A Narrative of the Captivity and Adventures of John Tanner
(U. S. Interpreter at the Saut de Ste. Marie)
during Thirty Years Residence among the Indians in the Interior of North America
Prepared for the Press by Edwin James, M. D.
Editor of an Account of Major Long’s Expedition from Pittsburgh to the Rocky Mountains
NEW YORK, G. & G. & H. CARVILL, 108 BROADWAY, 1830
Рассказ о похищении и приключениях Джона Теннера (переводчика на службе США в Со-Сент-Мари) в течение тридцатилетнего пребывания среди индейцев в глубине Северной Америки
Подготовлено к печати Эдвином Джемсом, издателем отчета об экспедиции майора Лонга от Питтсбурга до Скалистых гор
ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО Ю.Я. РЕТЕЮМА
РЕДАКЦИЯ И ПРЕДИСЛОВИЕ Ю.П. АВЕРКИЕВОЙ
ИЗДАТЕЛЬСТВО ИНОСТРАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Москва 1963
Предисловие к русскому изданию
Книга Джона Теннера «Тридцать лет среди индейцев», вышедшая в Нью-Йорке в 1830 г. и переведенная затем на многие европейские языки, полностью на русском языке издается впервые. Но с содержанием этой простой, правдивой и полной драматизма истории уже через шесть лет после выхода ее в свет довольно подробно познакомил русскую общественность А. С. Пушкин, опубликовав в 1836 г. в одном из номеров «Современника» пространную рецензию[1], в которой привел перевод отдельных отрывков[2].
Что же привлекло внимание великого русского поэта к безыскусному повествованию Теннера, достоверность которого, «не подлежит никакому сомнению»[3]?
Повесть Теннера – это рассказ о бесчеловечной эксплуатации индейских звероловов европейскими скупщиками пушнины, открывавшими эру «капиталистического освоения» Северо-Американского материка. Торговля мехами (XVII—XIX вв.), дававшая огромные доходы пушным компаниям, принесла индейцам одни лишь несчастья. Из описаний Теннера очевидно, что к тому времени, когда он попал к индейцам, скупщикам пушнины уже удалось превратить аборигенов в звероловов и промысел пушного зверя стал главным занятием охотничьих племен американской тайги. Большую часть года вели они полуголодную, полную опасностей жизнь в зимнем таежном лесу, заготовляя ценнейшие шкурки, предмет вожделения алчных торгашей, готовых ради них на всякие насилия и преступления не только по отношению к индейцам, но и к своим конкурентам. Жизнь индейца ценилась этими рыцарями наживы не более, чем жизнь «мыслящей собаки», доставлявшей меха. Теннер ярко описывает, как управляющие факториями спаивали индейцев, чтобы за бесценок овладеть пушниной, и как после двух-трех дней пьяного угара охотники возвращались в лес обобранные, ослабленные и голодные, часто не заготовив боеприпасов для промысла или оказавшись в долгу у скупщика. Рассказ Теннера потряс А.С. Пушкина и тем, что он приподнимал завесу над истинной сущностью американской демократии, в «институтах» и «уложениях» которой русский поэт, как и все «наиболее мыслящие» люди Европы, и особенно России того времени, превращенной Николаем I в гигантский застенок, видел воплощение человеческих чаяний и свобод, «плод новейшего просвещения». Однако уже в начале XIX в. стали появляться работы и исследования «нравов и постановлений американских», вследствие которых, по словам Пушкина, люди, верившие в них, «с изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве»[4]. И жизнеописание Теннера еще раз подтверждало эту сущность буржуазной демократии.
Называя «Записки Джона Теннера» документом «драгоценным во всех отношениях», Пушкин дает чрезвычайно глубокий анализ его философского и исторического значения. «Летописи племен безграмотных, – писал он, – они разливают истинный свет на то, что некоторые философы называют естественным состоянием человека; показания простодушные и бесстрастные, они наконец будут свидетельствовать перед светом о средствах, которые Американские Штаты употребляли в XIX столетии к распространению своего владычества и христианской цивилизации»[5].
Итак, Пушкин считал повесть Теннера не только объективным документом, клеймящим преступления и жестокости, на которых утверждалось буржуазное общество в Америке, но и реальной, полной трагизма картиной жизни отсталых народов, совсем не похожей на идиллический быт людей, пребывающих «в естественном состоянии», который изображал Жан-Жак Руссо.
Оценивая повествование Теннера с позиций реалистической традиции, поэт бросает укор писателям романтического направления, идеализировавшим дикаря. «…Шатобриан и Купер, – пишет Пушкин, – оба представили нам индийцев с их поэтической стороны и закрасили истину красками своего воображения»[6]. Только из книги Теннера европейцы впервые узнали правду о жизни индейцев, и притом правду, рассказанную человеком, по существу ставшим индейцем.
Джон Теннер, сын сельского священника, выходца из Виргинии, поселившегося в Кентукки на берегу Огайо, недалеко от устья Биг-Майами, девятилетним мальчиком был похищен индейцами. Это случилось, как пишет сам Теннер, «по-видимому, около 1789 г.». Пленник был формально усыновлен индейской семьей и прожил среди индейцев около 30 лет. За это время Теннер забыл и родной язык и свое английское имя, полностью усвоив традиции и нравы индейцев, их миропонимание и суеверия. Подобные случаи не были редкостью в эпоху колонизации Америки. Но очень немногие американцы, прожив большую часть жизни с индейцами, возвращались обратно в буржуазное общество. Глубокий трагизм судьбы Д. Теннера как раз и заключался в том, что уже в зрелом возрасте он решил вернуться в мир белых.
Повесть о жизни и приключениях Джона Теннера записал с его слов американский ученый Эдвин Джемс[7], принявший горячее участие в судьбе Теннера, оказавшегося на склоне лет в совершенно чуждом ему мире эксплуатации человека человеком. Жизнь в этом мире принесла Теннеру тяжелые испытания. «Стремлением помочь этому несчастному человеку найти общий язык со своими соотечественниками, – писал Джеме, – и продиктовано решение передать историю жизни Теннера по возможности его собственными словами».
Рассказу Теннера Джемс предпосылает свое введение, полное страстного негодования по поводу отношения правительства США к индейским племенам. Политику правительства он называет «корыстной», направленной на истребление индейцев и захват их земель под прикрытием лицемерных фраз о благе индейцев. Джемс бичует произвол и деспотизм скупщиков пушнины, их мошеннические проделки и наглое обирание индейцев, приводящие «к одинаково быстрому вымиранию и охотников и пушного зверя». В введении вскрываются и подлинные социальные корни распространявшейся тогда и ранее различного рода расистской клеветы на индейцев, изображавшихся кровожадными, одержимыми бесом язычниками, истребление которых будет угодно христианскому богу. Так оправдывали проповедники христианства политику геноцида и жестокого насилия в отношении индейцев. Хотя Пушкин и не упоминает фамилию Джемса в своей рецензии на книгу Теннера, это введение не могло не произвести глубокого впечатления на поэта. Несомненно, именно сообщенные Джемсом факты вызвали гневные обвинения Пушкина в адрес правящих кругов США.
Прошло почти 130 лет с тех пор, как были написаны негодующие строки Пушкина и Джемса, заклеймившие американскую «демократию» и американских расистов. Но, к сожалению, и в наши дни ничего не изменилось в отношении белых американцев к их «цветным братьям». Не решена и не может быть решена в капиталистическом обществе ни одна из проблем приобщения отсталых племен к жизни в цивилизованном обществе. Современные расисты продолжают клеветать на негров и индейцев, проживающих на территории США, как клеветали они на «краснокожих дикарей» и чернокожих рабов в дни Теннера.
Весьма характерно в этом отношении, что введение Джемса не было напечатано в новом издании записок Теннера, вышедшем в США в 1940 г. Нельзя не согласиться с этнографом ГДР Евой Липс, которая в своем послесловии к опубликованному ею в 1953 г. новому немецкому переводу книги Теннера пишет: «Публикация книги с комментарием д-ра Джемса в 1830 г. и упущение этого важного введения в 1940 г., по существу, свидетельствует о том, что ко времени выхода в свет нового издания мемуаров возникла новая Америка, которая в отношении хваленой „свободы слова“ сделала значительный шаг назад»[8].
Итак, рассказ Теннера не утратил даже своей политической злободневности, не говоря уже о том большом интересе, который он представляет как исторический и этнографический документ.
Посмотрим же, как жили те индейские племена, к которым попал Теннер в конце XVIII в., и что стало с ними в наши дни.
Джон Теннер был похищен индейцами из племени шауни и первые два года пленения прожил среди них, а затем был продан в семью индианки из племени оттава, ставшей его приемной матерью. С этой женщиной он был связан на протяжении всей своей жизни среди индейцев. Шауни и оттава говорили на близких языках алгонкинской группы, и селения их были разбросаны в районе Великих озер. Оттава населяли некогда район к северу от озера Гурон, с центром на реке Оттава, и дали название столице Канады. Во времена Теннера отдельные группы этого племени были разбросаны по берегам озера Гурон в окрестностях Маккинака. Общность языка, сходство племенных традиций и брачные связи объединяли оттава с двумя другими алгонкинскими племенами – оджибвеями и поттаватоми. Высказывается даже предположение, что некогда они представляли собою одно племя.
Большую часть своей жизни среди индейцев (около 28 лет) Теннер провел, однако, среди оджибвеев, племени мужа своей приемной матери. О них то-прежде всего и идет речь в его повествовании, хотя нарисованная в нем картина тяжелой, полной лишений жизни типична для всех индейских звероловов американского таежного леса в XVIII, XIX и даже XX вв. независимо от их племенной принадлежности.
Еще в 40-х годах нашего века оджибвеи считались одним из наименее изученных племен Северной Америки. Лишь за последние два десятилетия появились исследования по истории этого народа[9] и работы, посвященные жизни в резервациях[10]. Особое внимание было уделено оджибвеям сторонниками современных этнопсихологических исследований в США (Барноу, Фридл, Ландес и др.), в работах которых немало расистской клеветы на этот народ и его историю. Оджибвеев приводят в качестве якобы самого яркого примера изначального индивидуализма, эгоизма и агрессивности первобытного дикаря, психика которого будто бы патологична по своей природе. На их примере буржуазные этнографы пытаются убедить своих читателей в изначальности частной собственности, «свободного предпринимательства» и конкуренции, то есть тех основ капиталистического общества, увековечить которые хотелось бы идеологам антикоммунизма[11].
Измышления об оджибвейской психике современных сторонников Фрейда, пытавшегося доказывать в свое время, что отсталые народы по природе своей невротики, в значительной мере повторяют ту расистскую клевету начала колониального периода в Америке, о которой с возмущением писал Джемс. Из рассказа Теннера читатель убедится, какие небылицы возводят на оджибвеев, приписывая им такие черты психического склада, как эгоизм, агрессивность, потребность подчиняться и т.д.
По рассказу Теннера можно составить впечатление о широком расселении оджибвеев в его время. Действительно, в период активной деятельности пушных компаний с середины XVII и до середины XIX в. оджибвеи вместе с другим родственным им алгонкинским племенем кри, часто упоминаемым Теннером, были двумя наиболее широко расселенными племенами полосы смешанных лесов и лесостепи в Северной Америке. Но к началу колонизации оджибвеи, небольшое племя рыболовов и охотников-собирателей, занимали еще незначительную территорию, примыкавшую к северному берегу озера Гурон и восточному берегу озера Верхнего, с центром в Со-Сент-Мари. Они находились еще на стадии общинно-родового быта. Племя состояло из нескольких родов, занимавших отдельные рыболовные и охотничьи угодья. Каждый род носил название того или иного животного, считавшегося предком этого рода, его тотемом. В самых ранних сообщениях иезуитов (1640, 1666) упоминаются оджибвейские роды Выдры, Бобра, Цапли, Кошачьего Сомика, Медведя, Орла и др.[12] Личные имена индейцев указывали на тотем его рода. Тотемистические представления сохранились у оджибвеев и во времена Теннера.
В 60-х годах XVII в. в Со-Сент-Мари была основана иезуитская миссия и торговая фактория, что вскоре привело к появлению здесь индейского поселения в котором проживало несколько объединившихся родов, получивших у французов общее название «жители порогов» (ЗаиНеигз), под которым оджибвеи были известны европейцам до начала XVIII в. Около 1680 г. начинается период расселения оджибвеев из Со-Сент-Мари, вызванного исчезновением пушного зверя в этом районе из-за хищнического отстрела. Пушной промысел к этому времени становится уже одним из главных источников существования индейцев, втянутых в торговлю мехами. В поисках пушного зверя часть оджибвеев двинулась на север, восток и запад от озера Гурон. К началу XIX в. образовалось четыре значительно различавшихся по культуре подразделения оджибвеев: северное, юго-восточное, юго-западное и степное.
Теннер большую часть своей жизни среди индейцев провел на стыке территорий двух групп – оджибвеев степных и юго-западных. Последние охотились на огромной территории в полосе смешанного леса и лесостепи? протянувшейся от озера Верхнего до реки Ред-Ривер. Освоение оджибвеями этой территории, ранее принадлежавшей дакотам, началось в конце XVII в. и носило мирный характер. Основывалось оно на союзе, заключенном между дакотами и оджибвеями для совместной охоты и торговли. Но с продвижением на запад европейских скупщиков пушнины, натравливавших дакотов на оджибвеев, мирные отношения между этими племенами были нарушены (около 1736 г.). Дальнейшее продвижение оджибвеев на юг и запад от озера Верхнего сопровождалось их непрерывной борьбой с дакотами за охотничьи угодья в районах лесных озер, реки Ред-Ривер и верховий Миссисипи. Оджибвеи вторгались в охотничьи угодья дакотов и оттесняли их на юг. В книге Теннера немало описаний военных походов оджибвеев и их столкновений с дакотами. Из сообщений Теннера явствует, что оджибвеев поддерживали племена кри, ассинибойнов и манданов. Но причиной войны между индейскими племенами, разжигавшейся скупщиками, была отнюдь не «врожденная кровожадность» индейцев, как пытаются это изобразить расисты, а борьба за средства существования, которых лишали их белые колонизаторы.
Деятельность скупщиков пушнины на Американском материке и их конкурентная борьба привела, как справедливо отмечает Джемс, к разорению и обнищанию коренных жителей. Индеец мог спастись от голодной смерти, только переселившись в другое, более богатое дичью место. Но там он сталкивался с другими племенами, уже до него охотившимися на тех землях. «Свободных» земель на материке Северной Америки в то время уже не было. «Но куда бы ни уходил индеец, – пишет Джемс, – за ним шел торговец, подобно тому как волки или канюки следуют за стадом бизонов».
Скупщики пушнины разжигали вражду между племенами, которая чрезвычайно распыляла и ослабляла силы индейцев. Разумеется, индейцы понимали это и всячески стремились, как видно и из повествования Теннера, к заключению перемирий, к установлению мирных отношений. Но колонизаторам это было невыгодно, и то одна, то другая из конкурирующих пушных компаний вновь и вновь провоцировала столкновения между индейцами.
Хотя пушной промысел был уже ведущей отраслью хозяйства оджибвеев, однако они не оставляли и своих древних занятий. Индейские женщины собирали весной сок сахарного клена, вываривали из него сахар, засевали небольшие участки кукурузой и собирали дикий рис, а мужчины ловили рыбу. Но и эти продукты нередко, как рассказывал Теннер, пропивались и попадали в руки скупщиков пушнины. Ведь даже продовольствием их в те времена обеспечивали индейцы.
В книге Теннера общественная жизнь оджибвеев рисуется еще на этапе первобытнообщинных отношений. Основной хозяйственной единицей был небольшой возглавлявшийся вожаком коллектив, сообща охотившийся в течение зимы на выбранной им территории. Коллектив этот состоял из нескольких большесемейных домохозяйств (костров). Так, Теннер рассказывает, например, что одну зиму их группа насчитывала «десять костров». Домохозяйство чаще всего состояло из сородичей жены охотника. Исключительно ценны сведения Теннера и о формах собственности у индейцев. Здесь нет еще и намека на наличие частной собственности на угодья, извечность которой пытаются приписать од-жибвеям некоторые этнографы США.
Охотничьи угодья распределялись между членами группы на определенный охотничий сезон, причем каждому домохозяйству отводился отдельный участок для промысла пушного зверя. Теннер сообщает, например, что, когда его семья присоединилась к охотничьей группе, состоявшей из оджибвеев и оттава, для охоты у Портидж-ла-Прейри на реке Ассинибойн, они оставили свои лодки и отправились в глубь страны для промысла бобров у маленьких речек. «Брату Ва-ме-гон-э-бью и мне индейцы отвели небольшой ручей, где водилось много бобров, и здесь, кроме нас, никто не мог промышлять». На бизонов, лосей и медведей разрешалось охотиться на любом участке в пределах кочевья данной группы, и мясо убитого зверя обычно делилось между всеми членами охотничьего коллектива. В индейской палатке мог поселиться любой пришелец и промышлять зверя вместе с охотниками из этой палатки, а если он был немощен, его кормили и одевали, как и других членов домохозяйства. Хотя в путном промысле преобладает индивидуальный труд, однако шкурки считались собственностью всего домохозяйства, а мясо потреблялось сообща, нередко несколькими домохозяйствами.
Но у Теннера мы находим также многочисленные описания коллективной охоты и коллективного распределения охотничьей добычи. Только взаимная поддержка помогала индейцам выжить. Закон гостеприимства считался у них еще обязательным. Если одна группа охотников голодала, а другая была обеспечена пищей, то первая присоединялась ко второй и запасы делились между всеми. Теннер с осуждением говорит, как об отступниках, о тех группах индейцев, которые, живя возле белых, были уже настолько заражены духом торгашества, что не хотели даром кормить голодающих соплеменников. Но такие отступники были еще исключением: обычай помогать друг другу в беде широко бытовал среди оджибвеев и их соседей во времена Теннера, и в его книге мы находим множество тому примеров. Все это, бесспорно, опровергает теорию изначального индивидуализма оджибвеев.
Описания Теннером ежегодных весенних переездов охотничьих коллективов в постоянные селения, где нередко на зиму оставляли детей и стариков, опровергают антиисторические концепции извечно кочевого быта индейских охотничьих племен. Вблизи таких селений находились участки для сбора кленового сока, рыболовные угодья, кукурузные поля, распределенные между домохозяйствами охотничьих коллективов. Во времена Теннера индейцы еще в основном сами изготовляли свою одежду из шкур и замши, но уже тогда входили в употребление фабричные ткани и одеяла.
Позднее, к концу XIX в., они совсем вытеснили кожаную одежду. Теннер упоминает, например, о ноговицах из ткани и чаще об одеялах (кусках ткани), которые использовались также как денежная единица. Интересны сообщения Теннера о том, как снабжали индейцы всем необходимым своих не имевших одежды собратьев. И в этом еще проявлялись принципы коллективизма, характерного для общества на стадии первобытнообщинного строя.
Жизнь Теннера среди оджибвеев окончилась в 1820 г. Как видно из рассказа, мысль о возвращении к белым родичам никогда не покидала Теннера, хотя и страшила его. И только в 1817 г. он принимает окончательное решение вернуться в родные места. Решение это было вызвано событиями второго десятилетия XIX в. К тому времени волна капиталистической колонизации начинала достигать далекого запада Северной Америки, дотоле считавшегося страной «диких» индейцев. Туда белые колонизаторы оттесняли одно индейское племя за другим, очищая индейские земли на востоке страны для капиталистического их освоения.
Все больше жадных до земли колонистов начало поселяться в районах реки Ред-Ривер и верховий Миссисипи. Границы охотничьих угодий индейцев сжимались, обострялась борьба за угодья между племенами. Жизнь индейцев непрерывно ухудшалась. Исчезала дичь, охота становилась все менее производительной, голодная смерть превратилась в обычное явление. Прибывавшие в страну белые искатели легкой наживы и «свободных» земель видели в индейцах лишь помеху своему благополучию и жестоко расправлялись с ними, следуя правилу «хорош только мертвый индеец». Все способы считались пригодными для истребления «этой отвратительной расы», как откровенно и бесстыдно называли индейцев «богобоязненные» и «человеколюбивые» американские «цивилизаторы». Уже тогда в отношении индейцев было использовано своеобразное бактериологическое оружие. По указанию генерала Амхерста индейцев снабжали одеялами и одеждой умерших от оспы людей. В книге Теннера описывается случай такого рода геноцида, заражения оспой целой группы индейцев из-за купленной ими у белых рубашки. Эпидемии оспы в середине XIX в., шедшие впереди американских войск и переселенцев, тысячами косили индейцев, почти наполовину сократив численность многих племен.
Методы насилия, грабежа и обмана аборигенов, на которых утверждалось буржуазное общество США, естественно, вызывало ненависть к белым, к этой расе «длинных ножей» – смертельных врагов индейцев. В этих условиях жизнь Теннера среди индейцев становилась все сложнее. Ему все чаще стали напоминать о том, что он «белый», чужак, пришедший из мира врагов индейцев. Теннеру грозили смертью за преступления белых.
В повествовании Теннера о последних годах его жизни среди индейцев довольно отчетливо прослеживаются и тяготы его существования в этот период и отчуждение от людей усыновившей его расы. Наконец осуществляется его мечта, он возвращается в «Штаты». Но США оказались не только негостеприимной, но даже враждебной Теннеру страной. Среди белых, даже среди своих родных, Теннер почувствовал себя еще большим чужаком. Не трудно представить себе, как тяжело было приспособиться к условиям капиталистического общества человеку, воспитанному в духе коллективизма и взаимопомощи. Теннеру такая попытка не удалась, и, прожив среди белых более 20 лет, он так и не стал настоящим «белым». Теннер не мог смириться с нормами капиталистического общества, которое, по словам Маркса, не оставило «между людьми никакой другой связи, кроме голого интереса, бессердечного „чистогана“[13]. О том, что Теннеру пришлось жить именно среди таких людей, говорят следующие слова Джемса: «Достойно сожаления, – писал он, – что, находясь среди нас, Теннер постоянно сталкивается с людьми, которые настолько утратили чувство элементарной честности, что сознательно используют его незнание обычаев цивилизованного общества в корыстных целях».
Если среди индейцев у Теннера были враги, считавшие его белым, то в обществе янки он слыл за «настоящего индейца» и соответственно испытывал на себе всю глубину презрения и ненависти белых к «краснокожим». От Теннера отказались даже его родные, и он поселился сначала ненадолго в Маккинаке, а затем в Со-Сент-Мари. В то время это были два из многих опорных пограничных пунктов американской колонизации материка и покорения индейцев. Главную роль в такого рода поселках играли правительственные агенты по делам индейцев. Их целью был «мирный» захват индейских земель путем заключения с отдельными племенами так называемых «договоров». До 1871 г. правительство США наряду с открытым насилием широко применяло практику заключения «договоров» с отдельными племенами и группами индейцев. Согласно этим договорам, справедливо названным в предисловии Джемса издевательскими, индейские земли переходили в распоряжение правительства США.
Свыше 4 тысяч такого рода «договоров» заключило правительство США, что позволило ему захватить большую часть материка. Индейцев же «обезвреживали», поселяя их в своеобразные концентрационные лагеря, так называемые резервации, где жизнь их находилась под строгим контролем сначала армейских частей, а затем правительственных агентов и суперинтендантов. Со временем эти резервации превратились в своеобразные индейские гетто и сохранились в США до наших дней. Они, по словам одного из американских ученых, «очень похожи на заповедники для зверей на общественных землях»[14]
Во второй половине XIX в. индейцы были объявлены неполноценной «зависимой нацией», состоящей под опекой государства. Однако правительственная «опека» содействовала лишь дальнейшему ограблению индейцев, узаконивая их расовую дискриминацию. Она привела к тому, что отведенные индейцам резервационные земли и таящиеся в них естественные богатства, эксплуатируются в настоящее время белыми дельцами, которые всячески стремятся завладеть такими лакомыми кусочками. Этому всячески содействует правительство США, разбазаривая за бесценок земли индейцев. Правительственная «опека» привела индейцев к разорению и нищете; она держит их в экономическом и социальном рабстве и невежестве. Уже один тот факт, что около 85% индейского населения США в середине XX в. неграмотно, служит яркой тому иллюстрацией.
В течение 30 лет после возвращения Теннера в мир «белых» были таким же образом экспроприированы и земли оджибвеев. Отведенные им резервации разбросаны сейчас в виде маленьких поселков вдоль границы между США и Канадой. Резервации положили конец охотничьему быту оджибвеев и их развитию как своеобразной этнической группы. Для них, как и для других индейских племен, с этого начался период болезненной ломки старого жизненного уклада и вымирания от недоедания, болезней, антисанитарных условий в резервациях, период приспособления к жизни в капиталистическом обществе осколков некогда многочисленного племени на положении угнетаемого и дискредитируемого «подопечного» национального меньшинства, во всем подчиненного власти агентов по делам индейцев, этих непосредственных проводников колонизаторской политики США.
Для ведения дел и переговоров с индейцами правительственные агенты пользовались услугами переводчиков, чаще всего из метисного населения. В качестве такого переводчика был использован и Джон Теннер по его возвращении в Штаты. Однако его служба на этой должности была непродолжительной. Уход Теннера с работы, видимо, можно объяснить так: поняв нечестные приемы агентов в отношении индейцев, он не захотел быть пособником в ограблении и обмане людей, некогда его усыновивших.
Теннер не захотел больше работать на белых, быть объектом их обмана и эксплуатации. Все белые казались ему врагами. И он замкнулся в себе, обособился от окружающих. Почти два десятка лет прожил Теннер чуждым окружавшему ему обществу изгоем, «белым индейцем», которого презирали и боялись, приписывая ему все бедствия, постигавшие селение.
Последние годы своей жизни Теннер провел в жалкой лачуге на далекой окраине Со-Сент-Мари, в полном одиночестве и невероятной нищете.
Бедствия, испытанные им среди индейцев, меркли в сравнении с той глубиной деградации, которая постигла его в «цивилизованном» мире. Недаром один из его современников, имея в виду этот период жизни Теннера, сказал, что «последние дни были худшими днями в его жизни».
В 1846 г. старый Теннер был убит и сожжен вместе с его хижиной[15] одним из тех людей, о которых Джемс писал, что они «утратили чувство элементарной честности». Трагичность судьбы Теннера заключалась в том, что он оказался где-то между двумя мирами. Он ушел от индейцев, но, живя среди белых, оставался индейцем по своему мировоззрению.
Как явствует из рассказа Теннера, его дети остались с индейцами, и потомков его можно найти в резервациях. Водной из индейских резерваций на севере штата Миннесоты в 1947 г. ученые ГДР Ева и Юлиус Липс познакомились с Эдуардом Теннером, потомком того сына Джона Теннера, который предпочел остаться с индейцами. Эдуард Теннер живет собиранием дикого риса. Он ничего не знает о Джоне Теннере и, как пишет Ева Липе, смеется над тем, что его предок оказался столь безрассудным, «чтобы написать для белых книгу». По этому замечанию потомка Теннера можно судить о вековой ненависти индейцев к своим угнетателям.
Да и чем иным, кроме безрассудства, могла показаться Эдуарду Теннеру попытка его предка апеллировать к белым? Разве не белые генералы, торговцы и священники обрекли на рабство, расовую дискриминацию, невежество, вымирание от нищеты и болезней все индейские племена на территории той страны, правящие круги которой похваляются самым высоким уровнем жизни своих граждан.
Разве не белые властители терроризируют негров на Юге США, шантажом и насилием не допуская их к избирательным урнам, когда они сплачиваются, чтобы противостоять Ку-клукс-клану и другим силам реакции и расизма? Разве не они загнали негров в гетто, которыми «украсили» все свои современные благоустроенные города – и Нью-Йорк, и Чикаго, и Лос-Анжелес? Разве не они заставляют своих «черных братьев» выполнять самую тяжелую и грязную работу и платят им половину того, что получает белый рабочий? Разве не по их милости в XX в. негры-арендаторы на Юге влачат жалкое, голодное и рабское существование, трудясь на не принадлежащих им жалких клочках земли, доход с которых позволяет им только не умереть с голода, да и то не всегда! Разве не они придумали гнусные законы, унижающие человеческое достоинство индейцев и негров, и не замечая геноцида у себя дома, закрывая глаза на расизм и социальное неравенство, смеют выступать в роли «гуманных освободителей» народов, сбросивших иго империализма!
И в наши дни, как в далекие времена Джона Теннера, расизм продолжает процветать в «свободном американском мире», поощряемый теми, кто задумал превратить в свою колонию весь земной шар. Недавние изуверства распоясавшихся расистов в Алабаме, где против негров-демонстрантов, осмелившихся требовать свободы и равных прав с белыми, была брошена вся изощренная техника американской полиции, где не стесняясь стреляли в детей и взрослых, травила школьников собаками, бросали тысячи людей в тюрьмы, еще раз показали истинное лицо американской демократии. Один день в Бирмингеме свел на нет годы лживого восхваления «прелестей» американского образа жизни, И негры и прогрессивные белые американцы с полным основанием потребовали от правителей США, претендующих на роль наставников всего человечества, установить порядок и справедливость в собственной стране, прежде чем поучать другие народы.
Да, недоумение Эдварда Теннера по поводу наивности его далекого предка нам понятно. Но мы все же признательны Джону Теннеру и Эдвину Джемсу, благодаря которым до нас дошел историко-этнографический источник первостепенной важности – рассказ о быте индейских охотников конца XVIII – начала XIX в., записанный не со слов постороннего наблюдателя, а со слов человека, который сам жил жизнью индейцев. Рассказ Теннера достоверно освещает определенный период в жизни индейского народа, открывая еще одну мрачную страницу истории колонизации Северной Америки. По этой книге можно судить о широте географических познаний индейцев, открывших Американский материк, позднее заселенный белыми. Это они проложили пути через весь континент, через его леса и горы, по которым шли прославлявшиеся как первооткрыватели европейские путешественники.
При переводе книги Теннера на русский язык большую помощь редакции оказала проф. Ева Липс, приславшая фотокопию редкого английского оригинала книги Теннера. Редакция воспользовалась также картами Евы Липс, составленными ею для немецкого перевода. Примечания от редакции тоже частично заимствованы из издания Джемса и немецкого перевода проф. Липс.
Ю.П. Аверкиева
ДЖОН ТЕННЕР после возвращения в цивилизованный мир в 1830 г.
Введение д-ра Эдвина Джемса к жизнеописанию Теннера
Джону Теннеру, о жизни и приключениях которого рассказывается в этой книге, теперь около 50 лет. Он крепкого телосложения, держится прямо. В нем чувствуется большая физическая сила, выносливость, энергия, но перенесенные тяжелые испытания и лишения не прошли для него бесследно. Некогда привлекательные черты лица носят отпечаток раздумья, страстей, приближающейся старости. Живой, проницательный взгляд голубых глаз выдает суровый, непреклонный и пылкий характер, заставлявший трепетать от страха многих индейцев, когда Теннер жил среди них. Покорность и уступчивость, которые он вынужден теперь проявлять, находясь в зависимом положении среди белых людей, претят его характеру.
Воспитанный с детских лет в принципах и правилах, составляющих основу морального кодекса чуждых лицемерию и неиспорченных индейцев, Теннер своими представлениями о том, что плохо и что хорошо, что честно и что нечестно, конечно, резко отличается от белых. В обществе индейцев, признающих право на личную месть чуть ли не единственным средством зашиты личной собственности и единственным барьером, разделяющим людей, Теннер чувствовал себя одиноким, лишенным настоящей дружбы. В этих условиях его сознание, естественно, не могло формироваться в духе той терпеливой, кроткой покорности, которая культивируется в цивилизованном обществе, где строгий закон охраняет многие права человека. Поэтому тонкое чувство справедливости уживается в Теннере с неутолимой, неистовой жаждой мести, столь характерной для индейского образа мыслей. Обстоятельства, заставившие Теннера жить среди людей диких, не знающих законов, принудили его рассматривать себя судьей в любом споре и прежде всего судьей своих поступков. И если, оказавшись недавно в более организованном обществе, он в случаях тяжелого оскорбления или невыносимого угнетения считает себя вправе требовать удовлетворения или прибегать к самозащите, пользуясь привычными способами, его поведение не должно нас удивлять: такой образ действия, вошедший у него в привычку под влиянием установившихся обычаев, кажется ему единственно правильным и честным, Теннер вернулся в цивилизованный мир слишком зрелым, чтобы у него выработались навыки, более соответствующие новым условиям. Достойно сожаления, что, находясь среди нас, Теннер постоянно сталкивается с людьми, которые настолько утратили чувство элементарной честности, что сознательно используют его незнание обычаев цивилизованного общества в корыстных целях. Сам он всегда поступает справедливо и великодушно, если только несправедливость или оскорбление не пробудят в нем ненависти и жажды мести. Благодарность он проявляет так же неукоснительно и пылко, как и ненависть.
На этом мы закончим описание свойств характера Теннера, ибо его собственные рассказы о мире индейцев и пережитых там приключениях отражают их как нельзя лучше.
К повести о жизни Теннера, пожалуй, подошел бы ставший уже избитым эпиграф:
Вышеприведенные замечания, возможно, были бы упущены, если бы в месте последнего пребывания нашего рассказчика он не подвергся столь тяжким обвинениям. Проявившиеся там различия во мнениях объясняются, как мне кажется, только своеобразием индейского образа мыслей, неизгладимо запечатлевшегося в уме Теннера. Однако независимо от того неодобрения или недовольства, которые при известных обстоятельствах возбуждает у нас такой образ мыслей, нужно всегда относиться снисходительно к одинокому дикарю, вырванному из привычной обстановки и оказавшемуся в обществе цивилизованных людей с их манерным поведением и сложными общественными установлениями.
Стремлением помочь этому несчастному человеку найти общий язык со своими соотечественниками и продиктовано решение передать историю жизни Теннера по возможности его собственными словами. Сам рассказчик отнюдь не лишен того своеобразного красноречия, которое свойственно индейцам. Но так как это красноречие проявляется скорее в жестах, интонациях и мимике, чем в словах и фразах, то стиль повествования Теннера самый безыскусный. Хотя эта простота, вероятно, не понравится поверхностному читателю, надо надеяться, что человек с пытливым философским складом ума, несомненно, заинтересуется возможностью изучить примитивную логику человека, долго испытывавшего на себе влияние типичных условий первобытной жизни. Следует особенно подчеркнуть, что вся история передана так, как она была рассказана, то есть она создавалась без наводящих вопросов, подсказываний, указаний. Единственная просьба, с которой обращались к рассказчику, это ничего не утаивать. Все замечания, касающиеся характера или поведения людей в стране индейцев или в пограничных районах, а также наблюдения над условиями жизни индейцев принадлежат исключительно Теннеру. При этом допущена лишь одна вольность: сокращены или совсем опущены некоторые подробности охотничьих приключений, воспоминаний о походах и других событиях, не имеющих существенного значения в жизни индейцев, но на которых за отсутствием другой духовной пищи они очень любят подробно останавливаться во время своих долгих бесед. Возможно, некоторым читателям рассказ показался бы еще занимательнее, если бы таких сокращений было больше. Но надо помнить о том, что жизнь дикарей, как и жизнь цивилизованных людей, складывается из ряда мелких событий; каждое из них в отдельности незначительно, но, чтобы получить полное представление о той или другой жизни, их нельзя отбрасывать.
Читатель, не знакомый с историей индейских племен и условиями их существования, может усомниться в правдивости отдельных описаний Теннера. Некоторые, вероятно, потеряют доверие к автору, прочитав о пророческих снах, о сбывшихся предчувствиях и предсказаниях, о вмешательстве в дела людей невидимых духов. Одним читателям Теннер покажется смешным и доверчивым, другим, напротив, неискусным лжецом. Но так же будет выглядеть любой из нас, если он всерьез начнет говорить о вещах, которые благодаря повышению образовательного и культурного уровня давно считаются «бабьими сказками». Для пояснения этого положения нет необходимости ссылаться на Коттона Мазера или на других его современников, не менее прославленных за их ученость, чем за их примерную набожность. История развития человеческого разума во все века и у всех народов изобилует примерами легковерия, весьма схожего с тем, которое мы склонны высмеивать или по поводу которого мы сокрушаемся, когда обнаруживаем его у дикарей. Но чтобы понять образ мыслей индейца, не надо забывать о том, что природный критический ум нашего рассказчика постоянно находился под влиянием веры в вездесущую силу провидения, которое часто вмешивается в судьбы людей. Теизм Теннера был, вероятно, чище и непоколебимее, чем у его непросвещенных товарищей, но его верования во многом совпадали с индейскими. Так, например, Теннер реже, чем другие, становился жертвой обмана постоянно появляющихся среди индейцев исступленных пророков; и все же, не доверяя полностью своему внутреннему чутью, он не всегда осмеливался относиться с презрением к их трюкам и высмеивать их предсказания.
Индейцы, как и все другие люди в минуты тяжелых лишений или непосредственно нависшей над ними грозной опасности, взывают к помощи высших существ и часто верят в то, что они милостиво снизойдут к их мольбам. Такие верования не должны удивлять набожных людей и не покажутся странными тем, кто изучает восприятие человеческим интеллектом различных превратностей жизни. Ведь не считаем же мы чем-то противоречащим истинной религии или здравому смыслу предположение, что единый для всех бог проявляет одинаковое милосердие ко всем, кто ему искренне поклоняется. Очевидно также, что свойственные человеку религиозные чувства превращаются в инструмент, при помощи которого сильные умы воздействуют на более слабые.
У индейцев, точно так же как и у других народов, со времен вождей-философов, руководивших Исходом Десяти тысяч[17], и до наших дней религия служит орудием в руках меньшинства, которое в силу своего умственного или случайного превосходства присвоило право управлять большинством.
Многие особенности рассказа Теннера, несомненно, объясняются своеобразием его мышления или превратностями его судьбы; но даже если мы сделаем на это допустимую скидку, перед нами откроется весьма мрачная картина жизни нецивилизованного человечества.
Не было бы ничего удивительного в том, если бы, получив определенное представление о нашем крайне неодобрительном отношении к некоторым вещам, Теннер проявил известную сдержанность при передаче подробностей своих приключений среди людей, чьи взгляды во многих отношениях так резко расходятся с нашими. Он откровенно рассказал о некоторых мелочах, которые, с нашей точки зрения, заслуживают сурового наказания. Не исключено, что самые неприглядные проступки рассказчик скрыл. Но нельзя забывать, что действия, которые мы считаем неприглядными, более того, уголовными преступлениями, рассматриваются индейцами как проявление высокой добродетели. Ни в одном месте своего рассказа Теннер не предстает перед нами в более невыгодном свете, чем там, где он со всеми подробностями сообщает о своей жестокости по отношению к несчастной пленной девочке, из-за чьей неосторожности в середине зимы сгорела его палатка и все скромное имущество. Подобная жестокость, как и широко распространенный среди чайпеваев и других северных индейцев, а также в меньшей степени у иных племен обычай бросать на произвол судьбы больных, стариков и умирающих, напоминает нам, что мы многим обязаны цивилизации, даже когда она проявляется в как бы подсознательной и естественной учтивости. Однако поведение индейцев во всех таких случаях отнюдь не противоестественно – они просто подчиняются сильному, хотя и неосознанному инстинкту, неуклонно побуждающему их к самосохранению. Как великолепно работает тот сложный механизм, который так часто позволяет преодолевать или контролировать слепой инстинкт, принося интересы, счастье и жизнь отдельного индивидуума в жертву интересам всего общества в целом!
Описания Теннером ужасов и трудностей жизни диких людей, видимо, свободны от преувеличений или искажений. Едва ли найдется человек, который, прочитав эту книгу, не проникнется состраданием к столь обездоленной, униженной и попавшей в безысходное положение расе. Хочется верить, что рассказ Теннера привлечет внимание просвещенных и доброжелательных кругов общественности к нуждам тех, кто еще «пребывает в темноте». Тщетно пытаемся мы обмануть себя и других, утверждая, будто во всем, что «связано с моралью и перспективами на будущее, индейцы только выиграли от общения с белыми»[18]. Кто, например, всерьез поверит, будто продажа индейцам алкогольных напитков «не увеличила перечня их преступлений и не вычеркнула ни одну из их добродетелей»? Немногим из нас представляется возможность, да и мало у кого возникает желание посетить индейцев в обитаемых ими отдаленных уголках или хотя бы в пограничных поселениях. Но все, кому удалось там побывать, убеждались, что где бы и в каких бы целях индейцы ни соприкасались с белыми, от этих контактов крайне тяжело и непоправимо страдали моральные устои аборигенов. Каждый непредубежденный человек, который захочет ознакомиться с многочисленными опубликованными для сведения широкой публики сообщениями, убедится в том, что, несмотря на все доброжелательные попытки отдельных лиц или благотворительных обществ и правительственных учреждений, отношения между двумя расами за последние 200 лет всегда приводили к угнетению и разорению индейцев.
Одной из главных причин этого очевидного и прискорбного изменения в положении индейцев следует признать скупку у них пушнины, которая началась с самого раннего периода колонизации. Рассказ Теннера проливает некоторый свет на приемы, характерные для той торговли, которая некогда велась на северо-западе Америки, а теперь практикуется и на территории, принадлежащей США. Хотя Теннер не является ни государственным деятелем, ни политэкономом, все же его высказывания можно рассматривать как правдивое суждение о том влиянии, которое оказывает торговля с белыми на аборигенов. Индейцы, обитающие на обширной территории, где действовала пушная «Компания Гудзонова залива», лишь совсем недавно благодаря слиянию двух конкурировавших фирм были избавлены от бед, связанных с их конкурентной борьбой. Но заодно они лишились и некоторых выгод. Среди других преимуществ, которые ожидаются от окончания конкурентной борьбы, самое главное – это прекращение продажи индейцам спиртных напитков. Служащим и разъездным агентам факторий, расположенных в самых отдаленных глубинных районах, строго запрещено продавать индейцам даже небольшое количество водки или вина. Этот запрет принес несравненно больше пользы, чем все меры, принимавшиеся в более отдаленные и недавние времена как правительством, так и благотворительными обществами. Он продиктован трезвой предусмотрительностью и стремлением к получению барышей. Скупщики пушнины хорошо знают, как влияет виски на индейцев, и указывают на возможность пресечения этого зла.
В старое время, когда весь северо-запад Американского континента был ареной ожесточенной конкурентной борьбы между враждовавшими скупщиками пушнины, все преимущества и недостатки той системы, которая по сей день существует в США, ощущались в самых отдаленных и труднодоступных уголках этих глухих районов. Индеец, вероятно, всегда мог получить за свои меха более высокую цену, чем в настоящее время. Он всегда имел также возможность отравлять себя и свою семью по более или менее сходной цене. То, что индеец добывал на охоте, он распределял и продавал с таким расчетом, чтобы получить как можно больше смертоносного зелья. Вот почему во время ожесточенной конкурентной борьбы между торговыми компаниями было обнаружено, что она приводит к одинаково быстрому вымиранию и охотников и пушного зверя.
Зависимость между торговой конкуренцией и запасами пушнины, ради которой скупщики посещали эти отдаленные районы, стала особенно бросаться в глаза, как это всегда бывает в районах, слишком удаленных для того, чтобы на них распространялась юрисдикция правительства цивилизованного государства. Да и как могли отдельные лица или даже группа людей ограничивать бессмысленное истребление зверей, а тем более прекратить его, в условиях хищнического, нерегулируемого отстрела животных кочующими индейцами. Кроме того, всегда нашелся бы скупщик, который, стремясь к наживе, свел бы на нет любое разумное мероприятие по ограничению охоты. Так случилось, что районы, изобиловавшие дичью, за несколько лет были полностью истощены, а их население могло спастись от голодной смерти, только перебравшись в другие, менее опустошенные области. Но куда бы ни уходил индеец, за ним шел торговец, подобно тому как волки и канюки постоянно следуют за стадом бизонов.
В настоящее время дело изображается так, будто переходы индейцев из одного охотничьего угодья в другое полностью контролируются скупщиками пушнины. Самые доходные районы территории, находящейся в ведении «Компании Гудзонова залива», расположены в лесах. С индейцами прерий, живущими почти исключительно охотой на бизонов, скупщики этой компании вступают в сношения только в редких случаях: при посещении охотниками факторий, где белые скупают у них за наличные деньги различную пушнину. У жителей прерий почти нет другого имущества, кроме лошадей, луков, стрел и одежды из шкур. Эти индейцы настолько независимы, а добываемая ими дичь имеет в глазах скупщиков такую незначительную ценность, что компании обычно не мешают им заниматься чем они хотят, но никогда не выдают им кредитов. Иначе обстоит дело с индейцами, обитающими в лесах. Эти индейцы остро ощущают потребность в боеприпасах, ружьях, капканах, топорах, шерстяных одеялах и других изделиях, ввозимых торговцами извне; если лишить их всех товаров, пользоваться которыми они давно привыкли, то с наступлением зимы охотники попадут в безвыходное положение. Даже в период конкурентной борьбы пушных компаний, а в еще большей степени в настоящее время индейцы так хорошо осознали свою зависимость от скупщиков, что всегда честно и в срок расплачиваются за отпущенный им кредит. Купцы теперь выработали своеобразную тактику: как только запасы дичи на какой-нибудь территории начинают истощаться, они просто оттуда уезжают и основывают факторию в другом районе; индейцам ничего не остается, как следовать за ними. Через несколько лет в таких обезлюдевших районах количество пушных зверей почти восстанавливается. Этому способствуют также и два других запрета. Служащим и агентам торговых компаний не разрешается покупать шкурки некоторых животных, убитых до того, как они достигли определенных размеров; запрещается также применять капканы, в которые могут попадаться как взрослые животные, так и молодняк.
Такие строгие законы, которые монопольная торговая компания в своих же интересах будет насаждать и поддерживать, несомненно, должны несколько улучшить нравы северных охотников. Но смогут ли эти преимущества компенсировать связанное с ними жестокое вымогательство мехов у индейцев, покажет будущее. Совершенно ясно, что все меры, принятые и осуществляемые правительством для поддержания пушной торговли, направлены на то, чтобы индейцы оставались по-прежнему искусными охотниками. Вот почему они в конечном счете противостоят попыткам приблизить индейцев к нашей цивилизации, прививая им навыки оседлой жизни, привязанность к земле и любовь к ремеслу. Правда, климат и почвы на большей части территорий к северу от Великих озер едва ли пригодны для иных поселенцев, кроме закаленного охотничьего народа, а ему, видимо, не приходится рассчитывать на более мягкое управление, чем тот деспотизм, который насаждают торговые компании.
Но в пределах США много нецивилизованных племен рассеяно не только по бескрайним лесам, но и по приветливым плодородным равнинам, где можно с успехом насаждать ремесло и цивилизацию.
Здесь у торговых компаний мало шансов превратиться в охраняемые законом привилегированные монополии. Но и в таком виде, в каком они все еще существуют и будут существовать, эти компании представляются неисчерпаемым источником бедствий для индейцев. Вот почему позволительно надеяться, что в будущем остаткам индейских племен удастся вырваться из оков пушной торговли, став независимыми от нее как от единственного источника средств к существованию.
Отношения между вторгшимися на американскую землю европейцами и их соседями-варварами за истекшие два столетия заметно изменились. Они как бы поменялись местами. Те, кто сейчас стал всесильным, были некогда совсем слабыми. Те, кто теперь предлагает свое покровительство, раньше дрожали от страха перед превосходящей их по силе расой, которая так скоро начала гибнуть под натиском пришельцев. В ранние периоды истории колонизации ни религиозный пыл миссионеров, стремившихся обратить индейцев в другую веру, ни более разумное проявление истинного человеколюбия не могли преодолеть сильной ненависти к дикой расе. Ненависть эта объяснялась слабостью и зависимым положением колоний, а также нуждой, заставлявшей наших предков вторгаться в законные владения индейцев. В трудах наших первых историков, особенно пуританских проповедников из Новой Англии, индейцы обычно изображались как жестокая, одержимая бесом раса, их называли дикими зверями, кровавыми собаками, дьяволами-язычниками; ни один эпитет не считался слишком оскорбительным, ни одно проклятие не было слишком чудовищным, когда ими осыпали индейцев[19]. Вероятно, по мере того как индейцы теряли былое устрашающее могущество, ненависть к ним белых начала притупляться. Постепенно проявление дружелюбия и сострадания к этой расе, родившейся под несчастной звездой, стало даже считаться признаком хорошего тона. И действительно, были сделаны некоторые усилия (больше, конечно, на словах!) приблизить их к цивилизации и обратить в истинную веру. Изредка среди наших государственных деятелей появлялся человек типа Пенна или среди духовных лиц – типа Эллиота или Брэнера. Некоторыми из них руководили бескорыстная доброжелательность и любовь к естественной справедливости, когда они упорно и самоотверженно стремились облегчить положение индейцев и принести им пользу. Если наивно верить всем утверждениям многих наших современников, говорящих и пишущих на эту тему, то в отношениях к нашим индейским соседям мы руководствуемся лишь горячим желанием делать все что только возможно в их интересах. Но если подлинные чувства широких кругов проверить более надежным эталоном – государственными мероприятиями, – то придется признать, что и современное поколение с не меньшим рвением и упорством, чем наши предки, способствует полному истреблению этих «кровожадных язычников-ханаанеян». Откровенно говоря, как в прошлом, так и теперь весьма удобно считать индейцев одержимой бесом расой, которой неисповедимыми путями провидения было предначертано внезапное и полное уничтожение. Такой взгляд хорошо согласуется с удобной догмой философов-моралистов, согласно которой тот, кто лучше других умеет пользоваться землей, должен согнать с нее и лишить собственности владельцев, которые из-за невежества или лени оставили ее необработанной. Едва ли здесь нужно доказывать несправедливость такой точки зрения. Как видно, закон
Каждый, кто знаком с политикой правительства, проводившейся в процессе нашего общения с индейцами, должен без колебаний ответить отрицательно на второй вопрос. О наших истинных намерениях яснее, чем целые тома праздных и пустых заверений, говорят наши действия: народ и его представители в правительстве решили отобрать у индейцев все земли восточнее Миссисипи, а остатки этих племен изгнать в районы, уже сейчас до крайности перенаселенные ввиду тех способов добывания средств к существованию, которые практикуют индейцы. Издевательские договоры, из которых легко понять, что за словами
Разве не почувствует он себя излишне обремененным массой бесполезных знаний, которые среди его неграмотных соплеменников значат так же мало, как пачка лотерейных билетов или банкнот? По этому поводу, впрочем, как и в ряде других случаев, индейцы часто высказывают весьма правильные соображения. Утверждать, что индейцы не ценят знания белых людей, – значит неправильно их понимать. Напротив, они с искренним восхищением говорят о некоторых отраслях науки и ценят умение читать и писать. Это, по их словам, помогает узнать, что происходит в далеких краях, и точно восстановить, что говорили индейцы или другие люди в давно прошедшие времена. Но все эти вещи, говорят индейцы, «предназначены не для нас». «Великий дух дал нам, как и вам, вещи, пригодные для тех условий, в которых живет каждый из нас. Вам досталось больше, но мы не в обиде за выделенную нам долю».
По поводу другой стороны этой проблемы, составляющей часть излагаемой здесь темы, достаточно сказать пару слов. Мы имеем в виду практические результаты нашей благотворительной деятельности по просвещению индейцев.
Прошло уже более 200 лет, а мы не перестаем верить в то, что на протяжении всего этого времени делались систематические и упорные усилия поскорее приобщить индейцев к цивилизации и обратить их в христианство. Полный провал всех этих попыток, казалось бы, должен был убедить нас не в том, будто индейцы «неисправимы», а что мы сами левой рукой уничтожаем то, что создаем правой. Наши торжественные обещания звучали достаточно громко, наши филантропические побуждения были весьма благородны, но эгоистическая забота о собственных интересах и удобствах оказалась сильнее. И именно этому мы должны приписать неуклонный упадок и быстрое вымирание индейцев. Нам немало говорили о «врожденной беспечности» и «азиатском темпераменте» индейцев, якобы обрекающих их на вечный застой и регресс. Но достаточно вспомнить о сохранившихся памятниках и других находках, а также о несомненно достоверных исторических свидетельствах[20], чтобы убедиться в том, что всего несколько столетий назад индейцы были хотя и нецивилизованным, но великим, обеспеченным и счастливым народом. Не забывайте, что главными причинами, которые привели их в современное жалкое состояние, были несправедливость и угнетение. Их безрассудная леность, бесстыдное распутство и фатализм явились неизбежным следствием униженного и безнадежного положения.
В наши дни никто, конечно, не будет серьезно утверждать, что духовные или физические особенности индейцев образуют какие бы то ни было непреодолимые препятствия для приобщения их к цивилизации. Тем не менее каждый, кто близко знаком с индейцами и имел возможность наблюдать, какие чувства преобладают у представителей двух рас по отношению друг к другу, сочтет такое приобщение аборигенов к цивилизации крайне неправдоподобным при существующих условиях. Поэтому вряд ли имеет смысл сейчас ломать себе голову над тем, как лучше всего достичь этой желанной цели. Какую пользу могли, например, извлечь из цивилизации несчастные семинолы? Несколько лет назад их согнали с прекрасных плодородных земель во Флориде и поселили на почти непроходимых болотах за заливом Тампа. Чтобы удержать их здесь, пришлось не только прибегнуть к воинским частям, но изо дни в день, из года в год снабжать продуктами, завозимыми извне. Не для того ли нужно просвещение индейцам, чтобы они могли лучше оценить наше милосердие и великодушие, обрекшие их на вечное скитание по болотам, песчаным пустыням и другим землям, не представляющим для нас ценности?
Недавно представлен проект собрать всех индейцев, проживающих сейчас на обширных территориях США, и поселить их в каком-нибудь месте не только к западу от Миссисипи, но и западнее обрабатываемых земель на Миссури и Арканзасе, в знойных пустынях у восточных склонов Скалистых гор. Осуществление этого проекта чревато еще большей несправедливостью и жестокостью по отношению к индейцам, чем все, что нам известно до сей поры. Закоренелая и непрекращающаяся вражда, установившаяся с незапамятных времен, например между племенами дакотов и оджибвеев, осэджей и чироков, достигает такой силы, что если собрать их всех вместе в области, уже населенной воинственными охотничьими племенами, ревниво оберегающими свои земли, то это неизбежно приведет к взаимному и полному истреблению.
Местность, которую м-р Мак-Кой в своей брошюре предлагает для заселения индейцами, так неприветлива и бесплодна, что могла бы вернуть к варварству даже цивилизованного человека. Что же, кроме неизбежной гибели, может ждать здесь сборище неистовых, коварных и враждебно настроенных друг к другу дикарей?
Изо всех поступивших до настоящего времени предложений о помощи индейцам, несомненно, самым удачным, но и наиболее трудно выполнимым было бы оставить их в покое. Если бы можно было сохранить за индейцами небольшие угодья, остатки прежних обширных владений, оградить их от тлетворного влияния скупщиков пушнины, воинских гарнизонов и всего, что с этим связано, к ним по необходимости вернулось бы их прежнее трудолюбие. Трудясь, они возродили бы былое благосостояние, добродетели и счастье. Но, поскольку нет ни малейшей надежды, что такой план будет когда-либо принят, всем гуманным людям остается только надеяться, что можно найти какой-то средний путь. Если свершившегося несчастья не поправишь, то его можно хотя бы смягчить, замедлив неизбежный процесс разрушения.
Найдись в нашей среде филантроп, готовый ратовать за эту идею, ему пришлось бы в первую очередь охладить или совсем подавить тот разрушительный пыл, который охватил многих из нас и искусственно подогревается недобросовестными маклерами и незадачливыми скваттерами, призывающими к вытеснению индейцев на запад от Миссисипи.
Люди, в том числе, несомненно, и те, кто издает законы, вероятно, считают область, расположенную к западу от Миссисипи, чем-то вроде сказочной страны, где человек может питаться лунным сиянием. По крайней мере они убеждены в том, что, если загнать индейцев подальше в страну соляных гор и рогатых лягушек, они будут достаточно далеко от нас, чтобы причинять какие-либо неприятности. Но предположим, что усилия поборников этого принудительного переселения увенчаются успехом и всех индейцев до единого сошлют за Миссисипи. Сколько времени понадобится для того, чтобы лозунг «за Миссисипи!» сменился новым – «к западу от Скалистых гор!»? Послать индейцев в песчаные пустыни мы, конечно, можем, но заставить их остаться там – не в наших силах. Вскоре они стали бы причинять белым поселенцам на Ред-Ривер, Уайт-Ривер и нижнем течении Арканзаса такое же беспокойство, как сейчас колонистам Джорджии, Алабамы, Миссури и Иллинойса. Так ли уж необходимо приглашать к себе всех недовольных и обездоленных из чужеземных стран и предоставлять им возможность пользоваться всеми преимуществами наших хваленых установлений, не задавая себе вопроса, не продиктовано ли желание чужеземцев изменить местожительство скорее совершенными ими преступлениями, чем угнетением со стороны «деспотов»? Ведь вместе с тем мы твердо стоим на своем решении истребить последнюю горстку индейцев – исконных владельцев американской земли. Разве многие из них не оказались бы более полезными гражданами нашей республики, чем те иноземцы, которые так охотно у нас натурализуются?
Разумеется, белым нежелательно, чтобы какое-нибудь из аборигенных племен, которое уже приобщилось к нашей цивилизации или приобщится к ней в будущем, настолько усилилось, что численность его возросла бы и оно создало бы независимое государство, способное по мере укрепления его мощи причинять жестокое беспокойство своим соседям. Между тем, если бы предлагаемый проект переселения индейцев удалось полностью претворить в жизнь, это означало бы не только явную и вопиющую несправедливость. Политические последствия такой меры так же спорны, как наша бесплодная попытка возвратить потомков африканских рабов на их родину. Многие верят в то, что каждое преступление, совершается ли оно частным лицом или целой нацией, рано или поздно будет отомщено. А разве не может случиться так, что, несмотря на усилия Общества помощи колонистам, негритянская раса, столь широко у нас распространенная и пустившая глубокие корни, приобретет такую силу, что вчетверо воздаст нашим потомкам за зло, причиненное коренному населению нашими предками и нами самими?
Вся история индейцев и их современное положение настоятельно требуют, чтобы мы во всеуслышание заявили о необходимости немедленно изменить нашу политику – если только США не преследуют цели быстрейшего и полного уничтожения индейцев. Важнейшими целями предлагаемого политического курса должны стать: предотвращение пагубных последствий конкурентной борьбы между торговыми компаниями; решительный запрет продажи спиртных напитков и пресечение других преступных действий пушных компаний; поощрение земледелия и кустарного промысла, что в конечном счете положит конец полной зависимости индейцев от этих компаний.
Беспечность, вошедшую у индейцев в привычку, и их отвращение к регулярной работе можно постепенно преодолеть посредством таких поощрений, как награждение лошадьми, крупным рогатым скотом, инструментами, сельскохозяйственными орудиями, красивой одеждой, скромными, но изящными украшениями. Такие награды можно было бы раздавать как знаки почетного отличия и поощрения за прилежание и настойчивость в труде. Эти усилия, направленные на повышение трудолюбия индейцев, должны сочетаться с их просвещением, причем к учению надо приобщать не одного из 10 тысяч индейских детей, а всех поголовно. Надлежащее место должно занять и обучение английскому языку. Нельзя жалеть усилий для достижения любой из этих целей! Нам представляется очень важным, чтобы индейцы не только научились английскому языку, но одновременно отказались от своего собственного, а также от всех своих традиционных взглядов и представлений.
Если бы все это удалось осуществить, если бы, далее, в качестве вознаграждения за соблюдение предписываемых правил поведения индейцам предоставлялись все гражданские права и привилегии, включая право на владение имуществом определенного размера, то в характере индейцев произошел бы быстрый и резкий перелом к лучшему. Посредством ряда таких мероприятий хотя бы часть индейского народа можно было бы сохранить и приобщить к обществу белых. Разрозненные же и независимые индейские племена, сохраняющие свой язык, обычаи и взгляды, едва ли жизнеспособны.
Северная Америка. В рамку заключен район кочевий индейцев, среди которых жил Теннер.
Поделиться книгой: