Против двери висит портрет бабушки, прекрасной молодой девушки с белыми цветами в руке, портрет этот словно улыбается со стены.

«Все на земле разрушается, рассыпается в прах, забывается!» — говорят люди, но это неправда: все прекрасное и доброе живет в воспоминании, и забвение не смеет коснуться его.

ЦАРИЦА БУРЬ

В море между Дуарнене и Порт-Бланком лежат знаменитые «Семь островов» с их старинными, нагроможденными друг на друга каменными глыбами, между которыми кое-где ютятся тощие и корявые сосны. В народе зовут эти острова «мостом св. Гильды». Вправо от них виднеются утесы, носящие то же имя.

Недалеко от утесов св. Гильды, по преданию, находился остров, на котором стоял большой город по имени Ис. Много рассказов о нем и до настоящего времени ходит еще среди жителей Дуарнене, Порт-Бланка, Панвенана и других приморских местечек. Нам самим пришлось встречать рыбака, который уверял, что его отец в часы отлива часто переезжал узенький пролив, отделявший острова св. Гильды от Иса, и помнил еще ту бурную ночь, когда остров этот исчез в морской глубине.

В книге ле Браза[8] приведен следующий рассказ одного моряка из Дуарнене, относящийся к 1887 г.

Рыбаки Дуарнене ловили раз ночью рыбу в этом заливе[9]. Кончив свое дело, они хотели уж поднять якорь, но не тут-то было: не было никакой возможности сдвинуть его с места. «Где-нибудь зацепился он!» — подумали рыбаки; и вот один из них, похрабрее, спустился по якорной цепи в море и отцепил якорь.

Когда он садился в лодку, он сказала, своим товарищам:

— Отгадайте, за что зацепился якорь?

— Ну, за что? за подводный камень!

— Нет, за оконный переплет!

Рыбаки подумали, что он сошел с ума.

— Да, — продолжал он, — а окно это было церковное; церковь стоит там и освещена она так ярко, что кругом нее на далеком расстоянии светло, как днем, и можно рассмотреть все морское дно. Я посмотрел в окно, в церкви была толпа народа: множество мужчин и женщин, в богатых одеждах; священник стоял у алтаря. Я слышал, как он вызывал клирошанина, чтобы тот шел помогать ему в службе.

— Это невозможно! — вскричали рыбаки.

— Клянусь вам!

Решено было пойти рассказать об этом кюре, и они пошли все вместе.

И сказал кюре тому, который нырял:

— Ты видел собор Иса; если бы ты ответил священнику и предложил себя на помощь ему вместо клирошанина, город Ис появился бы снова на поверхности моря, все его жители воскресли бы, и Франция переменила бы свою столицу!

Многие прибрежные жители убеждены, что в летние тихие ночи, когда море ясно и прозрачно, они видят иногда колокольню собора и высокие стены города; многие слышат звон колоколов на дне моря.

Старики рассказывают[10], что в море, на высокой скале, недалеко от того острова, где стоил город Ис, находился хрустальный дворец гордой и злой «Царицы бурь». Стены дворца ее были из стекла, а окна и двери из серебра. Ярко блестел замок ее при солнце, отливая тысячью цветов, ярко блестел, он и ночью, когда всевозможные лампы освещали его пустынные залы; тянулись эти залы вдоль всего дворца, а посредине самого большого и самого пустынного зала находился огромный очаг; но даже его высокое пламя казалось холодным, — так было все мертво и мрачно в этом замке, несмотря на весь блеск его прозрачных стен. Вокруг замка зрели гранаты и персики, виноградные лозы ползли по его крыше; миндаль цвел круглый год, и аромат его разносился далеко по окрестностям, а широколистный гигант, банан, словно отдыхал, прислонившись к, колонам террасы и заглядывая в пустынные залы.

Все было так прекрасно здесь, а между тем, люди, хоть когда-нибудь случайно заглянувшие сюда, бежали со страхом подальше от этого места.

Очень скучала в своем дворце Царица бурь. Была она дочь воздуха и моря; повелевала стихиями; все ветры слушались ее, — но была она осуждена на вечное одиночество, а потому завидовала людям и ненавидела их всей душой.

Летала она по прибрежным утесам и перебегала со скалы на скалу, подкарауливая запоздавшие лодки и насылая вихри и ураганы на суда, подходившие близко к утесам св. Гильды; заманивала она неопытных моряков яркими огнями своего дворца, и направляли они свои корабли на этот свет, и разбивались они об утесы и скалы. Много губила она людей, много невинных душ находили себе могилу на дне моря благодаря ее злобе, но и этого казалось ей еще мало: вылетала она из своего хрустального дворца, вызывая ураган; глаза ее горели, как, угли, красное платье развевалось по ветру и властный голос ее покрывал голос бури. «Раздавлю, уничтожу. Здесь мое царство!» — кричала она, и со страхом прятались все, кто где мог, услыша ее голос, и отвечали ей только предсмертные стопы и вопли несчастных, застигнутых бурей в ее владениях.

Жители Иса знали владычицу хрустального дворца и редко направляли свои суда к утесам св. Гильды, всегда тщательно обходя их подальше, а потому почти никогда не попадались ей на глаза. Но и между жителями Иса был таки один смельчак, — еще юноша, моряк Кадо: любил он кататься по морю на своей маленькой лодочке, часто приставал у утесов св. Гильды, вскарабкивался на них и подолгу лежал на самой высокой вершине, любуясь морем. И вот, раз на заре, в страшную бурю, увидала его владычица хрустального дворца, увидала, как отважно боролся он с волнами, и только покрикивал могучим голосом, когда лодка его взлетала на их высокие гребни: «Выше, выше!», словно вызывая на бой саму Царицу бурь.

Велела она ветру стихнуть и долго смотрела вслед храброму юноше, и сердце ее разгоралось, разгоралось, пока не вспыхнуло ярким пламенем, — она полюбила!

Дни и ночи подкарауливала она его из окна своего дворца, забыла о бурях, и никогда еще море не бывало таким тихим, как в это время. Но Кадо не выезжал на своей утлой ладье, мать его была больна, и не было у него свободного времени.

Раз вечером проскользнула сама Царица бурь в город, и там, в маленьком садике, под густым каштаном увидала она Кадо: он сидел, обнявшись с очень хорошенькой девушкой, и говорил ей о своей любви.

Страстью и ненавистью разгорелись глубокие бездонные глаза Царицы бурь, но Кадо и не подозревал этого, ничего не знал он о ней, кроме того, что много народа губила она. Сам же он любил Катик, хорошенькую дочь соседки: вместе росли они в детстве, вместе играли на берегу моря и слушали по вечерам вой бури, посылаемой злой владычицей хрустального дворца, да рассказы старой Фант обо всех ее злодеяниях. Незаметно подросли дети и стали женихом и невестой. С самого их детства все наперед уже знали, что это так и случится.

Мать Кадо выздоровела, и все было уже готово к свадьбе. Поехал жених приглашать своих друзей и знакомых с того берега, но вместо того, чтобы ехать обычным путем, каким ездили все жители Иса, смелый Кадо направился к утесам св. Гильды — переход был тут вдвое короче, и хотелось ему вернуться поскорее к своей Катик.

Погода была тихая, но серая, — сырая и туманная; облака нависли над самым морем и все больше и больше заволакивали утесы и даль; из глубины моря доносились какие-то звенящие звуки. «Это голоса бури!» — подумал Кадо, когда был на полпути. Не успел он это подумать, как завыл ветер, загудело море и разразилась страшная буря. Трудно стало Кадо справляться с волнами. Но вот, из-за одного утеса появилась молодая девушка в маленькой лодочке. Они пошли рядом; в глазах девушки была какая-то особая притягательная сила: были они необыкновенно прозрачные, глубокие и какие-то бездонные, — точно пропасть.

— Зачем правишь ты в обход? — сказала она Кадо, — возьмем левее, — тут короче!

— Хороши бы мы были, если бы тебя послушаться, — отвечал Кадо, — тут такие подводные камни, что и в тихую погоду нельзя пройти; видно, не знаешь ты совсем этого места, и слава Богу, что встретила меня: переходи в мою лодку, твою же мы привяжем сзади. Бери весла, а я сяду на руль; мне с детства знаком здесь каждый камешек, и я проведу тебя благополучно, — тут недалеко уж и до Порт-Бланка. Да откуда же взялась ты?

— Я выехала из гавани покататься, было так тихо!

Прыгнула девушка в лодку Кадо, но как-то неловко, и в одно мгновение оба они полетели в бездну…

Очнулся Кадо у очага в хрустальном дворце Царицы бурь. Она сама стояла перед ним на коленях и обнимала его своими холодными руками и глядела на него своими бездонными глазами.

— Ты теперь мой, Кадо, мой навсегда!

— Нет, не твой я, коварная Царица бурь! Я жених Катик, ей клялся я в верности, и ей останусь я верен и в жизни, и в смерти!

— Но ты не выйдешь уже из моего хрустального дворца, всегда будешь ты здесь, со мною, — ты мой навсегда!

— Нет, я только твой пленник до смерти! Смерть освободит меня, и там, за пределами земного, я соединюсь навеки с Катик, — блажен вознесшийся от любви земной к любви небесной!

Но Царица бурь все же была счастлива: Кадо был с нею, и она заперлась в своем дворце, не отходя от него ни на шаг и надеясь победить его своей любовью. Но дни проходили за днями, и Кадо молча ходил по огромным залам дворца, содрогаясь при одном виде Царицы бурь. Наконец уж и она потеряла последнюю надежду, и изнывала в тоске.

Не вернулся Кадо домой, и Катик целые дни и ночи стояла на морском берегу и все смотрела в даль; не верила она, когда люди говорили, что Кадо погиб.

Но вот раз, вечером, после заката солнца, сидела Катик по обыкновению на берегу и смотрела на разорванные облака, которые висели над островом и морем какими-то фантастическими образами: то широкой фигурой «Дикого охотника», то орлом, парящим над водами; то вдруг хрустальным дворцом самой Царицы бурь. Смотрела на них Катик, смотрела долго, — и стало казаться ей, что они спускаются к ней, как будто плывут по морю, а между тем все-таки плыли по воздуху. Луна освещала облачный хрустальный дворец, и вдруг увидала Катик своего Кадо там, у окна, во дворце злобной Царицы бурь, и поняла она, где ее милый, и, ни минуты не медля, решилась Катик спасти его. Знала она, что стоит ей добраться до утесов св. Гильды и там, на самой высокой из вершин, водрузить крест, и св. Гильда поможет ей добраться сухим путем до дворца: над сушей не имела власти Царица бурь. Взяла Катик один из крестов, которых много встречается на морском берегу в Бретани, и вскочила в лодку. Без труда добралась она до утесов св. Гильды; вскарабкалась на самый высокий из них и оттуда увидала она, как Царица бурь вылетела из своего дворца.

Водрузила Катик крест на вершине утеса, и вдруг раздался страшный треск и грохот: то св. Гильда покатила каменную глыбу чрез узкий пролив прямо к хрустальному дворцу Царицы бурь. Так образовались те Семь островов, что лежат на запад от Порт-Бланка у самых утесов св. Гильды.

Легче серны понеслась Катик по вновь образовавшейся каменной дороге и, не замочив ноги, достигла хрустального дворца, где в пустынных залах томился ее милый. Увидал ее Кадо и не поверил своим глазам, — думал он, что явилось ему видение. Обняла Катик своего жениха и, взяв его за руку, вывела из дворца Царицы бурь. Не пропел еще белый петух, как они были уже дома.

Еще суровее, еще холоднее стало в пустынных залах хрустального дворца. Гранаты и персики померзли, виноград совсем пожелтел, а буря вырвала с корнем широколиственный банан. Стало холодно и мертво даже вокруг жилища Царицы бурь.

Не знавали еще жители Порт-Бланка и Иса таких страшных бурь, какие свирепствовали в эти дни, не слыхивали они такого воя ветра и моря! Никогда еще не погибало столько людей, не разбивалось столько судов об утесы св. Гильды!

Страшное было то время для моряков и прибрежных жителей.

Но в городе Исе все было благополучно; в следующее же воскресенье весело звонили там колокола: собирались отпраздновать свадьбу Кадо и Катик. Весь город был украшен цветами, готовилась иллюминация и факельное шествие.

Буря свирепствовала с утра, но жители Иса не удивлялись; должна же была владычица хрустального дворца мстить новобрачным!

Вечером собрались в главный собор все приглашенные на свадьбу; все были нарядны и веселы, все забыли о буре.

Священник подошел к алтарю, ведя за собой счастливую пару; красива была Катик, да и Кадо не уступал ей.

Но вот блеснула ослепительная молния, раздался страшный удар грома, остров как будто вздрогнул, приподнялся на мгновение и исчез в морской глубине…

В воздухе настала вдруг тишина, — последний звук колокола замер, а вместе с ним исчез и последний след города Иса и всех его жителей, нашедших себе могилу на дне моря.

И сама Царица бурь, стоя на крыше своего хрустального дворца, медленно погрузилась в море вместе со своей скалой.

Но сердце Царицы бурь все-таки не нашло себе покоя: не могла она победить Кадо и Катик даже в смерти! Рядом стоят они перед алтарем в Божьем храме на дне моря, вместе они вознеслись и к престолу Всевышнего. А колокол продолжает звонить и в морской глубине, повторяя на все лады: «Блажен вознесшийся от любви земной к любви небесной!»

И снова выплывает на поверхность владычица хрустального дворца; снова вызывает она бурю, снова сверкает молния, гремит гром, гудит море; снова наполняются ужасом и страхом сердца людей, и все живое спешит укрыться подальше….

Но не находит Царица бурь утешения и в урагане и погружается опять на дно моря, где медленно, с тоской в груди ходит она одна-одинешенька по пустынным залам своего хрустального дворца и слушает все тот же торжественный звон соборного колокола города Иса. Звуки его раздаются все громче и громче, поднимаются все выше и выше, разносятся все дальше и дальше, и Царица бурь осуждена вечно слушать их — время не имеет власти в морской глубине!..

ДВИЖУЩИЕСЯ РАЗВАЛИНЫ

На крутой вершине одной из гор цепи Арре в старину стоял древний замок; теперь от него почти не осталось следа: кирпичи и железо снова пошли в дело на разные постройки, а камни и каменные глыбы, составляющие обыкновенно поэтические развалины замков, с каждым годом понемногу исчезают и исчезают — они сползают с вершины и, к удивлению местных жителей, перемещаются на соседнюю каменную гору, под которой, по преданию, похоронен старинный владелец всей этой местности, — герцог Марш[11].

Герцог Марш был настоящий герцог королевской крови, кузен Анны Бретонской, но был он совсем не горд и терпеть не мог важно ходить по замку или гулять по тисовой аллее парка. Частенько заходил он в харчевни соседнего «бурга», пил там сидр в обществе фермеров и обсуждал с ними их дела; вдруг в одно утро сбавит всему околотку чуть ли не наполовину арендную плату и, радостно потирая руки, возвращается в замок, или же иногда отсыплет крупную часть своего дохода на приданое хорошеньким дочерям своих арендаторов, с которыми любил и пошутить и побалагурить и даже потанцевать на лужку на площади бурга. Раз как-то увлекся герцог Марш, слушая в харчевне рассказы одного пилигрима, и, не думая долго, снарядился и сам отправился в Палестину, — верхом, по старинной моде крестоносцев. Три года был в отлучке герцог, а вернувшись оттуда, отправился он в Порт-Бланк строить целую флотилию для местных моряков, уговоривших его снарядить несколько кораблей, чтобы послать их в Испанию за серебром. Экспедиция состоялась. Уехал с ней и сам герцог Марш, и опять года два не было о нем ни слуху, ни духу. Наконец, вернулся он и не только без серебра, но даже и без своих кораблей: некоторые из них раздарил он морякам, другие разбились, третьи как-то отстали и пропали в море. Но не тужил герцог Марш и, сидя в харчевне, затевал новые предприятия.

Жена герцога Марша была совсем на него не похожа: дочь английского принца Генриха, она так была горда, что до самой смерти ее никто не видал ее лица, так как никто не смел поднять на нее глаз. Важной поступью проходила она по замку и гордым мановением руки отстраняла всех, кто только попадался ей на дороге. Парк, где гуляла она, был обнесен такой высокой стеной, что только соколы да орлы могли садится на нее и оттуда заглядывать в прекрасные тисовые аллеи. Да и то заглядывали они с опаской, — пожалуй, чего доброго, не приказала бы герцогиня подстрелить их за такую смелость.

Были две дочери у герцога и герцогини — два прелестных цветка; звали их обеих Мариями: герцогиня находила, что для дочерей ее не существовало другого имени — одни были слишком грубы, а другие — простонародны. Младшую в отличие от старшей звали Мария-Бланш. Девушки не знали света, не знали ни зла, ни страданий, каждое утро было для них прекрасно, каждая ночь спокойна; они сидели в своем роскошном замке, гуляли по своему роскошному парку и выезжали не иначе, как окруженные блестящей свитой. Королева Анна приглашала их ко двору, надеясь выдать замуж прекрасных герцогинь за людей знатных и богатых, но дочь английского принца Генриха отклоняла эти приглашения, находя, что при дворе французской королевы нет для ее дочерей достойной партии, да и она сама не хотела играть там второстепенной роли, а потому Мария и Мария-Бланш по-прежнему сидели в своем великолепном замке, гуляли по своему прекрасному парку, выезжали кататься с блестящей свитой, не знали света, не знали ни зла, ни страданий, и каждое утро казалось им прекрасным, и каждая ночь была для них спокойна.

Вся Бретань обожала герцога Марша, и он любил проводить время у любого бретонца в любом соседнем замке или на ферме, но страшно скучал дома и понемногу совсем отстал от своего замка. Никогда не жаловалась на это гордая дочь английского принца Генриха, но быстро блёкла и худела. И вот, в один прекрасный день позвала она к себе герцога и сказала ему, улыбаясь:

— Не могу больше ходить, а потому поручите Марии все управление замком!

— Разумеется! пускай Мария освободит вас от хозяйственных забот! — отвечал ей герцог, целуя ее руку и торопясь на охоту.

Через неделю позвала опять герцогиня своего мужа и сказала ему с улыбкой:

— Я не могу больше сидеть и должна лежать, а потому я поручила Марии занять мое место на верхнем конце стола за обедом.

Редко обедал дома герцог, и было ему все равно, кто ни сидел на верхнем конце стола, но выразил он огорчение.

Через месяц позвала опять герцогиня своего мужа; и сказала ему с улыбкой:

— Я не могу больше жить! — вздохнула и умерла.

Блестящие похороны устроил герцог Марш своей супруге, дочери английского принца Генриха; приезжала и королева Анна и английские родственники. Все они наперерыв приглашали молодых герцогинь по окончании траура к своему двору во Францию и Англию, сестры всех благодарили и обещали подумать об этих приглашениях, но в душе твердо решились не уезжать из дома.

Знали уже теперь молодые девушки свет, знали они и зло, и страдание; каждое утро было для них печально, и каждая ночь беспокойна. Давно не было у них никаких драгоценных украшений, ни новых платьев: дела их отца шли все хуже. Давно уже знала об этом и герцогиня, их мать, и они сами; не знал об этом один лишь только герцог Марш. Потому-то и не захотели они воспользоваться приглашением королевы Анны и принца Генриха.

— Не хотим мы быть бедными служанками при дворе наших родственников! — сказали они своему отцу, когда он удивлялся их отказу.

Открылись глаза у герцога, и тут только оглянулся он на свой опустевший, мрачный замок: кладовые его были пусты, слуги почти все отпущены; никогда уж больше не поднимался подъемный мост, ворота всегда стояли открытыми настежь, — въезжай и входи, кто хочет! Но не трубили рога, возвещая о приезде гостей, и некому было входить и въезжать в разрушающийся герцогский замок.

Грустно бродили по залам Мария и Мария-Бланш; холодно было в мрачных покоях замка, да не отраднее было и в парке: стояла глубокая осень, и ветер сорвал уже последние мокрые листы с уцелевших деревьев, большая же половина их давно уже пошла на дрова. Правда, красовался еще могучий кедр, и на его темно-зеленой хвое только и отдыхал глаз, — он один только и напоминал лето так же, как позолоченная корона на дверях замка одна только напоминала о его прежнем величии.

Да не на радость было это напоминание: в выцветших старых платьях бродили из угла в угол Мария и Мария-Бланш. Там герцог Марш целые дни и ночи шагал взад и вперед по своему заросшему двору; поседел он и сгорбился от забот и бессонных ночей. Но чем больше ходил он по своему двору, тем безотраднее и безотраднее становилось у него на сердце.

Прошел год, принесший с собою еще большее разорение, еще больше страданий обитателям замка, и вот из замковых ворот выехали простые погребальные дроги. Вся Бретань провожала самоубийцу-герцога Марша, но не могли его предать земле по христианскому обряду.

Плакала Мария-Бланш, умоляя архиепископа дозволить похоронить отца в замковом склепе; старшая же Мария никого ни о чем не просила, — гордо шла она за гробом отца, бледная, как смерть, со стиснутыми зубами, не проронив ни слезинки.

Погребальные дроги миновали замковый склеп и остановились у оврага. На руках снесли бретонцы своего любимца на дно обрыва у подножия Замковой горы и там похоронили. Не возносилось молитв в церквах Бретани за упокой души самоубийцы, но весь народ, от мала до велика, от дворянского замка до развалившейся хижины кирпичника, молился за доброго герцога, покончившего жизнь самоубийством в минуту помрачения рассудка.

Не вернулась домой с похорон отца старшая дочь герцога Марша, — нигде не нашли ее, как ни искали. Все полагали, что дочь герцога искала прибежище от всех своих страданий в тихой монастырской келье, и королева Анна разослала гонцов по всем монастырям Франции, но нигде ее не было. Стали искать ее по всей Бретани, но и тут не могли открыть ни малейшего следа ее пребывания. Одни только рыбаки соседнего порта уверяли, что дня через три после похорон герцога на корабль, подаренный им одному моряку, поступил молодой, красивый и очень гордый юнга, как две капли воды похожий на герцогиню Марию. Шкипер сказал матросам, что юнга этот принял обет молчания, и они не обращали на него внимания; жил он в отдельной каюте, ел мало, а работал за троих.

Отправился этот корабль в Индию, да так не вернулся; не вернулся никто и из его экипажа; и какая судьба постигла этого юнгу, никому не известно… Видно, нашел он себе могилу на дне океана. Мария-Бланш собралась в кармелитский монастырь, но накануне ее отъезда приснился ей странный сон: увидала она какую-то необыкновенной красоты принцессу, которая сказала ей, что отец ее за свои добрые дела и по молитве бретонцев будет спасен, но не ранее, как когда с могилы самоубийцы можно будет увидать часовню Мадонны, находящуюся на противоположном от нее склоне Замковой горы.

Осталась Мария-Бланш в своем замке, не пошла в монастырь, и с утра до ночи, зимой и летом, во всякую погоду стала она носить камни на могилу своего отца, и просила всех встречавшихся ей людей, знавших герцога Марша, делать то же, и вскоре на могиле его вырос большой холм и поднялся почти до края оврага.

Бог послал Марии-Бланш очень долгую жизнь, и она, не покладая рук, изо дня в день всю свою жизнь совершала свой подвиг. Люди считали ее помешанной, но никто не смеялся над ней, никто не обижал ее, и каждый старался ей помочь.

Так шло время. Замок почти совсем разрушился; крыша во многих местах провалилась или поросла мхом и травой; давно уже переселилась Мария в пристройку, да и та грозила обрушиться. Наконец, Господь призвал к себе бедную страдалицу-старуху, а холм над могилой герцога Марша едва-едва только поднялся над краем оврага.

Но вот стали замечать люди, что камни развалин исчезают с своих мест и перемещаются на могилу герцога Марша, и холм над ней все растет и растет и теперь почти уже сравнялся с Замковой горой. Целые каменные глыбы, которых не поднять и трем парам мулов, оказываются перемещенными в одну ночь. Особенно много недосчитываются камней в замковых развалинах после бурных зимних и осенних ночей.

Годы проходят неизменной чередой. Память о герцоге Марше бледнеет и исчезает, но каменная гора над его могилой все растет и растет, и скоро поднимется выше Замковой горы, и тогда, согласно сну Марии-Бланш, душа герцога Марша получит прощенье.