Владимир Коваленко
Камбрийская сноровка
Начало темных веков, западный краешек бывшего римского мира. У молодого города на холме, над рекой и морем - нет ни воспоминаний о великом прошлом, ни боязни подступающей тьмы. Работы столько, что водяные колеса скрипят от натуги, а в кузнях приходится работать в три смены. Немало забот и у правительницы. Торговые дела, свары горских кланов, высокая политика... поспать некогда!
Ошибка может стоить жизни - ее или города, в котором ей нравится жить: рассматривать с башни зелень сланцевых крыш, пробегать по камням его мостовых, ловить длинными ушами обрывки разговоров занятых повседневными делами жителей - и, увы, споры о том, кто же она такая.
«Холмовая, сида!» - скажет камбриец.
«Святая и вечная базилисса!» - скажет грек.
«Инженер из будущего» - скажут странные существа, которые и загнали ее - в это время и на эту Землю.
Кто она на самом деле? Сама не знает. Ей разбираться некогда. А - придется!
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
КЕР–СИДИ
Триада первая
1
Она бежит по городу — рыжие вихры, серые глазищи на пол–лица, треугольники ушей, нос–кнопка, пелерина за спиной вьется, как знамя, подол уличный прах баламутит — горожане расступаются, а на ком шапка — шапку долой! Бежит неуклюже, как только не падает — да ни разу не споткнулась. На пути лужа — прыжок, и если это на мощеной улице — горе тем, кто принял работу портачей! Будут переделывать. А не будут… Нет, конечно, будут. Не враги же себе? И хорошо, если беда — всего лишь нерадиво сложенные плиты.
Сегодня луж нет: ночью дождя не было, теперь собирается. Такая в Камбрии погода — если за окном не стучат тяжелые капли, не косит водяная штриховка, не оседает промозглая морось — значит, дождь собирается. Камбрия и дождь — почти одно и то же! Так что от тронутых утренним солнцем ступеней мостовой отталкиваются почти босые ноги — не считать же за настоящую защиту тонкую ткань шоссов… Шаг, другой - потом ступенька! Всякая улица в городе на холме немного лестница. Ну–ка, дурно подметена? Через час спустя горожане натопчут так, что не придерешься, но теперь дворнику не открутиться от последствий дурно сделанной работы!
Если придется сойти с камня на сырую землю, она остановится. Под пелериной обнаружится мешок, цепляющийся лямками за плечи. Оттуда явятся сапоги с широкой подошвой — кошмар кавалериста. Некрасивые? Зато следы будут не глубже, чем у других обитателей города, а когда бег прервется — ноги будут чуть меньше болеть.
Она смотрит по сторонам — жадно, будто прощается с серыми стенами свежевыстроенных домов, крышами, что посверкивают зеленым сланцем, с ивами, березками, липами, дубками. Все деревья — едва укоренившиеся саженцы, по два у всякого дома. Листья пока не появились, а вот почки она различает даже на бегу. Большие глаза видят четко и подробно, словно к ним навечно приставлен бинокль. Стоячие уши вертятся, выхватывают среди голосов жителей монолог города: размеренное буханье копров и скрип талей на стройках, шуршание водяных и ветряных колес, утробное рычание лесопилок, стук механических молотов в кузнях.
Никуда она не денется — завтра опять побежит, разве по другим улицам. Это не прощание — это приветствие! Первый час первой стражи, начало нового дня. Утро сиды Немайн, великолепной и могущественной хранительницы правды республики Глентуи и города Кер–Сиди. Вот, не прекращая бега, остановила пляску одного уха. Вот второе уставилось туда же — к берегу реки, к ветряным башням.
Под ногами уже не камень — доски временной мостовой, а там и упругая, чуть влажная грунтовка — не пыль, не грязь. Такое счастье раз в год случается! Прорытые высокими колесами колеи. Мычание быков далеко за стеной. Появление гужевых повозок внутри города строго запрещено. Для работы есть вода, ветер, огонь. И человеческие руки.
Ее несет к самым стенам, хотя «стены» — сказано громко. Земляные валы желтеют прошлогодним дерном. Поверху щетинятся тонкие прутики ивовых саженцев. Подрастут, и будет грозному укреплению не страшен ни враг, ни ливень. Зато башни над валами — настоящие, боевые и рабочие разом. Вот — подошвенный этаж, амбразуры в ров хмурятся. У двери из дубовых досок с железной оковкой, такую не сразу высадишь — копье в нос. Суровый вопрос — разом с улыбкой: эти уши не подделать. Пароль — отзыв. За спиной громкое:
— Воительницы — внимание!
Положено говорить — воины, но гарнизоны башен состоят из тех, кого жальче тащить в поле. Женщины аккуратней, заботливей, а боевые машины заботу любят. И, увы, аккуратность. Что поделать — уровень техники. Ей и так приходится прыгать выше головы.
Запах сосны, сухой, свежепиленой, серого камня из вершины холма и холодного железа. Узкие столбы света из бойниц. От нацеленной вдоль городского вала машины веет мощью и надежностью.
— Полибол к осмотру!
Машина в полном порядке — литые вороты и винт начищены до блеска, наборы льняных веревок скручены и подготовлены к быстрой замене. Короба со стрелами в полном порядке. А что, если немного приналечь?
Машина поворачивается — легко и без скрипа. Без скрипа, который режет уши с доброй половины башен! Да со всех, что построены без нее. Да вот же он, снова! Аж руки к ушам тянутся - зажать. Сверху… Значит, что? Гарнизону благодарность, а ей — взлететь на этаж выше. Сказано — этаж, а в нем четыре человеческих роста, сида пять раз уместится — от пяток до макушки.
Здесь — никаких паролей–отзывов. Удивленное морщинистое лицо, короткие седые усы…
— Леди? Ох, как хорошо, что ты пришла. Вишь, скрипит, зараза. Собирался уже письмо в щель бросить. А ты сама…
Она кивает — рассеянно. Рассматривает добротный вал, шестерни, ремни.
— Здесь. Смазываете?
— Каждый день. А толку?
Она задумчиво обходит вал, рассматривает ходящие над головой деревянные зубья. Смотрителю интересно. Пусть она живет в том же городе, бегает по тем же улицам, что он — ходит, но ведь сейчас колдовать начнет! Будет, о чем порассказать.
Немайн лезет в карман.
Платок. Маленький! А у самой к поясу пристегнут к поясу большой! Красивый, с кружевом и вышивкой. Только она в него ни высморкается, ни пот с лица не оботрет… все маленькие, простые, белые из карманов таскает. Так для чего большой? Для красоты?
Сида, между тем, проводит краем платка по самым шестерням. Рассматривает грязь.
— Только сейчас смазал?
— Постоянно умащиваю, великолепная!
— Верю… Потому ничего и не сломалось пока. Но это лишь оттянет поломку. Скрипит, значит, трется. Так. Неужели при производстве размеры нарушили? Не верю! Их пилят по лекалам, с запасом в палец… Первые ветряки ставили при мне, там порядок. А тут нет зазора вовсе. Хмм. Что, если…
Она тянется к поясу. Там — холмовые клинки. Кованы, правда, людьми — точней, мастером Лорном из Кер–Мирддина. Но — не хуже. А ей нечисть глаза не отведет! Если злые фэйри тормозят вал, когти в шестерни суют — сейчас полетят клочки, брызнет волшебная кровь… Только…
— Великолепная, не надо!
— Чего не надо?
Уши прижала.
— Не руби хоба, пожалуйста. Хобы вовсе не плохие! Может, это я чего сделал неправильно? Вон, видишь, в углу мешок муки. Я же понимаю, хоб — обычный мельничный фэйри, и есть ему надо. Пусть берет! Лишь бы не скрипел и ничего не ломал. А может, ему еще что надо? Ты спроси!
Ответ — вздох. И рука ложится не на меч или кинжал — на самый маленький из ее клинков, меньше ножа для еды. На перочинный ножик. Узорчатое лезвие впивается не в невидимого хоба — в главный вал! Летит стружка.
— Так. Смотрим: тут сверху следы твоей смазки. Отлично. Хорошо ветряк содержишь.
Приходится напомнить:
— Он мою семью кормит. Как за ним не ходить? Договор такой же, как и у тех, кто получил машины до того, как ты саксов колотить отправилась: твои четыре часа в утренний бриз, остальное время мне в кормление… Так что с хобами?
— С хобами — ничего. Будут докучать, отца Пирра позовешь. А вот с теми, кто построил ветряк, а детали не пропитал, я разберусь…
Ладонь ложится на кинжал.
— Они у меня получат!
Смотритель вздыхает. Знал бы, что виноваты люди, поговорил бы с ними сам. Она же так разберется, что и хоронить нечего будет. Хуже того — никто и не вспомнит, что кого–то надо хоронить! Ее власть — над текучей водой, а что такое время, если не река? Вот сделает так, что человек и не рождался никогда… Страшно, аж жуть!
Она между тем медленно и четко, так, что каждое слово в уши врезается, доводит:
— Ты — не виноват. Чинить будут те, кто машину запорол… без оплаты. Но недели две работы потеряешь. Можешь строителей простить, можешь требовать возмещения убытка… Ну?
Смотритель руками разводит.
— Хватит с них и того, что «за так» две недели проработают. Неплохая наука! Я не зверь.
Она еще слушает — одним ухом, но уже сбегает вниз по лестнице. Мимо ремней и деревянных шестерен, мимо пристроек к башне: вот валяльня для сукна — стоит, вот пила по камню, бруски из серых глыб нарезать — тоже стоит. Зато вертится цепь с черпаками. Плещет вода - из реки в акведук, по которому журчащий поток пойдет к подножию другой башни, потом — на самый верх, опять ветром, и уж оттуда, под напором, вода разойдется по всему городу. Пока — не в дома. Пока только в колонки, по одной на два дома.
Она бежит дальше. Недостроенный Собор проступает из земли, как не раскопанная до конца древность, кутается в леса Университет: второй этаж не перекрыли, на первом уже занятия. Надо заглянуть, как ни жаль отвлекать что студентов, что преподавателей. Для треугольных ушей дверь — не преграда. Каждая аудитория сама докладывает, что в ней происходит.
Отец Пирр пытается наспех вколотить в студентов теологического факультета хотя бы азы. Курс ускоренный. Доучивать можно, отзывая от прихода. Будут подменять друг друга по очереди. Группа будущих врачей собралась кружком вокруг лысого человека в белом балахоне. Темноволосая девчонка — прямо перед студентами — до хрипоты спорит с друидом. Тот не соглашается, но спор ведет почтительно: Нион Вахан — ватесса, пророчица высшего уровня посвящения. Друид такого достигает после двух десятков лет обучения — если хватит способностей и трудолюбия. Ватессу ничему не учили — сама подсматривала. Любопытный ребенок, рано понявший, что лишний вопрос приближает смерть, а лишнее услышанное слово продлевает жизнь. Вот и живет на свете девочка, не умеющая развести огонь в очаге, зато способная разбить самые сложные интриги. Теперь обсуждает, какую логику следует преподавать студентам: аристотелеву или математическую. Друид, который о второй не слыхал вообще, скромно настаивает, что начинать нужно с того, что понятней.
— А что понятней? Ну вот, пример: если для всякого эпсилон существует такое лямбда, отличное от нуля, что для любого пси менее лямбда… Ты пришла! Здравствуй, Немайн! Я — это ты.
Именно так и считает. Раньше даже не здоровалась: к чему с самой–то собой? Пророчица — часть богини. Не такая большая, как рука или нога, но за палец сойдет… Так что простое приветствие — большой шаг вперед. Может быть, когда–нибудь Нион Вахан с удивлением поймет, что она — это она, и что индивидуальность не мешает быть частью чего–то большего, если это большее стоит того. Но теперь рыжая и ушастая рада и такой малости, как здравица.
— Я пришла. Доброго тебе утра, Нион. Мне кажется, что Аристотель понятнее тем студентам, кто пришел к нам взрослым. Да и остальным не повредит.
— Мне понятней математическая.
Разумеется. Про Аристотелеву рассказывает друид, а ватесса до сих пор побаивается друидов, хотя ирландские мудрецы не имеют ничего общего с чудовищами, которые лишили девочку детства. Математической учит предмет обожания… хорошо, что уже не обожения. Значит, интересней. Значит, полное доверие учителю. И — никаких пережитков античности в голове. Хорошая ученица. Беда в том, что другую такую в седьмом веке отыскать вряд ли получится.
— Тебе, Луковка, — «Нион» это чуть исковерканное «нионин», лук, — да. Но ты это я. Значит…
— Тебе тоже?
— Точно. Но мы с тобой — не все.
— Забыла! Опять…
Немайн улыбается. Действительно, «я — это ты».
— Я тоже временами забываю. Заметишь — напомни, хорошо?
Серьезный кивок.
Вот чем хорошо кельтское язычество: боги вовсе не непогрешимы. И если богиня — пусть решившая жить с людьми и крещеная, но, с точки зрения Луковки, все равно богиня — просит проверить, не наделала ли она ошибок, бывшая жрица охотно проверяет. И находит! Вот и теперь — насупилась.
— Похоже, тебе кто–то и без меня напомнил и вряд ли просто сказал. Опять неприятности на стройке?
— На производстве ветряков. Сида в поход — пропитку дерева прекратили. Думала — украли состав. Нет, в подвалах башни каждая бочка на месте. Нетронутая. И ведь объясняла: пропитка нужна, чтобы дерево не разбухало и не гнило. Нет. Что на них нашло?
Луковка вздыхает.
— Злого умысла не вижу. А ты?
— Тоже. Но терпеть самовольные отклонения от техпроцесса? Нет уж. Загляну к Анне, она как раз читает простые волшебные вещи…
Анна — старшая ученица и самая матерая ведьма в округе. Не в смысле характера, а на деле. Зелья — лекарства и яды, огромный врачебный и ветеринарный опыт. Сама себе лучшая рекомендация: в раннем средневековье люди стареют рано, а она, на четвертом десятке, — красавица, каких поискать, светлая голова. Второй человек после Луковки, что обладает техническим мышлением. Картина мира у нее в голове еще та: подобия, Силы, истинные имена — но ведьминские понятия на диво удобно срослись с инженерной наукой двадцать первого века. Теорию решения изобретательских задач, например, ведьма применяет изящней наставницы — может быть, потому, что у нее в голове нет готовых рецептов, что человечество накопило за полторы тысячи лет. Так и выходит, что наставница учится у собственной ученицы и надеется, что Анна сумеет перевести науку на язык, который поймут в этом веке.
Если в этом мире и этой истории инженер будет именоваться ведьмой или волшебником — какая в том беда? На костер в темные века не потащат. В варварских правдах все четко: если ведьма изведет человека, платит обычную виру. В римском законе запрещено знаться с демонами под угрозой предания мечу, но изучать окружающий мир при помощи математики дозволено. И вот — перекрестие взглядов, что готовы ловить тысячелетнюю мудрость. Получат, но вместе с работой. Все равно практика нужна…
— Нужны аккуратные девочки и мальчики, — объявляет сида, — за взрослыми присматривать. Следить, чтоб все было сделано, как я говорю. И точно так, как я говорю. Платить буду, как взрослым.
Желающих нашлось много. Мальчишки — вообще все. Анна глазами показала, кого лучше взять. В таком деле наставница послушает старшую ученицу. Только потом отведет в сторонку, спросит:
— А девицы чего мнутся?
Анна вздохнет.
— Умные. Подумай, как их любить будут! Это ведь позор, если взрослого подчиняют ребенку. Я не обсуждаю решения, наставница — но, как ученица, хочу знать, отчего тебе нужно поступить именно так.
— А чтоб те взрослые больно умными себя не считали, — окрысилась сида. Зубы показала. Острые. — Собрались мудрецы… Пропитку дерева отменить, это ж надо додуматься! И чем объясняют? «И так дерево хорошее», «а чего возиться, морока одна»! А кругом сырость, и вода при водоподъеме просачивается. Вот и результат: у прогнивших шестерен зубья отлетают. Нет, прав сын стали. Все решает работник. Дураку хоть Творец план составь, результат один. А уж дураку деятельному… Так что работники нам, Анна, нужны новые. Которых нам же и учить.
— Послушные? — Анна пыталась сообразить, кто таков «сын стали». Что это излюбленная подмена имени на кеннинг, понятно. Последний год норвежская поэзия изрядно завладела умами, спасибо норманнам, телохранителям Немайн. Теперь угадывай, о ком наставница ведет речь… Ясно одно: сталь — сплав сидовский, до Немайн люди ее не знали. Значит, «сын стали» — сид. Кто–то из старых богов. Кто? Пока неважно.
— Нет. Соображающие! А эти… Что масло и деготь сэкономить можно, догадались. И ведь даже не украли. А что пропитка не просто так, ни один не додумался!
— Додумался. Каждый, — Анна вздохнула. Лить грязь на род человеческий не хотелось. Но раз сида решила жить среди человеков, ей стоит знать людскую породу. Работники все прекрасно поняли. Пропитка нужна, чтоб на ветряках и водяных колесах не завелись хобы, незлые Славные соседи, что на мельницах помогают. Небось, еще поругивали хранительницу–фэйри, что удумала лишить их подручных. И сделали все по–своему. Наполовину из лени, наполовину из суеверия. Не верят они в благодарность машин, положенную за добрый уход. Зато в хобов — верят.
Дальше просто. Не учли, что хоб на мельника трудится не за спасибо, а забирает часть муки. А тут не жернова, тут ремни и зубья. Большая часть башен воду качает, хобы же водичкой жить не привыкли. Со злости валы грызут и шестерни. Те разбухают… Привет, поломки. Вот, кто мешок муки хобу поставил — у того ветряк и стоит пока. Только хоб все равно недоволен. Наверное, не нравится воду качать и валять сукна…
Так и рассказала. И прибавила:
— Привыкай, наставница. Это и есть судьба ведьмы. Друг друга понимаем, а вокруг… Волшебный туман.
— Тьма египетская, — кивнула сида. — Ничего. Выучим. Не всех, всех не получится. Лучших. Достаточно, чтоб хоть самим не сталкиваться с «туманом». Значит, говоришь, недовольство будет?
— Ошиблась, — ученице можно, — не все знала. Будет, но только у наказанных. Остальным мастерам объясним. Скажем, что наказание и присмотр — за лень. За попытку свою ношу на чужой горб переложить. Ношу, кстати, оплаченную. Это все поймут. Что Славные Соседи лайдаков не терпят, в Камбрии еще помнят!
Славные Соседи — волшебный народец. Лучшие из него. Тилвит тег, озерные девы и правители холмов. Кто скажет — не бывает? Вот они: Луковка — озерная, хоть и выглядит почти человеком. Немайн — сида, холмовая, по ирландски — дини ши. Пришли к людям, живут как обычные люди. Нет. Как лучшие из людей!
Немайн поправила на плече ремень, пожелала счастливо оставаться — и на улицу, а по улице — чуть не вприпрыжку. Теперь бежать нужно всерьез — времени уже… Взгляд цепляется за вершину холма, вокруг которой раскинулся новорожденный город — ее город, второй ее сын! Там три башни, но всерьез вытянулись пока только две: Водонапорная и Жилая, она же донжон — самая неприступная, самая высокая. Пока поднято пять этажей из восьми, но вид с недостроенного донжона открывается — залюбуешься. Сида с месяц назад полюбовалась и решила: пусть каждый день в обеденное время работы встают на час, чтобы всякий желающий мог залезть, оценить красоту города и мощь Республики, потыкать пальцем в укрывшиеся туманом холмы:
— Это еще Глентуи? Или уже Дивед?
Закончится стройка — будет видно все побережье, и вся река, и вся граница.
Когда король Диведа передавал Немайн здешние земли — сказал, сколько миль вокруг холма, на котором растет город. Окружности не получилось, и виной тут не только река и морской берег: никто не будет вести границу по полям одного хозяина, одного рода, одной общины. Попала в назначенный круг крепость общины — значит, все земли отходят к Республике, и окружность выпускает щупальце, словно медуза. Не попала — на границе получается щербина. Крепости все на холмах — значит, с башни должны быть видны обратные склоны. Значит, высокая будет!
Сиде некогда попусту глазеть по сторонам. Она — часть своего холма. Пушатся первой зеленью леса, корабли снуют по реке, дымят кузни и гончарные печи, сида носится по городу. Вот так — правильно, привычно. Какой–то месяц прошел, как ушастая из похода вернулась, а жителям славного Кер–Сиди кажется, что и не уходила, и не денется никуда. Она же бессмертная!
На вершине Водонапорной башни, чуть пониже цистерны, медленно вращаются круги с цифрами. Осталось десять минут. Надо бежать!
Уши прижаты. Сапоги грохочут по камню. Пробежка утром — прекрасно, только на службу опаздывать никак нельзя. Но — успела, на самую на верхушку! Даже позволила себе сделать последние шаги чуть медленней обычного. Вот и присутствие, оно же дом, оно же крепость. Точней — главная башня, донжон. Внутри — все готово! За пологом ждет бочка с горячей водой и белый церемониальный наряд. Несколько минут плеска — и хранительница правды в республике Глентуи готова взяться за куда более скучную работу: бумажную. Только сперва к сыну заглянет… Не тому, что в дереве и камне встает в устье Туи — тому, что научился сидеть, ползать и даже раз–другой сказал «мама». Начинается новый день: двадцатое марта 1400 года от основания Рима. Или 646 года от Рождества Христова.
Поделиться книгой: