— Расчет, Клименс. Мне нужен расчет безопасного курса

— Конечная цель?

— Не знаю. — Семен впервые произнес это емкое словосочетание, — он действительно не знал, куда следует прокладывать курс, где кроется шанс на спасение, и вообще возможно ли оно?

— Расчет вероятностей, — очнувшись, поправился он.

Ответ кибернетической системы не заставил себя ждать.

На тактическом мониторе погасло большинство сигналов — это Клименс отсеяла царящий вокруг хаос, и Шевцов увидел зеленую курсовую нить, которая полого уводила в пучины земной атмосферы.

— Курс рассчитан на основе посадочного луча. Источник не опознан. Предположительно — космодром резерва в районе центрального мегагорода. Предупреждаю: вражеские штурмовые модули уже вошли в границы низких орбит.

— Что это значит?

— Они атакуют Землю. Идет глобальная высадка десанта.

— Принимай курс к исполнению.

Произнеся эту фразу, Шевцов бессильно откинулся на мягкую спинку кресла.

Он смертельно устал. Ощущение тоже было новым, непознанным и неприятным. Он не спал уже около суток, нервное напряжение истощило его психику, разум с трудом балансировал на грани, но Семен не мог с уверенностью ответить, между какими пропастями сейчас удерживает равновесие его рассудок.

Оказавшись в эпицентре масштабных событий, он не понимал их истинной сути, не мог правильно оценить себя, как крохотную песчинку, которую подхватил вихрь последнего столкновения длившейся более трех десятилетий войны.

В одном он отдавал себе полный отчет: нет никого, кто был бы заинтересован в его судьбе, в сохранении жизни пилота чудом уцелевшего «Фантома». Эфир не мог помочь в получении каких-либо указаний, он нес либо гробовую тишину на частотах разрушенного базового корабля, либо хаос в тех диапазонах связи, где поддерживали взаимный контакт уцелевшие боевые единицы флота.

Семен был предоставлен самому себе, но он откровенно не понимал, что делать с этой внезапной, непрошеной свободой?

Пока он пытался размышлять над создавшимся положением, Клименс отработала двигателями торможения, и одинокий истребитель начал плавно снижаться, входя по пологой траектории в атмосферу Земли.

* * *

Истребитель снижался над плотной пеленой свинцово-серой облачности, в которой, помимо влаги, ее образующей, абсорбировалось огромное количество мельчайших частиц, исторгаемых в атмосферу вследствие человеческой деятельности.

Облачно-смоговое покрывало казалось непроницаемым, слои клубящихся атмосферных фронтов находились в постоянном движении. Они парили на разных высотах, образуя причудливые каскады и наслоения. Изредка над ними появлялись смутные, укутанные дымкой очертания пирамидальных вершин городов-мегаполисов, высотные уровни которых попирали облака, пронзая их и поднимаясь выше, словно являлись не стеклобетонными творениями архитекторов, а новой исполинской формой жизни, прорывающейся к свету сквозь плотное отравленное покрывало, укутавшее Землю много веков назад.

Шевцов воспринимал эти картины с усталым равнодушием. Пока автопилот вел машину по тонкой указующей нити посадочного луча, у него было достаточно времени, чтобы подумать над сложившейся ситуацией и задать самому себе вопрос: что творится вокруг? Кто и с кем воюет и ради чего он оказался втянутым в этот конфликт помимо собственного желания?

— Клименс… — негромко произнес он.

— Да? — тут же отозвался голос, который Шевцов по-прежнему воспринимал как женский.

— Ты можешь объяснить мне суть происходящего?

— Нет.

— Почему?

— Я система. Боевая система твоей машины. Мне недоступны данные, которых ты требуешь.

— А что тебе доступно в таком случае?

— Сейчас или в общем? — уточнил голос.

— Сейчас.

— Я сканирую горизонт в радиусе трехсот километров, управляю действиями автопилотов и состою в контакте с твоим разумом.

— Ты читаешь мои мысли?

— Да. Это называется нейросенсорным контактом. Все, о чем ты думаешь, оцифровывается, переводится на язык машинных кодов и передается мне для обработки.

— Зачем?

— Это необходимо для боя. Находясь под управлением человека, я руководствуюсь мыслями, возникающими в разуме пилота. Ты можешь не осознавать их, но твой мозг реагирует на ситуацию с той же скоростью, что и мои процессоры.

— Мне кажется наоборот. Я ощущаю заторможенность реакций.

— Это субъективно. Чаще всего пилот принимает решение гораздо раньше, чем осознает его. Я лишь вылавливаю командные импульсы из общего потока данных и сообразуюсь с ними.

— Значит, ты не можешь мне ничего объяснить… Жаль.

— Могу, — внезапно ответила Клименс.

Семен вздрогнул:

— Ты же только что утверждала обратное.

— Я никогда не лгу и не противоречу логике. В твоем рассудке не один вопрос, их тысячи, и на некоторые я знаю ответ.

— Например?

— Ты рожден не для войны. Твое предназначение — жизнь.

— Откуда ты знаешь?

— Я делаю такой вывод на основе информации, которую содержит твой мозг. Ты должен был проснуться уже после войны. Все, кто сейчас участвует в битве, были зачаты и воспитывались для того, чтобы жизнь не оборвалась, чтобы уцелели знания, традиции, чистый генофонд.

— Значит, кто-то опасался, что люди полностью истребят друг друга?

— Да.

— Но почему, в таком случае, я оказался тут, в кабине истребителя?

— Не знаю. Могу лишь предположить: кто-то изменил программу, решив перепрофилировать вас, и это случилось около двух лет назад.

Новая информация, которая полностью подтверждала смутные, едва осознанные сомнения, подействовала на Семена угнетающим образом.

— Значит, для меня нет ни друзей, ни врагов? — спустя некоторое время сформулировал он собственный вывод. — Я убивал тех, кто не причинил мне никакого зла?

— Если мыслить объективно, ты прав.

— Клименс, я не хочу принимать дальнейшее участие в этой бойне. Дезактивируй все боевые системы.

— Ты погибнешь.

— Это приказ. Исполняй.

— Принято.

* * *

Он не мог выйти из игры.

Это понимала Клименс, но не Шевцов. Его очнувшийся разум мыслил категориями добра и зла. Он опять совершал ошибку, не замечая полутонов, не осознавая того, что мир намного сложнее и не может быть поделен на черное и белое, доброе и злое. Для того чтобы выжить, ему следовало убивать, драться: вокруг полыхал финальный акт вселенского безумия под названием ВОЙНА, а внезапным пацифистам был уготован лишь один путь…

…Это произошло сразу, как только «Фантом», снижаясь по наводящему лучу, пробил плотное покрывало смога и облачности.

Семен оцепенел, глядя на экраны внешнего обзора.

Он видел ЗЕМЛЮ.

Исполинские города высились повсюду. Они вздымались к хмурым небесам уступчатыми, пирамидальными конструкциями, словно редкая, порванная горная цепь, протянувшаяся от горизонта до горизонта… Но и между отдельными мегаполисами не было ни одного квадратного метра чистой земли, — все обозримое пространство покрывали сложнейшие инфраструктуры, которые век за веком наслаивались друг на друга, образуя немыслимый техногенный панцирь, в структуре которого глаз уже с трудом различал отдельные элементы…

Дороги, трубопроводы, воздухозаборники, системы откачки отходов и подачи воды — все это казалось металлопластиковой коростой, покрывающей землю. Многослойные коммуникации то уходили вглубь, уступая место промышленным комплексам, то появлялись вновь, извиваясь меж сложными развязками транспортных артерий… Лишь изредка среди металла и пластика попадались округлые, тускло отсвечивающие поверхности водной глади, забранной в берега из серого бетона… И все это жило, дышало, двигалось, теряясь в зыбком тумане испарений…

Картина была потрясающей.

Небеса нависали так низко, что прослойка между свинцовыми тучами и покрывающими землю коммуникациями казалась узкой, тесной даже для одиноко летящего истребителя.

Семен подумал об этом в тот момент, когда его «Фантом» огибал разросшуюся до непомерных размеров уступчатую громаду мегагорода.

Здесь он впервые увидел зелень, и именно тут Шевцова поджидала Судьба, которую спокойно предрекла ему Клименс.

Несколько куполов из прочного стекла вздымались над плоскими крышами зданий. Под их защитой, тревожа взгляд, ясно просматривались высаженные стройными рядами растения. Семен лишь на миг залюбовался их чарующей красотой, которая казалась острой, режущей на фоне унылых урбанистических пейзажей, когда из-за противоположного края исполинского города показались идущие на посадку десантно-штурмовые модули флота Свободных Колоний.

Шевцов ясно запомнил миг разительной перемены, когда вдруг прямо на его глазах часть сегментированных куполов пришла в движение, и из-под прикрытия зелени по снижающимся машинам ударили зенитные орудия.

Он резко перевел взгляд и увидел, как один из модулей вдруг накренился, теряя ориентацию, задел за выступ здания, обваливая ударом его этажи, и среди белесого облака раскрошенного бетона вдруг полыхнула нестерпимая для глаза оранжевая вспышка, в которой потонул спускаемый аппарат…

Следующим шоковым визуальным впечатлением стали сверкающие брызги разлетающегося стекла, кустистые султаны разрывов, которые кромсали тонкий слой искусственной почвы, смешивая воедино фрагменты конструкций, вырванные с корнем деревья и горящий, пузырящийся материал обнажившейся крыши…

Эту картину сменила другая: автопилот вдруг резко изменил курс, хмурое небо и закованная в панцирь коммуникаций земля внезапно поменялись местами, и на этом фоне Шевцов ощутил, как гулкие, дробящие металл удары сотрясли его истребитель.

Дальше был короткий, болезненный, навек отпечатавшийся в памяти спуск в ад…

Техногенная оболочка Земли вдруг рванулась навстречу, застилая своим видом весь сектор обзора, и горящий «Фантом», ломая трубопроводы, рухнул вниз.

Вслед объятой огнем машине полыхнуло еще несколько залпов, потом десантно-штурмовые модули, уцелевшие под внезапным ударом зенитных батарей, пронеслись над местом падения истребителя и ушли своим курсом.

* * *

Ни взрыва, ни чадного костра на месте падения не возникло. Падая, «Фантом» протаранил трубопроводы подачи воды, и теперь на изуродованную машину, застрявшую между опорами автомагистрали, сверху низвергался каскад драгоценной жидкости, некогда покрывавшей огромные пространства земной поверхности.

Внутри истребителя деформированные от удара переборки наползали одна на другую, демонстрируя свежие изломы металла, остро пахло сгоревшей проводкой и перегретым кремнием, в некоторых местах из-за отслоившихся панелей облицовки били фонтаны искр…

Пилот-ложемент почти не пострадал в этих разрушениях, но вся сложная противоперегрузочная система сейчас заняла несвойственное ей вертикальное положение, а обесточенные приводы ложемента уже не были в состоянии изменить отрицательный угол наклона защищающей человека конструкции.

Шевцов повис на страховочных ремнях, его гермошлем был разбит, лицо забрызгано кровью, скафандр порван…

Тонко, неуемно выли сигналы, оповещающие о критических повреждениях, но он не слышал их.

Доклады от покалеченных, испускающих дух систем истребителя воспринимала лишь Клименс.

Ее связь с пилотом прервалась: один из снарядов, навылет прошивший рубку, оборвал глянцевитый кабель нейросенсорного контакта, который теперь торчал из расколотого гермошлема Шевцова бессильным, разлохмаченным огрызком искрящегося на свету оптиковолокна.

Низвергавшийся сверху поток воды иссяк, постепенно превратившись в тонкую струйку, которая гулко разбивалась об обугленную обшивку истребителя, разлетаясь звонкими каплями.

Клименс, утратившая связь с большинством периферийных устройств, была бессильна что-либо изменить. Собственно, в ее программные функции не входило поддержание гибнущих систем корабля при критическом уровне повреждений. Бортовой компьютер «Фантома» при всей своей сложности и наличии самоорганизующих элементов не мог существовать самостоятельно, отдельно от машины.

Вид человеческого тела, безвольно обвисшего на страховочных ремнях, который транслировала единственная уцелевшая видеокамера внутреннего мониторинга кабины, также не должен был побудить кибернетическую систему к каким-либо действиям, но тут внезапно возник явный программный сбой: все внимание системы сосредоточилось на человеке.

Сутки назад, вступая в нейросенсорный контакт с кибернетической системой истребителя, Семен не знал, что он не первый пилот, подключившийся к данной виртуальной оболочке.

Ему лишь показалось странным, что он воспринимает голос машины как женский, но тогда, за несколько минут до старта, разум Шевцова занимали иные проблемы, и он не придал истинного значения данному факту.

Клименс уже бывала в боях, но она участвовала не в космических сражениях, а в наземных схватках.

Одиночка…

Для кого-то это слово являлось лишь набором звуков, несущих определенный семантический смысл, для других оно олицетворяло разрушения, смерть и бездушие, а для малого, избранного числа людей оно несло сокровенный, не познанный другими смысл.

Жернова войны в равной степени перемалывали души людей и программные модули машин, только знали об этом очень немногие, в основном те, кто хоть раз занимал кресло пилота и вступал в прямой нейросенсорный контакт с кибернетической составляющей боевой машины.

Стоило отринуть на миг рассуждения о справедливости, правоте той или иной из противоборствующих сторон, вспомнить, что три десятилетия войны это смена трех поколений, и тогда станет ясно: в разгоревшемся пожаре вселенского противостояния сгорали уже не те, кому могло быть предъявлено какое-либо состоятельное обвинение, пострадавшими оказались ВСЕ, не исключая интеллектуальные саморазвивающиеся кибернетические системы.

Клименс относилась к числу последних.

Она начала войну на далекой планете, название которой уже не сохранилось в ее базах данных, но там, делая первые шаги в саморазвитии, она прошла свой жестокий путь совершенствования, который был тесно связан с разумом ее первого пилота.

Изначально Клименс являлась ядром бортового кибернетического мозга шагающей серв-машины класса «Фалангер».

Она хранила в своей долгосрочной памяти тот день, когда прямое попадание кумулятивной ракеты выжгло рубку управления, превратив пилота в органический прах, осевший на сплавившихся останках пилот-ложемента.

Их нейросенсорный контакт не прерывался ни на секунду, и Клименс невольно впитала весь ужас агонии человека, навек запомнив те страшные минуты… после которых наступило безвременье.

Покореженный, выгоревший остов шестидесятитонной серв-машины остался на поле боя, а война укатилась дальше, следуя своей страшной разрушительной дорогой.