особого вкуса изящества обставленной квартирой – все это обрушилось на нее, словно с высоты всех прожитых лет и каждый отдельный год, в который Марта могла, но не сделала задуманного, ожесточенно стукнул ее по голове.
Она не была к этому готова. Она была угнетена, опустошена и растеряна. И единственный выход, показавшийся ей спасительным в этой ситуации, состоял в полном отречении от своего прошлого, что Марта решила немедленно осуществить и что и вправду немедленно осуществила. Она уволилась с работы, сняла все свои сбережения (сумма оказалась вполне приличной), купила билет до Италии и зашла попрощаться к мужу, но таким холодом повеяло от ее решительного настроя, что он, растерявшись, не стал ни о чем спрашивать, лишь изумленно смотрел, как знакомый силуэт удаляется неизвестно откуда взявшейся резковатой, надменной немного походкой.
Марта ни взяла с собой ни одной вещи из своего прошлого, как она стала именовать всю свою жизнь, тем самым она отреклась не только от своего прошлого (что сделать невозможно, как я уже объяснял, ибо не мы властвуем над ним, а вопреки нашим желаниям – оно властвует над нами), но и от всей своей жизни, от своего «Я». Ошибка Марты заключалась в первую очередь в том, что она с такой легкостью и поспешностью оставила свое прежнее «Я», а новое придумать и принять не успела. Так, безликая женщина средних лет, вот-вот должная переступить заведомо ненавистный ею порог тридцатилетия, отреклась от прежней личности, и оставив ее, а также трехкомнатную квартиру, работу и мужа, с которым прожила семь лет по результатам обследования своей жизни взглядом чужим (и, как она была уверена, более правильным), и уехала в непосещенную до тех пор страну, где прожила последующие три года своей жизни, и где встретила в полном одиночестве пресловутый день рождения, ставший причиной столь заметным изменениям в ее, нет, уже не ее, жизни, скорее ставший причиной исчезновения одной личности и становления другой, личности без истории и без прошлого.
Но страшный день миновал, одиночество не тяготило Марту. Наоборот, она наслаждалась им и путала со свободой, хотя единственным пленом, невольницей в котором она была заточена, была ее собственная голова. За три года многое изменилось. Надо ли говорить о том, что Марта почти полностью ассимилировалась, выучила язык, на котором очень скоро, помимо слов, стали приходить ее мысли. Она многое изменила в своей внешности (привожу здесь этот, как могло бы показаться на первый взгляд банальный факт именно от того, что таковым он не является, ибо внешность свою Марта решила изменить уже после становления ее нового «Я», и таковой ритуал вовсе не способствовал становлению новой личности, он был как раз его прямым и неотвратимым следсвием). Марта стала штатным переводчиком, и за три годы объездила практически весь мир. И однажды трап самолета, на котором летела героиня этой главы, коснулся родной, но оставленной некогда прежней Мартой Польши. И хотя запах во всех аэропортах мира одинаков, что-то особенное, едва уловимое почувствовала Марта в этом запахе, и запах этот именовался самым субъективным на свете запахом – запахом Родины. Марта уже не была прежней, но и новая личность Марты, выстроенная не столько обстоятельствами, сколько волей, сосредоточенной в этой женщине средних лет, начала рушиться в запахах аэропорта родной, покинутой, но вновь обретенной Польши, словно снеговик в согревающих теплых весенних лучах. Марта поехала на совещание вместе с коллегами, но переводя чужие мысли с одного, чужого теперь итальянского языка на свой, теперь снова родной польский, она не могла уйти от мыслей собственных, которые не приходили к ней ни на одном языке мира, но зарождались где-то в душе, и от них, то тепло разливалось по телу, то холодные мурашки бегали по спине и нервно подергивались плечи в волнении и трепетном ожидании. После совещания Марта взяла такси, отпросившись у началька (ей пришлось пропустить считающийся в таких случаях почти обязательным банкет) и сказала таксисту свой прежний адрес. Подъезжая к дому, к бывшей любимой и родной, но три года назад возненавиденной квартире, сердце Марты затрепетало, а дыхание стало прерывистым.
Разговор с мужем был недолгим вопреки тому, что можно было бы ожидать в такой ситуации. Они просто стали друг другу чужими людьми. Но Марта, со свойственной уже новой Марте последовательностью и упорством, приняла решение не отступать. Она вернулась в Италию, но лишь затем, чтобы уладить все формальности, необходимые для возвращения на родину. И она вернулась. Но то, к чему она так стремилась, то, чего она ждала от этого возвращения, она так и не нашла, ибо прошлое отреклось от нее по ее же собственной инициативе, а вот назад принять уже отказывалось. И тут снова, словно три года назад, но уже с новой, созревшей силой Марту охватили страх и отчаяние. Кто она? Кем стала, отрекшись от своей жизни, от своего прошлого, как неизменного свидетеля подлинности истории человека в этом мире? И вот тогда Марта пришла к Еве и заявила ей о том, что наше прошлое – властвует над нами, что мы его заложники и рабы. Но самое главное – человек не может существовать без своего прошлого.
Непостоянное «Я» или тысячи наших лиц
Только что, мой дорогой читатель, я рассказал тебе историю Марты, с такой легкостью отрекшейся от своего прошлого, которое не приняло ее возвращения. Ее истории можно посочувствовать, запомнить ее и не совершать подобных ошибок, но посылка данной ошибке находилась не в действии, а в мыслях, именно в том месте, где она обычно и зарождается. Марта ошибалась не только в том, что считала, будто одного желания человека достаточно для того, чтобы попрощаться с его прошлым, с его историей, хранящей все события прошедших лет, не только в том, что считала, будто одного такого же желания будет достаточно, для того, чтобы вернуться, она также заблуждалась, полагая, что всегда, на протяжении всей своей жизни, с грузом правдивого и не могущего врать прошлого, той заснеженной тропинке, хранящей наши следы, мы существуем в роли одного человека, с четко обрисованным и неповторимым, и немогущем измениться набором черт.
…Устроившись на дощатом пороге своего спрятанного в лесу никому не известного, разве что местному леснику домика, сидела она, закрыв плечи широкой шалью, с чашкой горячего кофе, с распущенными перед сном длинными волосами, и любовалась на проступившие благодаря близлежащей поляне предзакатные лучи солнца, в это время уже почти не излучающие тепла. Отсвет играл в ее русых волосах, то золотя их, то оставляя чернеть на фоне контрастов, и в непослушной челке чувствовалась особая вольность и сила характера человека-отшельника, добровольно, со всем пониманием, выбравшего жизнь в лесу в полном одиночестве.
…Сосредоточившись перед ответственным прыжком сальто (страховка не натянута над ареной) она стоит в том красивом, черном костюме, стразы на котором мерцают в свете подвешенного у самого потолка вращающегося шара из зеркальной мозаики, стоит, затаив дыхание, мысленно измеряя пульс своего поминутно учащающего удары сердца.
…Уловив скорость, дав ей побродить в крови, она летит по ночному городу на автомобиле, и все, что еще за несколько минут до этого представляло собой светящиеся витрины ночных магазинов, окна домов засидевшихся допоздна людей, огни ресторанов, принимающих посетителей, и просто ночных фонарей, призванных осветить город, который без их помощи был бы скрыт широким раскидистым шлейфом немой ночи, сливается в одну непрерывную полосу света.
…Разбросав на письменном столе сотни перемешанных страниц удавшейся прозы, а также тех слов, которые без всякого сожаления она оставит покояться в мусорном ведре, вот только найдет и разложит их по нужным стопкам пальцами, впитавшими еще не успевшую высохнуть краску, она обдувает новую сцену в создаваемой ею книге, не замечая ни сбежавшего кофе, недовольно фыркающего на плете, ни звонка в дверь назначенного на это время журналиста.
Все это было с ней не на самом деле, и длилось совсем недолго, какие-то скупые несколько минут. Но она переживает эти мгновения, которые происходят только лишь в одном ее воображении, как будто бы они были самой настоящей явью, и после каждого такого преображения, своего рода метаморфозы, происходящей пусть в мыслях, но ощущаемых на физическом и ментальном уровне полноценными эмоциями, она уже не бывает прежней, она чуть-чуть меняется. И так по сто раз на дню.
Едва уловимые, порой незаметные даже для нее метамормозы, зарождающиеся в ее воображении, перекраивают ее личность, и, если не придираться к словам и не пытаться найти исчерпывающей универсальной формулировки, ибо такой просто не существует, то можно смело заявить, что каждую новую минуту нашей жизни мы встречаем, будучи уже немного другими, а значит новыми, доселе не существовавшими людьми, и значит каждую минуту кто-то, кем мы были за несколько мгновений до этого, не выдержав наступивших внезапно неожиданных изменений, исчезает. Человек есть то, что он представляет собой в данный момент. Это может быть момент совершеннейшего преображения. И этот человек может просуществовать не более минуты, не более мгновения, и никто никогда так и не узнает о том, что он был. А единственный, кому могут быть адресованы все вопросы, в той или иной степени заключающие в себе главный вопрос «Кто же мы есть?», кому есть смысл их адресовать в виду того, что только он может ответить на данный вопрос, только он, а отнюдь не наше прошлое, кому мы привыкли предъявлять претензии и перед кем становимся с недовольным вопрощающим видом, он – настоящий момент может ответить на этот интригующий вопрос. И каждый новый миг мы будем получать у него новый ответ.
Сколько тебе лет? – На самом деле непростой вопрос
Мой дорогой читатель, возможно, я несколько запутал тебя, развивая в предыдущей главе идею о том, что человек на протяжении своей жизни неоднократно меняет свое «Я», перевоплощаясь тем самым в совершенно иного, каждый раз разного и непредсказуемого человека, чья душа остается заключенной в рамки одного тела, но даже оно подвержено изменениям! И только что попросив у тебя прощения за навязывание тебе возможно чересчур смелых, не подкрепленных никакими доказательствами мыслей, я тут же, словно забыв об элементарных правилах вежливости и о просьбе простить меня, хочу поделиться с тобой другими мыслями, весьма схожими с теми, что мы обсуждали совсем недавно, ибо этот момент я считаю как нельзя лучше подходящим для такого обсуждения.
Прежде всего, мой милый читатель, если ты вообще станешь еще со мной разговаривать, учитывая мое чересчур навязчивое желание поделиться с тобой своими идеями относительно того, как меняются люди с годами, я хотел бы – нет, не извиниться, ибо я понимаю, что твое прощение зависит не столько от моих слов, которые, к тому же и привели к необходимости прибегнуть к извинениям, дабы хоть сколько-нибудь сгладить ситуацию, сколько от твоего желания меня простить, на которое я продолжаю надеяться, хоть и понимаю, что тут шансы мои невелики – я хотел бы задать тебе вопрос, который может показаться странным и неуместным, а может быть и вообще бестактным, но прошу тебя, мой милый читатель, не спеши давать на него ответ, и уж тем более высказывать свое недоумение относительно того, почему мне вдруг в голову взбрела такая совершенно нелепая на первый взгляд идея, но попытайся найти ответ прежде всего для себя – мне же, ты можешь не говорить о нем ответе вслух, для продолжения беседы, мне вполне будет достаточно, если ты с должным вниманием и серьезностью найдешь этот ответ для себя самого. И чувствуя, что я не имею дальнейшего права на предварение этого вопроса витиеватыми речами, я немедленно его задам – я хочу спросить тебя, мой милый читатель, сколько тебе лет?
Возможно, как я уже отмечал, пытаясь перебрать в уме все пришедшие мне варианты твоих ответов, что ты сразу же разочаруешься такому бестактному вопросу и наотрез откажешься на него отвечать, а возможно тебя лишь удивит его глупость и кажущаяся неуместность, а может быть ты сразу же предложишь в качестве ответа цифру, вычтя дату твоего рождения из сегодняшнего числа. Но от всех этих вариантов мне бы хотелось предостеречь тебя, ибо, задавая этот вопрос, который, на мой взгляд, является совсем не таким простым как-то может показаться, я хотел услышать от тебя не цифру, не число, и уж тем более я не хотел вместо ответа натолкнуться на враждебную стену непонимания – я просто хотел, чтобы ты, мой милый читатель, задумался о том, что такое есть возраст, и на сколько лет ты себя ощущаешь? И как это ощущение меняется по мере того, как годы скользят мимо нас, словно волны?
Возможно ты захочешь адресовать такой же вопрос мне. Что ж, я не назову тебе точной цифры, не только потому, что как только она стала больше некоторого значения, она стала меня расстраивать, но и потому, что не ощущаю ее связи с моим возрастом, который, как мне кажется, я чувствую. Могу себе представить, что мой ответ выглядит для тебя слишком витиеватым, но тогда я совершенно не могу себе представить твою реакцию на то, что я скажу о своем возрасте далее, ибо человеку, привыкшему воспринимать свой возраст как некое число, которое с каждым отпразднованным днем рождения увеличивается на единицу, покажется странным то, что в течение одного и того же непродолжительного периода я ощущаю свой возраст всегда по-разному – иногда мне кажется, что мне вновь семнадцать, иногда – что я дряхлый, девяностолетний старец.
Загадка возраста заключается в том, что существует возраст нашего тела, и это именно некоторое число, увеличивающееся с каждым годом на единицу, и возраст нашего «Я», которых у каждого из нас тысячи и которые сменяют друг друга непредсказуемым образом. Мы меняемся, каждый раз словно рождаясь заново, в образе нового человека, и потому с возрастом мы чувствуем себя моложе. И это еще одна загадка – условия которой известны каждому, но вряд ли существует тот, кто смог ее разгадать. Когда нам пятнадцать, мы чувствуем се6я настолько мудрыми, наполненными знаниями и жизненным опытом, что мы с легкостью заменяем свои пятнадцать на, как минимум, пятьдесят, ибо именно на этот возраст мы себя и ощущаем. Но вряд ли существует хоть один пятидесятилетний человек, который чувствует себя на пятьдесят. Он, напротив, свои пятьдесят с легкостью заменит на пятнадцать, ибо часто будет ощущать себя именно на этот возраст. Говоря о возрасте, о том, как ощущает себя человек на разных этапах своего фактического возраста, я не могу не привести замечательных, точных, емких, наполненных неповторимым чувством юмора, слов Марка Твена : "Когда мне было четырнадцать лет, мой отец был так туп, что я едва выносил его. Когда же мне стукнуло двадцать один, я поразился, как поумнел старик за эти семь лет»11.
Каждый раз, перечитывая эти замечательные слова Твена, не перестаю удивляться тому, как изящно он выразил проблему возраста и соответствующего ему мировоззрения. Вряд ли кто-нибудь скажет точнее этого замечательного писателя; мне же лишь остается предостеречь тебя, мой милый читатель, от так часто и так несвоевременно приходящих мучительных размышлений о несоответствии возраста своего «Я», который меняется вместе с ним, возрасту тела, которое тоже меняется, но в отличие от нашего «Я» вполне закономерно, предсказуемо и размеренно, и которое в своих изменениях с каждым нашим днем рождения становится на год старше. Сегодня нам семнадцать, завтра шестьдесят, а потом мы снова ощущаем себя на двадцать лет! Что ж, поприветствуем изменения, ибо именно их закономерное возникновение мы не сможем изменить, даже призвав на помощь тысячи наших сменяющих друг друга «Я».
Xод времени
Итак, размышляя вместе с тобой, мой вдумчивый (в чем я нисколько не сомневаюсь) читатель о прошлом и будущем, нарисованном в нашем воображении спутанными сетями представляемых нам событий, в которые лишь немногим из нас впоследствии удается угодить, мы не можем не затронуть всех волнующую нас тему скорости течения времени, ибо с возрастом она становится так стремительна и навязчива, превращая время, прежде запомнившееся нам в проведенной неге, в нашего немилосердного, беспощадного ко всем мольбам палача.
Признаюсь, эта тема начала волновать меня достаточно рано. Впрочем, поговорив потом о волнующем меня явлении со многими знакомыми и друзьями, мы сошлись к среднему возрасту в двадцать лет, когда такие мысли приходят в голову и впредь остаются в ней навсегда. Двадцать после некоторых размышлений не представляется такой уж случайно цифрой; именно в этом возрасте для обычного человека наступает период изменений жизненных обстоятельств, а если не обстоятельств, как чего-то материально ощутимого в их проявлениях, то по крайней мере социального статуса как чего-то метафизического. В любом случае, какими бы изменениями не сопровождалась жизнь человека в этом возрасте, все они приводят неминуемо к изменениям глубоко личностным, к метаморфозам самого человека. И сознавая эти изменения, заботясь об их причинах и последствиях, человек как правило навсегда обретает груз тяжелых, не ведущих никуда размышлений о ходе времени, и вместе с этим он выдумывает себе огромные, отсчитывающие удары часы, и в минуты легкой меланхолии, эгоистичной печали или пронзительного отчаяния он словно слышит бой часов, поощеряющих таким образом стрелку, пробежавшую очередной путь, и от этого меланхолия становится тяжелее, печаль отчужденнее, а отчаяние пронзительнее. Но почему мы не слышали боя этих часов раньше? Почему наше детство и раннее отрочество не омрачнено столь печальными (и по сути абсолютно бессмысленными) думами?
Невольно возвращаясь к этому вопросу в минуты одиночества и погружения в себя, мне вдруг пришло в голову, что ответ может таить в себе не само время (иногда ответ полезно искать не внутри, а вовне), а карта времени, иными словами события, ставшие цветными пятнами на изначально белом его полотне. Что представляет собой карта детства, покрытая яркмими цепями событий, каждое из которых отразилось в еще не успевшей огрубеть, в неощетиненной душе ребенка не менее яркий образ. Все дело в этих образах, некоторые из которых (полученные в самую раннюю пору, в то время, когда наша душа представляла собой мягкий кокон, готовый впитать в себя все, что могло бы заполнить его и навсегда сменить белый, чистый цвет на некий неопределенный усредненный цвет всего последующего опыта, в котором со временем перестанут угадываться отдельные составляюшие) затмевают собой другие, наслоенные и растворившиеся в общей массе явлений и событий. Впечатлившие нас события словно растягивались в нашей памяти, будто она не могла сопоставить их значимость для нас как для чувствительных и восприимчивых натур с их незначительной длительностью во времени (стереотип памяти), таким образом они запоминались нам (а значит, становились частью, не принадлежащего нам прошлого) как нечто более длительное, протяженное. В доказательство этой мысли я должен воспользоваться твоим же собственным опытом, мой дорогой читатель, в наличии которого у тебя я нисколько не сомневаюсь, а именно – мне требуется на какой-то миг (поверь, этого будет вполне достаточно) выманить из твоего прошлого образ одного года твоего детства, твоего школьного детства. А теперь, когда этот образ воскрешен твоей хранящей столь яркие воспоминания в почти трогательной неприкосновенности памяти, оживленный образ прошлого, ставший на мгновение твоим настоящим, я хочу спросить – что кажется тебе длинее: летние каникулы или учебный год, только прошу тебя, милый читатель, опасайся при этом ответе стереотипов знаний. Чтобы быть честным, я задам себе такой же вопрос, и я на него отвечу. Я извлек из памяти, бережно ею хранимой почти без искажений, образ года моей жизни в период с восьми до девяти лет (как же давно это было, как хотелось бы мне окунуться в иллюзию, творимую восприятием запомненных образов, и снова стать непоседливым мальчишкой, убегающим с уроков для того, чтобы первым в классе попасть на премьеру фильма в расположенном на соседней со школой улицей кинотеатром). Я помню почти каждый день учебного года. Помню, как менялась погода, от кокетливо-легкой последней летней прохлады до промозглой сырости ненастной осени, а потом пушистой, без злых морозов зимы, и потом тягучее предвкушение тепла. И вот уже весна, и можно ходить без шапки. И вот лето. Долгожданное лето, которое кажется мне длиннее всех перечисленных до него сезонов. Почему, спросишь ты. По той же причине, по которой ты ответил на мой вопрос утвердительно – впечатления летом самые яркие, будоражущие все твое детское, не утратившее прекрасную способность удивляться новому, существо.
А как же быть с утренней полудремой, перетекающей плавно в уютную в своем спокойствии утреннюю негу, спросишь ты? Ведь (такое особенно часто случается в часы самого раннего утра, близкие к восходу солнца) ощущение хода времени для человека, едва успевшего открыть глаза, прикрытое веко которых бережно хранит украденный у воображения, сотканный им из образов реально существующих и придуманных людей и событий как ласкутное одеяло из отдельных кусочков разной ткани сон, тянется на удивление медленно. И это также обусловлено картой событий, однако здесь карта остается почти такой же белой и однородной, как до пробуждения, единственное, что здесь может измениться – это общий оттенок. Бездействие, ненарушаемое спокойствие утренней неги приводит к тем же результатам, что и яркое, насыщенное незабываемыми впечатлениями лето – моменты словно удлиняются, нам кажется, что время замедлило свой спешный ход.
Возвращение (петля во времени)
Ева сидит посреди распускающихся весенних цветов, вдыхая их терпкий, приторный аромат, смешанный из сотен, тысяч маленьких ароматов, и наслаждается жизнью, и наслаждению этому совсем не мешает мысль о том, что сюда она больше не вернется. Мы можем удивиться нескольким вещам. Во-первых, многим из нас станет непонятно, как можно наслаждаться пробуждающейся природой, самоцельной системой, не растворившейся в человеке и не позволившей ему раствориться в ней, ибо в ходе эволюции человек вычленился из общей картины жизни, стал чем-то, что утратило прежнюю и нерушимую с ней связь, наслаждаться всем этим великолепием и мешать его с односторонними и пошлыми человеческими мыслями и заботами. Во-вторых (нумерованный порядок здесь абсолютно не отражает смысловой иерархии), многие, если не все из нас, удивятся, почему эта человеческая установка – не возвращаться – для некоторых представляется чем-то, само собой разумеющемся. Однако, если мои объяснения ответят тебе хоть в самой малой степени на эти вопросы, то позволю себе начать со следующего утверждения. Для Евы этот принцип, который, как я уже предполагал, многим покажется странным, а кто-то и вовсе найдет его плодом примитивной человеческой фантазии, так вот, для Евы этот принцип не был чем-то естественным. Более того, поначалу он для нее вообще не существовал, пока положение дел не изменил один запомнившийся случай.
Ева все первые восемь лет своего обучения провела в одной школе. Она уже решила, что будет учиться в ней до последнего класса, но, когда Ева пошла в восьмой класс, ее семья переехала в другой город. Должен отметить, на то были особые причины. Однако в данный момент нашего повествования они для нас не особо важны, так как главное в нашем случае не причины, но последствия. Итак, Ева со всей семьей переехала в другой город и сменила школу. Если бы вы спросили ее, как она отреагировала на то вынужденное действие, смею заверить, она бы сказала, что переезд и смена школы произвели на нее очень малое впечатление, о котором сейчас она помнит весьма и весьма плохо. Но, как и любое другое свершенное действо, они не могли не оставить определенного следа, ибо любое действие имеет альтернативное ему (что, впрочем, абсолютно не означает – противоположное). Труднее всего было расставаться с друзьями. Но это были как раз те отношение, которые расстояние и разлука только укрепляют. Итак, Ева со спокойной совестью покинула свой город, который до того считала своей маленькой родиной, и даже проявила некоторую инициативу в отношении переезда. Новое место и все, что с ним было связано, то, что мы обычно называем атмосферой, сразу ей понравилось. В этой новой атмосфере было какое-то особое очарование, теплота и добродушие. По приезде в новую квартиру, Ева сразу же выбежала во двор. Двор почему-то представлялся ей не менее важной частью жилого помещения, чем квартира. Возможно потому, что в то время она очень много гуляла. Дом, квартира казались ей чем-то ограниченным, и я посмею предположить, что уже тогда, возможно несознательно, наша героиня была не склонна идеализировать жизнь, а потом стремиться связать эти идеалы с реальностью и, возможно, именно поэтому, сидя на лугу, она смогла ощутить жизнь вселенной в ее неделимом многообразии.
Итак, наша героиня была довольна своим новым домом, но она ездила на все каникулы к родственникам в свой прежний город, ходила по некогда родным и таким знакомым улицам, заходила в школу. И что-то общее, какое-то мучительное ощущение сопровождало все эти действия. Тогда Ева не смогла понять, в чем дело, и только по прошествии нескольких лет, когда она снова попыталась, пусть ненадолго, но все же вернуться в то место, из которого некогда уехала, только когда она испытала такое же мучительное чувство чего-то недопустимого, она поняла его причину. Мы можем жить только реальностью. Или иллюзиями будущего, где мы можем творить в своем воображении все, что захотим. Но, как я говорил раньше, наше прошлое нам не принадлежит. Не оно, а мы его заложники. Не мы, а оно имеет над нами власть. И это отношение предопределено в нас. Наше отношение к прошлому старше нас точно так же, как полет бабочки старше самого кокона. И когда мы возвращаемся в места, оставленные нами по разным причинам, мы, вдобавок ко всей многосложной палитре чувств, которая вызвана личными и в высшей степени неповторимыми воспоминаниями, связанными с этими местами, мы также испытываем одно постоянное и настойчивое чувство – власти над своим прошлым, а еще – нарушение хронологической последовательности событий, а значит нарушение хода времени.
Итак, мы вернулись туда, откуда когда-то ушли. Значит, мы вернулись в свое прошлое, которое мы не можем изменить (когда эта мысль приходит к нам впервые в четкой словесной форме, не допускающей многозначного толкования, мы радуемся ей как знанию, нами открытому, но она также предопределена в нас). Но то, что нам кажется «прошлым», продолжает свое существование без нас и для кого-то, продолжающего в нем жить, оно является настоящим. Мы не можем изменить своего прошлого – таково предопределенное в нас правило. Но мы можем изменить чье-то настоящее, что, однако, никак не отразится на настоящем, которым живем мы. Неуютность и ощущаемое нами противоречие оттого, что мы возвращаемся в места, некогда бывшие для нас родными, а потом утратившими всякую связь с нами, с миром нашего настроящего, порождает то тягостное чувство неловкости и возводит словно барьер, преодолевать который у нас не остается никакого желания. Dualismus12, или , точнее, триализм жизни (надеюсь, читатель простит меня за введенное мной новое слово) жизни: вчера, сегодня, завтра – извечный принцип мироздания, возникшей одновременно со вселенной, и точно также, как не в наших силах подчинить себе собственное прошлое, не в наших силах изменить этот принцип. Хронология всегда абсолютна.
Отказ идти проторенной дорогой
Ничто так не завораживает нас, не воодушевляет на поиски всевозможных ответов как вопросы, для которых никогда не найдется однозначного решения по причине того, что оно просто отсутствует, или же силы воображения человека окажется недостаточно для того, чтобы его постичь. И даже задавая себе вопрос о том, почему поиски, которые, казалось бы, заведомо обречены, влекут нас с такой небывалой силой, мы не можем точно сказать – кроется ли причина нашего любопытства в сложности интересного вопроса, или наше самолюбие просто задевает вызов непостижимого? Но тут, рискуя непоправимо ошибиться, и чрезмерно упростить суть проблемы, я все-таки выскажу предположение, что причиной наших неотступных поисков служит именно интерес, пробуждаемый этими вопросами, а в качестве доказательства, на мой взгляд прекрасно подтверждающего мое мнение, я лишь замечу, что даже зная, и словно заранее подготовив себя к тому, что наши поиски будут обречены, мы все равно их продолжаем, ибо сама тема влечет нас своей загадочностью.
Не требуется много времени, чтобы привести пример такой темы, к которой мы уже не раз обращались на этих страницах, и к которой мы, несомненно, еще не раз вернемся. Это тема времени. И если на миг отбросить все сокрушения по поводу его быстротечности, перестать обвинять его в беспощадности, а попытаться посмотреть на него отвлеченно, как бы со стороны, словно боясь спугнуть, мы увидим, что самым интересным является скрытая в недрах времени проблема причины и следствия, и да простит меня мой милый читатель, вопрос того, что является неизбежным, а что является подвластным нашим действиям. Это вопрос, который, смею предположить, волнует каждого из нас, это то, что мы обычно называем нашей судьбой. И волнует он нас тем сильнее, чем больше мы пытаемся после очередного совершенного нами, зачастую даже незначительного, действия найти ответ на вопрос – мы должны были его совершить, или мы сами приняли такое решение?
Прежде чем я продолжу начатую здесь и далеко небезразличную мне тему, я хочу попросить у тебя прощения, мой милый читатель, за излишнюю вульгаризацию, которую ты несомненно увидишь в затронутой мной, но обреченной теме. Так много книг посвящено этой тематике – философы и математики с мировым именем занимаются проблемами времени, но те из них, кто отважился, пусть даже вооружившись спасительным аппаратом точной науки и четкой логики, ступить на опасную тропу размышлений о судьбе, рискуют быть линчеванными читающей публикой, подобно тому, как это происходило века назад. Но я вовсе не хочу лишиться такого верного спутника, сопровождающего меня на этих страницах, как ты, однако признаю свою слабость – отказаться от обсуждения этой темы я не нахожу в себе сил, и единственное, что может меня спасти в твоих глазах (и я очень на это надеюсь), это мое заверение, что из области абстрактных рассуждений я перейду к более конкретным, а именно, я снова обращусь к нашей героине.
Бросим на нее осторожный взгляд. Она сидит на пестреющем поле весенних цветов и трав, подставив свое лицо ласковому солнцу, слегка сощурив глаза. Мы можем предположить, что она о чем-то размышляет, и мы будем правы, но вглядевшись в ее спокойное, счастливое лицо, мы точно поймем, что о чем бы она ни думала в данный момент, это что-то является приятным для нее. Однако, я помню время, когда взволнованная своими размышлениями, Ева делилась со мной мыслями о том, что у каждого в жизни есть проторенные пути, и о том, как сложно, да что там – почти невозможно – отличить такой путь от всех остальных, и в этот момент лицо Евы было далеко неспокойным – оно волновалось вместе с ней, оно выражало смятение и тревогу.
Будучи студенткой, Ева иногда пропускала лекции, но то состояние, к которому такие пропуски приводили ее впоследствии, нельзя оправдать одними лишь угрызениями совести. Она помнит как сбегала с самых скучных лекций, а потом не могла отделаться от некоего гнетущего ощущения. И долгое время она не могла понять, что она испытывает, где черпает силы это неприятное чувство, чтобы досаждать ей? И потом она поняла – что есть некая коллективная реальность, и она проявляет себя в том, что для всех остальных людей, в данном случае студентов, останутся одни воспоминания, потому что было предназначение (ожидание и планирование определенных событий в будущем), и вот оно уже претворяется в настоящее. Она же своим прогулом нарушила эту логическую, заранее предрешенную цепочку, и теперь сама мучается, вкушая плоды своей непоследовательности, заблудившись в размышлениях о том, в какой степени такое, казалось бы на первый взгляд, незначительное событие как пропуск пары лекций мог повлиять на ее жизнь. Ведь согласно популярной некогда теории может статься, что окажись обыкновенная бабочка, небольшого размера насекомое, известное своей красотой, в определенное время в определенном месте и нескольких взмахов ее нежных, почти прозрачных, невесомых крыльев будет достаточно для того, чтобы вызвать смерч, или сход лавины.
Мой дорогой читатель, не пугайся – я не буду призывать тебя к обсуждению этой теории вместе со мной на страницах этой книги. Красота этой теории отнюдь не в ее правдивости или ложности, а в том, что она ненавязчиво заставляет нас задуматься о том, что все события, происходящие в нашей жизни, взаимосвязаны.
Ева сидит на поляне распускающихся благоухающих пряными ароматами цветов, вокруг нее порхают бабочки с нежными бархатными крыльями, и невозможно поверить, что взмах крыльев этих крошечных созданий может привести к катастрофическим последствиям, и не веря в это, тем не менее, Ева верит в то, что запланированное лучше не рушить, дабы впоследствии не терзаться сомнениями относительно того, как это могло повлиять на твое будущее.
Страх
Мой дорогой читатель, прежде чем заговорить с тобой о теме данной главы (возможно я оттягиваю этот момент, ибо при обсуждении этой темы будут затронуты многие вещи, лежащие в основе мировосприятия, изменив которые по прихоти филосовской полемики, можно дорого поплатиться, отдав за это, по меньшей мере, свое душевное спокойствие, а без него, как известно, никому неподвластно достичь гармонии), я еще раз хочу вспомнить все то, что говорил на предшествующих страницах. Но, чтобы не повторяться (я и без того слишком часто пользуюсь этим нехитрым приемом, ибо так все и выглядит, однако делаю это совершенно неумышленно, ибо многие вещи в моем повествовании так тесно переплетены, что, говоря об одной из них, я просто не могу не вспомнить о другой), я позволю себе обобщить все сказанное выше. Но прежде чем приступить к обобщению, которое, как известно, почти всегда является ответом на неявно поставленный вопрос, мне придется его (этот вопрос) задать. Итак, я хочу спросить у тебя, мой милый читатель, что общего содержат в себе все возвращения, когда-либо совершенные? При попытке найти ответ, мы невольно приходим к постановке второго вопроса, а именно – нам приходится спросить, чем отличаются разные виды возвращений (единство в противоположностях)? Возвращения бывают ожидаемые, запланированные и нередко их ждут с трепетом и надеждой. Но бывают ситуации, когда приходится вернуться к людям или местам, с которыми ты успел попрощаться. И может быть сейчас, вызвав в своей памяти хрупкие реминисценции того времени, ты, милый читатель, поймешь, что такие возвращения не приносят ничего кроме разочарования, даже если тебе бывает непонятна причина.
Что же происходит? Отчего, казалось бы, одно и то же действие с нашей стороны может принести столько радости в одном случае и так опечалить в другом, поселив в сердце тягостное чувство тоски? Но пока ты будешь искать ответ на этот вопрос, обращаясь к чистейшему зеркалу твоей жизни – к твоему прошлому – я позволю себе начать разговор о страхе, как и собирался сделать в начале главы.
Страх почти всегда связан с будущим. Если ты здоров, ты боишься заболеть. Если заболел, к тебе приходит гнетущий страх смерти. Все страхи связаны с неизвестностью, карающей своей жестокой недосказанностью только будущее. Horror Novi13. Боязнь нового. Нового, а значит неизведанного. Иногда эти страхи обретают конкретную форму, примеры тому я уже приводил, хотя в том не было ни малейшей надобности, ибо они суть самое многочисленное явление. Страх, приобретший ярко выраженный характер, подобно тени предмета, ожившей из бесформенного пятна, приобретая вместе с тем все его качества, называется фобией. Наоборот. Если страх не относится в отдельности ни к чему, мы и говорим о страхе перед будущим, а значит перед новым. Как видитшь, пока я не сказал ничего удивительного. Мои слова, как никогда прежде, стали безликими, а мысль невыразительной. Однако без столь общего вступления (конраст противоположностей) мне было бы крайне трудно показать тебе, мой милый читатель, как разительно непохож страх, преследующий нашу героиню с давних пор, на те тревоги, к которым мы настолько привыкли, что они почти перестали нас обременять.
Страх Евы непохож (а потому непонятен) на страхи других людей уже потому, что это не страх перед будущим. Ее не гнетет призрачная неизвестность. Она боится прошлого. И тут мне придется вновь обратиться к общим понятиям для того, чтобы найти истоки такого странного явления.
Итак, я уже говорил, что наше прошлое есть самое чистое и прозрачное зеркало нашей жизни. И хотя все, что мы запоминаем, имеет эмоциональный окрас, а именно неявно подразумеваемое наше отношение к тому, что так бережно хранит для нас наша память, тем не менее, это единственное, что лишено чересчур искаженных красок будущего. Настоящее – это миг. Мы его почти не замечаем. Миг и вечность неотделимы друг от друга. Никто не сможет сосчитать, сколько мгновений содержит в себе вечность – даже если предположить, что вечность это всего лишь отведенное нам время, ибо мы не знаем, насколько краток миг. Но чего можно бояться в прошлом, спросишь ты, мой нетерпеливый читатель? И тут я замечу, что прошлое может быть почти незаметным... до тех пор, пока в нем отражены все события (нас посещает тревога, когда мы не можем что-то вспомнить) и пока эти события строго упорядочены. Простейшее объяснение тому кроется в следующем парадоксе нашего восприятия: никто не может объяснить формально, что представляют из себя причина и следствие, а уж тем более безуспешными окажутся попытки найти первопричину («Но ведь она должна быть!» – так и хочется воскликнуть, но здесь, дабы сокранить душевное спокойствие, этим придется ограниться, ибо дальнейшие поиски объяснения только еще больше запутают нас, заведя в тупик). Итак формально мы не можем определить причину и следствие, однако интуитивно эти связи выстраиваются в правильной последовательности: причина следствия, которое, в свою очередь, является причиной другого следствия и т.д. и происходит это в момент наступления очередного события. А теперь попытаемся представить себе ситуацию, в которой наша героиня находится уже длительное время, а именно попытаемся вообразить, что будет с нами, если события в памяти перетасуются подобно картам в колоде, и причинно-следственные связи будут нарушены.
Друг Евы погиб, но она до сих пор ощущает тепло его тела под мокрой рубашкой, когда он катал ее на вилосипеде. Она почти наяву ощущает его пот на своих ладонях. Но он уже давно мертв. Откуда тогда эта влага? Или может быть это пот ее собственных рук?
Истоки этой неразрешимой проблемы таятся в детстве нашей героини. Началу всему положило поведение ее родителей, которые, ведомые заботой о состоянии ребенка, решили скрыть на время факт смерти Евиной бабушки. Ева полагала бабушку живой. Такой она вошла в воспоминания того времени, когда она, увы, уже перестала существовать. Как ты думаешь, мой милый читатель, почувствовала ли Ева благодарность родителям, когда впоследствии ни одну бессонную ночь она провела в попытых согласовать свое воспоминания и свое прошлое (и здесь я хочу обратить твое внимание на то, что прошлое не тождественно воспоминаниям; прошлое – последовательность событий, когда-то происходящих со строгой и недвусмысленной причино-следственной зависимостью, в то время как воспоминания – избранные моменты, запечатленные нашей памятью, вернее, как я уже неоднократно говорил, не сами моменты, а наше к ним отношение)?
Весы
Ева сидит на поляне распускающихся цветов, кружащих голову вихрем своих неповторимых весенних ароматов. Казалось бы, сама природа говорит об умиротворенности, о покое, о гармонии, и призывает нас испытать это волшебное состояние. И если ты простишь меня, мой милый читатель, на что я искреннее надеюсь, за употребление мною столь расхожих сравнений, которые в силу уже одного этого могут показаться тебе неуместными, я скажу, что обычное состояние, в котором мы пребываем, можно сравнить с колебанием, с неопределенностью – мы все время делаем выбор, и даже сделав его порой, мы продолжаем рассматривать те возможности, от которых нам пришлось отказаться. Мы словно находимся на невидимых, но в то же время существующих где-то рядом с нами, в том же измерении, в нашей реальности весах, которые непрерывно колеблются – меняется только вес того, что лежит на их чашах. Добро и зло, отрицание и утверждение, порядок и хаос. И тут, в очередной раз рискуя показаться голословным, я посмею предположить, что это состояние неустойчивости, соревнования весов, которые возложены на чаши, является для нас так хорошо знакомым и таким естественным, что мы перестаем его замечать. И это еще одна причина, затрудняющая достижение гармонии. В то время как наше обычное состояние неопределенного выбора можно сравнить с колебанием весов, гармония, напротив, символизирует их равновесие. В этом простом, и как тебе, мой дорогой читатель, могло показаться, банальном сравнении мы убедились в неразрывной связи всего, что с нами происходит – весы, устройство для сравнения масс двух различных предметов и установлении разницы в этих значениях, неизбежно связаны с понятием равновесия. Возможностей, которые могут привести к колебанию, и последующему установлению чаш весов на разных уровнях, показывающих разницу в массах возложенных на их чаши предметах, гораздо больше – по сути, их неизмеримое множество, в то время как для установления равновесия существует одна лишь единственная возможность – это положить на чаши весов два предмета одинаковой тяжести. И продолжая проводить аналогию между нашей жизнью, выбором, который мы ежедневно совершаем, и весами, я, как мне могло излишне самоуверенно показаться, за что, я надеюсь, ты сможешь меня простить, установил еще одну причину того, почему путь к состоянию гармонии оказывается самым трудным, и зачастую самым тяжелым. Вся разница только в количестве вариантов.
И тут, мой милый читатель, когда тема весов и их сходства с нашей жизнью, с выбором, который мы делаем, казалось бы, уже исчерпана, мне в голову пришла следующая мысль – возможно абсурдная, а может быть, наоборот, банальная, однако я в любом случае не имею возможности убедиться в истинности ни одного из этих доводов, пока не поделюсь ими с тобой. Мы только что обсуждали с тобой страх – страх как неприятное, но неизбежное явление, преследующее человека подобно его тени. Я также поведал тебе о своеобразном, возможно непонятном на первый взгляд страхе героини нарушить хронологию произошедших с ней событий и тем самым совершенно точно и причем навсегда лишиться хотя бы малейшего, хотя бы видимого контроля на своим прошлым, ведь зачастую именно знание дает нам уверенность. И тут я сделаю очередное утверждение, которое может поначалу насторожить тебя, однако попрошу лишь об одном – не спеши принимать свое первое впечатление за истинное и непоколебимое отношение к обсуждаемым вещам. Дай возможность моим мыслям побродить в твоей голове. Итак, я пришел к выводу, что насколько счастлив человек, настолько же он несчастен. Но все-таки, пребывать попеременно в этих двух состояниях это совсем не то, что испытывать ощущение вязкой пустоты. И это равновесие – принципиальный закон жизни, ведь счастье в большинстве случаев уравновешивает страх его лишиться. Но это равновесие временное, которое возникает только благодаря тому, что процесс колебание попеременно и как правило ненадолго приостанавливается. В то время как гармония символизирует равновесие постоянное, равновесие, которое совсем нелегко нарушить.
Антипод детализации
Ева сидит на прогретой теплыми лучами солнца земле, в окружении трав, пьянящих своими ароматами, дарующими восхитительное чувство общности с природой, чувство забытое и потерянное в городской суете. Как приятно вдыхать общий аромат слившихся воедино запахов цветов и трав, не разбирая и будучи абсолютно не в состоянии выделить особо уникальный и неповторимый запах, принадлежащий какому-нибудь одному виду. Ева окидывает взглядом поле, на котором сидит, и ее взору представляется картина раскинувшегося пестрящего полотна, и полотно это состоит из по-разному окрашенных областей. Если отвести взгляд чуть поодаль, то не видно уже становится не только отдельных цветов, но даже любые недостаточно крупные группы растений теряются в общем поле. И чем больше пытается охватить взгляд, тем меньше деталей на этом пространстве удается различить. И не всегда приходится сожалеть об ограниченности возможностей человека – об очень скоро достижимых и явно ощутимых пределах зрения и обоняния, ибо картина детализированная и картина обобщенная по сути одних и тех же явлений дают нам возможность увидеть проявление вещей словно в разных плоскостях, и переходя от одной картины к другой, от одного взгляда к другому, мы можем совершенно по-новому, непредвзято взглянуть на многие вещи.
Поделиться книгой: