И пока я лежал в постели, начали прибывать ученые. Я бы сказал, что их были сотни, но тетя Серогли говорит, что преувеличивают только некультурные люди. Сначала приехали профессора из Улан-Батора, нашей столицы. Потом приехали несколько человек из Москвы, двое из Праги, из Чехословакии, один из Стокгольма и один из Гамбурга.

Конечно, они засыпали меня сотней вопросов. Как я нашел табун? Как себя вели лошади? Видели ли они меня? Выглядели ли они здоровыми? Сколько их было? Сколько жеребцов, жеребят и т. д. и т. д.

На все их вопросы я отвечал честно, но про молодого жеребца, которого ты теперь зовешь Tax, не сказал ничего. Я боялся, что, если я расскажу, какой он храбрый и умный, они специально займутся им.

— Вы отправитесь за дикими лошадьми в погоню и попытаетесь поймать их? — спрашивал я ученых.

— Нет, — отвечали они. — Конечно, нет. Мы приехали, чтобы защитить их. Это очень редкие животные. Мы хотим, чтобы весь табун выжил.

— И вы не заберете их в зоопарки?

— Конечно, нет. Мы хотим, чтобы они остались дикими. Мы просто хотим наблюдать за ними.

— Они очень испугаются, если кто-нибудь приблизится к ним, — предупредил я, — тогда они убегут еще дальше в горы, где у них не будет ни травы, ни воды. Или попытаются уйти в пустыню.

— Не волнуйся, — успокаивали ученые. — Мы их не испугаем.

Не думаю, чтобы они много знали о поведении лошадей в горах, будь то лошади дикие или домашние. Они знают, конечно, много, почти все. Но они не знают, что значит жить среди лошадей и ежедневно наблюдать их. Тетя говорит, что я буду полным невежей, если буду думать только о лошадях, но я хочу сказать, что нужно пожить среди лошадей, походить с табунами, узнать, что и как думают лошади, и только после этого можно понять, как чувствует или ведет себя лошадиный табун.

Поэтому, когда ученые поехали без меня, чтобы посмотреть на дикий табун, я надеялся, что они не найдут его. И они его не нашли!

— Не повезло, — сказал мой брат Инж, когда они вернулись после двухдневных бесплодных поисков. — Наверное, старый вожак очень хитер.

Я ничего не сказал, но знал, что хитер-то был Tax. Кое-кто из профессоров стал сомневаться в том, что я рассказал им, это и рассердило и обрадовало меня одновременно. Но наши монгольские ученые не хотели отступать. Они при помощи вертолета перебросили четырех всадников (моего отца и моих дядей) через горы, а вторая группа вела поиски с нашей стороны. Двум группам было не так уж трудно согласовать свои действия и найти табун. Tax увел его в очень запутанное ущелье, где они прятались днем, а ночью спокойно выходили на склоны пастись. (А знаешь ли ты, что лошади, когда пасутся ночью, получают много воды, потому что трава вся мокрая от росы?)

Конечно, табун нашли. Мой брат Инж, когда все вернулись к юртам, рассказал мне, что профессора очень старались не спугнуть табун, наблюдали за ним осторожно.

— Там был один молодой жеребец, — рассказывал брат, — который пытался заставить табун бежать прямо на нас. Он, наверное, догадался, что это был единственный путь к спасению. Но остальные не хотели следовать за ним и носились взад и вперед. Лошади были очень напуганы, и профессора уехали, чтобы табун успокоился.

— А другие заметили его? Я имею в виду молодого жеребца, — спросил я Инжа.

— Если они понимают что-нибудь в лошадях, то заметили, — ответил брат.

Во всяком случае, теперь ученые знали, сколько в табуне жеребцов, кобыл и жеребят. Все были очень взволнованы. Было решено оставить у нас кого-нибудь, кто будет наблюдать за табуном или, вернее, следовать за ним, а мы будем помогать.

— Барьют, — сказал мне отец, — когда ты снова сможешь сесть в седло, твоей обязанностью будет сопровождать того, кого оставят с нами, и показывать ему самые удобные тропы в горах. И ты научишь его, как следить за табуном.

— Хорошо, отец, — ответил я.

Остался молодой монгольский зоолог по имени Грит, он только что окончил университет в Улан-Баторе.

Лето уже кончалось, когда я смог отправиться с ним в горы и показать ему, как прятаться и бесшумно ходить, как остерегаться ловушек и как спускаться на лошади вниз по склону. Я показал ему все, что умел. А он рассказал мне много научных фактов о диких лошадях. Вообще-то он знал о них, пожалуй, больше, чем я. Он рассказал мне их историю, историю всех лошадей во всем мире, рассказал и о нескольких диких лошадях, которые еще остались в различных зоопарках, и даже про случаи, когда дикий жеребец убивал домашнюю лошадь, если их держали вместе в одном помещении. Поэтому я надеюсь, что ваш заповедник для диких животных в Уэльсе достаточно просторен, а то Tax может, обидеть Мушку, твою маленькую лошадку.

Грит и я наблюдали за диким табуном осторожно, чтобы не спугнуть его. Но Таха я не показывал. Часто, когда Tax догадывался о нашем присутствии, он, покусывая и подталкивая, заставлял лошадей уходить, но его слушались, если старый вожак разрешал табуну верить острому глазу, чутким ушам и тонкому обонянию Таха. Во всем остальном старый вожак был полным хозяином и все еще мог поставить Таха на место с помощью других жеребцов.

Вот таким я оставил табун, чтобы снова вернуться в школу, и не буду рассказывать тебе о том, что происходило в мое отсутствие, а просто скажу, что, когда я снова вернулся на пастбище во время каникул, там уже было пять профессоров, и все готовились к поимке четырех лошадей: двух жеребцов и двух кобыл.

Когда мы встретились с моим другом зоологом Гритом, я был очень сердит на него и сказал: «Ты обещал, ты клялся мне, что вы ни одну лошадь не возьмете».

— Боюсь, что нам придется- это сделать, Барьют, — грустно сказал он.

— Почему? Зачем?

— Мы хотим попробовать завести еще несколько диких табунов.

— Но ты говорил, что ни одну лошадь вы, не отправите в зоопарк. Ты же мне рассказывал, что у всех диких лошадей, которые жили в зоопарках, менялся характер, они становились совсем другими. Зачем же тогда ловить наших диких лошадей и отправлять их в зоопарки?

— Мы не отправляем их в зоопарки, — пояснил Грит. Он очень спокойный и терпеливый человек, монгол, а никогда не ездил верхом, пока не оказался у нас. (Представляешь, его отец шахтер!) — Мы посылаем каждую лошадь в особое место, где условия похожи на здешние, в заповедники для диких животных. Один из жеребцов поедет в русский заповедник на Аральском море (на самом деле это огромное озеро). Одна кобыла поедет в заповедник в Германию, а другая в Прагу. Последний жеребец будет жить в Англии, там есть прекрасный заповедник в Уэльсе.

— Но это значит, что каждая из этих лошадей будет одинока…

— Только вначале. Позднее мы пришлем им диких товарищей. Сейчас мы просто хотим расселить нескольких лошадей в заповедниках, чтобы посмотреть, как они приживутся. Мы постараемся, чтобы они росли настоящими дикими лошадьми, а не как в зоопарке. Так что видишь, Барьют, мы делаем для них все, что можем.

— Но их дом здесь, — настаивал я. — А лошади любят жить там, где их страна. И наши лошади такие. Они не хотят расставаться с домом и поэтому не могут покинуть наши горы, они будут страдать и даже могут умереть.

— Может быть, — согласился Грит. — Но, с другой стороны, это поможет сохранить дикую лошадь.

Я знал, что Грит и профессора делали все для того, чтобы дикие лошади выжили, и поэтому, я больше не спорил. Единственное, чего я боялся, — как бы среди других жеребцов они не поймали Таха. Вообще-то я даже был уверен, что его не поймают, потому что он очень умный. Все это верно, но было еще одно обстоятельство, которое я не учел, оно и явилось в конечном счете причиной поимки Таха.

Способ, при помощи которого они собирались поймать четырех диких лошадей, состоял в том, чтобы загнать их в одно из узких ущелий и там усыпить пулями со снотворным. Сначала мой отец предложил, чтобы наши табунщики поймали этих лошадей ерком, как мы обычно ловим наших лошадей. Ёрк — это веревочная петля, прикрепленная к концу длинного шеста. Сидя верхом, догоняешь нужную лошадь и накидываешь ей петлю на шею. Этому мы учимся с раннего детства.

Но профессора все-таки считали, что пули со снотворным будут безопаснее, надежнее и быстрее и к тому же не очень напугают других лошадей. А чтобы загнать табун в тупик, понадобится около двадцати наших табунщиков.

Наконец мы отправились. Два моих дяди с ружьями, заряженными снотворными пулями, и с нами еще четыре профессора.

Мы знали, что дикий табун находился в небольшом ущелье, рядом с одной из самых длинных и широких долин. Это ущелье, просторное там, где оно сходилось с долиной, постепенно сужалось и заканчивалось высокой каменной стеной. Превосходная природная ловушка. Единственное, что требовалось от нас — преградить диким лошадям выход в долину, где они могут легко скрыться.

— Ты знаешь самый лучший путь в этих горах, — сказал мне отец. — Поэтому отправляйся с первой группой, Барьют. Но ты должен слушаться дядю Рэфа, понял?

— Понял, — ответил я.

— Попытайся помочь им, — добавил отец тихо, — не то они могут напугать табун или загнать его до изнеможения. Я думаю, наши табунщики как следует не понимают еще, какой вред можно принести, если сильно напугать табун.

— Я понял, отец, — сказал я. Но в этот момент я больше думал о Тахе, чем обо всем табуне.

— Им нужны самые лучшие молодые жеребцы и кобылы. Так что ты помоги выбрать.

Я не ответил: «Да, папа», потому что сердцем знал, что я никогда не стану ловить Таха.

В долину мы приехали ночью, и я надеялся, что дальше поедем лишь рано утром, чтобы застигнуть дикий табун врасплох, но Грит сказал, что мы подождем до полудня.

— В это время они как раз все будут отдыхать, — со своим всегдашним спокойствием пояснил он, — после того, как паслись всю ночь.

Мы ехали небольшими группами. Я ехал вместе с Гритом и дядей Рэфом, который должен был стрелять снотворными пулями по двум жеребцам. Другой мой дядя должен был выпустить свои пули по двум- молодым кобылам. Грит должен был указать дяде Рэфу, в каких жеребцов стрелять.

— А что будет, когда снотворная пуля попадет в лошадь? — спросил я Грита, когда мы ехали, по долине, направляясь к нужному нам ущелью. Я уже начал беспокоиться за Таха.

— Через несколько секунд лошадь упадет, — ответил Грит.

— А это больно?

— Нисколько.

— А что же делает пуля?

— Она усыпит лошадь примерно на два часа. Не волнуйся, Барьют. Мы же не собираемся принести вред тому, что мы хотим защитить и сохранить.

— Ладно, — согласился я неохотно. — Но мне это не нравится.

Из-за того, что мы двигались очень осторожно, нам пришлось добираться до ущелья довольно долго. В первой группе нас было десять, а остальные ехали на некотором расстоянии позади, чтобы выстроить своего рода заслон, загораживающий выход в долину. Но Tax уже или услышал, или учуял нас, и, когда мы увидели табун, дикие лошади уже уходили вверх по ущелью.

— Нам придется ехать по более высокому склону, чтобы оказаться выше их, — сказал мне дядя Рэф.

Я знал, что это будет нелегко, и, хотя мы ехали всю вторую половину дня, но догнали табун только под самый вечер и преградили ему выход из ущелья.

— Смотри, вон Tax, — шепнул я в правое ухо Бэту, моему коню.

Tax нервной рысью кружил вокруг табуна, как пастушья собака, сбивая его в кучу, сердито потряхивая головой и размахивая хвостом.

— Нам придется подъехать ближе, — сказал Грит. — Снотворные пули летят не дальше ста метров.

— Сто метров] — воскликнул я. — Да мы никогда к ним так близко не подберемся!

— Придется, — ответил Грит.

Дикий табун теперь бежал рысью, выстроившись шеренгой (дикие лошади обычно бегут гуськом), жеребята и кобылы в середине, а жеребцы то и дело перебегая из конца в конец, Tax же носился вокруг всего табуна. Они уходили все глубже и глубже в ущелье, и теперь мы надеялись, что сумеем приблизиться к ним, когда они достигнут конца ущелья и окажутся в тупике.

— Потише, — скомандовал дядя Рэф, и мы, придержав лошадей, перешли на осторожный шаг.

Бэт очень нервничал, потому что всегда боялся диких лошадей, я подумал, какую же громадную ошибку сделал Tax, заведя табун в эту ловушку. Табун был уже в пятистах метрах впереди нас, и мы осторожно приближались. Мы знали, теперь это вопрос времени, и ловушка захлопнется. Но вдруг цепочка лошадей скрылась за изгибом ущелья.

Сначала мы не беспокоились, так как были уверены, что выхода из ущелья нет, но, проехав изгиб, вдруг обнаружили, что табун исчез. Более того, мы убедились, что ущелье вело не в тупик, а к узкому проходу, который нельзя было обнаружить, не подъехав вплотную.

— Перехитрили они нас, — сказал мой Дядя.

Он был удивлен, а я ликовал.

— Они недалеко, — заметил Грит. — Поехали.

Мы поскакали галопом, но, когда миновали узкий проход и снова увидели табун, он уже мчался по расширяющейся долине.

— Какого стрелять первого? — прокричал мой дядя, когда мы понеслись во весь опор в погоню за табуном.

— Любого из молодых жеребцов! Выбирай любого! — крикнул Грит.

Дикий табун мчался галопом. Впереди были молодые жеребцы, в середине кобылы и жеребята, а старые жеребцы бежали последними. Tax подгонял табун, кусая отстающих и даже подталкивая их сзади. Но, несмотря на то, что табун опередил нас и кругом стояла пыль, поднятая копытами диких лошадей, мы постепенно догоняли их, потому что жеребята еще не могли бежать достаточно быстро.

Вдруг один жеребенок, наверное, самый слабый, начал отставать, его мать хотела вернуться к нему, мы слышали, как она ржаньем звала его. Но Tax не разрешил ей покинуть табун. Он подбежал к ней и сильно лягнул, заставляя бежать. Потом он вернулся к жеребенку и начал толкать его мордой. Но жеребенок, сделав несколько шагов, споткнулся и упал. Tax не оставил его и нетерпеливо ждал, когда жеребенок встанет. Не дождавшись, он стал толкать его, пытаясь поднять на ноги. Жеребенок слишком устал, он спотыкался и снова падал. Тогда Tax схватил жеребенка зубами за холку, приподнял, встряхнул, даже бросил его вперед — такого я еще никогда не видел у лошадей. Жеребенок, казалось, приободрился немного, но через несколько шагов упал опять и уже не мог подняться.

В этот момент между нами и табуном было уже метров триста, и вдруг, вместо того, чтобы бежать, Tax повернулся и, пригнув голову, помчался на нас. Он нападал, давая остальным время скрыться. И эта отвага погубила его. Мой дядя остановил коня и, подпустив Таха достаточно близко, прицелился и выстрелил.

Когда в него попала снотворная пуля, Tax вздрогнул, но не остановился. Я думал, что он собьет с ног дядину лошадь или прокусит ей шею, но, не добежав каких-нибудь двадцать метров до нас, Tax вдруг упал, подогнув передние ноги, и затих.

— Не останавливайтесь, — прокричал Грит дяде Рэфу. Пораженные нападением Таха, мы не заметили, что дикий табун уходил. — Мы должны поймать еще одного!

Они все помчались за табуном, а я остался. Соскочив с Бэта, я бросился к Таху.

— Вставай же! Ну давай! — крикнул я, держась, однако, на приличном расстоянии.

Он лежал в пыли, тяжело и хрипло дыша, глаза дикие, и пытался встать, скребя землю задними ногами. Он даже щелкнул на меня зубами, и я отскочил подальше.

— Скорее! — закричал я ему сердито. — Ты еще можешь удрать!

Он старался изо всех сил, но задние ноги плохо слушались. Чтобы разозлить или напугать, я бросил в него комок земли. Tax поднял голову, сделал еще одну попытку подняться, но вдруг шея его ослабла, ноги замерли, глаза закрылись, и он потерял сознание.

Моя тетя говорит, что пора кончать, иначе ты подумаешь, что мы здесь ничего не делаем, а только пишем длинные грустные письма про наших лошадей. Но я совсем не хотел, чтобы это письмо получилось грустным. Я пишу его для того, чтобы ты поняла, какая смелая и необычная лошадь скоро будет жить в ваших лугах и какого дикого и опасного приятеля поручит твоя Мушка.

Всех четырех лошадей, пойманных в тот день, связали и увезли на вертолете, а за табуном установили постоянное наблюдение. Так я потерял всякий след Таха. Я не знал, где он был и что с ним, пока к нам не приехал твой дедушка и не сказал, что молодой жеребец, о котором я так беспокоился, поедет с ним в Уэльс.

Уже прошло два месяца, как поймали Таха. Все это время пойманных лошадей, чтобы они немного успокоились после своего пленения, держали на свободе, на огороженном участке недалеко от нашей столицы Улан-Батора.

Когда наши ученые решили, что лошадей можно отправлять, они сообщили твоему дедушке, что он может забрать обещанного ему жеребца. Он сначала побывал в Улан-Баторе, а потом навестил нас.

— Я подумал, что, пожалуй, есть смысл расспросить тебя обо всем, — сказал мне твой дедушка, — что тебе известно о повадках диких лошадей, живущих в ваших горах.

Это было очень здорово. Я тогда понял, что Tax попал в хорошие руки. Мы поехали с твоим дедушкой в горы, чтобы он увидел, к какой природе привыкли дикие лошади. Он задавал мне тысячу вопросов, потому что ему рассказали, как я в течение многих месяцев следил за диким табуном.

Я хотел расспросить его, как он собирается сохранить Таха, какие у вас луга, горы и климат, но моя тетя (она переводила нашу беседу) сказала, что это будет невежливо.

Но твой дедушка рассказал мне о тебе, Китти, и о твоей милой Мушке. Поэтому, если у тебя найдется свободное время, напиши мне, пожалуйста, и расскажи о ваших лугах, о том, какая у вас природа, бывает ли у вас снег, не убежит ли Tax, много ли людей живет в вашей местности, что ты собираешься делать, когда привезут Таха и т. д. и т. п. А прежде всего расскажи о твоей лошадке, которая теперь станет подружкой Таха.

Мне, правда, удалось задать твоему дедушке один вопрос:

— Ваша маленькая кобылка Мушка дикая или прирученная?

Твой дедушка засмеялся и ответил:

— Мушка такая ручная, что повсюду ходит за Китти как собачонка.

Вот откуда я узнал, что твоя лошадка ручная, и это беспокоит меня.

— Мушка совсем домашняя, — продолжал твой дедушка, — и поэтому мы надеемся, что она сможет уговорить Таха остаться в нашем заповеднике, пока ему не пришлют кобылку из дикого табуна.

— Но Tax такой дикий, — возразил я, — что нигде по собственной воле не останется. И потом, он может обидеть вашу лошадку.

Но твой дедушка рассмеялся над моими страхами:

— Я думаю, что у Мушки хватит очарования, чтобы заставить его остаться. И он не обидит ее.