Сара ПИНБОРО, Дэвид КАРНОЙ, Уильям ЛЭНДЕЙ, Боб РЭНДОЛЛ

13 МИНУТ

(антология)

В ЕЁ ГЛАЗАХ(роман)

Трое могут хранить секрет, если двое из них мертвы.Бенджамин Франклин

Как поступить женщине, влюбленной в своего босса и в то же время связанной тесной дружбой с его женой? Тем более что сам Дэвид, начальник Луизы, в нее влюблен. Сердце ее подсказывает, что надо разрубить гордиев узел и резко порвать с обоими.Луиза уже готова принять тяжелое для нее решение, как неожиданно выясняется, что образцовый с виду брак красавицы-подруги и ее идеального мужчины-начальника на самом деле далеко не безоблачен. А чем больше всплывает подробностей, тем более пугающая вырисовывается картина, и запутанная любовная история превращается в криминальную драму, финал которой непредсказуем.

Часть IГлава 1ТОГДАРаз в час ущипнуть себя и произнести: «Я не сплю».Взглянуть на свои руки. Пересчитать пальцы.Посмотреть на часы, отвести взгляд, снова посмотреть на часы.Сохранять спокойствие и сосредоточенность.Думать о двери.Глава 2ПОТОМКогда со всем было покончено, уже почти светало. По темному холсту небес пролегла серая полоса, выписанная неровными мазками. Его джинсы были все в налипшей грязи и прелой листве, каждую косточку в тщедушном теле ломило: он успел взмокнуть и теперь ежился на холодном, пронизывающем ветру. Возврата не было. То, что он сделал, было ужасно, но необходимо. Конец и начало, два в одном, отныне и навеки связанные воедино. Он ожидал, что мир изменит свои цвета, подстроится под перемену, но и земля, и небо по-прежнему сохраняли приглушенные тона, и деревья даже не думали волноваться в гневе, и не рыдал в их кронах ветер, и не выли вдали сирены. Лес как лес, земля как земля. Он вздохнул полной грудью, и это ощущение оказалось на удивление приятным. Ощущение чистоты. Нового рассвета. Нового дня.Он молча зашагал в сторону дома, черневшего в отдалении. Назад ни разу не оглянулся.Глава 3ТЕПЕРЬАдельК тому времени когда Дэвид наконец приходит домой, я уже оставляю бесплодные попытки вычистить из-под ногтей забившуюся грязь. Поврежденная кожа под ногтевыми пластинами саднит. Когда хлопает входная дверь, внутри у меня словно что-то обрывается, вздымая откуда-то со дна души новую волну липкого страха, и какое-то время мы молча смотрим друг на друга с противоположных концов длинного коридора в нашем новом викторианском доме, разделенные полосой безупречно отполированного дерева. Потом он, слегка пошатываясь, направляется в гостиную. Я делаю глубокий вдох и иду за ним, вздрагивая от каждого сухого щелчка собственных каблуков по деревянным половицам. Только не бояться. Мне нужно все исправить. Нам нужно все исправить.— Я приготовила ужин, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос не звучал слишком жалобно. — Всего лишь бефстроганов. Он спокойно доживет до завтра, если ты вдруг уже поел.Его взгляд устремлен в противоположную от меня сторону, на книжные полки, где нанятые для переезда люди уже успели расставить книги. Я изо всех сил стараюсь не думать о том, как долго он отсутствовал. Этого времени мне хватило, чтобы убрать разбитое стекло, подмести и отмыть пол и привести в порядок сад. Ничто в доме больше не напоминает о недавней буре. Тщательно полощу рот после каждого бокала вина, выпитого в его отсутствие, чтобы он не почувствовал запаха. Он не любит, когда я пью. Бокал-другой в компании — еще куда ни шло. Ни в коем случае не в одиночестве. Но сегодня у меня просто не было сил удержаться.Хотя вычистить грязь из-под ногтей до конца мне так и не удалось, я приняла душ, надела голубое платье и такого же цвета туфли на каблуках, слегка подкрасилась. Никаких следов слез и ссоры. Пусть все это останется в прошлом. Мы же решили начать все сначала. С чистого листа. Мы просто обязаны это сделать.— Я не хочу есть.Он поворачивается и устремляет на меня взгляд, полный молчаливого отвращения, и я с трудом подавляю желание закричать. Эта пустота даже хуже, чем его ярость. Все, что было создано мной с таким трудом, рушится на глазах. Не важно, что он опять пьян. Я хочу лишь, чтобы он снова любил меня, как когда-то. А он даже не замечает ничего из сделанного мной в его отсутствие. Как много всего я успела. Как хорошо я выгляжу. Как я стараюсь, стараюсь изо всех сил.— Я иду спать, — заявляет он.В глаза мне смотреть он избегает, и я понимаю, что он имеет в виду гостевую комнату. Всего два дня прошло с тех пор, как мы начали все сначала, а он уже не желает со мной спать. Я просто физически чувствую, как расширяются трещины в наших отношениях. Очень скоро они станут непреодолимыми. Он тщательно обходит меня по кривой, и мне отчаянно хочется коснуться его локтя, но я боюсь его возможной реакции. Кажется, я вызываю у него омерзение. А может, это омерзение к себе самому, выплескивающееся в мою сторону.— Я люблю тебя, — произношу я тихо, ненавидя себя за эти слова.Он ничего не отвечает и, пройдя мимо меня как мимо пустого места, нетвердым шагом поднимается по лестнице. Я слышу его удаляющиеся шаги, потом стук закрывшейся двери.Некоторое время стою и тупо смотрю на место, где его уже нет, слушая, как рвется мое собранное из осколков сердце. Потом возвращаюсь на кухню и выключаю духовку. Не стану я оставлять этот несчастный бефстроганов на завтра. Он будет отравлен воспоминаниями о сегодняшнем дне. Ужин пошел насмарку. Наш брак пошел насмарку. Мне иногда кажется, что он хочет убить меня и покончить со всем этим. Избавиться от этой обузы. Наверное, где-то в глубине души я тоже хочу его убить.Мне до смерти хочется налить себе еще бокал запретного вина, но я держусь. Я и так уже на грани слез и еще одного скандала просто не вынесу. Может, утром все снова будет в порядке. Я подменю начатую бутылку полной, и он ни о чем не догадается.Смотрю на сад за окном, потом наконец выключаю наружное освещение и устремляю взгляд на собственное отражение в темном стекле. Я ведь красивая женщина. Слежу за собой. Почему он больше меня не любит? Почему все в нашей жизни не может быть так, как мне хотелось и мечталось, несмотря на все, что я для него сделала? У нас куча денег. Он выстроил карьеру своей мечты. Я всегда пыталась быть ему идеальной женой и создать для него идеальную жизнь. Ну почему он не может забыть прошлое?Еще несколько минут я упиваюсь жалостью к себе, одновременно с этим протирая и полируя гранитные столешницы, потом делаю глубокий вдох и беру себя в руки. Мне нужно выспаться. Как следует выспаться. Приму снотворное и отключусь. Завтра все будет по-другому. Не может не быть. Я прощу его. Я всегда его прощаю.Я люблю моего мужа. Я полюбила его с первого же взгляда и буду любить до последнего вздоха. Я не отступлюсь. Просто не могу отступиться.Глава 4Луиза— «Давай без имен, ладно? И без подробностей о работе. И вообще, не будем о прозе жизни. Давай поговорим о настоящих вещах».— Что, ты прямо так и сказала?— Да. Ну, не совсем, — признаюсь я. — Это он сказал.Щеки у меня пылают. Два дня назад, за первым коктейлем, который, по-хорошему, в половине пятого пить было несколько рановато, это казалось романтичным. А сейчас больше походит на цитату из сопливой романтической комедии, причем не самого высокого пошиба. Тридцатичетырехлетняя женщина заходит в бар и клюет на сладкие речи мужчины ее мечты, который в итоге оказывается ее новым начальником. Господи, стыдоба-то какая. Надо же было так вляпаться.— Ха, ну еще бы! — Софи заливается смехом и тут же спохватывается. — «О прозе жизни»! Вроде, ну, не знаю, того пустякового обстоятельства, что он женат. — Тут она видит мое лицо. — Прости. Я понимаю, что, строго говоря, это не смешно, и все-таки смешно. И я понимаю, что ты не слишком опытна по части мужчин и всего такого прочего, но как можно было после этого не понять, что он женат? Бог уж с ним, с тем, что он твой новый начальник. Это уже чистая невезуха.— Это не смешно ни капельки, — говорю я, хотя сама улыбаюсь. — И вообще, по женатым мужикам у нас спец ты, а не я.— Ну да.Я так и знала, что разговор с Софи поднимет мне настроение. С ней весело. Вдвоем мы вечно хохочем. По профессии она актриса — хотя мы с ней никогда не обсуждаем, как так вышло, что за многие годы она так и не продвинулась дальше пары ролей трупов, — и, несмотря на свои многочисленные романы, давно и прочно замужем за каким-то музыкальным продюсером. Мы познакомились на курсах для беременных и, хотя жизнь у нас совершенно разная, сдружились. Уже семь лет прошло, а мы до сих пор пьем вино вместе.— Ну, теперь ты тоже пошла по моей кривой дорожке, — озорно подмигивает она мне. — Спишь с женатым мужиком. Я сразу стала чувствовать себя не такой пропащей.— Я с ним не спала. И я не знала, что он женат.Последнее утверждение не вполне соответствует истине. Под конец вечера я была уже практически в этом уверена. Вот мы целуемся, хмельные от джина, он прижимается ко мне все настойчивей. Потом неожиданно отстраняется. В его глазах мелькает виноватое выражение. Он извиняется: «Я не могу». Надо быть совсем уж круглой дурой, чтобы не догадаться.— Ладно, Белоснежка. Я просто радуюсь, что тебя почти затащили в койку. Сколько времени у тебя уже никого не было?— Я совершенно не хочу об этом думать. От того, что ты вгонишь меня в еще большую тоску, легче мне не станет.Снова прикладываюсь к бокалу. В очередной раз тянет закурить. Адам уложен в постель и крепко спит; теперь до завтрака перед школой он не шелохнется. Я могу расслабиться. Ему не снятся кошмары. Он не ходит во сне. Хоть в чем-то мне повезло.— И вообще, это все Микаэла виновата, — продолжаю я. — Если бы она отменила встречу до того, как я там оказалась, ничего этого не случилось бы.Впрочем, в словах Софи есть доля правды. Я уже сто лет даже не флиртовала с мужчинами, не говоря уж о том, чтобы с пьяных глаз целоваться. То ли дело она сама. Вечно окруженная новыми интересными людьми. Творческими личностями, которые живут как вольные птицы, пьют допоздна и ведут себя как подростки. Жизнь матери-одиночки в Лондоне, с горем пополам добывающей средства к существованию, работая секретарем на полставки у психиатра, не предполагает огромного числа возможностей куда-то ходить каждый вечер в надежде познакомиться с кем-то, не говоря уж о том, чтобы найти свою половинку, а «Тиндер» с «Матчем» и прочие сайты знакомств не для меня. Я, в общем-то, уже привыкла быть одна. Решила взять временную паузу от этого всего. А временная пауза взяла и превратилась в стиль жизни, хотя я его и не выбирала.— Вот, это тебя взбодрит. — Софи вытаскивает из верхнего кармана своего красного вельветового жакета косяк. — Поверь мне, после того как ты курнешь, вся эта история покажется тебе куда более забавной. — Она усмехается при виде выражения моего лица. — Брось, Лу. Такое дело надо отметить. Ты превзошла самое себя. Склеила своего нового женатого начальника. Это гениально. Надо подкинуть кому-нибудь в качестве идеи для сценария фильма. Я могла бы сыграть себя.— Отличная мысль. Деньги будут мне очень кстати, когда меня уволят.Я не могу сопротивляться Софи, да и не хочу, и вскоре мы уже сидим на полу на балкончике моей крохотной квартирки с вином, чипсами и сигаретами, по очереди прикладываясь к самокрутке с травкой и хихикая.В отличие от Софи, которая каким-то образом ухитряется до сих пор в чем-то оставаться подростком, в мою повседневную практику употребление анаши не входит — когда одна растишь ребенка, на это нет ни времени, ни денег, — но смеяться всяко лучше, чем рыдать, и я затягиваюсь сладковатым запретным дымком.— Такое могло случиться только с тобой, — веселится она. — Так ты, говоришь, спряталась?Я киваю, улыбаясь комичности ситуации в ее изложении.— Мне просто ничего больше не пришло в голову. Я сбежала в туалет и отсиделась там. Когда я вышла, его уже не было. Он выходит на работу только завтра. Доктор Сайкс устраивал ему ознакомительный тур.— В компании жены.— Да, в компании жены.Вспоминаю, как великолепно они выглядели вместе в тот краткий кошмарный миг моего прозрения. Красивая пара.— И сколько же ты просидела в туалете?— Двадцать минут.— Ох, Лу.Повисает молчание, потом вино и травка ударяют нам в голову, и нас пробивает на дикий смех. Несколько минут мы не можем успокоиться.— Хотела бы я видеть твое лицо, — произносит наконец Софи.— Ну а мне не очень хочется видеть его лицо, когда он увидит мое лицо.Софи пожимает плечами:— Это ведь он женат. Пусть ему и будет стыдно. Тебя ему упрекнуть не в чем.Она пытается избавить меня от угрызений совести, но я по-прежнему чувствую легкие ее уколы вместе с потрясением. Я так и не отошла от впечатления: когда я увидела женщину рядом с ним, это было как удар под дых. А потом сломя голову бросилась прятаться. Его красавица-жена. Элегантная. Темноволосая, с оливковой кожей, чем-то неуловимо напоминающая Анжелину Джоли. Окружающий ее ореол таинственности. Стройность, граничащая с худобой. Полная противоположность мне. Она до сих пор стоит у меня перед глазами. Не могу представить, чтобы она стала в панике прятаться в туалете от кого бы то ни было. Встреча с ней задела меня неожиданно сильно, для одного-то пьяного вечера, и не только потому, что моя самооценка рухнула ниже плинтуса.Дело в том, что он мне понравился — по-настоящему понравился. Я не могу сказать об этом Софи. О том, что я давным-давно уже так ни с кем не говорила. О том, какой счастливой я себя чувствовала, флиртуя с мужчиной, который отвечал мне тем же, и каким наслаждением было вспомнить, что такое предвкушение какого-то… обновления. Моя жизнь — это бесконечный день сурка. Я бужу Адама и отвожу его в школу. Если мне нужно на работу пораньше, закидываю его на утреннюю продленку. Если на работу не нужно, я могу часик побродить по комиссионкам в поисках случайных дизайнерских жемчужин, которые можно вписать в интерьер клиники — дорогой, но ни в коем случае не кричащий. Потом я готовлю, прибираюсь, хожу за покупками — и так до тех пор, пока Адам не возвращается домой, и тогда наступает время домашнего задания, ужина, купания, сказки на ночь и укладывания в постель для него и бокала вина и беспокойного сна для меня. Когда в выходные он уезжает к своему отцу, я слишком вымотана и не в силах заниматься чем-то более осмысленным, кроме как валяться на диване и пялиться в ящик. Мысль о том, что так я и буду жить, пока Адаму не исполнится по крайней мере пятнадцать, вызывает у меня тихий ужас, поэтому я предпочитаю об этом не думать. А потом встреча с тем самым мужчиной заставила меня вспомнить, как здорово что-то чувствовать. Быть женщиной. Вновь ощущать себя живой. Я даже хотела вернуться в тот бар и посмотреть, не заглянет ли он снова, чтобы найти меня. Но, разумеется, жизнь не романтическая комедия. К тому же он женат. А я повела себя как идиотка. Я не злюсь, мне просто грустно. Я не могу сказать Софи ничего этого, потому что тогда она начнет меня жалеть, а я этого не хочу. Лучше уж пусть считает, что это смешно. Это и в самом деле смешно. И я вовсе не сижу дома, оплакивая ночами свое одиночество, как будто нельзя жить полноценной жизнью и без мужчины. В общем и целом я довольна своей жизнью. Я взрослая женщина. Все могло бы быть гораздо хуже. Подумаешь, всего одна ошибка. Нужно жить дальше.Я беру пригоршню чипсов. Софи делает то же самое.— Худоба больше не в моде, — произносим мы синхронно и, засыпав чипсы в рот, вновь принимаемся давиться хохотом.Я вспоминаю, как пряталась от него в туалете, в панике и растерянности. Умора. Вся эта история — сплошная умора. Конечно, завтра с утра, когда все выплывет наружу, мне, скорее всего, будет далеко не так весело, но пока что я могу смеяться сколько хочу. Над чем еще смеяться, если не над собственными промахами?— Зачем ты это делаешь? — спрашиваю я позже, когда бутылка вина уже распита и вечер плавно подходит к концу. — Крутишь романы? Разве ты не счастлива с Джеем?— Ну конечно счастлива, — отвечает Софи. — Я люблю его. Я же не все время ему изменяю.Скорее всего, это правда. Она ведь актриса, она иной раз любит преувеличить ради красного словца.— Но зачем вообще это делать?Как ни странно, мы вообще практически никогда не обсуждаем эту тему. Она знает, что мне это неприятно, не потому, что она изменяет мужу — это, в конце концов, ее дело, — просто я знакома с Джеем и он мне нравится. Он ей подходит. Без него она бы пропала. Как, собственно, и было до него.— У меня потребность в сексе выше, чем у него, — произносит она наконец. — И вообще, брак — это не про секс. Брак — это про то, чтобы быть рядом со своим лучшим другом. Джей — мой лучший друг. Но мы вместе уже пятнадцать лет. Страсть остывает. Нет, конечно, мы все еще этим занимаемся иногда, но уже не так, как это было раньше. Появление ребенка тоже все меняет. Когда за многие годы уже привык смотреть друг на друга как на родителей, а не как на любовников, трудно вернуть былой огонь.Я думаю о собственном непродолжительном браке. В нашем случае страсть угаснуть не успела. Но это не помешало моему мужу через четыре года уйти к другой. Нашему сыну тогда едва исполнилось два. Наверное, Софи права. Я-то никогда не считала моего бывшего, Иэна, своим лучшим другом.— Как-то это все грустно.Я действительно так считаю.— Как думаешь, он когда-нибудь тебе изменял? — спрашиваю я.— Ну, увлечения у него определенно бывали. Была одна певичка, с которой он когда-то давно работал. Думаю, между ними на какое-то время что-то возникло. Но в любом случае это на нас не отражалось. По крайней мере, так, чтобы это стало заметно.В ее изложении это звучит так рассудительно. А я могу лишь думать о боли предательства, которую испытала, когда ушел Иэн. О том, как это сказалось на моей самооценке. О том, какой никчемной я себя чувствовала в первые дни. Какой уродливой. Мимолетный роман, ради которого он меня бросил, продлился не слишком долго, но легче от этого мне не стало.— Мне никогда этого не понять, — вздыхаю я.— У всех есть секреты, Лу, — говорит она. — У каждого человека должно быть право на свои секреты. Невозможно узнать о человеке совсем все до конца. Ты сойдешь с ума, если будешь пытаться.Когда она уходит, я убираю следы наших посиделок, а сама думаю: может, это Джей изменил ей первым? Может, это и есть тот секрет, который стоит за всеми ее постельными приключениями. Может, она делает все это ради того, чтобы почувствовать себя лучше или тайно поквитаться с ним. Кто знает? Наверное, я просто слишком много думаю. Я в этом деле большой специалист. Каждому свое, напоминаю я себе. Она, кажется, вполне счастлива, и мне этого довольно.Сейчас всего-то чуть больше половины одиннадцатого, но я валюсь с ног. На минутку заглянув к Адаму, тихонько любуюсь им во сне — он безмятежно посапывает, свернувшись клубочком под одеялом с рисунком из «Звездных войн» и прижав к себе плюшевого мишку Паддингтона. Потом прикрываю дверь и ухожу к себе.Просыпаюсь в темноте посреди ванной, стоя перед зеркалом. Не успеваю понять, где нахожусь, как пульсирующей болью заявляет о себе голень, которую я умудрилась ушибить о невысокую корзину для грязного белья в углу. Сердце учащенно колотится, лоб в испарине. Мало-помалу реальность начинает обретать истинные очертания, и ночной кошмар рассеивается, оставляя в памяти лишь обрывочные воспоминания. Впрочем, я знаю, что в нем было. Снится мне всегда одно и то же.Огромное здание, то ли старинная больница, то ли сиротский приют. Заброшенное. Где-то там, внутри, заперт Адам, и я знаю, знаю совершенно точно, что, если я не смогу добраться до него, он умрет. Он зовет меня, перепуганный до смерти. Ему угрожает что-то страшное. Я бегу по коридорам, пытаясь отыскать его, и со стен и потолков ко мне тянутся тени, точно щупальца ожившего чудовищного зла, населяющего это здание. Они обвиваются вокруг меня, обездвиживают. В ушах, заглушая все, звучит крик Адама, и я пытаюсь вырваться из этих темных липких щупалец, исполненных решимости не дать мне прорваться к моему сыну, задушить меня и затащить в бескрайнюю тьму. Отвратительный сон. Он привязался ко мне, как тени из самого кошмара. Подробности могут слегка меняться от ночи к ночи, но сюжет неизменно один и тот же. Сколько бы раз он мне ни снился, я никогда не смогу к нему привыкнуть.Ночные кошмары начались не после рождения Адама — они были у меня всегда, сколько себя помню, но до него я боролась за собственную жизнь. Оглядываясь назад, должна заявить, что это были цветочки, хотя тогда я бы так не сказала. Эти кошмары — проклятие всей моей жизни. Они лишают меня всякой возможности выспаться ночью, как будто жизнь одинокой матери и без них недостаточно утомительна.В этот раз я зашла дальше, чем в последнее время. Обычно я просыпаюсь в полной растерянности, стоя либо у своей постели, либо у постели Адама, зачастую на середине какой-нибудь бессмысленной, полной ужаса фразы. Это случается с такой регулярностью, что он даже не пугается, если я его бужу. С другой стороны, он унаследовал от своего отца трезвый склад ума. К счастью, благодаря ему я могу смотреть на это все с юмором.Включаю свет, гляжу в зеркало и издаю стон. Под глазами у меня темные мешки, замаскировать которые будет не под силу ни одному тональному крему. Во всяком случае, при дневном свете. Ну и ладно. Напоминаю себе: нет никакой разницы, что обо мне подумает мужчина-из-бара, по совместительству вот-черт-он-мой-новый-женатый-начальник. Будем надеяться, что он достаточно смутится, чтобы весь день меня избегать. Однако же под ложечкой у меня до сих пор сосет, а голова гудит от выпитого вина и выкуренных сигарет.«Давай, соберись, — говорю я себе. — Через день-другой все это позабудется. Просто иди и делай свою работу».Времени всего четыре утра, и я, попив воды, выключаю свет и залезаю обратно в постель в надежде по крайней мере подремать до шести, когда прозвенит будильник. Я отказываюсь думать о вкусе его губ и о том, каким восхитительным был этот поцелуй, пусть и не продлился долго, отказываюсь подчиняться волне желания. Отказываюсь чувствовать эту зарождающуюся близость с другим человеком. Глядя в стену перед собой, пытаюсь считать овец, но потом вдруг понимаю, что, вопреки нервозности, радуюсь тому, что снова его увижу. Скрипнув зубами, обзываю себя идиоткой. Я не такая!Глава 5АдельС улыбкой я машу ему рукой, провожая на первый настоящий рабочий день в клинику. Старушка из соседнего дома, вышедшая прогуляться со своей маленькой и такой же дряхлой, как и она сама, собачонкой, одобрительно смотрит на нас. Мы всегда выглядим образцовой парой, Дэвид и я. Мне это нравится.И тем не менее я вздыхаю с облегчением, когда закрываю за ним дверь и остаюсь в доме в полном одиночестве, пусть даже этот вздох кажется мне маленьким предательством. Мне нравится присутствие Дэвида, но наши отношения пока что не вернулись на ровные рельсы, и атмосфера между нами полна невысказанных слов. К счастью, в доме достаточно места и он может спрятаться в своем кабинете. Мы делаем вид, что все в полном порядке, осторожно обходя друг друга.Впрочем, я действительно чувствую себя немного лучше, чем в тот день, когда он вернулся домой пьяным. На следующее утро мы это, разумеется, не обсуждали; в последнее время мы вообще воздерживаемся от обсуждений. Вместо этого я предоставила ему заниматься бумагами, а сама отправилась записывать нас обоих в дорогой местный спортклуб. Потом решила прогуляться по нашему новому респектабельному району, чтобы немного осмотреться. Я люблю понимать, что где находится. Наглядно представлять себе местность. Мне так комфортнее. Помогает расслабиться.Гуляла я почти два часа, мысленно отмечая магазинчики, бары и рестораны, пока надежно не уложила их все в голове, чтобы в нужный момент можно было извлечь из памяти нужное. Купила в местной пекарне хлеба, а в гастрономической лавке — оливок, нарезанной ломтями ветчины, хумуса и вяленых помидоров — все это стоило совершенно неприличных денег и истощило мой скромный запас наличности — и устроила для нас двоих небольшой пикник в доме. Погода вполне позволяла расположиться на улице, но думаю, Дэвид пока еще не готов выходить в сад.Вчера мы были в клинике, и я совершенно очаровала старшего партнера, доктора Сайкса, и прочих врачей и медсестер, которым нас представили. Люди клюют на красивую внешность. Это звучит тщеславно, но это правда. Дэвид как-то сказал мне, что присяжные склонны куда больше верить красивым людям на скамье подсудимых, нежели уродливым. Внешность — вопрос чистого везения, но я на собственном опыте убедилась, что она действительно способна творить чудеса. Можно даже почти ничего не говорить, лишь слушать и улыбаться, а люди будут из кожи вон лезть, чтобы сделать тебе приятное. Быть красавицей исключительно удобно. Отрицать это значило бы покривить душой. Я прикладываю все усилия к тому, чтобы сохранить свою красоту для Дэвида. Все, что я делаю, я делаю для него.Новый офис Дэвида — второй по размеру в здании, насколько я могу судить. Примерно чего-то в этом роде я и ожидала, когда в своих мечтах рисовала себе, как он станет работать на Харли-стрит[1]. Пушистый кремовый ковер, солидный, как и полагается, письменный стол, сверкающая приемная — все здесь так и дышит роскошью. Привлекательная — если, конечно, вам по вкусу такой тип женщин — блондинка за тем самым столом куда-то скрылась еще до того, как нас успели познакомить. Мне это не понравилось, но доктор Сайкс, похоже, ничего не заметил: вещал что-то, вдохновленный смехом, которым я отвечала на его кошмарные потуги пошутить. Полагаю, я прекрасно держалась, учитывая то, какой силы душевная боль меня терзала. Дэвид, должно быть, тоже остался доволен, поскольку после этого он несколько смягчился.Сегодня вечером мы приглашены к доктору Сайксу на что-то вроде неформального приветственного ужина. Я уже выбрала платье и придумала, как уложу волосы. Я решительно настроена сделать так, чтобы Дэвид гордился мной. Я способна быть хорошей женой. Женой нового партнера. Несмотря на все мои нынешние тревоги. Так спокойно, как сейчас, мне не было с тех самых пор, как мы переехали.Бросаю взгляд на часы на стене, которые своим тиканьем нарушают мертвую тишину дома. Сейчас всего лишь восемь утра. Он, наверное, еще только подходит к офису. Звонка от него можно ждать не раньше половины двенадцатого. У меня уйма времени. Поднимаюсь на второй этаж, в нашу спальню, и ложусь на кровать прямо поверх покрывала. Спать я не собираюсь. Но глаза тем не менее закрываю. И представляю себе клинику. Офис Дэвида. Пушистый кремовый ковер. Стол полированного красного дерева. Крохотную царапинку в углу столешницы. Две узкие кушетки. Жесткие сиденья. Каждую мелочь. И делаю глубокий вдох.Глава 6Луиза— Ты сегодня очень хорошенькая, — замечает Сью почти изумленно, когда я снимаю пальто и вешаю его в служебной раздевалке.Адам сказал мне точно то же самое — и точно таким же тоном. Когда я утром сунула ему в руку тост, перед тем как выходить в школу, на его личике отразилось недвусмысленное недоумение при виде моей шелковой блузки, не так давно купленной в комиссионке, и выпрямленных утюжком волос. О господи, я очень старалась, и сама это знаю. Но все это вовсе не ради него. Наоборот, в качестве оружия против него. Боевая раскраска. Нечто такое, за чем можно спрятаться. И потом, я так и не смогла уснуть; мне нужно было чем-то себя занять.Обычно в такие дни я закидываю Адама на утреннюю продленку, прихожу в клинику первой и встречаю всех свежесваренным кофе. Но сегодня, разумеется, Адам встал не с той ноги и был недоволен всем подряд, потом никак не мог отыскать свой левый ботинок. Поэтому, хоть я и была готова к выходу куда раньше обычного, в школу мы все равно неслись переругавшись и успели впритык.На лице у меня сияла улыбка, хотя ладони вспотели и меня слегка мутило. Кроме того, по пути от школы до клиники я выкурила три сигареты подряд, хотя обычно стараюсь не курить до обеденного перерыва. Но это как посмотреть. До перерыва я держусь только в собственном воображении, в реальности же, как правило, все-таки выкуриваю сигаретку по пути на работу.— Спасибо, — отвечаю я на комплимент Сью. — Адам на выходные у отца, так что, возможно, после работы я пойду куда-нибудь пропустить стаканчик-другой.Пожалуй, и правда пропустить после работы стаканчик-другой мне будет совершенно необходимо. Делаю себе мысленную пометку написать Софи сообщение с предложением встретиться. Разумеется, она согласится. Ей до смерти любопытно будет узнать развязку этой комедии положений. Изо всех сил пытаюсь говорить обычным тоном, но собственный голос кажется мне чужим. Нужно взять себя в руки. Я веду себя как дура. Он куда в худшем положении, чем я. Это ведь не я посягала на супружескую измену. Впрочем, все эти попытки себя убедить никак не отменяют того факта, что я такими вещами не занимаюсь. Для меня, в отличие от Софи, они отнюдь не норма жизни, и от всего этого мне просто тошно. В душе у меня творится полный раздрай, и я никак не могу остановиться на чем-то одном. Может, во всей этой ситуации и нет моей вины, но я все равно чувствую себя полной дешевкой и дурой, и весь этот коктейль щедро приправлен виной и злостью. Первый намек на потенциальный роман за черт знает сколько лет — и тот оказался пустышкой.И все же, несмотря на все это и на воспоминание о его красавице-жене, в глубине души перспектива увидеть его снова вызывает у меня радостное возбуждение. Я чувствую себя прямо-таки как подросток в предвкушении свидания.— Все на совещании до десяти тридцати, во всяком случае, так сказала мне Илейн, — сообщает Сью. — Так что пока можно расслабиться. — Она открывает сумку. — Я не забыла, что сегодня моя очередь. — (На свет божий появляются два промасленных бумажных пакета.) — Пятничные сэндвичи с беконом.Я так радуюсь этой паре часов отсрочки, что с воодушевлением хватаю сэндвич. По тому, что самый яркий момент моей рабочей недели — это пятничный завтрак, можно сделать закономерный вывод, насколько скучная и размеренная у меня жизнь. И все же в ней есть место бекону. Не все так плохо. Набрасываюсь на сэндвич, смакуя пропитанный маслом теплый хлеб и солоноватое мясо. Я из тех, кто ест, когда нервничает. Хотя, будем честны, я просто из тех, кто ест. Когда нервничает, когда расстроен, когда счастлив. Мне все едино. Нормальные люди в процессе развода теряют килограммы. У меня все было с точностью до наоборот.Официально наш рабочий день начинается только через двадцать минут, так что мы устраиваемся за маленьким столиком и пьем чай, и Сью рассказывает мне про ужасный артрит ее мужа и про однополую пару, которая живет с ними по соседству и, кажется, беспрестанно занимается сексом. Я улыбаюсь и позволяю ее журчащему голосу обволочь меня, изо всех сил стараясь не подпрыгивать всякий раз, когда в дверном проеме на том конце коридора мелькает чья-то тень.Не замечаю выползший из сэндвича кетчуп, пока не становится слишком поздно. И вот уже ярко-красное пятно красуется на моей кремовой блузке, прямо посреди груди. Сью, всплеснув руками, немедленно подскакивает ко мне и принимается поспешно промокать его салфетками, а потом влажной тряпочкой, но все ее старания приводят лишь к тому, что чуть ли не половина блузки начинает просвечивать, а розоватое пятно по-прежнему предательски проступает на ткани. Лицо у меня пылает, шелк липнет к спине. Отличный день, с самого утра все наперекосяк. Я уже это чувствую.Со смехом отмахиваюсь от ее попыток привести меня в порядок и иду в туалет, где пытаюсь подставить мокрое пятно под сушилку для рук. Высушить блузку до конца не удается, но, по крайней мере, из-под нее больше не просвечивает мой слегка застиранный кружевной лифчик. И на том спасибо.Против воли смеюсь над собой. Кого я пытаюсь обмануть? Это просто-напросто не мое. Я чувствую себя куда уверенней, обсуждая последнюю серию «Ботов-спасателей» или «Ужасного Генри» с Адамом, нежели пытаясь изображать умудренную жизнью современную женщину. Ноги у меня уже болят от двухдюймовых каблуков. Я всегда считала, что это нечто такое, что приходит с возрастом, — умение ходить на высоких каблуках и всегда хорошо одеваться. А выясняется, что — во всяком случае, для меня — это был всего лишь мимолетный этап моей тусовочной жизни, когда мне было чуть за двадцать, а теперь мой удел — джинсы, свитеры, кеды и вечный хвостик на голове. И в качестве дополнительного аксессуара — черная зависть к тем, кто до сих пор находит в себе силы рыпаться. К тем, у кого есть причина рыпаться.«Она-то наверняка носит высокие каблуки, — думаю я, оправляя одежду. — Дура ты дура. Ходила бы и дальше в брюках и туфлях на плоской подошве».Сегодня утром нам никто не звонит. Пытаясь отвлечься от стрелки часов, которая неумолимо ползет к десяти тридцати, выделяю в системе файлы пациентов, записанных на понедельник, и составляю список тех, кто должен прийти на прием до конца недели. Ему уже передали копии карточек самых сложных пациентов, но я хочу показать себя квалифицированным сотрудником, поэтому готовлю все карточки по списку. Затем распечатываю всю электронную корреспонденцию, которая, на мой взгляд, может представлять какую-либо ценность или важность или же была оставлена менеджментом без внимания. После чего печатаю и ламинирую список контактных телефонов ближайшей больницы, полицейского участка и разных прочих организаций, которые могут ему понадобиться. Как ни странно, все это в самом деле действует на меня успокаивающе. Образ мужчины-из-бара меркнет в памяти, превращаясь в образ моего начальника. При этом его лицо пугающе сливается с лицом старого доктора Кэдигена, которого он сменил.В десять я отношу распечатки ему на стол и раскочегариваю кофеварку в углу, чтобы к приходу его уже ждал свежесваренный кофе. Потом проверяю, не забыла ли уборщица поставить в маленький холодильник, замаскированный под шкафчик на манер отельного мини-бара, свежее молоко и есть ли в сахарнице сахар. Покончив с этим, поддаюсь искушению взглянуть на фотографии в серебристых рамках у него на столе. Их всего три. На двух изображена его жена, на третьей, совсем старой, они вдвоем. Она привлекает мое внимание, и я беру ее в руки. Он тут совсем другой. Совсем юный. Ему здесь от силы лет двадцать. Они сидят на большом кухонном столе и, обнявшись, над чем-то смеются. Оба кажутся такими счастливыми, такими юными и беспечными. Его взгляд прикован к ней, как будто важнее нет ничего во всем мире. На фотографии у нее длинные волосы, но, в отличие от двух других, тут они не собраны в пучок на затылке. Даже в футболке с джинсами она выглядит непринужденно красивой. У меня щемит сердце. Она-то наверняка никогда не заляпывает одежду кетчупом.— Прошу прощения?Тот самый голос с легким шотландским акцентом застает меня врасплох; я едва не роняю фотографию, потом поспешно пытаюсь поставить ее обратно на стол и невольно смахиваю с него аккуратную стопку бумаг. На пороге стоит он собственной персоной. Только что съеденный сэндвич с беконом подступает обратно к горлу. О господи, я и забыла, как сногсшибательно он выглядит. Почти белокурые волосы, блеску которых я могу только завидовать. Достаточно длинные надо лбом, чтобы можно было запустить в них пальцы, но при этом не выглядят неряшливо. Синие глаза, проникающие прямо в душу. Кожа, к которой так и хочется прикоснуться. Я с усилием сглатываю. Он из разряда тех самых мужчин. Просто потрясающий. Лицо у меня пылает.— Ты… вы же должны были до половины одиннадцатого быть на совещании, — лепечу я, готовая провалиться сквозь ковер прямо под землю в огненную геенну стыда.Меня застукали в его кабинете разглядывающей фотографии его жены, точно какую-то полоумную преследовательницу. Господи боже мой.— Господи боже мой, — произносит он, точно подслушав мои мысли. С его лица сходит вся краска, глаза расширяются. Вид у него потрясенный и ошарашенный одновременно. — Это ты… вы.— Послушайте, — говорю я, — между нами ничего не было, мы просто слегка перебрали и увлеклись, но это ведь был всего лишь поцелуй, и, поверьте, я совершенно не собираюсь никому об этом рассказывать. Думаю, если мы оба постараемся забыть о том, что произошло, у нас не будет никаких причин враждовать и никто ни о чем не узнает…Слова льются у меня изо рта бессвязным потоком, и я не в силах остановить их. Чувствую, как под слоем тонального крема на лице от смущения выступают капельки пота.— Но, — он с наполовину озадаченным, наполовину встревоженным видом торопливо закрывает за собой дверь, и я не могу его винить, — что вы вообще здесь делаете?— Ой… — Впопыхах я позабыла сказать самое главное. — Я ваш секретарь и администратор. Три дня в неделю. Вторник, четверг и пятница. Пришла положить вам на стол кое-какие бумаги и увидела… — киваю на фотографии. — Ну и в общем…Замолкаю, не в силах произнести «я рассматривала вас и вашу красавицу-жену, как сумасшедшая психопатка».— Вы — мой секретарь?! — У него делается такое выражение лица, как будто он получил удар под дых. — Вы?!Нет, это, пожалуй, даже не под дых. Это, пожалуй, несколько ниже. Мне даже становится его немного жалко.— Я все понимаю. — Пожимаю плечами и строю, без всякого сомнения, омерзительную комическую мину. — Какова вероятность такого совпадения?— Когда я месяц назад приходил поговорить к доктору Кэдигену, тут была другая женщина. Не вы.— Постарше, такая немного чопорного вида? Это Мария. Она закрывает оставшиеся два дня. Ей уже пора на пенсию, но она работает здесь лет сто, и доктор Сайкс ее любит.Он так и стоит у самой двери. Ему явно нелегко переварить все происходящее.— Я в самом деле ваш секретарь, — произношу я уже медленней. И спокойнее: — Я вовсе не безумная преследовательница. Поверьте, мне тоже не так легко. Я видела вас вчера, когда вы заходили. Мельком. Потому что потом я спряталась.— Вы спрятались?Он делает паузу, обдумывая услышанное. Этот миг, кажется, длится вечно.— Да, — подтверждаю я и, как будто для того, чтобы сделать свой позор полным, добавляю: — В туалете.Повисает долгая пауза.— Честно говоря, — произносит он наконец, — я, вероятно, тоже спрятался бы.— Если бы мы оба спрятались в туалете, это вряд ли помогло бы нам добиться желаемой цели.Он вдруг смеется коротким отрывистым смехом.— Да уж, надо полагать. А вы очень забавная. Я это помню.Он подходит к столу и принимается рассматривать бумаги, которые я на нем разложила, и я автоматически отхожу в сторону.— В общем, сверху лежит распечатка со списком файлов, которые вам необходимо просмотреть к понедельнику. Кофе в…— Я очень сожалею о случившемся, — говорит он, вскидывая на меня свои невероятные синие глаза. — Вы, наверное, считаете меня скотиной. Я лично считаю, что я скотина и есть. Обычно я не… в общем, я пришел туда вовсе не в поисках приключений и не должен был делать то, что я сделал. Чувствую себя ужасно. Не знаю, что на меня нашло. Я действительно не склонен к подобным вещам. Мое поведение непростительно.— Мы выпили лишнего, вот и все. Вы не сделали ничего ужасного. Совершенно ничего.«Я не могу»…Помню, как он со стыдом в голосе отстранился от меня и вышел на улицу, сбивчиво извиняясь. Может быть, потому я и не в силах слишком плохо о нем думать. В конце концов, это был всего лишь поцелуй. Он не виноват, что я своей глупой головой навоображала нечто большее.— Вы остановились, и это главное. Это совершенно ничего не значит. Честное слово. Давайте все забудем. Начнем с сегодняшнего дня. Мне не больше вашего нравится это неловкое положение, правда.— Вы спрятались в туалете.Его синие глаза светятся проницательностью и теплотой.— Да, и лучший способ сделать так, чтобы я перестала смущаться, — никогда больше не упоминать об этом, — ухмыляюсь я.Он по-прежнему мне нравится. Да, он допустил глупую ошибку, поддавшись сиюминутному искушению. Могло быть и хуже. Он мог провести у меня ночь. Я какое-то время обдумываю эту возможность. Ну да, в краткосрочной перспективе это было бы здорово, зато в долгосрочной куда как хуже.— Ладно, значит, друзья? — говорит он.— Значит, друзья. — Рукопожатием наш договор мы не скрепляем. Для физического контакта еще рано. — Я Луиза.— Дэвид. Рад с вами познакомиться. Как полагается. — И вновь между нами на миг возникает неловкое замешательство, потом он потирает ладони одна о другую и опять устремляет взгляд на заваленный бумагами стол. — Судя по всему, сидеть сложа руки вы мне позволять не собираетесь. Кстати, вы местная?— Да. Ну, то есть я прожила здесь десять с лишним лет, не знаю уж, дает ли мне это право считаться местной.— Не могли бы вы рассказать мне про здешнюю округу? О проблемах и горячих точках. Социальное неравенство, все такое прочее? Я хотел проехаться по району, но с этим придется немного повременить. У меня на сегодня запланирована еще одна встреча с кем-то из больницы, потом ранний ужин с другими партнерами.— Ну, общее представление я вам дать точно могу. Мнение дилетанта, так сказать.— Отлично. Это именно то, что мне нужно. Я подумываю время от времени устраивать по выходным сеансы психологической помощи на добровольных началах, так что было бы неплохо получить точку зрения местного жителя относительно возможных причин зависимостей, характерных для района. Это моя специализация.Я слегка ошарашена. Не знаю ни одного другого доктора, который в свое свободное время занимался бы подобной деятельностью. Это дорогая частная клиника. Какие бы проблемы ни были у наших клиентов, от недостатка средств они точно не страдают, а все партнеры — эксперты в своих областях. Они, разумеется, принимают кого-то по направлениям, но чтобы идти в народ и работать бесплатно?— Ну, это же север Лондона, так что район у нас в общем и целом довольно благополучный, — говорю я. — Но к югу от того места, где я живу, есть большой массив социального жилья. Вот там проблем выше крыши. Высокий процент безработицы среди молодежи. Наркотики. И все прочее в том же духе.Мы разговариваем еще примерно с час; я рассказываю ему про школы и поликлиники, про пабы с самой дурной репутацией, про подземный переход под железной дорогой, где за последний год случилось три поножовщины и где все запрещают своим детям появляться без взрослых, потому что наркоманы ходят туда за дозой и прямо там же и вмазываются. Сама дивлюсь, сколько всего, оказывается, я знаю про наш район и сколько подробностей собственной жизни успеваю выложить. Когда он сверяется со временем и останавливает меня, ему известно не только о том, что я в разводе, но и про Адама, и про то, в какую школу он ходит, и про то, что моя подруга Софи живет в престижном доме старой постройки в двух шагах от замечательной средней школы. Я все еще говорю, когда он бросает взгляд на часы и вид у него становится слегка напряженный.— К сожалению, на этом я вынужден закончить. Но это было очень увлекательно.Вся карта исписана маркером, кроме того, он делал себе пометки на листке бумаги. Почерк у него кошмарный. Настоящие врачебные каракули.— Что ж, надеюсь, я вам помогла.Беру свою кружку и отхожу в сторону. Только сейчас поняла, как близко друг к другу мы стояли все это время. Между нами вновь повисает неловкость.— Очень помогли. Спасибо вам большое. — Он вновь смотрит на часы. — Мне просто нужно позвонить моей… — он мнется. — Мне нужно позвонить домой.— Вы вполне можете произнести слово «жена» вслух, — улыбаюсь я. — Меня не разорвет на куски.— Простите. — Он явно испытывает куда большую неловкость, чем я. Впрочем, так оно и должно быть. — И спасибо вам. За то, что не считаете меня сволочью. Ну или, по крайней мере, не показываете, что считаете меня сволочью.— Всегда пожалуйста.— Вы считаете, что я сволочь?Я ухмыляюсь:— Если я вам понадоблюсь, буду у себя за столом.— Я это заслужил.Что ж, думаю я, возвращаясь за свой стол и дожидаясь, когда перестанет гореть лицо, — с учетом всех обстоятельств могло быть гораздо хуже. Опять же на работу мне теперь только во вторник. К тому времени все уже устаканится, житейские жернова перемелют этот маленький неловкий эпизод в муку. Уговариваю себя не думать об этом. У меня впереди роскошные сибаритские выходные, которые я намерена посвятить исключительно себе, любимой. Буду валяться на диване, поглощать дешевую пиццу и мороженое, а может, даже устрою себе марафонский просмотр какого-нибудь сериала.Следующая неделя — последняя в учебном году, на носу летние каникулы. Буду водить Адама в гости к друзьям и принимать его приятелей у нас, выкладывать из своей зарплаты бешеные деньги за то, чтобы он был присмотрен, пока я на работе, и ломать голову, чем бы таким интересным его занять, чтобы он не сидел, уткнувшись в айпад или в телефон и до одури играя в игры, в то время как я пытаюсь успеть все сразу, чувствуя себя при этом никудышной матерью. Хорошо хоть Адам — не ребенок, а подарок. С ним никогда не соскучишься, и, даже когда он скандалит, я люблю его так сильно, что сердце у меня готово разорваться от нежности.«Адам — единственный мужчина в моей жизни, — думаю я, глядя на дверь кабинета Дэвида и лениво представляя, какие милые глупости он сейчас нашептывает в трубку своей жене. — Никого другого мне не надо».Глава 7ТогдаЭто здание во многом напоминает Адели дом. По крайней мере тот, каким он был прежде. Он тоже похож на остров, затерянный в океане окружающей земли. Интересно, кто-то из них — доктора, адвокаты ее покойных родителей или Дэвид — обратил на это внимание, прежде чем на долгие месяцы упечь ее сюда, в это заведение в глуши, в самом сердце Северного нагорья? Задумался ли хоть один из них, как мучительно ей будет возвращаться мыслями к дому, который навеки для нее потерян?Он очень старый, этот дом, она не знает точно, сколько ему лет, но построен он из крепкого серого шотландского кирпича, которому нипочем разрушительное время. Видимо, кто-то передал его в дар трастовому фонду клиники Вестландз, а может, он принадлежит кому-то из членов правления, или еще что-нибудь в этом роде. Она не интересовалась этим вопросом, да и, по правде говоря, ей все равно. Она не может представить, чтобы в этом доме жила одна семья. В конце концов они использовали бы всего несколько комнат, как ее собственная семья в их доме. Большие мечты, маленькие люди. Кому нужен огромный дом? Чем его заполнять? Дом должен быть заполнен любовью, а в некоторых домах — включая и ее собственный, каким он был когда-то, — любовь теплится так слабо, что не хватает даже на то, чтобы их обогреть. В реабилитационном центре у всех этих комнат по крайней мере есть смысл. Она усилием воли отгоняет воспоминания о том, как девчонкой сломя голову носилась по коридорам и лестницам, играя в прятки и заливаясь смехом, практически предоставленная самой себе. Лучше уж думать, что их дом просто был слишком большим. Лучше утешаться воображаемой правдой, чем страдать от реальных воспоминаний.Прошло уже три недели, а она по-прежнему словно в тумане. Все твердят ей, что необходимо прожить свое горе. Но она здесь не для этого. Она должна спать. А она не хочет. Перед тем как ее отправили сюда, она на протяжении многих дней и ночей накачивалась кофе, «Редбуллом» и прочими всевозможными стимуляторами, лишь бы только не спать. Они заявили, что для человека, который только что потерял родителей, она «ведет себя ненормально». И отказ от сна — это было еще самое малое. Интересно, откуда они взяли, какое поведение в подобных обстоятельствах нормально, а какое нет? Кто провозгласил их экспертами в этом вопросе? И да, они хотели, чтобы она спала. Но как она может все объяснить?Сон — это освобождение, обернувшееся против нее самой, змея, исподтишка жалящая в темноте.Ее, надо полагать, поместили сюда ради ее же собственного блага, и тем не менее ее до сих пор не отпускает ощущение предательства. Она согласилась поехать лишь потому, что этого хотел Дэвид. Она терпеть не может, когда он волнуется, и этот месяц — это самая малая жертва, на которую она может пойти ради него после всего, что он для нее сделал. Ее герой.Она не делает ровным счетом никаких попыток вписаться, вопреки собственным заверениям, которые раздает Дэвиду и адвокатам. Честно посещает групповые занятия и дисциплинированно ходит на беседы — хотя там главным образом слушает — с психологами, несмотря на то что не вполне уверена в их профессионализме. Слишком уж тут все по-хипповски. Разводят тут сюси-пуси, как сказал бы папа. Этот подход не понравился ему, еще когда она впервые попала на лечение, много лет назад, и смириться с ним теперь значило бы разочаровать его. Она лично предпочла бы лечь в нормальную клинику, но ее адвокаты сочли это не лучшей идеей, и Дэвид тоже. Вестландз еще можно считать санаторием, если же станет известно, что ее упекли в психиатрическую лечебницу, это может плохо отразиться на бизнесе ее отца. Потому она здесь, одобрил бы это отец или нет.После завтрака большинство здешних обитателей, или пациентов, или как там их можно назвать, отправляются на прогулку. День для прогулок самый что ни на есть подходящий: погода не слишком жаркая и не слишком прохладная, на небе ни облачка, воздух дышит свежестью, и на мгновение Адель подмывает присоединиться к ним и тоже прогуляться чуть поодаль от всех в одиночестве. Но при виде радостных лиц собравшихся на крыльце она передумывает. Она не заслуживает быть счастливой. Она была счастлива, и к чему это все привело? И потом, физическая деятельность утомит ее, а она не хочет спать ни секундой больше, чем это необходимо. Она и так слишком легко погружается в сон.Она задерживается ровно настолько, чтобы увидеть разочарование на лице длинноволосого руководителя группы, Марка («Мы тут все обращаемся друг к другу по именам, Адель»), когда она отрицательно качает головой. Потом она разворачивается и, не обращая на них больше никакого внимания, идет за дом, к озеру.Неторопливым шагом она преодолевает примерно половину пути и тут футах в двадцати видит его. Он сидит под деревом и плетет венок из ромашек. Она невольно улыбается, до того нелепое это зрелище: нескладный подросток в футболке с гиковским принтом и в джинсах — темные волосы упали на глаза, — с головой ушедший в занятие, за которым обычно можно застать исключительно маленьких девочек. И немедленно чувствует себя виноватой из-за этой улыбки. Она вообще не должна улыбаться. На мгновение она застывает в нерешительности, обдумывая, не пойти ли ей обратно, но тут он вскидывает глаза и замечает ее. Потом, немного помедлив, машет ей рукой. Теперь у нее нет другого выбора, кроме как подойти; впрочем, она не против. Он здесь единственный, кто ее интересует. Она слышала его по ночам. Его крики и бессвязное бормотание, лишенные всякого смысла. Грохот, когда он натыкается на предметы обстановки. Топот встревоженных медсестер, спешащих вернуть его обратно в постель. Знакомая история. Она отлично помнит все это сама. Ночные кошмары.— Значит, тебе не особенно нравятся групповые сеансы объятий на болотах? — интересуется она.Его лицо, кажется, состоит из сплошных углов, словно чужое, на вырост. Однако же он приблизительно ее ровесник, может, на год старше, лет восемнадцати, хотя на зубах у него все еще стоит железный частокол брекетов.— Не-а. Ты, судя по всему, тоже не любительница?Он слегка шепелявит.Она качает головой, испытывая неловкость. С самого своего появления здесь она ни с кем не заводила вот таких ни к чему не обязывающих разговоров.— Очень тебя понимаю. У меня нет ни малейшего желания приближаться к Марку. У него там в этом его хвосте, наверное, целый рассадник вшей. На прошлой неделе он три дня подряд ходил в одной и той же рубахе. Надо же быть таким неряхой.Адель снова улыбается, но на этот раз не спешит согнать улыбку с лица. Она не планировала задерживаться, но неожиданно для себя самой обнаруживает, что уже сидит на траве рядом с ним.— Ты — та самая девушка, которая рисует огонь, — произносит он утвердительно. — Я видел тебя на занятиях арт-терапией.Он устремляет на нее взгляд, и у нее мелькает мысль, что глаза у него еще более ярко-синие, чем у Дэвида. Впрочем, может быть, так просто кажется, потому что кожа у него очень бледная, а волосы почти черные. Он вплетает в венок очередную ромашку.— Я тут подумал. Может, тебе лучше рисовать воду? Это могло бы иметь лучший терапевтический эффект. Тогда можно было бы сказать им, что огонь на твоих рисунках символизирует твое горе и то, что случилось, а вода — твое избавление от этого. Как будто бы ты смываешь все это с себя.Он говорит торопливо, почти тараторит. Видимо, мозг у него работает очень быстро. Ее же собственные мысли кажутся ей больше похожими на патоку.— Зачем мне все это надо? — недоумевает она.У нее не получается представить, как она смывает все это с себя.— Чтобы они отвязались от тебя с требованием открыться. — Он ухмыляется и подмигивает ей. — Подбрось им что-нибудь, и они оставят тебя в покое.— А ты, похоже, большой спец в этих делах.— Я уже бывал в подобных местах. Так, давай-ка сюда руку.Она послушно протягивает ему руку, и он надевает ей на запястье ромашковый браслет. Он кажется совершенно невесомым, не то что подарок Дэвида — массивные часы, которые оттягивают ей запястье другой руки. Это выглядит так трогательно, что на долю секунды она забывает о своих страхах и угрызениях совести.— Спасибо.Какое-то время они сидят молча.— Я читал про тебя в газетах, — произносит он наконец. — Жаль, что так вышло с твоими родителями.— Мне тоже, — отзывается она и спешит переменить тему. — А ты — тот самый парень с ночными кошмарами, который ходит во сне.Он фыркает:— Да, прости. Я знаю, что мешаю окружающим спать.— У тебя это недавно? — интересуется Адель.Может, он такой же, как она? Ей очень хотелось бы встретить кого-то такого же. Кого-то, кто понял бы ее.— Нет, у меня это было всегда. Сколько себя помню. Только я здесь не из-за этого. — Он засучивает рукав. Бледную кожу испещряют еле заметные следы уколов. — Дурные привычки.Он растягивается на траве, опершись на локти и вытянув ноги перед собой, и она следует его примеру. Солнышко ласково пригревает ее лицо, и впервые за все время это не вызывает у нее мыслей о языках пламени.— Они считают, что наркотики и мои странные сны как-то связаны, — продолжает он. — И постоянно расспрашивают меня о том, что мне снится. Тупость несусветная. Я уже готов начать выдумывать всякую чепуху.— Грязные эротические сны с участием Марка, — подает идею она. — Например, с той толстухой из столовой, которая никогда не улыбается.Он смеется, и она тоже. Господи, до чего же приятно по-нормальному с кем-то поговорить. С кем-то, кто не переживает за нее. Не пытается ее раскусить.— Говорят, ты отказываешься спать? — спрашивает он, щурясь. — Потому что ты спала, когда все произошло, и не проснулась вовремя.Он произносит это небрежным тоном. Как будто они обсуждают всякую ерунду. Телешоу. Музыку. Никак не пожар, в котором погибли ее родители. Пожар, который наконец-то вдохнул хоть какую-то искру тепла в могильный холод их дома.— Я думала, им нельзя сплетничать про нас.Она устремляет взгляд на сверкающую в лучах солнца озерную гладь. Ее красота завораживает. Адель начинает клонить в сон.— Они ничего не понимают, — говорит она.Он снова издает отрывистый смешок, больше похожий на фырканье.— А ты чего от них ожидала? Они же тупые как пробка, все до единого. Но что именно в твоем случае они не понимают?Над самой поверхностью воды проносится какая-то птица; ее острый клюв вспарывает водную гладь. Интересно, кого она пытается поймать?— Я сплю не так, как все нормальные люди, — произносит она в конце концов.— Как это?Она усаживается прямо и устремляет на него взгляд. Кажется, он ей нравится. Наверное, есть какой-то другой способ разобраться со всем этим дерьмом. Способ, который поможет и ему тоже. Она в этом не признается, но и она тоже в подобном месте не впервые. И опять из-за проблем со сном. В первый раз это было по поводу лунатизма и ночных кошмаров, когда ей было восемь, а теперь вот из-за того, что она вообще не желает спать.Сон, вечно этот сон. Ложный сон, настоящий сон. Видимость сна.А за всем этим кроется то, о чем она никогда не сможет никому рассказать. Попробуй она это сделать, ее упекут в психушку до конца жизни. В этом она уверена.— Плети им всякую чушь, чтобы они от тебя отстали. А я помогу тебе избавиться от ночных кошмаров. От меня будет куда больше толку, чем от них.— Ладно, — соглашается он, явно заинтригованный. — Но за это тебе придется нарисовать несколько картин с водой, которую ты рисовать не хочешь. Забавно будет посмотреть, как они полопаются от гордости за то, что спасли тебя.— По рукам, — говорит она.— По рукам.Они скрепляют свою сделку рукопожатием, и в солнечном свете желтые сердцевинки ромашек у нее на запястье вспыхивают золотом. Адель вновь устраивается на траве, опершись на локоть и наслаждаясь щекотным прикосновением лепестков к коже. Какое-то время они просто молча лежат рядышком, радуясь погожему деньку и в отсутствие глаз строгих наблюдателей.Она обзавелась другом. Ей не терпится поскорее рассказать об этом Дэвиду.Глава 8АдельЯ не сплю с самого рассвета, но так и лежу, не шелохнувшись. Мы оба лежим на боку, во сне он закинул на меня руку, и, несмотря на сердечную боль, это приятное ощущение. В ее тяжести есть что-то покровительственное. Это напоминает мне самые первые дни. Кожа у него на предплечье гладкая и безволосая там, где ее испещряют глянцевитые шрамы; он прячет их под одеждой, но мне нравится на них смотреть. Они напоминают мне о том, кто он такой под слоем всего наносного. Мужчина, отважно бросившийся в огонь ради спасения любимой девушки.Сквозь щели в ставнях с шести утра пробиваются солнечные лучи, расчерчивая деревянные половицы неровными золотистыми полосами. Я знаю, что начинается еще один замечательный день. Во всяком случае, за пределами этих стен. Боясь пошелохнуться под тяжестью руки Дэвида, перебираю вчерашние воспоминания. Ужин у доктора Сайкса прошел с успехом. В общем и целом я нахожу психиатров скучными и предсказуемыми, но я пустила в ход свое очарование и покорила всех своим остроумием, в этом у меня нет никаких сомнений. Даже их жены подошли к Дэвиду сказать, как ему повезло с женой.Я горжусь собой. Хотя это стоило мне немалых усилий — днем пришлось пробежать пять миль на беговой дорожке в спортклубе, а потом еще хорошенько выложиться на тренажерах, чтобы успокоиться. Зато когда Дэвид вернулся с работы, я пребывала в хорошем расположении духа, и тренировка еще больше этому способствовала. Вечер в компании прошел блестяще, без сучка и задоринки, и мы так успешно изображали безоблачно счастливую пару, что на миг даже вновь поверили в это сами. Ночью мы впервые за много месяцев занимались сексом, все было не совсем так, как я люблю, но я издавала все полагающиеся звуки и изо всех сил старалась быть страстной и уступчивой. Прижиматься к нему, чувствовать его внутри себя было так хорошо, несмотря даже на то, что он ни разу не посмотрел мне в глаза и, откровенно говоря, был сильно пьян.Я ограничилась всего парой бокалов, а вот Дэвид отнюдь нет. В гостях он держал себя в руках и был навеселе ровно настолько, чтобы не нарушать приличий. До тех пор пока мы не вернулись домой, где он плеснул себе весьма щедрую порцию бренди и торопливо проглотил ее, видимо, в надежде, что я не замечу. Я заметила, но, разумеется, ничего не сказала, хотя имела на то полное право.Вообще-то, раз уж мы решили начать все с чистого листа, ему следовало бы завязать со спиртным. Даже он понимает, что нельзя быть психиатром, специализирующимся на разного рода пагубных привычках и зависимостях, если у тебя самого проблемы с алкоголем. А впрочем, похоже, действительно заинтересован в том, чтобы начать все с чистого листа, лишь один из нас.В нашем браке все и всегда контролирует Дэвид. Он заботится обо мне. Кто-то по внимательном наблюдении сказал бы, что он подавляет меня, и был бы прав, но временами я думаю, что из нас двоих умнее я, а не он. Его твердый член упирается мне в спину, и я аккуратно меняю положение, прижимаясь к нему сильнее и распаляя себя, пристраиваюсь к нему так, чтобы его плоть оказалась между моими ягодицами, зажимаю ее между ними и потихоньку направляю в то запретное место, где это доставляет мне наибольшее удовольствие. Может, во сне он будет более покладистым. Но увы, моим чаяниям не суждено сбыться, и он переворачивается с бока на спину, утягивая за собой одеяло. Негромко бормочет что-то неразборчивое, все еще находясь во власти сна, но уже возвращаясь обратно в мир яви. С трудом подавляю желание оседлать его, разбудить поцелуем и, дав волю своей страсти, потребовать, чтобы он любил меня снова.Вместо этого я закрываю глаза и притворяюсь спящей, пока он не поднимается и не удаляется по коридору в ванную. Следующее, что я слышу — это гудение бойлера и шелест струй душа. Это слегка меня задевает. Я не могу не испытывать обиды, несмотря на всю свою решимость быть сильной. К нашей спальне примыкает отдельный санузел с душевой кабинкой, но он предпочел уйти подальше от меня, и я прекрасно знаю зачем. Что он там делает. Я раздразнила его, пока он спал, и теперь вместо того, чтобы заняться сексом со мной, он «занимается самоудовлетворением». Дурацкое выражение, но мне никогда не нравилось слово «мастурбировать». Слишком оно медицинское. «Дрочить» и то лучше, но подобный лексикон мне совершенно не к лицу, поэтому я давным-давно отучилась от грубых слов, и теперь оно режет мне ухо.К тому времени когда он спускается на кухню, я успеваю сварить кофе, а в тостере уже подогреваются круассаны. Мы с ним подавляем друг друга каждый в своем смысле, и я знаю, ему понадобится некое средство снять остаточные симптомы похмелья. Я отворачиваюсь и развожу бурную деятельность у раковины, чтобы он мог взять из шкафчика ибупрофен, не подвергаясь моему молчаливому осуждению.— Я вынесла на улицу столик, — сообщаю я беззаботным тоном, раскладывая сдобу на тарелке. — Глупо было бы упускать такое прекрасное утро.Задняя дверь открыта. На часах всего половина десятого, но воздух уже успел достаточно прогреться.Он опасливо выглядывает в окно: пытается понять, в какой из клумб я похоронила нашу кошку после того, как он предоставил мне разбираться с этим в одиночку, а сам отправился накачиваться спиртным и заниматься бог знает чем. Я вижу, что он еще помнит об этом. Я же пытаюсь оставить это все в прошлом. Он цепляется за вещи, которых не может изменить, но что сделано, то сделано, нравится это ему или нет.— Ладно, — говорит он и слегка мне улыбается. — Надеюсь, свежий воздух поможет мне проснуться.Он идет мне навстречу, видимо, в награду за то, как хорошо я держалась вчера вечером.Мы почти не разговариваем, но я наслаждаюсь этим нашим, в кои-то веки, дружелюбным молчанием. Полы шелкового халата разъезжаются, и я не поправляю их, так что солнце припекает мою голую ногу, пока я пью кофе и ем круассаны. Запрокидываю голову, подставляя лицо солнечным лучам. Время от времени я ощущаю на себе его взгляд; знаю, что моя красота по-прежнему его влечет. Сейчас, в этот миг, между нами царит практически умиротворение. Оно продлится недолго — иначе просто невозможно, — но пока это так, я упиваюсь им. Тем, наверное, сильнее из-за того, что может прийти ему на смену.Когда с завтраком покончено, я отправляюсь в ванную и не спеша принимаю душ, с наслаждением подставляя тело под горячие струи воды. День лежит перед нами, точно лишенный ориентиров пейзаж, однако же у него есть свой неписаный распорядок. Дэвид немного поработает, потом, скорее всего, мы оба отправимся в спортклуб — это такое занятие, которое несложно представить окружающим как совместное времяпрепровождение, тогда как на самом деле, разумеется, каждый из нас занимается сам по себе. Потом настанет время возвращения домой, ужина, телевизора и, скорее всего, раннего отбоя.Когда я спускаюсь вниз, он уже у себя в кабинете и зачем-то зовет меня к себе. Это неожиданно. Обыкновенно он хочет, чтобы его не трогали, когда он работает, и я отношусь к этому с полным пониманием. В кабинете он хранит данные своих пациентов, и, несмотря на пристрастие к алкоголю, во всем остальном он профессионал экстра-класса.— У меня кое-что есть для тебя, — говорит он.— О.Это отклонение от заведенного распорядка, и я удивлена.Однако тут же чувствую укол разочарования, ибо он протягивает мне упаковку таблеток.— Это от тревожного расстройства. Должны быть получше предыдущих. По одной три раза в день. Никаких побочных эффектов.Беру коробочку. Название ничего мне не говорит, просто очередное слово, которое я не в состоянии выговорить.— Ну конечно, — говорю я с упавшим сердцем.Опять таблетки. Вечно одни таблетки.— Это еще не все.Слышу в его голосе обнадеживающие нотки и вскидываю на него глаза.Он держит в руке кредитку и мобильный телефон.— Карта привязана к моей, но я решил, что ты можешь опять попробовать. То же касается и телефона.Это старый кнопочный телефон, как пить дать без Интернета и с минимальным набором самых базовых функций, но меня охватывает ликование. Не надо больше дожидаться, когда Дэвид соизволит выдать мне деньги на хозяйство. Не надо сидеть дома, как привязанной, в ожидании условленного телефонного звонка. Улыбка, неукротимо расплывающаяся на моем лице, стопроцентно искренняя.— Ты уверен? — спрашиваю я, не в силах поверить своей удаче.Злосчастные таблетки почти забыты.— Уверен. — Он улыбается, довольный, что ему удалось меня порадовать. — Мы же договорились начать все с чистого листа, не забыла?— С чистого листа, — эхом отзываюсь я.Вдруг, неожиданно для себя, бросаюсь к нему и обвиваю его шею руками, не выпуская из них подарков. Может, для него это все-таки не пустые слова. Может, он действительно будет стараться.— Спасибо, Дэвид, — шепчу я.Он обнимает меня в ответ, и я каждой клеточкой своего тела блаженно впитываю его запах. Его тепло. Его объятия. Ширину его мускулистой груди под мягким тонким свитером. Кажется, мое сердце готово разорваться от счастья его близости.Когда мы отстраняемся друг от друга, я замечаю на столе перед ним карту, покрытую его каракулями, и листок с какими-то записями.— А это что такое? — спрашиваю я с интересом, которого не испытываю.Продолжаю играть роль примерной жены, чтобы не портить этот замечательный момент.— А, я тут подумываю заняться социальной работой. На добровольных началах. В благотворительных проектах или в чем-то подобном. Точно пока еще не знаю. Отчасти поэтому я и решил, что тебе может понадобиться телефон.Он искоса смотрит на меня, но я улыбаюсь:— Это отличная идея. Честное слово.— Это значит, что я буду реже бывать дома. По выходным и по вечерам. Я постараюсь отсутствовать не слишком часто.Он бросает отрывистые короткие фразы, — похоже, ему не по себе. Когда столько времени живешь в браке, начинаешь видеть такие вещи.— Ничего страшного. Я считаю, это очень великодушно с твоей стороны.— Ты серьезно?Теперь его черед удивляться. Я всегда настаивала, чтобы он как можно больше работал в частном секторе. Это престижно и дает возможность не сталкиваться с неприглядной изнанкой жизни. Это я подвела его к необходимости завести практику на Харли-стрит, где ему самое место. Где у него будет оставаться больше времени для нас. Он блестящий специалист. Все так говорят. Он с самого начала подавал большие надежды и просто обязан сделать карьеру. Но это подходит мне. Это подойдет нам обоим.— Я как раз хотела слегка подновить интерьер. Ты очень облегчишь мне задачу, если не будешь путаться под ногами.Улыбаюсь, чтобы у него, не дай бог, не возникло сомнений в том, что я шучу. О том, чтобы пойти работать, даже не заикаюсь. Да и кому я нужна? Я уже сто лет сижу дома, а с последнего места работы мне совершенно точно никто не даст рекомендацию.— Ты хороший человек, Дэвид, — говорю я, хотя эти слова даются мне с трудом и кажутся неискренними. — Правда.Атмосфера вокруг нас вдруг сгущается, мгновенно окутывая нас тяжелым облаком, и мы оба чувствуем, как прошлое цементной глыбой приковывает нас друг к другу.— Ладно, пойду приму таблетку, — говорю я. — Не буду тебе мешать.С этими словами я с улыбкой выхожу, делая вид, что не замечаю этой внезапной неловкости. Но несмотря даже на таблетки, которые я вовсе не собираюсь принимать, за спиной у меня словно вырастают крылья. Телефон и кредитка. У меня сегодня Рождество.Глава 9ЛуизаК середине воскресенья я оставляю все надежды насладиться выходными, до последней секунды посвященными мне одной, и начинаю считать минуты до возвращения Адама. В пятницу вечером мы после работы немножко посидели с Софи в баре и я повеселила ее дальнейшими подробностями моего, как она это называет, «Боссгейта», хотя она явно была рада, что эта история не имела никакого продолжения. «Не надо гадить в своем гнезде» — так она сказала. Меня очень подмывало напомнить ей, что сама она преспокойно спит с друзьями и клиентами Джея, но я все-таки не стала этого делать. Так или иначе, ей нужно было бежать, и после двух бокалов вина я с радостью с ней распрощалась. Слишком уж забавляет ее моя ситуация, мне это надоело.С супружескими парами беда в том, что, даже если они не настолько самодовольны, какими их считают одиночки, они все равно строят свою жизнь таким образом, что общаются практически исключительно с другими парами. Кому нужен в компании неприкаянный одиночка, ни пришей ни пристегни? Одно только нарушение ровного счета. Я отлично это помню. Мы с Иэном вели себя точно так же. И чем старше ты становишься, тем больше вокруг тебя семейных людей, а остальные лихорадочно бегают по свиданиям, лишь бы поскорее вписаться в общий образец. Иногда мне кажется, что пары есть у всех, кроме меня.В субботу я разгребала домашние дела, врубив радио на полную громкость и пытаясь сделать вид, как будто это развлечение, а не нудная повинность. Потом смотрела телевизор, ела заказанную на дом пиццу, пила вино и курила до одурения, после чего ругала себя за невоздержанность. То, что на этапе планирования представлялось декадентством, вживую выглядело жалко.Данный себе зарок не думать о Дэвиде тоже сдержать не удалось. Интересно, чем они занимались в выходные? Играли в теннис? Сидели в своем, вне всякого сомнения, идеальном саду, попивая коктейли и смеясь? Вспомнил ли он хоть раз обо мне? И вообще, с чего ему меня вспоминать? Хотя, может, у них в браке какие-то проблемы. Все эти мысли неотступно крутились у меня в голове, пока я одним глазом смотрела телевизор и накачивалась спиртным. Мне необходимо было выкинуть его из головы, но сказать это было куда легче, чем сделать. Обе ночи я ходила во сне, а в воскресенье в четыре утра обнаружила себя на кухне, с пущенной в раковину водой и в опасной близости от двери на балкон. В результате утром я валяюсь в постели до десяти, на завтрак доедаю остатки вчерашней пиццы и с большим трудом вытаскиваю себя в магазин, закупиться перед рабочей неделей, после чего сажусь и принимаюсь ждать, когда вернется Адам и вдохнет в квартиру жизнь.В семь с небольшим Адам наконец возвращается. С трудом удерживаюсь от того, чтобы не броситься к двери со всех ног, и когда он с топотом врывается в квартиру и вихрем проносится мимо меня, я и сама оживаю, попав в орбиту этого сгустка энергии. Временами я очень от него устаю, но он все равно мой идеальный мальчик.— Никаких игр, — говорю я, когда он виснет у меня на ногах. — Пойди набери себе ванну, уже почти пора спать.Он со стоном закатывает глаза, но послушно плетется в направлении ванной.— Пока, сын.— Спасибо, папа! — кричит Адам и вскидывает большого пластмассового динозавра, даже не сняв болтающийся на одном плече рюкзак. — Увидимся в следующие выходные!— В следующие выходные? — недоумеваю я.Иэн опускает глаза, на миг открыв моему взору разрастающуюся плешь на макушке. Он явно ждет, когда наш сын окажется вне зоны слышимости.— Ну да, я как раз хотел с тобой это обсудить. Дело в том, что Лизе предложили командировку на месяц, на юг Франции. Глупо было бы упускать такую возможность.— А как же твоя работа?У меня такое чувство, как будто я получила пощечину.— Я могу пару недель поработать оттуда, а на оставшееся время возьму отпуск. — На щеках у него выступают красные пятна, как в тот раз, когда он сообщил мне, что уходит. — Лиза беременна, — бухает он. — Она… мы… считаем, что это удачная возможность для нее поближе познакомиться с Адамом, пока не появился ребенок. За пару дней два раза в месяц узнать друг друга толком невозможно. Это и ему тоже пойдет на пользу. Она не хочет, чтобы он с появлением ребенка стал чувствовать себя отодвинутым на второй план. И я тоже.После того как прозвучало слово «беременна», все остальные слились для меня в белый шум. Лиза возникла на горизонте сравнительно недавно и до сих пор оставалась для меня скорее смутно знакомым именем, нежели персоной, которой уготовано навеки стать частью моей жизни. Она нарисовалась месяцев девять тому назад и, если ориентироваться на послужной список Иэна со времен нашего развода, вскоре уже должна была ему надоесть. Кажется, смутно припоминаю я, он вроде бы что-то говорил мне о том, что на этот раз все по-другому, но я тогда не восприняла его всерьез. И очень зря. Он не шутил.У них будет настоящая семья.Эта мысль точно ножом пронзает мое внезапно ожесточившееся и полное горечи сердце. Они будут жить в нормальном доме. Лиза пожнет плоды уверенного восхождения Иэна по карьерной лестнице. Мне вдруг становится удушающе тесно в моей крохотной квартирке. Я понимаю, что несправедлива к нему. Иэн выплачивает мою ипотеку и никогда не спорит со мной из-за денег. И все равно обида заглушает в моей душе все доводы разума: в дополнение к идеальной картинке своего безоблачного семейного счастья они заберут у меня на лето Адама! При одной мысли об этом мой взгляд застилает багровая пелена, словно сердце у меня лопнуло и вся кровь бросилась в глаза.— Нет, — отрезаю я. — Он никуда не поедет.Я не поздравляю его. Меня не волнует их будущий ребенок. Меня волнует исключительно мой собственный, уже имеющийся в наличии.— Оставь, Лу, это совершенно не в твоем духе.Он прислоняется к косяку, и мне вдруг бросается в глаза его брюшко. Ну почему он нашел себе кого-то нового, по-настоящему нового, а я нет? Почему я осталась не у дел, почему мои дни проходят точно в унылом ремейке «Дня сурка»?— Он отлично проведет время, — продолжает между тем Иэн. — Ты же должна понимать. И у тебя тоже появится время на себя.Передо мной проносятся эти двое суток. Время на себя — это не совсем то, что мне сейчас требуется.— Нет. И ты должен был сперва посоветоваться со мной.Я едва удерживаюсь, чтобы не топнуть ногой, и хотя сама понимаю, что веду себя по-детски, ничего не могу с этим сделать.— Да, я знаю, знаю, извини, просто все получилось очень быстро. Хотя бы подумай об этом, ладно? — Вид у него становится виноватый. — У Адама каникулы. Я же знаю, что тебе вечно приходится выкручиваться. А так тебе не придется искать, куда бы пристроить Адама на то время, пока ты на работе, и у тебя будет передышка. Сможешь куда-нибудь выбраться, когда захочешь. Познакомиться с новыми людьми.Он имеет в виду мужчин. О господи. Только этого мне сейчас и не хватало. Жалости моего неверного бывшего мужа. Это последняя капля. Я даже не говорю «нет», а просто с размаху захлопываю дверь у него перед носом, так что он едва успевает отскочить.Он еще дважды жмет на кнопку звонка, но я не обращаю внимания. Меня переполняют обида, злость и растерянность. Но хуже всего сознание, что я не имею права чувствовать все это. Лиза, скорее всего, абсолютно нормальная женщина. Иэн не заслуживает быть несчастным. Я даже не думала, что несчастна, пока не случился этот дурацкий поцелуй с пьяных глаз. Утыкаюсь лбом в дверь, с трудом подавляя желание побиться головой о твердое дерево, чтобы вбить в нее хотя бы немного ума.— Мамочка?Я оборачиваюсь. Из гостиной на меня смотрит озадаченный Адам.— Так мне можно поехать во Францию или нет?— Я же велела тебе налить ванну, — рявкаю я, немедленно обозлившись вновь.Иэн не имел никакого права обещать Адаму эту поездку, не переговорив предварительно со мной. Ну почему я вечно вынуждена играть роль злого родителя?— Но…— Марш в ванну! И нет, ни в какую Францию ты не поедешь, и точка.Он бросает на меня сердитый взгляд, сгусток возмущения, лопнувший от моих слов.— Почему?— Потому что я так сказала.— Это не причина. Я хочу поехать!— Это вполне достаточная причина. И не спорь.— Это дурацкая причина! У, дурацкая мама!— Не смей разговаривать со мной таким тоном. А теперь марш в ванную, а не то не будет тебе никакой сказки на ночь.Не выношу его, когда он так себя ведет. А он не выносит меня, когда я так себя веду.— И не нужны мне твои сказки! Я хочу поехать во Францию! И папа тоже хочет, чтобы я поехал! Ты противная! Ненавижу тебя!Он швыряет в меня пластмассового динозавра, которого до сих пор держал в руках. Потом с вызывающим топотом отправляется в ванную. До меня доносится хлопок дверью. Я тут не единственная, кто любит эффектные выходы. Поднимаю динозавра с пола и вижу у него на лапе наклейку Музея естественной истории.Это лишь растравляет мои раны. Я черт знает сколько времени обещала Адаму отвести его туда, но как-то все руки не доходили. Когда основной груз забот о ребенке лежит на тебе, руки не доходят очень много до чего.Купание не занимает много времени и не доставляет удовольствия ни одному из нас. Он игнорирует все мои попытки объяснить, почему я считаю поездку не лучшей идеей, и лишь молча сверкает глазами из-под мокрой челки. Такое впечатление, что даже в шесть лет он насквозь видит всю фальшь моих доводов. Дело вовсе не в том, что он никогда никуда не уезжал от меня на целый месяц. И не в том, что лучше было бы начать с недели на тот случай, если он заскучает. И похоже, не в том, что папе с Лизой не помешает сейчас побыть вдвоем в преддверии появления на свет малыша, — просто я не хочу терять то единственное, что у меня осталось. Его. Еще и Адама Иэн не получит.— Просто ты ненавидишь папу и Лизу, — рычит он, когда я заворачиваю его безупречное маленькое тело в большое полотенце. — Ты ненавидишь их и хочешь, чтобы я тоже их ненавидел.С этими словами он удаляется в свою комнату. Я, вся мокрая, стою на коленях на полу в ванной и потрясенно смотрю ему вслед. Неужели он в самом деле так думает? Лучше бы он закатывал нормальные детские истерики. Лучше бы вопил и визжал от ярости, чем вот так дуться, а потом бросать мне в лицо убийственную правду. Устами младенца…— Почитать тебе «Гарри Поттера»? — спрашиваю я после того, как он облачается в пижаму, а я вывешиваю его полотенце сушиться в ванной.— Нет.— Точно?Он не смотрит на меня, лишь крепче прижимает к себе плюшевого Паддингтона. Слишком крепко. Это выдает сдерживаемую злость и обиду. Лицо у него все еще мрачное. С таким же успехом мог бы выпятить нижнюю губу и тем ограничиться.— Я хочу поехать во Францию с папой. Хочу есть улиток и купаться в море. Не хочу торчать здесь и ходить в летнюю школу, пока ты пропадаешь на работе.— Я не все время на работе.Его гнев задевает меня, и его слова тоже, потому что в них есть доля правды. Я не могу взять на лето отпуск, чтобы провести его с собственным ребенком, как многие другие матери.— Ты много времени на работе. — Он негромко сопит носом и отворачивается от меня. Плюшевый Паддингтон, которого он по-прежнему крепко сжимает под мышкой, смотрит на меня поверх его худенького плечика с почти извиняющимся видом. — Ты не пускаешь меня, потому что ты противная.С упавшим сердцем я смотрю на него. Это правда. До последнего слова. Адам прекрасно провел бы время во Франции. И его не было бы всего четыре недели, и это во многих отношениях действительно облегчило бы мне жизнь. И все же при мысли об этом я по-прежнему чувствую, как будто мне в сердце всадили нож. Да, моя жизнь стала бы легче, но при этом она сильно опустела бы.Несмотря на его демонстративно холодный вид — он даже повернулся ко мне спиной, — я наклоняюсь и целую его в макушку. Стараясь не замечать его напряженной позы, вдыхаю чудесный запах чистоты, который принадлежит только ему, и никому больше. «Я всегда буду его матерью, — напоминаю я себе. — Лиза никогда меня не заменит».— Я подумаю, — произношу я очень тихо, уже стоя на пороге, перед тем как выключить свет.Отпустить его в эту поездку было бы правильно. Я отдаю себе в этом отчет, но когда я наливаю себе бокал вина и падаю на диван, мне по-прежнему хочется плакать. Целый месяц. За это время столько всего может измениться. Адам наверняка вернется подросшим. Я лишусь месяца чудесного времени, пока он еще изъявляет желание ласкаться, держать меня за руку и радуется тому, что он мой малыш. Я и глазом моргнуть не успею, как он превратится в подростка, сегодняшний скандал — это первый звоночек. Он вырастет, уйдет от меня и будет жить своей собственной жизнью, а я, скорее всего, так и останусь в этой крохотной клетушке, буду выбиваться из сил, чтобы удержаться на плаву в этом городе, жить в котором мне не по карману, общаясь с жалкой горсткой сомнительных друзей. Также мне ясно, что в приступе острой жалости к себе я все преувеличиваю и что на самом деле я все еще перевариваю сообщение о Лизиной беременности и пытаюсь понять, каким образом она отразится на моей жизни. Я не думала, что Иэн решится еще на одного ребенка. В первый раз он, кажется, не слишком всем этим интересовался.И вдруг я понимаю: я была для него тренировочной женой. Мы с Адамом были для него тренировочной семьей. Когда полотно его жизни будет соткано, мы останемся всего лишь пробными рядами в самом начале. Мы не войдем в основной узор.Это странная и грустная мысль, а я не люблю странные и грустные мысли. Поэтому наливаю себе еще вина и принимаюсь строить планы, чем займу эти четыре недели. Можно было бы выбраться куда-нибудь на выходные. Или начать бегать. Сбросить наконец лишние несколько килограммов, прилипшие к моему животу и бедрам. Вернуть в гардероб туфли на высоком каблуке. Начать новую жизнь. Для одного месяца перечень внушительный, но я готова попробовать. Во всяком случае, пока эту готовность подпитывают полбутылки «Совиньон блан», плещущиеся у меня в желудке. Пока не передумала, я хватаю телефон и пишу Иэну сообщение, что не возражаю против поездки. Пускай Адам едет. Почти сразу начинаю об этом жалеть, но, по правде говоря, выбора у меня все равно нет. Адам обидится на меня, если я не отпущу его, и я не могу мешать ему быть и частью той семьи тоже. Пытаясь удержать его в своем единоличном распоряжении, я лишь оттолкну его от себя. В подпитии я чувствую себя сильнее. Сейчас все это кажется хорошей идеей.Некоторое время спустя я просыпаюсь у постели Адама. Мир вокруг меня мало-помалу обретает очертания под аккомпанемент моего собственного судорожного дыхания. Адам крепко спит, как всегда зажав под мышкой своего замызганного мишку Паддингтона. Я смотрю на него, пытаясь зарядиться его спокойствием. Кем я кажусь ему в такие вот моменты, когда он все-таки просыпается? Полоумной незнакомкой, которая выглядит в точности как его мать? Для мальчика, которому никогда не снятся плохие сны, это наверняка пугающе, как бы ни пытался он убедить меня в обратном.Может быть, мне пора уже наконец обратиться к врачу по поводу этих моих ночных кошмаров. Как-нибудь при случае. «Мне лечь вот на эту кушетку, доктор? Не хотите ко мне присоединиться? Ах, ну да, вы ведь женаты. Может, тогда лучше поговорим о ваших проблемах?»Я не могу даже заставить себя улыбнуться. Адам уезжает на месяц. Лиза беременна. Жизнь проходит мимо меня. Забираюсь в свою слегка влажную от пота постель и приказываю себе не раскисать. Я далеко не в худшем положении. По крайней мере, вся эта история с Дэвидом показала, что мне еще могут нравиться мужчины. И, что более важно, я еще могу нравиться им. Нет худа без добра и все такое прочее.Когда я говорю Адаму, что поездка во Францию состоится, на его лице расцветают радость и любовь. Но несмотря на это и на все полуночные рассуждения, меня все равно охватывает чувство жалости к себе, когда я смотрю, как он бежит сквозь толчею у школьных ворот, ни разу не оглянувшись. Обычно меня это радует. Мне нравится, что мой ребенок уверен в себе. Но сегодня то, что он немедленно забыл обо мне, кажется мне символическим предвестником моего будущего. Все бегут вперед, и лишь я стою по другую сторону ворот и машу рукой людям, которые не оглядываются назад, всеми брошенная и одинокая. На миг вдумываюсь, и собственные мысли кажутся мне такими пафосными, что самой становится смешно. Адам почти каждый день убегает в школу таким образом. И что плохого в том, если Иэн счастлив? Это отнюдь не значит, что я должна быть несчастна. И все равно слово «беременна» лежит на моем сердце бетонной плитой, которую мне не под силу сдвинуть, а глаза щиплет от недосыпа. Я так и не смогла уснуть снова.Окруженная воплями и смехом ребятишек и болтовней мамаш, я, несмотря на «ситуацию с Дэвидом», жалею, что сегодня не надо на работу. В голове у меня крутится список хозяйственных дел, которые нужно успеть сделать до того, как у Адама закончатся уроки, и я вполне предсказуемо ловлю себя на том, что перспектива драить ванну никакого энтузиазма у меня не вызывает. Надо, наверное, пойти купить Адаму новые плавки и летнюю одежду в поездку. Иэн наверняка уже обо всем позаботился, но мне тоже хочется внести свою лепту в семейный отпуск, в котором я не участвую.Мне в голову приходит мысль купить Лизе в подарок каких-нибудь младенческих одежек, но, наверное, это все-таки перебор. Их будущий ребенок не имеет ко мне никакого отношения. И вообще, зачем ей что-то брать от бывшей жены? И матери первого ребенка, которая не сумела сохранить семью. Что Иэн рассказал ей обо мне? Какую часть вины возложил на меня?Как только Адам скрывается за дверью школы, я, опустив голову, спешу прочь, чтобы, не дай бог, не оказаться вовлеченной в обсуждение планов на лето с другими мамашами. К тому же до чертиков тянет покурить, а на виду у всех я этого делать не хочу. Конечно, от моей одежды, скорее всего, все равно пахнет табаком, но давать им повод дружно осудить меня я не собираюсь.И тут я налетаю на кого-то. Внезапный толчок, удар чьего-то тела о мое, ошеломленный вскрик — и я отлетаю назад, даже не сообразив, что произошло. Мне, впрочем, удается удержаться на ногах — в отличие от другой женщины. Первое, что бросается мне в глаза, — это туфли, в которые обуты ее разбросанные по земле ноги. Изящные кремовые лодочки на невысоком тоненьком каблучке. Подошвы совсем не стерты. Я автоматически хватаю ее за руки и пытаюсь поднять.— Ох, простите, пожалуйста, я задумалась и не смотрела, куда иду, — бормочу я.— Нет, это я виновата, — слабым голосом, который повисает в воздухе, точно нити сахарной ваты, возражает она. — Я не смотрела.— Ну, значит, мы обе идиотки, — заключаю я с улыбкой.И лишь когда она поднимается, высокая и тоненькая, как тростинка, я, холодея от ужаса, понимаю, кого сбила с ног. Это она.— Это вы! — восклицаю я невольно, не успев прикусить язык.Прекрасное утро, ничего не скажешь. Лицо у меня пылает. Она в замешательстве смотрит на меня:— Простите, мы разве знакомы?Мимо нас от здания школы проплывает группка мамаш с колясками, и я пользуюсь этой передышкой, чтобы скрыть смущение. К тому времени, когда они проходят мимо, я выдавливаю из себя как можно более непринужденную улыбку:— Нет-нет, мы никогда не встречались. Дело в том, что я работаю на вашего мужа. На полставки. Я видела вашу фотографию у него на столе.— Вы работаете с Дэвидом?Я киваю. Мне нравится, что она сказала «с Дэвидом», а не «на Дэвида».— Я только что проводила его до работы, — говорит она. — Захотелось с утра немного пройтись. Да уж, мир тесен.С этими словами она улыбается, и я понимаю, что она и в самом деле ослепительная красавица. В тот раз я видела ее мельком и не успела толком разглядеть — хотя кто бы на моем месте успел, в панике спеша спрятаться в туалете? — и у меня была надежда, что она просто удачно вышла на фотографии. Но нет. Рядом с ней я тут же чувствую себя нескладной толстухой и поспешно заправляю за ухо прядь волос, как будто это каким-то образом придаст мне презентабельности.На мне поношенные джинсы и толстовка с пятном от чая на рукаве, и я не удосужилась перед выходом из дома даже подкрасить ресницы. Она смотрится недостижимо шикарно — с небрежным пучком на голове, одетая в бледно-зеленые льняные брюки с темно-зеленым свитером навыпуск. Видение в пастельных тонах, которое должно бы выглядеть слащаво, но почему-то не выглядит. Она отлично вписалась бы в обстановку где-нибудь на яхте на юге Франции. Она моложе меня, ей, наверное, нет еще и тридцати, но при этом выглядит она как взрослая женщина. А я выгляжу как распустеха. Они с Дэвидом, должно быть, изумительная пара.— Я Адель, — представляется она.Даже имя у нее экзотическое.— Луиза. Прошу прощения за мой вид. Утром вечно собираешься впопыхах, а когда мне не нужно на работу, я предпочитаю лишних полчасика поспать.— Глупости, — отмахивается она. — Вы прекрасно выглядите. — Она колеблется, явно собираясь что-то сказать, и я было решаю, что она хочет попрощаться и отправиться дальше по своим делам, как она вдруг добавляет: — Послушайте, не хотите выпить кофе? Я, кажется, видела на углу какое-то кафе.Это не лучшая идея. Я отчетливо это понимаю. Но она смотрит на меня с такой надеждой во взгляде, а меня прямо-таки распирает от любопытства. Это жена того-мужчины-из-бара. Дэвид женат на этом прекрасном создании, и все же он целовался со мной. Здравый смысл настойчиво подсказывает мне, что нужно придумать какую-нибудь отговорку и уйти, но, разумеется, я его не слушаю.— С удовольствием выпью с вами кофе. Только не там. Через десять минут туда набьются все школьные мамаши, а это, можете мне поверить, удовольствие ниже среднего. Если, конечно, вы не любительница детских воплей и группового кормления грудью на людях.— Нет, я точно не любительница, — смеется она. — Тогда ведите, а я пойду за вами.В конце концов мы устраиваемся за столиком на улице с капучино и морковным тортом из «Коста кофе». Адель настояла на том, чтобы меня угостить. Времени уже почти десять, и утренняя прохлада отступает перед лучами солнца — я слегка щурюсь, глядя на яркий желтый шар за ее плечом. Закуриваю и предлагаю ей тоже сигарету, но она не курит. Ну разумеется. С чего бы ей курить? Однако она не против, чтобы я курила, и мы учтиво беседуем: я расспрашиваю ее о том, как они обустроились на новом месте. Она сообщает, что их новый дом прекрасен, но она подумывает освежить кое-какие комнаты и как раз собиралась пойти выбрать образцы красок. Потом она рассказывает, что у них умерла кошка, и это, конечно, слегка подпортило впечатление от переезда, но теперь Дэвид вышел на работу, и их жизнь помаленьку входит в обычное русло. Она пока еще не обвыклась на новом месте и только знакомится с окрестностями. Все, что она говорит, совершенно очаровательно, обезоруживающе застенчиво. Она очень милая. Мне так хотелось, чтобы она оказалась кошмарной стервой, но она не такая. Мне ужасно стыдно перед ней из-за Дэвида, и, наверное, стоило бы хотеть оказаться от нее подальше, но она меня просто покорила. Она из тех людей, на которых хочется смотреть и смотреть. Примерно как Дэвид.— У вас есть друзья в Лондоне? — спрашиваю я.Этот вопрос кажется мне безопасным. Практически у всех найдутся какие-нибудь старые друзья, осевшие в столице, — с кем вы когда-то давно общались в школе или в колледже и нашли друг друга через «Фейсбук». Даже если Лондон и не ваш родной город, рано или поздно сюда заносит всех.— Нет. — Она качает головой и слегка пожимает плечами, потом на миг закусывает нижнюю губу и отводит взгляд. — У меня никогда не было особенно много друзей. Был когда-то давно лучший друг… — Она замолкает, и на мгновение мне кажется, что она вообще забыла о моем присутствии, но потом ее взгляд вновь возвращается ко мне, и она продолжает, так и оставив эту историю недосказанной: — Сами знаете, как это бывает. Жизнь.Она вновь пожимает плечами. Я вспоминаю своих собственных немногочисленных оставшихся подруг и понимаю, что она имеет в виду. Чем старше мы становимся, тем меньше вокруг остается людей из прошлого.— Я познакомилась с женами партнеров Дэвида, и они показались мне очень приятными женщинами, — продолжает она, — но они все значительно старше меня. Я получила массу предложений помогать им в благотворительных проектах.— Я обеими руками за благотворительность, — замечаю я, — но она едва ли может сравниться с походом с друзьями в паб.Я так это говорю, как будто только и делаю, что по вечерам хожу с друзьями по пабам, а не сижу дома в одиночестве и изо всех сил стараюсь не вспоминать о том, что произошло, когда я в последний раз выбралась в паб. «Ты целовалась с ее мужем, — напоминаю я себе. — Вы с ней не можете быть подругами».— Какое счастье, что я познакомилась с вами, — говорит она с улыбкой и отправляет в рот кусок торта.Она поглощает его с таким явным наслаждением, что меня даже почти не мучает совесть, когда я набрасываюсь на свою порцию.— А на работу вы устроиться не думаете? — интересуюсь я.Этот вопрос отчасти продиктован эгоизмом. Если она захочет работать с мужем, я могу лишиться своего места.Адель качает головой:— Знаете, если не считать пары недель работы в цветочном магазине много лет назад, из которой все равно ничего путного не вышло, я никогда нигде не работала. Наверное, вам это покажется глупым, и вообще, говорить об этом странно и неловко, но, в общем… — Она мнется. — В общем, в юности у меня были кое-какие проблемы, в моей жизни произошли определенные события, с последствиями которых мне пришлось справляться, и на это ушло довольно длительное время, так что теперь я даже понятия не имею, как подступиться ко всем этим делам. Меня всегда содержал Дэвид. У нас нет проблем с деньгами, и даже если бы мне удалось найти работу, я чувствовала бы себя так, как будто отнимаю ее у человека, которому она нужна по-настоящему и который, вероятно, делал бы ее лучше, чем я. Я думала, возможно, у нас появятся дети, но их у нас нет. Во всяком случае, пока.Слышать его имя из ее уст странно. Не должно бы, и все же странно. Я очень надеюсь, что она не собирается поведать мне, как усердно они работают над тем, чтобы завести ребенка, потому что сегодня утром это может стать для меня последней каплей, но она меняет тему и принимается расспрашивать меня о моей жизни и об Адаме. Я с облегчением хватаюсь за возможность поговорить о чем-то, не имеющем отношения ни к Дэвиду, ни к беременности, и вскоре уже излагаю ей сжатую, а местами не очень сжатую историю своей жизни в своей неизменной манере — со всей откровенностью и чересчур поспешно. Представляю худшие ее эпизоды в забавном свете, а лучшие — в еще более забавном. Адель хохочет, пока я курю сигарету за сигаретой и жестикулирую, посвящая ее в подробности моего брака, развода, приступов лунатизма и ночных кошмаров, а также веселой жизни матери-одиночки, подавая все это под видом комичных баек.Внезапно раздается допотопный нокиевский рингтон, мы вздрагиваем, и Адель поспешно вытаскивает из сумочки телефон. Оказывается, уже половина двенадцатого, и каким-то непостижимым образом мы успели незаметно проболтать два часа.— Привет, — говорит она в трубку, одними губами прошептав мне «простите». — Да, у меня все в порядке. Вышла посмотреть образцы красок. Сейчас как раз решила заскочить в кафе, выпить кофе. Да, хорошо, прихвачу. Да, я успею вернуться.Это Дэвид, больше некому. С кем еще она может разговаривать? Она отвечает односложно, склонив голову набок и произнося слова вполголоса, как будто сидит в поезде, где всем вокруг все слышно. И лишь после того, как она заканчивает разговор, я понимаю, что она даже не упомянула обо мне. Странно.— Это не телефон, — киваю я на маленький черный кирпичик. — Это музейная реликвия. Сколько ему лет?Адель краснеет, но, в отличие от моей, ее оливковая кожа не идет красными пятнами, а приобретает густой пунцовый оттенок.— Он справляется со своими функциями. Послушайте, может быть, обменяемся номерами? Здорово было бы в будущем выбраться куда-нибудь еще.Разумеется, она делает это исключительно из вежливости. Диктую мой номер, а она сосредоточенно вбивает его в телефон. Никакого другого раза не будет. Слишком уж мы непохожи. После телефонного разговора она выглядит какой-то притихшей, и мы обе как по команде принимаемся собираться. Я не могу заставить себя не смотреть на нее. Она какое-то совершенно хрупкое, неземное создание. Движения ее изящны и отточенны. И даже после падения на улице выглядит она безукоризненно.— Что ж, приятно было познакомиться, — говорю я. — В следующий раз постараюсь не сбивать вас с ног. Удачи с ремонтом.Мимолетное ощущение близости прошло, и теперь мы с ней полусмущённые полузнакомцы.— Это и вправду было приятно, — говорит она и вдруг касается моей руки. — Честное слово. — Она резко втягивает в себя воздух, точно набираясь решимости. — И еще… хотя, конечно, это прозвучит глупо… — Вид у нее нервозный — ни дать ни взять трепыхающаяся подбитая птаха. — Но я предпочла бы, чтобы вы не упоминали об этом при Дэвиде. О походе в кафе, я имею в виду. Собственно говоря, наверное, проще будет, если вы вообще не станете упоминать о том, что познакомились со мной. Он очень щепетильно относится к тому, чтобы не смешивать работу и частную жизнь. Он, — она пытается подобрать слово, — разграничивает эти области. Мне бы не хотелось, чтобы он… в общем, проще будет об этом не упоминать.— Ну разумеется, — говорю я, хотя на самом деле удивлена.Она права, это в самом деле звучит глупо — вернее, не глупо, а странно. Дэвид такой уравновешенный и приятный человек. С чего бы ему возражать? А если он действительно возражает, что у них за брак? На его месте я бы только радовалась, что его жена обзавелась подругой.И тем не менее в глубине души я чувствую какое-то облегчение. Пожалуй, для меня тоже будет лучше, если он останется в неведении. Решит еще, что я какая-нибудь полоумная преследовательница, если завтра я впорхну в офис и сообщу, что пила кофе с его женой. Лично я бы именно так и подумала.Она улыбается, и я прямо вижу, как ее охватывает облегчение: напряженные плечи расслабляются и опускаются.Распрощавшись с ней и направляясь домой, где меня ждет требующая мытья ванна, я вдруг ловлю себя на мысли — хорошо, что мы с ней познакомились. Она мне нравится. Во всяком случае, я так считаю. Она милая, но при этом не приторная. И держится очень естественно. Безо всякого высокомерия, которое я было ей приписала по фотографии. Может, теперь, когда я знаю ее, меня перестанет так тянуть к ее мужу. Может, я смогу выбросить из головы тот поцелуй. Меня снова начинает грызть совесть. Адель приятная женщина. Но я ведь не смогу признаться ей, правда? Их брак — не мое дело. И вообще, я все равно, скорее всего, никогда больше ее не увижу.Глава 10АдельЯ уже и забыла, каково это — чувствовать себя счастливой. Столько времени все крутилось вокруг того, чтобы сделать счастливым Дэвида — чтобы он не впадал в мрачное настроение, перестал пить, любил меня, — что я незаметно утратила способность быть счастливой сама. Даже мысль о том, что у меня есть Дэвид, не делала меня счастливой. Никогда не думала, что такое возможно.А теперь внутри у меня расцветают фейерверки. Сполохи разноцветной радости. Теперь у меня есть Луиза. Мой новый секрет. Она забавная и острая на язычок. Глоток свежего воздуха в унылом болоте вынужденного общения со всеми этими бесконечными докторскими женами. Она симпатичнее, чем себя считает, и если бы не пара-тройка лишних килограммов, у нее была бы изумительная фигура. Не худая и мальчишеская, как у меня, а пышная, женственная. Да и силы характера ей тоже не занимать: она умудряется с юмором рассказывать о перипетиях своей жизни там, где другие на ее месте требовали бы сочувствия или жалости. Нет, она настоящее чудо.Вполглаза смотрю на полоски палитры с мазками краски на стене спальни — различные оттенки зеленого с претенциозными названиями. «Бледные воды Нила», «Вся зелень мира», «Весна в Тангейте», «Оливковый дымок». Не видя, ни за что и не догадаешься, какой это цвет. Мне нравятся все до единого. Расположенные друг рядом с другом, они похожи на листики из гербария. Вот только я никак не могу выбрать победителя, слишком сильно мой мозг поглощен всем тем, что мы с Луизой могли бы сделать вместе, чтобы сосредоточиться на ремонте.Луиза работает всего три дня в неделю. Это оставляет кучу свободного времени на всякие девочковые штучки. На спорт, например. Да, определенно. Я могу помочь ей избавиться от лишнего веса и подтянуть мышцы. Может, получится даже убедить ее бросить курить. Это было бы очень хорошо, я не могу позволить, чтобы от моих волос и одежды пахло табачным дымом. Это нас выдаст. Дэвид догадается, что у меня появилась новая подруга, и это ему не понравится.Мы можем вместе пить вино в нашем саду или в каком-нибудь из маленьких бистро на Бродвее, болтать и смеяться, как сегодня. Я хочу знать о ней все. Я уже совершенно ею очарована. В моем воображении я уже рисую себе все те интересные вещи, которыми мы займемся вдвоем.Убираю жестяные полоски с образцами краски и иду заваривать мятный чай. Потом проталкиваю таблетку из тех, что дал мне Дэвид, в слив кухонной раковины и пускаю воду, чтобы ее смыло.После этого беру свой чай и выхожу в сад, на солнышко. Обеденный перерыв был совсем недавно, и у меня есть еще время до следующего звонка от Дэвида. Можно спокойно наслаждаться бездельем, смаковать это восхитительное чувство, думать и планировать. Я знаю, что Луиза не станет рассказывать Дэвиду о нашем знакомстве. Это не в ее духе. К тому же она понимает, что это не пойдет на пользу ни мне, ни ей.Подстроить встречу с ней оказалось легче легкого, а все благодаря той карте, которую Дэвид принес домой с работы, явно составленную с ее помощью и со знанием местных реалий. Я исполняла обязанности штурмана, когда в воскресенье днем мы поехали прокатиться по округе, заезжая в каждое из отмеченных на карте мест и наблюдая, как бутики уступают место дешевым лавкам, в которых все продается за один фунт, и заколоченным витринам, стоит отъехать от центральной улицы всего на несколько кварталов. Подземные переходы, в которые не отваживается сунуться никто в здравом уме, кроме наркоманов. Микрорайон, застроенный убогими муниципальными многоэтажками, расположенный всего в миле от нашего чудесного дома. Я видела и начальную школу с нарисованными на стенах яркими цветами. Прочитала примечание, нацарапанное корявым почерком Дэвида рядом с названием этого места.Дальше все было делом техники.Две незнакомки, случайно налетевшие друг на друга.Она ничего не заподозрила.Глава 11ТОГДАДэвид прождал у телефона минут десять, прежде чем они наконец отыскали ее — высоко на дереве на берегу озера, в обществе Роба, весело смеющуюся. При виде того, как они беззаботно балансируют между ветвей, на одутловатом лице сестры Марджори отражается ужас, и она приказывает им сейчас же слезть. Адель второй раз просить не приходится — при мысли о том, что сейчас она будет говорить с Дэвидом, сердце у нее готово выскочить из груди. Роб в свою очередь бормочет что-то саркастическое про страховку и клиентов, которые могут расшибиться, потом изображает, будто собирается съехать вниз по корявому стволу, отчего Марджори разражается пронзительными воплями, идущими совершенно вразрез с благочинным духом Вестландз.Они заливаются хохотом, точно хулиганистые школьники, но Адель уже спешит спуститься вниз, не обращая внимания на то, что футболка у нее задралась и кора царапает живот. Очутившись на земле, она со всех ног несется по лужайке к дому, даже не притормозив в коридоре. Лицо у нее раскраснелось, глаза блестят. Дэвид ждет. Кажется, с его последнего звонка прошла целая вечность.Мобильные телефоны в центре под запретом, поскольку все контакты с внешним миром строго регламентированы. К тому же здесь наверняка нет сигнала, но Дэвид звонит ей регулярно. Впрочем, на этой неделе он опять лежал в больнице по поводу руки. Она вбегает в маленький кабинет и хватает старую телефонную трубку, висящую на стене; часы, которые он больше не может носить, болтаются на ее запястье, точно массивный браслет. Они слишком ей велики и выглядят откровенно мужскими, но ей наплевать. Ощущение его часов на запястье создает иллюзию, как будто он рядом.— Привет! — восклицает она, запыхавшись, и откидывает с лица спутанные волосы.— Где ты была? — спрашивает он. Связь отвратительная, и его голос звучит откуда-то из немыслимого далека. — Я уже начал думать, что ты сбежала или еще что-нибудь.Он произносит это шутливым тоном, но сквозь него прорывается беспокойство. Она смеется и по его негромкому прерывистому вздоху в трубке понимает, что он изумлен. Он не слышал ее смеха с тех пор, как все произошло.— Не говори глупостей, — говорит она. — Куда отсюда можно убежать? Вокруг сплошные болота. И мы же с тобой смотрели «Американского оборотня в Лондоне», помнишь? Я не сумасшедшая гулять по этим бескрайним пустошам в одиночку. Там может быть что угодно. Как твое лечение? Тебе будут делать пересадку?— Вроде бы. Но у меня уже почти ничего не болит. Хуже всего было по краям, но теперь все уже намного лучше. Не волнуйся за меня. Сама выздоравливай скорее и возвращайся домой. Я по тебе скучаю. Мы можем начать все с чистого листа. Где-нибудь подальше от этого всего, если ты захочешь.— И поженившись, — добавляет она с улыбкой. — Давай сделаем это поскорее, как только будет можно.Как говорит Роб, почему она не может быть счастлива? Почему она чувствует себя такой виноватой за то, что счастлива? «Нельзя обручиться в семнадцать лет, — сказал ей тогда отец. — В семнадцать лет у всех еще ветер в голове. К тому же он для тебя слишком взрослый. Кем надо быть, чтобы в двадцать два года захотеть связаться с подростком?»Впрочем, папа ошибался. Она мечтала о Дэвиде, сколько себя помнит. Эти синие глаза стали для нее всем с того мгновения, когда она впервые заглянула в них. Мама почти ничего не говорила, замечала лишь вскользь, что ферме грозит изъятие за долги из-за его отца-пьяницы, который пропил все, что можно, и рассеянной матери, и за душой у него нет ни гроша. Он происходил из «плохой семьи». Сколько же было способов назвать его неподходящей кандидатурой для нашей идеальной девочки, не произнося этого вслух. Возможно, мама говорила чистую правду, но Адель совершенно уверена, что все это не имело никакого отношения к тому, что Дэвид представлял собой в самом деле. Никогда.Она полюбила его, когда восьмилетней девчонкой играла в полях и наблюдала за тем, как он работает. И любит до сих пор. Он будет врачом. Теперь ему нет нужды беспокоиться о выплате займа на обучение. Он станет ее мужем, а она унаследовала все. Неодобрение ее родителей больше не имеет никакого значения, и она не позволит себе испытывать угрызения совести. Ее родителей больше нет, и, как говорит Роб, как бы ни хотелось ей погибнуть вместе с ними, это все равно ничего не изменит. Единственное направление, в котором она может двигаться, — это вперед.— Твой голос сейчас нравится мне куда больше. Он звучит бодрее.В его тоне слышатся шутливые нотки. С оттенком, впрочем, легкой настороженности, как будто он не вполне доверяет этому внезапному подъему настроения, да это и не удивительно. Когда он звонил в прошлый раз, она едва сказала с ним пару слов, но это было десять дней назад, а с тех пор для нее очень многое изменилось.— Я и чувствую себя бодрее, — говорит она. — Наверное, ты был прав. Пребывание здесь пойдет мне на пользу. Да, кстати, — добавляет она, почти спохватившись, — я обзавелась другом. Его зовут Роб. Мой ровесник. Он очень забавный, мы с ним вместе только и делаем, что смеемся над местными кадрами. Думаю, мы помогаем друг другу.Это звучит чересчур театрально, но она не может ничего с собой поделать. А еще ей немного не по себе. У нее такое чувство, что после всего произошедшего дружба с Робом — это в некотором роде предательство по отношению к Дэвиду. Хотя думать так глупо, потому что это совершенно разные вещи. Если она любит Дэвида, это еще не значит, что ей не может нравиться Роб.— Ты должен обязательно как-нибудь с ним познакомиться, — добавляет она. — Думаю, он тебе тоже очень понравится.Глава 12АдельПосле его звонка я испытываю прилив энергии. Он говорит, что сегодня вернется поздно. У него, судя по всему, назначена встреча с представителями двух благотворительных организаций, в сотрудничестве с которыми он сможет помогать местным пациентам, нуждающимся в реабилитации.Я лопочу все, что полагается, в ответ на его сбивчивые отрывистые объяснения, но внутри себя отлично представляю, что подумают эти опустившиеся наркоманы из обшарпанных многоэтажек, когда Дэвид — с его фальшивыми манерами представителя среднего класса, над приобретением которых он так усердно трудился во время учебы в медицинской школе и которые теперь намертво приросли к нему, — явится к ним с предложением обсудить их проблемы. Могу себе только вообразить, как они будут за глаза потешаться над ним. Впрочем, если ему хочется мучиться — ради бога, мне это только на руку. Потому что у меня свои планы. Да, у меня теперь есть свои планы. Эта мысль вызывает радостный трепет.На мгновение мне почти становится его жалко, но потом я вспоминаю, что эта встреча, вполне возможно, вообще неправда. Вполне возможно, он пойдет куда-нибудь пить, или с кем-нибудь встретится, или еще куда-нибудь. Это будет не в первый раз, с чистого листа или нет. У него и раньше были от меня секреты. Мне недосуг его проверять. Во всяком случае, сегодня. Мои мысли сейчас заняты совершенно иными вещами.Я говорю ему, что выбрала, в какой цвет хочу перекрасить спальню, и выражаю надежду, что ему понравится. Он изображает заинтересованность. Потом говорю, что приняла таблетки, чтобы ему не пришлось об этом спрашивать. Наверное, если бы он мог, то каждый раз являлся бы домой, чтобы лично проследить, как я их глотаю, но приходится верить мне на слово. Ему нужна покладистая жена. Эти несколько дней мирного сосуществования доставили мне большое удовольствие, но дальше так продолжаться не может. Во всяком случае, если я хочу спасти нашу любовь. Но пока что я ему подыгрываю. А тем временем готовлю почву. Нужно только не терять присутствия духа. Мне уже удавалось это прежде. Удастся и на этот раз.Закончив разговаривать по телефону, снова поднимаюсь на второй этаж и делаю нарисованные на стене спальни цветные линии длиннее и толще. С другого конца комнаты в бликах солнечного света они выглядят, как все краски леса. Во всяком случае, как краски листвы. Наверное, следовало бы разбавить их еще несколькими оттенками светло-коричневого и желтого, но теперь уже поздно. Ладно, хватит с него и зеленого. Я смотрю на стену и думаю о листве и деревьях. И он тоже будет о них думать. Мне кажется, что он не в состоянии думать больше ни о чем. За деревьями не видит леса.Тщательно мою руки, чтобы избавиться от раздражающих пятен краски, въевшихся в кожу, и спускаюсь в подвал. Грузчики под руководством Дэвида снесли несколько коробок прямо туда. Он даже не поинтересовался, где мне хотелось бы видеть их содержимое. А с другой стороны, он знает, что мне все равно. В глубине души. Пусть прошлое остается в прошлом. Зачем его все время ворошить? В эти коробки уже сто лет никто не заглядывал.В подвале, куда из-за отсутствия окон не проникает солнечный свет, зябко. Одинокая желтая лампочка светит мне сверху, пока я разглядываю коробки, пытаясь сообразить, которая из них мне нужна. Людей редко заботит, как выглядит их подвал. А ведь грубые голые стены во многих отношениях говорят о духе дома куда больше, нежели все остальное.Передвигаюсь осторожно, чтобы не испачкать одежду пылью. Пятна краски — куда ни шло, а вот пыль может вызвать подозрения. Дэвид знает, что я терпеть не могу, когда в доме грязно. Не хочу, чтобы он спрашивал, где я нашла пыль. Не хочу врать ему больше, чем требуется. Я люблю его.То, что мне нужно, оказывается у самой дальней стены, куда почти не доходит тусклый свет. Четыре картонные коробки, составленные штабелем, выделяются потрепанным видом на фоне остальных — с ненужными книгами, старыми папками и прочим подобным барахлом. Этим коробкам уже очень много лет, из них никогда ничего не вынимали, а картон, из которого они сделаны, более плотный и крепкий. Подходящее вместилище для того, что осталось от чьих-то жизней. Вернее, той части, что уцелела после пожара.Осторожно снимаю самую верхнюю, ставлю ее на пол и заглядываю внутрь. Кажется, там серебряные подсвечники. Какая-то утварь. Изящная шкатулка для украшений. Перехожу к следующей коробке. То, что я ищу, обнаруживается не сразу. Она прячется в груде разрозненных фотографий и альбомов с репродукциями, а также книг, избежавших огня. Они до сих пор пахнут гарью. Не дымом, нет. Дым пахнет приятно. А эти пахнут чем-то уничтоженным, обугленным и горьким. Копаюсь в ворохе рассыпанных фотографий, которые с шуршанием выскальзывают из моих пальцев, но тут мне вдруг бросается в глаза мое собственное лицо: более пухлое, сияющее юностью и улыбающееся. Мне тут лет пятнадцать. Я с трудом узнаю это лицо. Отбрасываю снимок и сосредотачиваюсь на своих поисках. Она должна быть где-то здесь, спрятанная там, где Дэвид точно не стал бы ее искать, — среди вещей, которые принадлежат только мне.Она обнаруживается на самом дне, под всем этим хламом, но, к счастью, целая и невредимая. Моя старая тетрадь. Выжимки секретов мастерства. Она совсем тоненькая — последние несколько страниц были вырваны много лет назад, потому что есть вещи, которые никому лучше не знать, — но тем не менее она не разваливается. Открываю ее, затаив дыхание; немногочисленные оставшиеся страницы холодят пальцы, бумага слегка покоробилась от многолетнего пребывания в темноте и сырости, отчего на ощупь страницы кажутся хрупкими, точно палая осенняя листва. Первая страница исписана четким, аккуратным почерком; ключевые места подчеркнуты. Инструкции из прошлой жизни.Раз в час ущипнуть себя и произнести: «Я не сплю».Я смотрю на эти слова, и мне кажется, они были написаны буквально только что. Вижу нас двоих, мы сидим рядышком под деревом; дует восхитительный ветерок, и озерную гладь морщит легкая зыбь. Ощущение очень яркое, почти явственное, вовсе не бледное воспоминание десятилетней давности, и меня вдруг пронзает до странности острая боль. Делаю глубокий вдох и усилием воли подавляю ее.Потом составляю коробки обратно в точности в том же порядке, как они стояли, и несу тетрадь к себе наверх. Держу ее так бережно, будто это какая-то древняя рукопись, которая может от света рассыпаться прямо у меня в руках, а не дешевенькая ученическая тетрадь, много лет назад прихваченная из Вестландз. Прячу ее в закрывающийся на молнию карман моей спортивной сумки; там ее никто не увидит.Это именно то, что нужно моей новой подруге. Мне не терпится поскорее поделиться с Луизой ее содержимым. Она — мой секрет, а очень скоро секрет у нас с ней будет общий.Домой он в результате приходит не так уж и поздно, в пять минут восьмого. В кухне пахнет едой — на плите томится изумительное тайское карри, — мне надо было чем-то себя занять в ожидании, поэтому я тащу Дэвида наверх, чтобы показать пробные полосы на стене спальни.— Тебе какой больше нравится? — спрашиваю я. — Не могу выбрать между «Летней зеленью» вон там слева и «Лесной дымкой» справа.На самом деле оба оттенка называются совершенно по-другому, но он все равно об этом никогда не узнает. Я импровизирую на ходу. Возможно, я слишком заморачиваюсь или просто себя накручиваю. Вполне может быть, что он вообще меня не слышит. Он смотрит на полоски краски, поблескивающие в свете закатного солнца. Мне ясно: он увидел в них ровно то же самое, что и я.— Почему именно эти цвета?Голос у него ничего не выражающий. Ровный. Мертвый. Он оборачивается ко мне, и я вижу все это в его холодном взгляде. Все, что стоит между нами.Отлично, думаю я, морально готовясь к очередному приступу ярости или сеансу игры в молчанку и заранее припасая шпильки поядовитей.Ну, поехали.Глава 13ЛуизаКогда я прихожу на работу, Дэвид уже сидит у себя в кабинете. Пока я раздеваюсь и вешаю свое пальто, Сью выразительно приподнимает брови и качает головой:— Кто-то сегодня с утра явно встал не с той ноги.На мгновение я решаю, что это камень в мой огород, потому что вид у меня наверняка мрачный и невыспавшийся. Я опять проснулась от своего всегдашнего кошмара, а потом долго лежала в постели без сна, думая о Лизиной беременности — я пока еще не могу воспринимать ее как нового ребенка Иэна — и о том, что Адам уедет на месяц. К тому моменту, когда на часах пробило семь утра, я успела выпить три чашки кофе и выкурить три сигареты, и настроение у меня было ниже плинтуса. Почему‑то известие о Лизиной беременности воскресило в моей душе все те ужасные переживания, через которые я прошла, когда ушел Иэн, и его счастье я воспринимаю как новое предательство. Понимаю, что это глупо, но ничего не могу с собой поделать. Сью, впрочем, имеет в виду вовсе не меня, а Дэвида.— Он даже не поздоровался, — продолжает она, наливая мне чаю. — А я-то считала его таким приятным человеком.— У всех бывают неудачные дни. Может, он просто «сова».— Ну так нечего тогда являться на работу ни свет ни заря. Кажется, ранняя пташка у нас теперь он, а не ты.В логике ей не откажешь. С улыбкой пожимаю плечами, но сердце у меня готово выскочить из груди. Может, Адель рассказала ему о нашем походе в кафе? А он пришел к выводу, что я чокнутая маньячка-преследовательница, и теперь готовится меня уволить? Меня придавливает осознание собственной вины. Даже если она ничего ему не сказала, я должна признаться во всем сама. У меня в жизни и без того полным-полно проблем, чтобы еще хранить секреты по просьбе его жены. И вообще, ее я практически не знаю, а он как-никак мой начальник. К тому же у меня не было другого выбора, кроме как пойти пить с ней кофе. Она меня пригласила. Что я должна была сказать? Мне вспоминается выражение ее лица, встревоженное и сконфуженное, когда она просила меня ничего не говорить ее мужу о нашей случайной встрече, и меня начинают одолевать сомнения. Она выглядела такой уязвимой. Но я должна ему сказать. Должна. Он поймет. Обязательно поймет.Я должна набраться мужества и снять с души этот камень, поэтому вместо того, чтобы просмотреть вчерашние записи Марии, по обыкновению аккуратно набранные на компьютере и распечатанные, я направляюсь к двери его кабинета и решительно стучусь, хотя сердце у меня готово уйти в пятки. Потом, не дожидаясь ответа, открываю ее и переступаю через порог. Уверенный вид. Вот что мне поможет.— Я должна кое-что вам рас…— Черт! — рявкает он, не дав мне договорить.В руках у него банка дорогого кофе — не того, что мы держим в клинике, а принесенного из дома, — с которой он пытается снять плотную защитную пленку из фольги, и когда он оборачивается, все вокруг оказывается усеяно мелкой коричневой пылью.— Вашу мать, вас что, не учили, что нужно стучаться?Выражение «испепелить взглядом» всегда казалось мне преувеличением. До этого самого момента. Враждебность и гнев в его тоне действуют на меня как пощечина.— Я стучалась, — лепечу я. — Простите. Я сейчас сбегаю за тряпкой.— Я сам, — рявкает он, вытаскивая из коробки на письменном столе несколько салфеток. — Влажной тряпкой вы только грязь тут развезете.— Хорошо хоть на ковер ничего не попало, — делано бодрым тоном говорю я. — Что толку причитать над рассыпанным кофе.— Вы чего-то хотели?Он устремляет на меня тяжелый взгляд, и у меня такое чувство, что передо мной незнакомец. Холодный. Отстраненный. Куда только девались всё его прежнее непринужденное обаяние и теплота. Нервы у меня на пределе; я чувствую, как от обиды перехватывает горло. Теперь я точно ни за что не стану рассказывать ему про поход в кафе с Аделью. Во всяком случае, пока он не отошел. Даже и не помню, когда мне в последний раз удавалось так кого-то разозлить, не сделав ровным счетом ничего предосудительного. Так вот что скрывается за его лощеным фасадом? В мою голову закрадывается подозрение: не поэтому ли Адель скрывает от него своих подруг?— Я хотела спросить, не сделать ли вам кофе, — произношу я, изо всех сил стараясь высоко держать голову. — Но, вижу, вы уже сами обо всем позаботились.С этими словами я разворачиваюсь и с ледяным достоинством выхожу, бесшумно закрыв за собой дверь. Это самое большее, что я могу сделать, чтобы не потерять работу, но на самом деле мне куда сильнее хочется выскочить из его кабинета, с грохотом хлопнув дверью. Опустившись за свой стол, я обнаруживаю, что меня трясет от гнева. Я не сделала ничего плохого. Как он посмел так со мной разговаривать? Так меня унижать?Если я и испытывала какие-то угрызения совести по поводу похода в кафе с Аделью, от злости они отступают на второй план. И вообще, что было между мной и Дэвидом? Один жалкий поцелуй? Этим все и ограничилось, к тому же то воспоминание с каждым днем все больше походит на сон о чем-то, чего никогда не было на самом деле. На фантазию. И потом, мы с Аделью, скорее всего, рано или поздно все равно бы встретились. На рождественской вечеринке или еще где-нибудь. Так не все ли равно, если мы с ней уже успели познакомиться по воле случая.— Я же тебя предупреждала. — Подошедшая Сью ставит мне на стол совершенно забытую чашку с чаем. — Не принимай близко к сердцу. Ты же знаешь мужчин. В глубине души они все скандальные дети. — Она наклоняется ко мне. — В особенности богатенькие баловни судьбы.Я смеюсь, хотя в глубине души все еще испытываю обиду на то, как несправедливо со мной обошлись.«Возьми себя в руки, Луиза, — говорю себе я и, включив компьютер, начинаю рабочий день. — И делай свою работу дальше. Адель все равно никогда больше о тебе не вспомнит, а Дэвид твой начальник».В полдень появляется семейство Хокинз. Сразу бросается в глаза, что пациент, Энтони Хокинз, двадцати одного года от роду, пришел сюда не по своей воле. Его родители, несгибаемые представители верхушки среднего класса, возрастом ближе к концу шестого десятка, вносят с собой облако запахов: дорогая пудра, духи, одеколон. Оба хорошо и со вкусом одеты: на нем костюм, на ней дизайнерская блузка с юбкой и нитка жемчуга. Но я не могу не заметить, какой потухший у нее взгляд. Провожу их в приемную, напоминающую салон в элитном клубе. Жена присаживается в мягкое кресло, устроившись на самом его краешке. Муж остается стоять, спрятав руки в карманы, и молодцеватым тоном меня благодарит. Несмотря на всю его чрезмерно самоуверенную сердечность, понятно, что ему нравится здесь не больше, чем их отпрыску.Энтони Хокинз худ, даже слишком худ, он постоянно вздрагивает и подергивается от тика, а его глаза, полные первобытной ярости существа, загнанного в угол и готового отбиваться, похоже, живут на лице совершенно отдельной жизнью. Такие бегающие глаза еще бывают у некоторых детских игрушек: перескакивая с места на место, они, кажется, не способны сфокусироваться ни на чем, по крайней мере ни на чем из того, что все остальные способны видеть. На меня он не смотрит. Даже если бы мне не было известно о том, что он героиновый наркоман, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы об этом догадаться. Ходячий плакат о вреде наркотиков. Кажется, Энтони в любой миг готов взорваться, но я вижу, что все это главным образом страх. Впрочем, это не мешает мне держаться от него на благоразумном расстоянии. Страх отнюдь не помеха насилию, и я всегда осторожничаю с пациентами, которых направил к нам суд.— Я не хочу, — бормочет он, когда Дэвид выходит, чтобы пригласить его к себе в кабинет. — Со мной все в полном порядке.У него выговор выпускника привилегированной частной школы.— Ваши родители могут подождать вас здесь, — говорит Дэвид.Тон у него безукоризненно вежливый, но твердый. Ничто в нем не напоминает о его недавнем дурном настроении, однако на меня он вообще не смотрит.— Это займет всего час. Больно не будет. — Дэвид слегка пожимает плечами и улыбается Энтони своей обезоруживающе обаятельной улыбкой. — И будем надеяться, это поможет вам избежать тюрьмы.Наконец Энтони фокусирует на нем взгляд; в его настороженных, бегающих глазках наркомана светится подозрение, однако он с видом смертника, идущего на виселицу, все же плетется следом за Дэвидом в кабинет.Едва за ними закрывается дверь, как плечи миссис Хокинз поникают и маска напускного стоицизма слетает с нее. Меня охватывает чувство жалости к ней. Что бы Энтони ни натворил, это не прошло для его родителей даром. А ведь он совсем не так давно был малышом вроде Адама. В глазах его матери, возможно, он до сих пор таким и остался. Я приношу им по чашке чаю — в фарфоровых чашках с блюдцами, которые мы подаем клиентам, а не в керамических кружках, из которых пьем сами, — и сообщаю, что доктор Мартин — весьма уважаемый специалист. Я не уверяю их, что он поможет их сыну, — мы не имеем права раздавать обещания, — но мне хочется как-то их ободрить. Вижу в глазах женщины благодарность, как будто мои слова целительным бальзамом проливаются на ее измученную душу.Мысль о том, как все в мире непредсказуемо, заставляет меня вспомнить про Адама. Охваченная внезапным приступом материнской паранойи, я ни с того ни с сего беспокоюсь: вдруг в школе или на продленке что-то случилось, а все рабочие телефоны были заняты? Роюсь в сумке в поисках мобильного, но пропущенных звонков на нем не обнаруживается. Все, разумеется, в полном порядке, как обычно. Зато пришло сообщение. От Адели. Вот черт. Ну почему я ему не сказала?Если у вас завтра выходной, не хотите куда-нибудь выбраться? Можно съездить в спортклуб. У них там есть сауна и бассейн, можно будет немного расслабиться. Я могу оформить вам разовый пропуск. Буду рада компании. А.Какое-то время стою столбом, таращась на экран. Черт. И что мне теперь делать? Я пребывала в полной уверенности, что она взяла мой номер просто из вежливости. Мои пальцы застывают над клавиатурой. Может, вообще не отвечать? Наверное, так и стоило бы поступить. Но это было бы грубо, и тогда мне было бы неудобно уже перед ними обоими. Черт, черт, черт. Я уже собираюсь написать Софи и спросить у нее совета, но затем передумываю. Я и так знаю, что она скажет, а если я расскажу ей о том, что подружилась с Аделью, это будет как тот фарш, который невозможно провернуть назад, и придется и дальше держать ее в курсе дела. А я не хочу превращать свою жизнь в развлечение для нее.Перечитываю сообщение еще раз. Надо ответить. Надо согласиться. Ну подумаешь, я спьяну разок потискалась с Дэвидом. Эта история уже в прошлом, с ней покончено. Для нас обоих это была глупая ошибка. Может, Адель станет мне новой подругой. У меня такое чувство, что я ей нужна. Ей явно одиноко. Я вчера прямо-таки физически это ощущала. И не ей одной, как бы яростно я это ни отрицала. Мне тоже одиноко — и до ужаса страшно, что в обозримом будущем ничего другого не светит. Лишь бесконечные недели, сливающиеся одна с другой.Нам с Аделью обеим одиноко. Несмотря на всю ее стильность и подкупающую манеру держаться, один бог знает, что там у них за брак, если ее муж на досуге шляется по барам, надирается и обжимается с посторонними бабами. Он сказал, что обычно так себя не ведет, но они все так говорят. Что еще он мог сказать? Кто же знал, что нам предстоит вместе работать? И да, позавчера он был со мной исключительно мил, зато сегодня как с цепи сорвался. Может, позавчера он просто боялся, как бы я не рассказала обо всем доктору Сайксу? Если подумать, мне следовало бы в этой ситуации быть на стороне Адели. Уж кому, как не мне, знать, каково это — жить с мужчиной, который тебе изменяет. Я очень хорошо помню, каким ударом стало для меня в свое время это открытие, и оказаться потенциальным источником подобной боли для другой женщины мне не слишком приятно.Может, я толком ее и не знаю, но Адель очень милая. Она мне нравится. И приятно в кои-то веки получить от кого-то эсэмэску с предложением чем-нибудь заняться, вместо того чтобы самой рассылать их другим. Надо с ней встретиться, хотя бы из вежливости. А если мы сдружимся, я потом во всем признаюсь Дэвиду. Скажу, что собиралась рассказать ему о нашем знакомстве с Аделью, но он был так раздражен, что я не отважилась. Неплохой выход. Я немедленно чувствую себя лучше.Во всем этом есть только одна закавыка. Почему она не предложила сходить пообедать и выпить вина? При одной мысли о спортклубе мне хочется куда-нибудь спрятаться. Я уже сто лет не занималась никаким спортом, кроме беготни за Адамом, а поскольку ему уже шесть лет, то даже и бегать за ним уже практически не приходится. Адель такая спортивная и подтянутая, что мне рядом с ней только позориться. У меня даже формы для занятий нет. Во всяком случае, такой, которая на меня бы налезла.Я уже совсем было собираюсь сочинить какую-нибудь неубедительную отговорку и трусливо отказаться, но потом останавливаюсь. Я же не далее как в эти выходные в приступе жалости к себе дала клятву похудеть за время отсутствия Адама. Заняться наконец собой. И поспешно, пока не передумала, принимаюсь набирать ответное сообщение:Хорошо, только я сто лет уже ничем не занималась, так что, чур, не смеяться!Я очень собой довольна. Да пошел он к черту, этот Дэвид. Я не делаю ничего предосудительного. Ответ приходит практически мгновенно.Отлично! Напишите мне адрес, я за вами заеду. Примерно в полдень?При мысли об Адели в моей квартирке мне делается чуть ли не более дурно, чем при мысли о спортклубе.Я пишу в ответ:Может, лучше встретимся прямо на месте?Что за глупости! Я буду на машине.Деваться мне некуда, и я обреченно набираю свой адрес. Не забыть вечером прибраться и пропылесосить! Это, разумеется, глупо. Я мать-одиночка, живущая в Лондоне, — Адель не может не понимать, что я обитаю не во дворце, — но я знаю, что буду чувствовать себя неловко. Хотя не так неловко, как в спортклубе. С другой стороны, все это послужит проверкой новой дружбы на жизнеспособность, а заодно и последним гвоздем в гроб неслучившегося романа между мной и Дэвидом.Всего один день. Все будет хорошо, уговариваю я себя. Что может пойти не так?Прием затягивается на лишних полчаса, но когда Энтони наконец выходит из кабинета, он держится заметно спокойней. Тик, конечно, никуда не делся, но его определенно отпустило. Все время, пока Дэвид беседует с его родителями и провожает их к выходу, Энтони то и дело вскидывает на него глаза. В его взгляде так и сквозит неловкое восхищение, хотя он и пытается скрыть его от родителей. Интересно, что такого сказал ему Дэвид, как ему удалось так быстро его к себе расположить? Потом я — с легкой злостью — напоминаю себе, как я сама чувствовала себя в том баре. Он умеет заставить собеседника чувствовать себя особенным. Я была на месте Энтони. Я его отлично понимаю. Мы с ним, судя по всему, легко покупаемся на такие вещи.Когда Дэвид подходит к моему столу, я делаю вид, будто печатаю какое-то письмо. Он тоже кажется намного спокойней, словно необходимость разбираться с чужими проблемами заставила его забыть о своих собственных. Сохраняю невозмутимый вид. Не знаю, почему я позволила ему вывести меня из равновесия. Но обиднее всего то, что он по-прежнему вызывает у меня мурашки. Когда он рядом со мной, я кажусь себе на редкость неуклюжей.— Я записал Энтони Хокинза еще на один прием, в пятницу, — сообщает он. — На то же самое время, в три сорок пять. Все данные уже в компьютере.Я киваю:— Выставить им счет за лишние полчаса приема?— Не надо, это моя вина. Я не хотел прерывать Энтони, раз уж он начал говорить.Интересно, что сказал бы по этому поводу доктор Сайкс? Возможно, Дэвид и хочет время от времени помогать людям на благотворительных началах, но здесь у нас точно не благотворительное заведение. Ладно, это не мое дело. Хотя это был великодушный поступок с его стороны, и это приводит меня в легкое замешательство. Не человек, а сплошное противоречие.Он подходит к двери своего кабинета, потом разворачивается и быстрым шагом возвращается к моему столу:— Послушайте, Луиза, мне очень стыдно за то, что я был так груб с вами сегодня утром. У меня было поганое настроение, и с моей стороны очень некрасиво было срывать его на вас.В своем раскаянии он выглядит таким искренним. Я изо всех сил стараюсь держаться отстраненно.— Да, это действительно было не очень красиво, — соглашаюсь я. — Но я всего лишь ваша секретарша, так что это не имеет никакого значения.Я произношу эту фразу холоднее, чем собиралась, и он слегка вздрагивает. Я утыкаюсь в экран компьютера, чувствуя, как бешено колотится сердце. Ладони у меня предательски потеют.— В общем, я хотел извиниться перед вами.В его голосе больше нет ни следа былой мягкости, и через миг он уже удаляется в сторону кабинета. Я хочу окликнуть его, уже жалея о своей резкости, но потом вспоминаю, что завтра встречаюсь с Аделью, и этот секрет, в котором я так ему и не призналась, отрезает мне дорогу к отступлению. Рассказать обо всем сейчас? Сверлю взглядом закрытую дверь кабинета. Нет, не буду. Лучше мне придерживаться своего плана. Если наши встречи с Аделью станут регулярными, тогда и скажу.Мне совершенно необходимо выпить кофе. На самом деле мне сейчас нужно кое-что покрепче, но пока придется ограничиться кофе. Господи, ну почему все так запуталось?Глава 14Адель— Господи, какой кайф. Всю бы жизнь тут сидела.Луиза рядом со мной прислоняется затылком к деревянной стенке и издает блаженный вздох. Мы сидим на верхней полке в парилке, окутанные клубами ароматного пара, скользкие от капелек воды и пота на коже.— У меня обычно получается высидеть тут максимум минут десять, — говорю я. — Ты, наверное, любишь жару.Впрочем, время я провожу вполне неплохо; последние остатки напряжения покинули мое тело, поскольку не расслабиться здесь невозможно. Эти два часа прошли просто отлично. Луиза так мило стеснялась, когда я поднялась к ней в квартиру. Ей явно не хотелось, чтобы я заходила внутрь, — собранная сумка с вещами стояла около двери, — но я упросила ее устроить для меня небольшую экскурсию по ее жилищу. Отказаться она не могла: что-что, а грубость точно не в ее характере. Это было мне только на руку, поскольку хотелось увидеть ее квартиру изнутри.— Пожалуй, это самое близкое подобие отпуска, на которое я могу рассчитывать в этом году, — со смешком бормочет она.Я тоже закрываю глаза и мысленно прохожусь по комнатам в ее квартире. Гостиная; один телевизор, кремовый диван с бежевой накидкой, прикрывающей просиженные подушки, небольшой след от сигареты на левом подлокотнике. Голубой ковер — практичной расцветки, детоустойчивый. Главная спальня. Небольшая, но двуспальная кровать туда все же влезла. Оклеенные узорчатыми обоями стены. Белый встроенный шкаф. Белый же комод с разбросанной по нему в беспорядке косметикой. Кучка дешевой бижутерии, вываливающейся из небольшой косметички — из тех, что дают бесплатно при покупке крема для лица или в подарочных комплектах. Халат, висящий на крючке с обратной стороны двери, — некогда белоснежно-махровый, теперь же безнадежно застиранный и замызганный, с пятнами не то от чая, не то от кофе на рукавах.Я научилась не упускать из виду ни одной мелочи. Мелочи очень важны, когда возникает необходимость увидеть определенное место. Квартирка у Луизы малогабаритная. Комната Адама — ее я не стала рассматривать внимательно — намного меньшего размера и представляет собой одно сплошное пестрое пятно, но определенно уютная. Обжитая.— К тому же, — вновь подает голос Луиза, и я, убедившись, что все необходимое надежно сохранено в моей памяти, внимательно слушаю, — сидеть в парилке всяко лучше, чем убиваться в спортзале. Завтра у меня будет болеть все.— Зато потом ты скажешь себе за это спасибо, — замечаю я.— Кажется, я уже, — отзывается она. — Тебе спасибо за помощь. И за то, что не стала надо мной смеяться.Меня охватывает чувство нежности к ней. Нужно признать, держалась она вполне прилично, учитывая все обстоятельства. Во всяком случае, старалась. Я сегодня не стала выкладываться на беговой дорожке в полную силу, не хотела ее смущать. Сегодняшний поход в клуб был затеян не ради моих тренировок, а чтобы заронить мысль о занятии спортом в голову Луизы. Поскольку весь вчерашний день я провела в постели, все суставы у меня занемели, и размяться было приятно, пусть даже и не в полную силу. Мы устроили легкую кардиотренировку, а потом я стала показывать ей разные тренажеры, которые она отважно перепробовала один за другим в соответствии с небольшим комплексом упражнений, который я для нее составила, чтобы заинтересовать ее мышцы.— А знаешь, вдвоем заниматься куда веселей, — произношу я таким тоном, как будто эта мысль только что пришла мне в голову. — Может, будешь ходить сюда со мной за компанию в твои свободные дни? — Я делаю паузу и, склонив голову, понижаю голос: — И по выходным, когда я буду приходить одна. В смысле, без Дэвида.Она бросает на меня взгляд, в котором беспокойство мешается с любопытством, но не спрашивает, почему такая секретность. Впрочем, она и не спросит. Мы пока что еще не настолько сблизились.— Это было бы неплохо, — произносит она после небольшой паузы. — Мне нужно будет чем-то занять себя в этот месяц. Адам едет во Францию с отцом. Я понимаю, что для него это отличная возможность и все такое, и, наверное, это прозвучит глупо, потому что большую часть времени я страшно от него устаю и вроде бы должна прыгать от радости от перспективы провести месяц в одиночестве, но я уже не очень понимаю, куда себя деть, — прорывает ее вдруг. — Завтра у них последний день занятий, он будет в школе до обеда, а потом в пять тридцать его отец за ним заедет. Все закрутилось так быстро, что я пока еще не успела уложить эту идею у себя в голове. — Она вдруг выпрямляется, в ее широко распахнутых глазах мелькает какая-то мысль. — Вот черт. Я же хотела взять завтра отгул, но напрочь об этом забыла. Теперь придется звонить им и умолять.— Не заморачивайся, — советую я. Ну еще бы она не забыла. Голова у нее была занята совершенно другим. — Позвони и скажи, что заболела. Зачем тебе терять деньги?По ее лицу пробегает тень.— Даже и не знаю. — Она бросает на меня взгляд. — Твой муж вчера и так был в отвратительном настроении, не хочу еще его усугублять.Я принимаюсь разглядывать собственные колени.— На него иногда находит, — произношу я вслух почти смущенно, прежде чем поднять голову и мягко ей улыбнуться. — Но если ты позвонишь и скажешь, что заболела, это ничего не изменит. К тому же это всего на один день. Для тебя это важно, а им все равно.— Ну да, — говорит она. — Может, и позвоню.Мы какое-то время сидим молча, потом она спрашивает:— Вы давно женаты?Это безобидный вопрос. Будь мы с ней обычными подругами, она задала бы его куда раньше, но, разумеется, мы с ней совсем не обычные подруги.— Десять лет, — говорю я. — С моих восемнадцати. Я полюбила его с первого взгляда. Он — моя половинка. Я сразу это поняла.— Надо же, как рано, — замечает она.— Может быть. Наверное. Ты знаешь, что он спас мне жизнь?— Что спас?! — Еще секунду назад совершенно разомлевшая от жары, теперь она смотрит на меня во все глаза. — Ты имеешь в виду, в буквальном смысле или в метафорическом?— В буквальном. Мои родители в ту ночь погибли.— Господи, прости, пожалуйста.Со своими влажными светлыми кудряшками, убранными за уши так, что вода стекает на плечи, она кажется совсем юной. Если она скинет пару-тройку килограммов, лицо у нее будет выглядеть просто потрясающе.— Ничего страшного, это было очень давно.— Что произошло?— Если честно, я не помню о событиях той ночи ровным счетом ничего. Мне было семнадцать, скоро должно было исполниться восемнадцать. Я спала в своей комнате в доме моих родителей в их поместье в Пертшире.— У твоих родителей было поместье? Настоящее загородное поместье?— Угу. Фейрдейл-Хаус — так оно называлось. — Чувствую, как интерес Луизы ко мне возрастает прямо на глазах. Ну еще бы: прекрасная принцесса с искалеченной судьбой. — Я же говорила, что у меня никогда не было настоящей необходимости работать. В общем, — я пожимаю плечами, как будто мне неловко об этом говорить, — моя комната находилась довольно далеко от их спальни. Мы были из тех, кому нужно много личного пространства. Во всяком случае, они точно. Они любили меня, но нежными родителями их назвать было нельзя, если можно так выразиться. Впрочем, когда я подросла, то поняла, что в этом есть свои плюсы. Ну, то есть я могла врубать у себя музыку на полную громкость и тайком проводить к себе на ночь Дэвида, ну и все в таком роде.— И?Она жадно слушает, но я вижу, что ей не терпится скорее перейти к сути истории — к Дэвиду. Вот и прекрасно. Все равно про пожар я ничего ей рассказать не могу. Все, что мне известно, я знаю с чужих слов.— Короче говоря, в тот вечер у моих родителей были гости, и дознаватели считают, что к тому моменту, когда гости ушли, они оба были прилично пьяны. В какой-то момент начался пожар и стал быстро распространяться. Когда в два часа ночи Дэвид ворвался в дом, пробрался в мою спальню и вытащил меня на улицу, половина здания уже была в огне. Как раз та половина, в которой мы жили. Я была без сознания. Мои легкие повредило дымом, а Дэвид получил ожог плеча и руки третьей степени. Ему пришлось даже делать пересадку кожи. Думаю, он отчасти потому и пошел в психиатрию вместо хирургии. У него были повреждены нервные окончания. Несмотря на ожоги, он все равно попытался вернуться за моими родителями, но это было невозможно. Если бы не он, я бы тоже погибла.— Ничего себе, — тянет Луиза. — Потрясающая история. Ну, то есть, разумеется, история ужасная, но в то же самое время и потрясающая. — Она умолкает. — А что он делал там посреди ночи?— Он не мог уснуть и захотел меня увидеть. Через несколько дней он должен был уезжать в университет. Думаю, это был просто счастливый случай. Впрочем, я стараюсь не слишком часто обо всем этом думать.Луиза все еще находится под впечатлением, и у меня мелькает мысль, что эта история наверняка слегка задела ее за живое. Заставила почувствовать себя вторым сортом. Наверное, она привыкла чувствовать себя вторым сортом. Может, она сама этого не понимает, но в ней есть природный шик, а люди обычно стараются это приглушить. Я намереваюсь вернуть его обратно.— Так, пойду-ка я окунусь в бассейн, пока не сжарилась окончательно, — говорю я. Все эти разговоры о пожаре сделали пребывание здесь совершенно невыносимым. — Не хочешь потом зайти в ресторан и взять по салатику? Они здесь у них отличные. Полезные и при этом вкусные.— Запросто, — говорит она. — Я с тобой такими темпами глазом не успею моргнуть, как снова буду влезать в свои джинсы десятого размера.— А почему бы и нет?— Действительно, почему бы и нет?Она вдохновенно мне улыбается, и я выхожу из душной парилки в благословенную прохладу, чувствуя себя абсолютно счастливой. Она мне нравится. Очень нравится.Я прыгаю в бассейн и, погрузившись в восхитительно холодную воду, принимаюсь сосредоточенно рассекать ее быстрыми четкими гребками. Мое тело требует нагрузки, движения, связанного с ним выплеска адреналина. Я люблю адреналин.По пути в кафе, посвежевшие и с высушенными волосами, мы проходим мимо часов, и я бросаю на них взгляд. Уже два.— Неужели уже так поздно? Погоди-ка, — останавливаю ее я и, присев на корточки, принимаюсь в панике рыться в сумке.— Что-то случилось? — спрашивает Луиза. — Ты что-то оставила в раздевалке?— Нет, дело не в этом. — Я с отсутствующим видом хмурюсь. — Телефон. Я забыла телефон. Понимаешь, я не привыкла иметь телефон, но сейчас уже два часа, и если я не отвечу…Теперь настал мой черед сбивчиво перед ней объясняться. Я вскидываю на нее глаза и выдавливаю улыбку. Выглядит она не очень убедительно.— Слушай, давай лучше поедем ко мне и перекусим там? Салаты тут, конечно, хорошие, зато у меня в холодильнике есть всякая вкуснятина. Устроим себе маленький пикник в саду.— Ты знаешь, я лучше не… — начинает она, явно не горя желанием оказаться в моем доме — в доме Дэвида, — но я не даю ей договорить.— Я потом отвезу тебя домой. — Снова улыбаюсь самой ослепительной, обаятельной и сверкающей улыбкой. — Мы отлично проведем время.— Ну ладно, — соглашается она после небольшого колебания, хотя я вижу, что ей все еще неудобно. — Давай. Но только ненадолго.Нет, она положительно мне нравится. Сильная, теплая, остроумная.И так легко поддающаяся влиянию.Глава 15ЛуизаВ машине я пытаюсь завязать разговор и донести до Адели, что могу провести у нее не больше часа: Адама привезут из гостей, куда его пригласили после школы, в пять, и мне надо быть дома к половине пятого самое позднее, но она не слушает. Рассеянно угукает, но сама поминутно смотрит на часы на приборной панели и сосредоточенно гонит машину по узеньким лондонским улицам. С чего вдруг такая спешка? Что это за важный звонок, который она так боится пропустить? На ее лице застыло озабоченное выражение. И лишь когда мы переступаем порог ее дома, она расслабляется. Как ни забавно, в тот же самый миг меня начинает слегка подташнивать. Мне не следовало бы здесь находиться. Совершенно не следовало бы.— Еще целых десять минут, — с улыбкой говорит она. — Проходи.Дом у них очень красивый. Просто роскошный. Деревянные полы — добротная толстая дубовая доска, не дешевый ламинат — в коридоре, сбоку ведет на второй этаж изящная лестница. Это дом, в котором легко дышится. Прохладный воздух, основательные старые стены из кирпича. Этот дом простоял более ста лет и без труда простоит еще столько же.Заглядываю в одну из комнат и понимаю, что это кабинет. Письменный стол у окна. Шкаф с документами. Мягкое кресло. Книги на полках, все как на подбор толстые тома в солидных переплетах, никакого легковесного чтива. К кабинету примыкает уютная гостиная, со вкусом обставленная, но не загроможденная. Светлая и просторная. И нигде ни пылинки. Сердце у меня колотится так сильно, что начинает стучать в висках. Я чувствую себя так, как будто вторглась на чужую территорию. Что подумал бы Дэвид, узнай он, что я тут побывала? Пить кофе с его женой — одно дело, а заявиться к нему в дом — совершенно другое. Возможно, он счел бы оба варианта одинаково безумными. Да и Адель тоже, знай она, что было между мной и Дэвидом. Она возненавидела бы себя за то, что пригласила меня в свой дом. И меня тоже возненавидела бы. Но хуже всего то, что здесь, где у меня нет совершенно никакого права находиться, меня охватывает острая тоска по мужчине-из-бара. Я не хочу, чтобы он ненавидел меня. Придется все ему рассказать. Выложить все начистоту.Господи, какая же я идиотка. Нельзя было позволять всей этой истории с Аделью зайти так далеко. Но что мне делать сейчас? Не могу же я вот так взять и уйти. Придется остаться на обед, как договорились. К тому же она мне нравится. Она милая. Ни капли не заносчивая и не высокомерная.— А, вот он где!Я прохожу следом за ней на кухню; размером она со всю мою квартиру и стоит, наверное, примерно столько же. Гранитные столешницы отполированы до блеска; нигде ни пятнышка, ни следа от кружки. Адель берет в руки маленькую черную «Нокию». Почему у нее такой допотопный телефон? В этом шикарном доме он выглядит чем-то чужеродным. И к чему была эта паническая спешка?— У тебя все в порядке? — спрашиваю я. — Что такого страшного в том, чтобы пропустить чей-то звонок? Это что-то важное?— Ой, это прозвучит глупо. — Ее плечи слегка поникают, и она принимается наливать воду в чайник из фильтр-кувшина, чтобы не смотреть на меня. — Я жду звонка Дэвида. Он волнуется, если я не беру трубку, когда он звонит.Я в замешательстве:— Но откуда ты знаешь, что он позвонит?— Потому что он звонит каждый день в одно и то же время. Он беспокоится, вот и все.Мой дискомфорт от пребывания в их доме, мучительные чувства к Дэвиду — все это как рукой снимает, и я во все глаза смотрю на нее. Эта прекрасная, элегантная молодая женщина в панике несется домой, чтобы не пропустить звонок от мужа?— Ты должна быть дома, когда он тебе звонит? И как часто это происходит?— Все не так, как кажется, — говорит она, глядя на меня с мольбой в глазах. — Он звонит всего пару раз в день. И у меня есть мобильник, так что теперь я не обязана быть дома.Что это — паника или страх? Такое чувство, как будто я получила оплеуху. Что я вообще знаю о Дэвиде? Всего один пьяный вечер — и на этом основании я выстроила весь его характер. В своем воображении. Вспоминаю, в каком плохом настроении он был вчера. Этого в моем образе Дэвида не было. Жены у него, впрочем, не было тоже.— Это хорошо, — говорю я вслух, складывая руки на груди. — Потому что со стороны это производит впечатление помешательства на тотальном контроле.Она вспыхивает и кладет в чайник несколько пакетиков мятного чая.— Он просто хочет быть уверенным, что со мной все в порядке.— Зачем? — спрашиваю я. — Ты взрослая женщина.Телефон начинает пиликать, и мы обе как по команде вздрагиваем.— Может, не будешь брать трубку? Перезвонишь ему потом.Она смотрит на меня огромными глазами, полными нескрываемого беспокойства, и мне становится стыдно. Это не мое дело. Я улыбаюсь:— Я просто пошутила. Я буду молчать.Она торопливо выскакивает в коридор, прижав к уху трубку. Дождавшись, когда вскипит вода, заливаю кипяток в чайник. Из кухни не очень хорошо слышно, но если прислушаться, то можно разобрать обрывки разговора. Теперь я в самом деле чувствую себя как человек, вторгшийся на чужую территорию, но ничего не могу с собой поделать. Любопытство сильнее меня. Слишком уж все это странно. Может, Дэвид ее чуть старше, но не настолько же, чтобы взять на себя роль отца. До меня доносится ее голос:— Я помню. Сейчас приму. Я просто только что вернулась из спортклуба. Нет, все в порядке. Я заваривала чай. Я люблю тебя.Что скрывается в этом голосе? Страх? Ничего особенного? Неловкость? Сложно сказать, очень сложно. Может, они всегда так друг с другом разговаривают. Когда она возвращается, я раздумываю, не выскочить ли мне в садик покурить. За время их разговора я не слышала ни одного смешка, но выглядит она намного спокойнее.— Я заварила чай, — говорю я.— Отлично. — Она явно не собирается возвращаться к разговору о звонке, а я не спрашиваю. — Возьми вон в том шкафчике тарелки. В холодильнике есть хумус, холодное мясо и очень вкусные фаршированные перцы.Пока я завороженно разглядываю яства, скрытые в недрах их огромного дорогущего холодильника из нержавеющий стали, она вынимает из хлебницы несколько лепешек питы и украдкой открывает маленький настенный шкафчик. Я оглядываюсь на нее и замираю.— Ух ты, ничего себе у вас запас лекарств.— О, у меня легкое тревожное расстройство. — Она поспешно прикрывает дверцу. — Такая уж я, видимо, родилась нервная. Поэтому я так и люблю спорт. Помогает расслабиться.— И сколько таблеток в день ты принимаешь?На полочке лежала куча пачек с таблетками, а я придерживаюсь мнения, что лекарства в больших количествах не идут на пользу никому.— Одну-две. Сколько Дэвид пропишет. Попозже приму. Не на голодный желудок.Она явно чувствует себя неловко, но мои мысли всегда написаны у меня на лбу. Она производит впечатление совершенно нормального человека. А вот все эти телефонные звонки и таблетки нормальными мне не кажутся. Да еще и ее муж ей сам их выписывает. Не уверена, насколько это соответствует медицинской этике. Внезапно меня охватывает острое желание очутиться где-нибудь подальше отсюда. Не надо мне было на все это соглашаться. Я-то воображала, что у них чудесный, идеальный брак, но теперь, даже увидев этот великолепный дом, я не испытываю зависти. Не завидую даже Адели со всей ее красотой и элегантностью. Совсем не завидую. Этот дом производит впечатление позолоченной клетки. Чем она занимается здесь весь день? Может, моя жизнь и похожа на бег белки в колесе, зато я всегда при деле.— Давай вынесем все это на улицу и поедим на свежем воздухе, — говорит она, и я понимаю, что тема закрыта.Еда изумительная, после тренировки аппетит у меня волчий, но лучше всего то, что Адель ест вовсе не так, как я себе это представляла. Я-то думала, она из тех женщин, которые объявляют, что объелись, после трех ложек салата, а она набрасывается на еду точно с таким же аппетитом, как и я. Вскоре большая часть принесенного нами съедена, и Адель отправляется на кухню за добавкой хлеба.— А почему у вас нет детей? — не выдерживаю я.Не вижу никаких причин, которые мешали бы им их иметь. У них есть деньги, она не работает, и вместе они уже давно.Адель делает глоток чая, прежде чем ответить:— Наверное, мы с Дэвидом просто не совпали по времени. Сначала Дэвид хотел, а я была не готова. А теперь все наоборот.— Биологические часики затикали? — спрашиваю я.— Наверное. Немного. — Она пожимает плечами. — Но для нас главное — его карьера.— Для него, возможно, и так, но тебе, наверное, скучно.Не знаю, зачем я задаю ей все эти вопросы. Не знаю, почему мне хочется помочь ей, но мне этого хочется. В ней есть какая-то беззащитность.— Я готовлю. Сама прибираюсь в доме. Мне претит мысль о том, чтобы этим занимался чужой человек. Наверное, мне просто нравится роль патриархальной жены. Я хочу, чтобы ему было хорошо.Не знаю, что на это ответить, и чувствую, как на бедрах выступает пот. Пока она тут готовит, надраивает дом и до седьмого пота упахивается на тренировках, чтобы быть для него идеальной женой, он шляется по барам, накачиваясь спиртным и тискаясь с пухлыми матерями-одиночками.— О боже, чуть не забыла! — Она вскакивает на ноги и с газельей прытью скрывается в доме.Господи, что на этот раз? Очередное железное правило, насажденное Дэвидом, про которое она совсем забыла? Что за ерунда происходит в этом доме? Но тут она вновь появляется в саду, сияя и прижимая к груди старую ученическую тетрадь.— Хотела отдать ее тебе еще в клубе, но потом из-за звонка это совершенно вылетело у меня из головы. Это поможет тебе справиться с твоими ночными кошмарами.С ума сойти, как она ухитрилась это запомнить? Да, я упомянула о них тогда в кафе, но совсем вскользь.— У меня они раньше тоже были. Просто ужас какие. Дэвид пытался помочь мне на свой манер, подарил мне одну книжку из букинистического магазина про силу сновидений, но в конце концов мне все равно пришлось проходить терапию и все такое прочее.— Это после того, как погибли твои родители? — брезжит внутри меня ужасная догадка.— Нет, еще до. Когда я была совсем маленькой. После того, как погибли родители, у меня тоже были проблемы со сном, но это уже совсем другая история. Давно у тебя эти кошмары? Ты к кому-нибудь с этим обращалась?Я слегка ошарашена. Господи, сколько же у нас с ней общего. Ночные кошмары. Одинаково скверный вкус на мужчин.— С самого детства, — делано легкомысленным тоном говорю я. — Наверное, как и у тебя. Мама таскала меня по врачам, но, видимо, ей сказали, что рано или поздно я это перерасту. В действительности же я просто привыкла жить с ними. На моих мужчин это производило убойный эффект. Я вскакивала посреди ночи и начинала бродить с открытыми глазами, точно какая-нибудь психопатка из фильма ужасов, а когда они пытались разбудить меня, я лезла в драку, а потом принималась рыдать как ненормальная.Я улыбаюсь, хотя назвать эти воспоминания смешными нельзя. Иэна эта моя милая особенность утомляла. Я до сих пор убеждена, что отчасти мы с ним разошлись по этой причине.— Я потом сама пыталась ходить по врачам, но они сказали, это не настоящие кошмары, потому что я помнила их, и мне не осталось ничего иного, кроме как научиться с ними жить. Снотворное немного помогает, но потом на следующий день чувствуешь себя просто отвратно, к тому же я стараюсь не принимать его, если вечером выпила вина.О том, что вино я пью каждый вечер, я не упоминаю. Незачем ей об этом знать. Я же не напиваюсь каждый раз в стельку. От бокала-другого никакого вреда не будет, что бы там об этом ни говорили. Французы же пьют — и ничего. Про Францию я думать не хочу. Беременна.— Твои врачи ошибались, — говорит Адель. — Некоторые люди помнят свои ночные кошмары. Такие, как мы с тобой. Представляешь, какие мы уникумы?Никогда прежде не видела ее такой оживленной. Ее взгляд прикован ко мне. Глаза горят. Спина выпрямлена. Качаю головой. Я никогда об этом особенно не задумывалась. Они всего лишь часть моей личности.— Кошмары снятся менее чем одному проценту взрослых, и лишь мизерная доля этого процента помнит их. Уникумы вроде нас с тобой. — Она улыбается, воплощенное счастье. — Просто поразительно, что двое из этой крохотной горстки людей нашли друг друга!Вид у нее такой сияющий, что меня накрывает очередной приступ угрызений совести. Мне следовало бы уехать домой. Обратно к моей жизни и прочь из ее. Не нужна мне ее помощь. Но я заинтригована. Она же говорила, что у нее тревожное расстройство, а не расстройство сна. Если она такая же, как я, проблемы со сном должны идти в ее списке под номером первым. Я смотрю на тонкую тетрадку, лежащую на столе между нами.— И каким образом это может мне помочь?— Тебе нужно научиться контролировать свои сны.Я против воли начинаю смеяться. Все это звучит как эзотерическая бредятина в духе эпохи нью-эйдж, а я прожженный циник.— Контролировать?— Это именно то, что сделала я. Я понимаю, это звучит глупо, но это изменило мою жизнь. Возьми тетрадь. И прочитай, что там написано. Поверь мне, если ты приложишь к этому усилия, не будет больше никаких кошмаров, а будут только потрясающе яркие сны по твоему выбору. Осознанные сновидения.Беру тетрадь и бросаю взгляд на первую страницу. На ней аккуратно выведенный печатными буквами и подчеркнутый снизу текст:Раз в час ущипнуть себя и произнести: «Я не сплю».Взглянуть на свои руки. Пересчитать пальцы.Посмотреть на часы, отвести взгляд, снова посмотреть на часы.Сохранять спокойствие и сосредоточенность.Думать о двери.— Она твоя?Перелистываю страницы. Несколько из них исписаны неразборчивыми каракулями, — очевидно, старания хватило только на самое начало; в конце много страниц выдрано. Нельзя сказать, чтобы с ней обращались очень бережно.— Нет, — говорит она. — Эта тетрадь принадлежала одному человеку, с которым я была когда-то знакома. Но там есть и про меня. Я присутствовала при том, как он научился это делать.Глава 16ТОГДА— Щипать себя и произносить «Я не сплю»? Каждый час? Ты хочешь, чтобы я расхаживал вокруг и занимался этим? Можно подумать, нас с тобой здесь и без того недостаточно народу считает чокнутыми.— Тогда это все равно ничего не изменит.— Ну ладно, как скажешь. А зачем считать пальцы?Пятачок под деревом у реки стал их секретным местом, и пока погода держится, они проводят там все свободное время, лениво валяясь в тени ветвей и наслаждаясь теплом.— Во сне твои руки выглядят по-другому. Я вычитала об этом в книге, которую Дэвид подарил мне, когда я была маленькой. Родители забрали ее у меня — сказали, что все это чушь, и думаю, Дэвид тоже в глубине души так считал, — но на самом деле это была не чушь. Из нее я научилась всему, чему собираюсь учить тебя.Она находится почти в ладу с собой. Такие мгновения не длятся долго, и хотя ее до сих пор терзают неизжитое горе и вина, они определенно случаются все чаще и чаще. Дружба с Робом спасла ее от себя самой. Он возвращает ее к жизни.— Да, правду про тебя говорят, — замечает Роб. — Ты чокнутая.Она шлепает его ладонью и смеется:— Это все правда. Сам увидишь. Со временем то же самое. Во сне время никогда не течет последовательно. Часы идут быстрее.— Я не сплю. — Он улыбается ей. — Видишь? Я делаю все, как написано.Он шевелит пальцами и внимательно смотрит на них.— Не обязательно делать все одновременно.— Если уж изображать из себя психа, — говорит Роб, — то изображать на совесть.Адель устремляет взгляд на свои руки с засохшей голубой краской под ногтями. Циферблат часов Дэвида поблескивает в солнечном свете. Роб был прав, медсестры действительно рады ее новому увлечению водяным искусством, если его можно так назвать, — но оно ничем не помогает ей отпустить ее погибших близких. Вместо этого она поймала себя на том, что воображает старый заброшенный колодец в лесу на задворках родительского особняка. Она представляет, как стоит перед ним и выливает в него свое прошлое. Быть может, в один прекрасный день она обнаружит, что он метафорически полон, и сможет накрыть его крышкой и пойти дальше. Быть может, тогда она вновь научится спать. Как спала когда-то. Она скучает по тем временам и по тем картинам, которые мелькали перед ее закрытыми глазами. Это часть ее личности, и чувства вины недостаточно, чтобы полностью откреститься от нее.— Давай, Роб, — говорит она. — Потом сам же спасибо мне скажешь.— Ладно, ладно. Только ради тебя.Он подмигивает ей, и они улыбаются друг другу. Тепло, которое она ощущает в этот миг, исходит не только от солнца, но и откуда-то изнутри ее самой.Глава 17ЛуизаЗа взятый липовый больничный меня терзают угрызения совести. Но вот Адам уезжает на месяц, выбегает за дверь с небрежным эгоизмом, свойственным лишь детям, в предвкушении чего-нибудь интересного, и муки совести смыты приливной волной печали. Не успевает за ним закрыться дверь, как наша крохотная квартирка немедленно начинает казаться мне слишком большой и слишком пустой. Как будто все уехали и бросили меня одну. Не знаю, куда себя деть, и слоняюсь по квартире, пока желание выпить не становится нестерпимым. В поисках штопора натыкаюсь на тетрадь, которую дала мне Адель, — впопыхах я сунула ее в ящик. Долго смотрю на нее, потом вынимаю.С внутренней стороны обложки, в верхнем углу, аккуратными печатными буквами выведено имя. РОБЕРТ ДОМИНИК ХОЙЛ. Оно заинтересовывает меня больше, чем инструкции на соседней странице. «Раз в час ущипнуть себя и произнести: «Я не сплю»». Решаю пока не вникать в это все — хорошо хоть все предписанное вполне можно проделывать дома — и устремляю взгляд на незнакомое имя. Мне всегда нравились книги с надписанными в них именами, вроде тех, что можно найти в букинистических магазинах, которые были когда-то кому-то подарены и украшены дарственными надписями, за каждой из которых скрывается целая история. Вот и эта тетрадь точно такая же. Кто этот юноша? Интересно, Адель с Дэвидом до сих пор поддерживают с ним отношения? Он тоже счел всю эту затею такой же глупостью, как я, когда Адель впервые попыталась ему помочь?Переворачиваю страницу, ожидая найти очередную инструкцию, но эти убористые неровные строчки, больше похожие на клинопись, нежели на собственно буквы, оказываются чем-то большим. Видимо, это что-то вроде дневника опытов. Откупориваю вино, наливаю себе большой бокал, устраиваюсь поудобнее, заинтригованная этим приветом из давних времен, этой возможностью заглянуть одним глазком в прошлое Адели, и погружаюсь в чтение.Если я и дальше буду продолжать себя щипать, как последний придурок, руки у меня очень быстро будут все в синяках, и медсестры решат, что я снова начал употреблять (хрен там!), но, по крайней мере, эти щипки отмечают ход времени в этой вонючей дыре. Два дня я пересчитываю пальцы, пялюсь на часы и щиплю себя, как подорванный, и все без толку. Адель говорит, нужно набраться терпения. По крайней мере, она говорит это с улыбкой. Чем-чем, а терпением я не отличался никогда. Зато у меня хорошо получается ее смешить. А у нее получается смешить меня. Она охрененная. Без нее в этой убогой богадельне была бы такая тоска, что впору было бы утопиться в озере. Был я уже на их гребаной реабилитации. Понятия не имею, какого рожна им понадобилось наказывать меня во второй раз, запихав сюда. Чертова Эйлса, это так в ее духе. Раз это на халяву, значит нам это надо. Наверняка она уговорила врача отправить меня сюда, чтобы я не путался у нее под ногами и не мешал ей трахаться с кем попало, когда ей приспичит.Адель не такая. Я согласился попробовать эту ерунду только ради нее. На самом деле эти сны не слишком меня достают, иногда они мне даже нравятся. В них я чувствую себя более живым, чем в реальной жизни. Иногда у меня такое чувство, словно я бреду под водой. Все такие скучные. Такие предсказуемые. Так зациклены на самих себе. Включая меня самого, но чего еще можно было ожидать? Они вообще видели, в какой дыре я живу? Все люди — дерьмо и заслуживают, чтобы с ними обращались как с дерьмом. За исключением Адели. Адель по-настоящему прекрасна внешне и внутренне. Конечно, теперь, после того как я написал это, показывать ей эту тетрадь ни в коем случае нельзя. Не хочу, чтобы она подняла меня на смех. Может, я забавный и умный, но не будем забывать о том, что я вдобавок к этому тощий, прыщавый и с этими дурацкими скобками на зубах. Она не поймет. Решит, что я просто хочу ее трахнуть (а я на самом деле этого не хочу). Наверное, я просто не люблю людей вообще. Люди вообще для меня даже не существуют, но Адель мне нравится. Мне нравится быть рядом с ней. В ее обществе мне хорошо и не так сильно хочется обдолбаться. Мы с ней друзья. Пожалуй, мы с ней лучшие друзья. Не помню, когда у меня в последний раз был лучший друг. Адель Резерфорд-Кэмпбелл — первый в моей жизни лучший друг. На самом деле это — как ни странно — очень даже приятное ощущение.Когда раздается звонок в дверь, я вскакиваю так поспешно, что едва не опрокидываю бутылку с недопитым вином на полу. Немедленно забыв про тетрадь, выскакиваю из гостиной в коридор. Это Адам, больше некому. Он передумал. Он все-таки решил, что не хочет уезжать от меня на целый месяц, и устроил Иэну истерику, требуя везти его обратно домой. Ко мне. К своей матери. К мамочке. К центру его вселенной. Несмотря на то, как он восторженно верещал, когда уезжал в половине шестого, зажав под мышкой своего верного Паддингтона, я настолько убеждаю свой затуманенный алкоголем мозг, что это он вернулся домой, что, открыв дверь, способна лишь ошарашенно хлопать глазами.— О, — выдыхаю я. — Это вы.— Привет.Это не Адам. Это Дэвид. Дэвид стоит у меня на пороге, прислонившись к косяку, как будто без него не в состоянии держаться на ногах. Мои глаза его видят, но мозг упорно отказывается им верить. У меня на пороге стоит Дэвид.— Вы… ты позвонила и сказала, что плохо себя чувствуешь. Я решил зайти тебя проведать.Он явно смущен, но это каким-то образом лишь придает ему привлекательности, и я вдруг, похолодев, вспоминаю, что в руке у меня бокал с остатками вина. Что он здесь делает? Зачем ему понадобилось приходить? Почему я с утра не накрасилась? Почему на голове у меня черт знает что? И почему мне, идиотке, на это не наплевать?— У меня болела голова. Мне уже лучше.— Можно войти?Сердце у меня начинает колотиться как сумасшедшее, кровь приливает к лицу. Я выгляжу как чучело. Впрочем, какая разница? Никакой. Кроме того, меня терзает стыд за то, что я попалась на вранье, но громоздится вся эта пирамида неприглядных фактов на дурацком секрете, из которого я собственными руками устроила себе ловушку. А ты в курсе, что мы с твоей женой теперь подруги?— Конечно.Я отхожу в сторону и лишь тогда понимаю, что он тоже не вполне трезв. Нет, разумеется, он не пьян в стельку, но взгляд у него слегка осоловевший, и на ногах он держится далеко не так твердо, как следовало бы. Он топчется в кухне, и я приглашаю его пройти в гостиную, а сама достаю еще один бокал и новую бутылку вина из холодильника и присоединяюсь к нему. Тетрадь, которую вчера дала мне Адель, лежит на столике сбоку от дивана, и я, усевшись, поспешно смахиваю ее на пол, где ему не будет ее видно. Меня слегка мутит. Зачем он вообще сюда заявился? Сообщить, что я уволена? Какое у него настроение?Устроившись на краешке дивана, он выглядит чужеродно посреди этого разгрома, который символизирует всю мою жизнь. Вспоминаю его просторный и чистый дом и внутренне сжимаюсь. Я уже сто лет не протирала пыль, и она толстым слоем лежит на телевизоре, а сваленные в углу игрушки и джойстики от игровой приставки по-прежнему выдают присутствие Адама. Протягиваю Дэвиду бокал и полную бутылку вина, а себе выливаю остатки из той, которую уже почти прикончила. Завтра на работе меня будет мучить похмелье, но, подозреваю, я там такая буду не единственная. К тому же завтра пятница, и мне, по крайней мере, не надо будить Адама в школу. При этой мысли я внезапно снова чувствую себя опустошенной и снова прикладываюсь к бокалу.— Откуда ты узнал, где я живу?Его близость вызывает у меня странные ощущения. Все мое тело точно наэлектризовано, оно предательски подводит меня, несмотря на всю мою решимость сохранять хладнокровие.— Я подумал, что ты не вышла на работу из-за меня. — Он не смотрит мне в глаза. — Ну, из-за того, как я по-хамски с тобой обошелся. Мне сказали, ты никогда не берешь больничные.Отчасти это правда. У меня хорошая работа, и совсем рядом с домом. Я предпочитаю притащиться в офис с гриппом, нежели рисковать потерять ее, к тому же приятно бывает вырваться из общества школьных мамаш и детей. Взрослая компания три дня в неделю. Мне становится ужасно стыдно за свой липовый больничный. Не надо мне было врать, но доводы Адели показались мне такими разумными, и потом, если честно, все время от времени так делают.— Я взял твой адрес и телефон из твоего личного дела, но подумал, что, если я позвоню, ты бросишь трубку.Он косится на меня; вид у него виноватый, грустный и пьяный. Потрясающий. Мужчина из тех, кого так хочется пожалеть. И чтобы он пожалел тебя. Кто он вообще такой? Ну взяла я больничный, ему-то что за дело? И с чего я должна бросать трубку, когда звонит мой начальник? Вспоминаю аптечный шкафчик, телефонные звонки и обезоруживающую улыбку Адели. Он что, и меня тоже пытается контролировать? Или это я просто с подозрением отношусь вообще ко всем мужчинам, потому что зла на Иэна за то, что он счастлив с другой женщиной? Господи, ну почему я вечно все усложняю?— Думаю, тебе лучше пойти домой, — говорю я.Он, нахмурившись, принимается озираться по сторонам, как будто вдруг чего-то хватился.— Твой сын спит?— Нет. Он уехал на месяц со своим отцом. Только сегодня отбыли.Делаю еще один большой глоток вина, хотя меня и так уже слегка развезло, несмотря на выброс адреналина, вызванный появлением Дэвида.— Ясно.Может, он и слегка пьян, но определенно не глуп, и я вижу, как легенда о моем плохом самочувствии на глазах теряет правдоподобие. Впрочем, сделать он со мной в данный момент все равно не сможет ничего, если только не решит рассказать доктору Сайксу, что явился ко мне домой и распивал со мной вино, а это будет определенно воспринято странно.— Здорово, наверное, когда у тебя есть семья.— Она у меня была, — поправляю я с неожиданной горечью в голосе. Лиза беременна. — Теперь я мать-одиночка, живущая в Лондоне, где так просто завести новых друзей, когда тебе за тридцать. А может, и нет. — Я вскидываю бокал. — Жизнь в стиле рок-н-ролл. И потом, вы с женой тоже могли бы завести детей. Вы оба достаточно молоды.Я произношу это почти вызывающе, чтобы напомнить ему, что он женат. Да и самой себе тоже. Своему телу, которое в его присутствии теряет покой.Он одним глотком допивает вино и наливает себе еще. Несмотря на то что я сама тоже далеко не трезва, этот жест кажется мне слишком привычным. Может, в этом и коренятся их проблемы? В том, что он пьет? Интересно, часто он так надирается?— Я не могу отделаться от мысли, что это была судьба, — говорит он. — Наша встреча в баре.Я готова расхохотаться в голос, но вместо этого издаю нервный смешок:— Думаю, это было просто невезение.Он вдруг смотрит на меня, очень внимательно, прямо в глаза, и, кажется, даже не замечает, что на голове у меня черт знает что, на лице нет ни грамма косметики и вообще выгляжу я как чучело.— Ты в самом деле так думаешь?Сердце у меня екает. Ничего не могу с этим поделать. Он творит со мной что-то непонятное. Такое впечатление, что мой мозг убирают в ящик, а командование берет на себя тело.— Ну, по большому счету, лично мне радоваться нечему. Я наконец-то встретила мужчину, который по-настоящему мне понравился, а он оказался женат.Это чистой воды кокетство. Полупьяное полуприглашение. Я могла бы твердо сказать, что это была ошибка, которая никогда больше не повторится. Мне следовало бы так сказать. Но я не говорю.— Я уже очень давно ни с кем не чувствовал себя так непринужденно, — признается он. — Мы ведь по-настоящему смеялись. Люди должны сохранять способность смешить друг друга. Что бы ни происходило в их жизни, это должно оставаться.Я вспоминаю слова Софи о том, что муж и жена должны быть лучшими друзьями, и мне становится грустно и одиноко. Чего он от меня хочет?— У тебя тут очень уютно. Видно, что в этой квартире живут. — От него не ускользает мое смущение. — Ну, ты понимаешь. Что здесь живет семья.— Думаю, ты хотел сказать, что у нас тут кавардак.— Я постоянно о тебе думаю.Он произносит эти слова с непередаваемой горечью, но сердце у меня все равно екает. Он думает обо мне. Я немедленно задаюсь вопросом, насколько часто, когда и что именно он обо мне думает, и все это время голос совести нашептывает мне: «Ты знакома с его женой, и она тебе нравится» и «У него бывают странные перепады настроения, и с его браком что-то неладно». И все равно под ложечкой у меня начинает сладко сосать, а по всему телу разливается блаженная истома.— Во мне нет ничего особенного, — говорю я, чувствуя, как звенит от напряжения каждый нерв, и не находя себе места от неловкости. — Твоя жена очень красивая.— Да, — говорит он. — Да, она красивая.Он снова прикладывается к своему бокалу, и я тоже. К чему это все идет? Неужели к тому, о чем я думаю? Мне следовало бы выставить его за дверь, я отлично это понимаю, но вместо этого сижу рядом с ним, силясь сглотнуть застрявший в горле тугой комок и вся трепеща от волнения.— А ты… — Он устремляет на меня взгляд, и я готова растаять. — Ты восхитительная.— Давно вы вместе?Мне совершенно необходимо снизить накал момента. Накал моих собственных чувств. Я должна признаться ему, что мы с ней знакомы. Должна, но не делаю этого. Это будет конец всему, пусть даже я сама не понимаю, в чем именно заключается это все, а я пока к этому не готова. Ведь на самом деле пока ничего не происходит.— Очень давно, — отвечает он, глядя себе под ноги. — Практически всю жизнь.Я вспоминаю, как она рассказывала мне их историю. Про то, как он вытащил ее из огня. Почему я не вижу в нем никаких следов той любви? А с другой стороны, неужели он стал бы мне сейчас ее демонстрировать?— Она тоже врач? — спрашиваю я.Вымысел мешается с правдой и коварно расставленными ловушками.— Нет. Нет, она не врач. Я уже сам точно не знаю, кто она такая. Но она нигде не работает. — Он по-прежнему на меня не смотрит, крутя бокал в пальцах так, что вино образует маленький водоворот, потом снова прикладывается к нему. — И она уже очень давно не способна меня рассмешить.С этими словами он устремляет на меня взгляд, и его лицо оказывается так близко к моему, что похоже, сердце у меня сейчас выскочит из груди.— Зачем тогда жить вместе?Эти слова кажутся мне самой чудовищным предательством по отношению к Адели, но мне хочется посмотреть, как он будет реагировать. Огрызнется, начнет изображать раскаяние и уйдет или что-то еще. Вся моя решимость рушится на глазах. Если он пробудет здесь хотя бы еще немного, я снова выставлю себя полной дурой.— Если вы несчастливы, может, лучше разъехаться, — продолжаю я. — Это не так уж и трудно, как кажется. Главное — сделать первый шаг.Он издает сухой отрывистый смешок, как будто более бредовой мысли не слышал за весь день — день, наполненный выслушиванием чужих бредовых мыслей, — потом умолкает, задумчиво глядя в свой бокал. Что за человек скрывается за этой обаятельной и остроумной оболочкой? Откуда эта пьяная тоска?— Не хочу говорить о моем браке, — в конце концов произносит он. — И думать о нем тоже не хочу.Он протягивает руку и касается моих волос, выбившаяся прядь наматывается на его палец, и каждая клеточка моего тела вдруг оказывается объята жарким пламенем. Вино, отъезд Адама, одиночество, первобытное ликование оттого, что он пришел ко мне, — все это подбрасывает дров в топку моего желания. Я хочу его. И ничего не могу с собой поделать. И он тоже меня хочет. Он наклоняется вперед, и его губы касаются моих, невесомые, точно крылья бабочки, мучительно дразнящие, и у меня перехватывает дыхание.— Мне нужно… — Я смущенно киваю в сторону коридора и, поднявшись, скрываюсь в ванной.Там я пользуюсь туалетом, потом умываюсь холодной водой. Я не могу так поступить. Не могу. Но, твердя это про себя, я в то же самое время наскоро ополаскиваюсь, радуясь, что перед походом в спортклуб с Аделью побрила ноги и сделала восковую эпиляцию бикини. Я пьяна. Не вполне соображаю, что происходит. Завтра с утра я буду сама себе отвратительна. Все эти мысли пролетают у меня в голове, но сливаются в белый шум, который тонет в водовороте моей пьяной похоти. Адам уехал на месяц. Лиза беременна. Почему у меня в жизни не может быть хоть что-то хорошее? Из зеркала на меня смотрит мое собственное пылающее лицо.Всего одна ночь, обещаю себе я. И больше это никогда не повторится. Может, он вообще уже ушел домой. Осознал, какую ошибку сделал, явившись сюда, и отправился обратно в свой идеальный дом, к своей идеальной жене. Это было бы очень хорошо, думаю я, хотя мое тело кричит о том, что это неправда. Я не могу так поступить. Я не должна…Когда я открываю дверь, он стоит в шаге от порога и ждет. И не успеваю я хоть что-то сказать, как он притягивает меня к себе и накрывает мои губы своими — и меня от пальцев ног до макушки пронзает электрический разряд. Кажется, я бормочу что-то насчет того, что мы должны остановиться, но в то же самое время стаскиваю с него одежду. Пьяно пошатываясь, мы тянем друг друга в сторону спальни. Всего один раз. И морок развеется. Должен развеяться.Потом, уже отдышавшись, мы вдруг перестаем понимать, как нам друг с другом держаться, и он торопливо отправляется в душ. Я накидываю свой засаленный халат и иду в гостиную убрать пустые бутылки и бокалы. Не знаю, как я себя чувствую. И не знаю, как должна себя чувствовать. У меня болит голова, а комбинация секса с вином ударила мне в голову сильнее, чем можно было ожидать. Он пошел отмываться от меня…Стараюсь не думать об Адели, которая ждет его дома с горячим ужином. По коже у меня до сих пор разбегаются мурашки от его прикосновений, несмотря на опустошенность в душе. У меня столько времени никого не было, что кажется, мое тело только что пробудилось ото сна. Не могу сказать, что секс был потрясающий — для этого мы оба были слишком пьяны, — но в нем были и близость, и теплота, и он смотрел на меня в процессе, по-настоящему смотрел, и в этот момент он был мужчиной-из-бара, а не моим начальником и мужем Адели. Я старалась не слишком таращиться на шрамы, которые он получил, вытаскивая свою жену из огня.На кухне он появляется уже совершенно одетый. Мне в глаза он не смотрит. Я чувствую себя дешевкой. И поделом мне. Он принял душ так, чтобы не намочить голову, а презерватив спустил в туалет. Смыл все доказательства супружеской неверности.— Мне нужно идти, — говорит он.Киваю и пытаюсь улыбнуться, но выходит нечто, больше похожее на гримасу.— Увидимся завтра на работе.Ожидаю, что он сейчас откроет дверь и поспешит скрыться, и на миг кажется, будто именно так он и собирается поступить, но потом он оборачивается и целует меня.— Прости, — говорит он. — Я понимаю, что все это выглядит гадко.Вспоминаю обезоруживающую улыбку Адели, и мне хочется сказать ему, что я чувствую себя не меньшей предательницей, чем он, но я не могу.— Не парься. Все уже произошло. Назад не отмотать.— Я и не хочу ничего отматывать. Просто все… — Он заминается. — Все сложно. Не могу объяснить.Да ничего там нет сложного, так и подмывает меня сказать. Люди постоянно изменяют супругам. И причины у этих измен всегда низменные и эгоистические, это оправдания, которые мы им придумываем, сложные. Но я молчу. Голова у меня раскалывается, в душе полный раздрай.— Тебе пора, — говорю я, подталкивая его к двери. Не хочу, чтобы он наговорил чего-нибудь такого, что заставит меня чувствовать себя еще хуже. — И можешь не волноваться. На работе никто ничего не узнает.Он явно обрадован.— Хорошо. Иногда она… Понятия не имею, каким образом… — Он мямлит что-то невразумительное, но я его не останавливаю. — Мне бы не хотелось… Не люблю мешать личное с рабочим.Он никогда не смешивает работу и частную жизнь. Так сказала Адель. Знала бы она насколько.— Иди, — повторяю я, и на этот раз он уходит.Дверь закрывается, и я внезапно чувствую себя страшно одинокой и всеми покинутой. Ну вот, значит, оно как. Это уже самое дно. Так не поступила бы даже Софи. После всех моих переживаний на тему того, как он обращается с Аделью, я все равно при первой же возможности прыгнула с ним в койку.Наливаю себе вина, глотаю таблетку ибупрофена и плетусь обратно в постель. Не хочу думать об этом. Не хочу думать о них. Не хочу думать о себе. Хочу просто уснуть.Просыпаюсь я посреди кухни; из крана течет вода, а я размахиваю руками у себя перед носом, пытаясь отогнать дурной сон. Хватаю ртом воздух, голова кажется раскаленной. Уже рассвело, я несколько раз моргаю и ахаю, на мгновение приняв поток утреннего солнца за языки пламени, окружающие меня, потом постепенно возвращаюсь обратно в мир яви, но сон так и не утрачивает своей четкости. Тот же самый, что и всегда. Потерявшийся Адам. Ожившая тьма со всех сторон. Впрочем, в этот раз кое-что было немного по-другому. Каждый раз, когда я приближалась к тому месту, откуда доносился голос Адама, и открывала дверь, за ней в охваченной огнем комнате оказывались Адель или Дэвид. Они что-то мне кричали, но я не могла их расслышать.Времени шесть утра, чувствую я себя отвратительно, к горлу волной тошноты подкатывается похмелье, угрызения совести и дотлевающие уголья сна. Чувствую себя совершенно разбитой. Снова ложиться спать уже слишком поздно, и на долю секунды меня охватывает искушение позвонить на работу и взять еще день больничного, но я не поддаюсь. Сью уже наверняка обратила внимание на то, что я теперь прихожу в офис не так рано, как прежде, и второй день больничного подряд заставит ее встревожиться. К тому же я хочу вернуть мою жизнь обратно в привычную колею. Сделать вид, что прошлой ночи не было. Какая же я дрянь, думаю я, и в тот же самый миг при воспоминании о сексе меня вновь пробирает дрожь. Я так и не кончила — в самый первый раз у меня никогда не получается, — но Дэвид пробудил мое тело от долгого сна, и теперь ему потребуется какое-то время, чтобы вернуться обратно к моей лишенной секса жизни.Варю себе кофе, приношу его в гостиную и обнаруживаю на полу тетрадь. Меня немедленно вновь охватывает чувство вины. Адель пытается мне помочь, а я взяла и переспала с ее мужем. Как я могла позволить этому случиться?!Мне необходимо уложить то, что произошло между мной и Дэвидом, в отдельную коробочку в моей голове, отдельную от Адели. В противном случае я могу выкинуть какую-нибудь глупость, к примеру признаться ей во всем, чтобы облегчить свою совесть. Но легче мне от этого не станет, потому что я тем самым причиню боль ей. Я думаю про Софи с ее романами, про то, что жена всегда так и остается в неведении и что жизнь любого человека, если задуматься, вся сплошь состоит из лжи и секретов. Никогда нельзя знать наверняка, что человек представляет собой внутри, под оболочкой. Из какой-то солидарности с Аделью я щиплю себя.«Я не сплю», — говорю я. От этих слов, произнесенных вслух в пустой квартире, чувствую себя глупо. И вообще, все это глупость от начала и до конца, и тем не менее я упорствую в ней. Устремляю взгляд на руки и пересчитываю пальцы. Подниматься и тащиться смотреть на часы на кухню у меня никакого желания нет. Ладно, это подождет до работы. Впрочем, на наказание это не очень-то похоже. Во всяком случае, за то, что я сделала. Роль примерной ученицы вряд ли способна загладить предательство. Господи, как же болит голова. Дэвид и Адель — я не до конца понимаю, кто для меня каждый из них. Любовник? Новая подруга? Ни то ни то. Я очарована ими — каждым как отдельной личностью и обоими как парой, но, возможно, этим все и ограничивается. Если, конечно, не считать дурдома, в который вся эта история непременно превратит мою жизнь. Я не могу общаться с обоими сразу. Не могу. Придется выбрать кого-то одного.В спальне раздается телефонный звонок, и сердце у меня едва не выскакивает из груди.— Бонжур, маман! — слышится в трубке голос Адама, потом хихиканье. — Привет, мамочка! Я во Франции, и я пока еще не пробовал улиток, но папа сказал, чтобы я позвонил тебе, пока ты не ушла на работу…В этот миг, слушая, как он взахлеб вываливает мне свои новости, я готова расцеловать Иэна. В глубине души он знает, чего мне стоило отпустить моего малыша с ними, особенно теперь, особенно теперь, когда между нами встала беременность. Он знает, как важно для меня получить от него весточку, не звоня при этом им первой. Он знает, что я не хочу чувствовать себя навязчивой, несмотря на то что Адам мой малыш и всегда им останется. Он знает, что я гордая и способна назло маме отморозить себе уши, если моя гордость задета. Он знает меня. Как бы зла я ни была на него за то, как он со мной обошелся, и как бы зла я ни была на него за то, что он счастлив, но он знает меня. После прошлой ночи с Дэвидом в этом есть какое-то странное утешение.Пару минут мы с моим мальчиком весело болтаем по телефону и смеемся, потом он куда-то убегает, а Иэн говорит мне, что все в полном порядке, погода у них хорошая и доехали они без задержек. Это обычный вежливый разговор, но после него мне становится немного легче. Вот она, моя настоящая жизнь, даже если сейчас она местами съехала на непонятные рельсы. Та жизнь, с которой я должна примириться.Если, вернее, когда вся та каша, которую я заварила, рванет, у меня по крайней мере по-прежнему останется Адам, и Иэн в каком-то смысле тоже. Мы с ним навсегда связаны нашим общим ребенком.Когда мы заканчиваем разговор, я уже чувствую себя лучше, а душ снимает самые острые симптомы похмелья. Стоя под струями воды, я смотрю на свои руки и пересчитываю пальцы. Потом щиплю себя и говорю, что не сплю. Изо всех сил стараюсь не думать про секс, которым занималась с Дэвидом, смывая с себя его следы. Решаю пойти на работу в брюках и почти без косметики. Что бы ни произошло между нами прошлой ночью, это не должно повториться. Ни за что не должно. Я должна поступить так, как подсказывает мне моя совесть. И это выбор не в пользу Дэвида.Глава 18АдельЯ заплатила за нее кредиткой, замаскировав платеж среди повседневных трат на покупки в супермаркете. Обычно я храню чеки на тот случай, если Дэвид попросит их показать, но за последние пару лет такого не случалось, и даже если он решит опять вернуться к этой практике, сделаю вид, что именно этот куда-то запропастился. Конечно, купить таким образом все, что мне понадобится для моих целей, не удастся, но пока что кредитка мне очень кстати. Выкроить еще что-нибудь из той мелочовки, что оставляет мне на повседневные расходы Дэвид, больше не получится: из этих денег я заплатила за месячный абонемент в спортклуб для Луизы. Теперь придется соответствующим образом умерить траты, как любит говорить Дэвид.И тем не менее это означает, что мне придется пожертвовать кое-какими своими пищевыми пристрастиями. Курицу для воскресного обеда, например, покупать в супермаркете с птицефабрики, а не фермерскую у мясника. Все равно Дэвид не заметит разницы, несмотря на то что в глубине души, под слоями всего наносного, он остается тем же мальчишкой с фермы. Свежее фермерское яйцо от супермаркетовского он еще отличит, но не более. В нашей паре пищевому разврату с наслаждением предаюсь я, а он мне это позволяет.Смотрю на электронную сигарету в комплекте с запасной батарейкой и сменными картриджами. Пожалуй, для того, чтобы бросить курить совсем, Луиза сейчас не в том эмоциональном состоянии, но электронную сигарету попробовать согласится. Я в этом совершенно уверена. Она не из тех, кто способен сказать «нет». Меня вновь охватывает злость. Маленькая жирная шлюшка. С трудом подавляю желание расколошматить дорогостоящее приспособление о стенку.При мысли о ней мне опять хочется плакать. Сижу на кухне, сквозь стеклянную заднюю дверь льется солнечный свет. Из носа у меня течет. Я сегодня ни разу даже не взглянула в зеркало. Не хочу видеть это прекрасное лицо, которое так меня подвело. Нетронутый кофе стынет на столе, а я невидящим взглядом смотрю на телефон, который держу в руке, и перед глазами у меня все плывет. Сделав глубокий вдох, беру себя в руки и принимаюсь набирать заранее заготовленный текст.Надеюсь, ты не очень скучаешь по Адаму J У меня для тебя есть маленький подарочек, который должен поднять тебе настроение! Не хочешь сходить в клуб в понедельник? А потом можно будет пообедать вместе. Будем готовиться к пляжному сезону, даже если пляж нам и не светит! Обнимаю.Ни словом не упоминаю ни о нашей вчерашней стычке с Дэвидом, ни о том, как он ушел, хлопнув дверью, ни как я притворилась спящей, когда он наконец бесшумно пробрался в дом и отправился спать в гостевую комнату. Умалчиваю о том, как посреди ночи он явился ко мне в спальню и, остановившись перед моей постелью, стоял и молча смотрел на меня, пока я лежала, крепко зажмурившись и прямо-таки физически ощущая гнев и ненависть, исходящие от его напряженного, точно сжатая пружина, тела. Такие острые, что я смогла дышать лишь после того, как он вышел. Ничего не говорю ей о том, что даже не поднялась, чтобы проводить его на работу, а все это время лежала, плача в подушку и изо всех сил сдерживая тошноту. И что я до сих пор с трудом ее сдерживаю.Я ничего не говорю ей об этом. Как бы зла я на нее ни была, я не хочу, чтобы она терзалась угрызениями совести еще больше, чем уже терзается. Не хочу потерять только что обретенную подругу, пусть даже она предала меня и в моей душе гнев борется с завистью. Я должна подавить эти чувства. Они не принесут мне никакой пользы и не заставят Дэвида любить меня.Для меня это стало полнейшей неожиданностью. Я не рассчитывала, что их отношения будут развиваться так стремительно. Да, вчерашний скандал я спровоцировала, но это было совершенно не сложно. Слишком много всего накопилось: стены спальни цвета лесной зелени, кошка, то, что произошло до нашего переезда, и всегда, всегда тайна из нашего прошлого, которая слишком крепко нас связывает. Я думала, что, хлопнув дверью, он пойдет и где-нибудь напьется, но не ожидала, что из бара он отправится прямиком к Луизе. Это было слишком рано. Слишком преждевременно.И вновь у меня увлажняются глаза. Такое впечатление, что внутри у меня бездонный колодец, и я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы справиться со слезами. Я отдавала себе отчет в том, что это будет нелегко. Нужно взять себя в руки. По крайней мере, Луиза пыталась сказать ему «нет». У нее добрая душа. Она порядочный человек. Она упоминала про меня и пыталась отправить его домой. К тому же она сама была пьяна. Спьяну очень просто потерять голову. С кем из нас такого не случалось? Меня бесит, что она переспала с ним, и бесит то, какую боль мне это причинило, но я даже не могу в этом ее винить. Она встретила его еще до того, как познакомилась со мной, так что ее вожделение уже разыгралось. По крайней мере, она не стала пытаться продолжить роман на работе, хотя при ее-то беспросветной жизни в тот вечер в баре она не могла не почувствовать себя особенной. Не могу не отдать ей должное. Разумеется, она от него без ума. Как я могу сердиться на нее за то, что она испытывает к нему ровно те же чувства, что и я?Все развивается стремительнее, чем я рассчитывала. Она нравится ему сильнее, чем я думала, и это стало для меня ударом.Мне необходимо быть сильной. Годы размягчили меня. Дэвиду хорошо с Луизой, и это все, что сейчас имеет значение, несмотря даже на то, что мне до смерти хочется явиться в клинику, выволочь ее за волосы на улицу и изругать за то, что оказалась такой тряпкой и с такой легкостью раздвинула ноги перед моим неверным муженьком. Я напоминаю себе, что мне совершенно необходимо, чтобы ему было с ней хорошо, поэтому нужно взять себя в руки и придумать дальнейший план.Делаю глоток остывшего кофе и заставляю себя выйти на солнце. Свежий воздух приятно холодит мое пылающее лицо. Надеюсь, сделать ставку на Луизу не было ошибкой с моей стороны. Надеюсь, она именно та, кем мне показалась. В противном случае все может очень сильно осложниться. Запрещаю себе думать об этом. Нужно мыслить позитивно.Прежде всего мне сейчас необходимо выспаться. Хорошенько выспаться. Я вымотана, физически и эмоционально, но стоит мне закрыть глаза, как перед ними встает эта парочка. Он, с жалким и поникшим видом сидящий на ее продавленном диване. Их пьяное совокупление. Его слезы жалости к себе в душе после того, как он смыл в унитаз презерватив. Тщательность, с которой он намывался, поливая себя из маленькой бутылочки с гелем для душа, которая оказалась у него с собой в кармане пиджака, — той же самой марки, какой он пользуется дома, чтобы я, не дай бог, с порога не учуяла ее запах. Вину и желание, борющиеся друг с другом внутри ее. И мне вновь становится невыносимо тошно.

Часть IIГлава 19Луиза— Почему ты решил стать психиатром? — спрашиваю я.Мне все еще не до конца верится, что я лежу в его объятиях. Сегодня он впервые за все время не бросился в душ смывать чувство вины и не поспешил уйти, а остался в постели со мной, чтобы поговорить. Сегодня мы с ним по-настоящему разговаривали: о моем разводе, о моих ночных кошмарах, о безумных свиданиях, которые все это время пыталась устраивать для меня Софи. Мы смеялись, и мне было очень приятно слышать его смех.— Ты в самом деле хочешь это знать? — интересуется он.— Да, — киваю я, уткнувшись носом в его теплую грудь.Разумеется, я хочу это знать. Я хочу знать о нем все. Несмотря на все мои клятвы себе, что это больше не повторится, за последние десять дней он появляется в моей квартире вот уже в третий раз. Однажды это случилось в выходные; и хотя я каждый раз твержу ему, чтобы шел домой, и вообще, дальше так продолжаться не может, я тем не менее раз за разом пускаю его в мою квартиру и в мою постель. Просто ничего не могу с собой поделать. При виде его вся моя железобетонная решимость куда‑то испаряется. Но хуже всего то, что я по-настоящему по нему скучаю. Мы пьем, мы трахаемся, он смотрит на меня с такой тоской в глазах, что у меня разрывается сердце. Да, это глупо. Да, это безумие. Но это заставляет мое сердце биться быстрее. Это наполняет меня жизнью. Позволяет на какое-то время забыться. Я пытаюсь сделать вид, что он всего-навсего тот мужчина-из-бара, чтобы не чувствовать себя такой сволочью, но понимаю, что просто пытаюсь обмануть саму себя. Меня тянет к ним обоим.Надо было сказать Дэвиду, что я знакома с Аделью, но момент давным-давно упущен, и если я во всем признаюсь ему сейчас, то буду в его глазах выглядеть ненормальной. И в то же самое время я не могу заставить себя порвать с Аделью. Она такая уязвимая. И она дает мне возможность увидеть Дэвида с той стороны, которая вызывает у меня почти такое же жгучее любопытство, как она сама. Каждый день я говорю себе, что кто-то один из них должен уйти из моей жизни, и каждый день откладываю принятие решения.Я уже немного влюблена в Адель, если можно так выразиться; она такая прекрасная, такая трагическая, такая завораживающая и так добра ко мне. А на другой чаше весов Дэвид — мрачная загадка. В постели он нежен и страстен, но никогда не говорит о своем браке, который на поверку оказался вовсе не таким уж идеальным. Я знаю, что должна порвать с кем-то одним, но не могу заставить себя сделать это. У меня такое чувство, что я срослась с ними обоими, а они оба срослись со мной. Чем сильнее я увлекаюсь Дэвидом, тем больше завораживает меня Адель. Это просто порочный круг какой-то.Я даже попыталась начать разграничивать, как это делает он. Я отделила их в своем сознании друг от друга. Адель — моя подруга, а Дэвид — мой любовник, а не ее контролирующий муж. Это тоже не идеал, но на безрыбье и рак рыба. В моей жизни есть дни, которые я провожу с Аделью, и ночи, которые я провожу с Дэвидом. Не исключено, что я вижу его даже чаще, чем она. И мне не нравится, какие чувства у меня вызывает эта мысль. Я практически торжествую победу.— Когда я подростком работал на ферме, была одна маленькая девочка, которая повсюду ходила за мной хвостиком. Ей было одиноко. У нее были богатые родители — им принадлежало большое поместье, — которые баловали ее, но в то же самое время не обращали на нее внимания, если ты понимаешь, что я имею в виду. Они были занятые люди. Временами настолько занятые, что им было не до нее. В общем, пока я работал, она болтала обо всякой всячине, рассказывала мне о своих ночных кошмарах, из-за которых вся их семья по ночам не могла спать. Когда я понял, что эти кошмары по-настоящему мешают ей жить, я нашел в букинистическом магазине одну книжку про сон и сновидения и подарил ее ей.Слегка цепенею, припоминая: Адель что-то говорила про ту самую книгу. И понимаю: она и есть та девочка. Мгновенно чувствую укол совести пополам с любопытством. Почему он умалчивает, что это у его жены были ночные кошмары? У него ведь нет необходимости скрывать от меня, что он женат. Так почему он никогда не упоминает о ней?— И как, помогла ей книжка?— Не думаю. Если мне не изменяет память, книжица была эпохи нью-эйдж — всякая эзотерическая белиберда. Она бы ничего толком там не поняла. Скорее всего, в конце концов родители отобрали у нее книжку, а ее саму отправили на терапию. Ей тогда было лет восемь-девять. Мой отец был фермером. Откровенно говоря, пил он больше, чем работал, и каждый раз, когда он с пьяных глаз получал очередную травму, я его подштопывал. Я уже тогда хотел стать врачом, но в то время это казалось несбыточной мечтой. Потом я подарил той малышке эту книгу, и это был первый раз, когда я хотел помочь исправить что-то у человека в голове. Что-то такое, где скальпель бессилен.С этими словами он крепче прижимает меня к себе, и хотя на самом деле он почти ничего нового не сказал, у меня появляется ощущение, что с его стороны это была попытка поделиться.— И должен сказать, что это интересная работа, — продолжает он. — Забираться к людям в голову и пытаться понять, как там все работает. — Он устремляет взгляд на меня. — Почему ты хмуришься?— Я не хмурюсь.— Хмуришься. Ну или твой лоб неожиданно настигла старость.Он клоунски морщит свой собственный лоб, разряжая атмосферу, которая вроде бы не должна быть мрачной, но почему-то ощущается именно такой.— Я не знаю, — говорю я. — Просто мне кажется, что без очень веской причины не стоит лезть в чужую голову. Мне не нравится мысль о том, что кто-то может ковыряться в моих мозгах.Я действительно так считаю, но хмурюсь из-за Адели. Он излагает ее историю под своеобразным углом. Как историю маленькой девочки, с которой он когда-то давно был знаком. Это не ложь, но и не вполне правда.Он улыбается мне, и я не могу не наслаждаться ощущением крепкой широкой груди, на которой покоится моя голова. Крестьянский сын. Может, конечно, он избегает упоминать о ней, щадя мои чувства, но я все-таки не наивная простушка, которая не отдает себе отчета в реальном положении вещей.— А ты точно уверена, что правильно выбрала профессию? — поддразнивает меня он. — Мы все-таки как-никак занимаемся мозгоправством.— Вот поэтому я сижу за своим столом и не лезу на кушетку.— Спорим, мне удалось бы заполучить тебя ко мне на кушетку?— Двусмысленные шутки тебе не к лицу.Я тычу его пальцем под ребра, и мы дружно хохочем.— А если серьезно, — говорит он после недолгого молчания, — если тебе нужна помощь по поводу твоих ночных кошмаров, даю слово, я не стану совать тебе сомнительные книжонки и отправлять восвояси. С тех пор я успел кое-чему подучиться.— Отрадно это слышать, — отзываюсь я с напускным легкомыслием.А сама думаю о тетради, которую дала мне Адель, и о том, что подумал бы Дэвид, знай он об этом. Уж лучше бы он в самом деле поднялся и ушел сразу после секса! Но эту мимолетную мысль я сразу же давлю.— Может быть, тебе стоило бы найти ту малышку, — бормочу я. — Вдруг ей все еще нужна твоя помощь.После этого он ничего больше не говорит.Глава 20ТОГДАДождь оглушительно барабанит по окнам, нагоняя на Адель, которая валяется на кровати рядышком с Робом, дремотное настроение. У него только что закончился сеанс психотерапии, а вот ей пора на занятие, но рисование ей надоело. Она уже сходила на йогу, чтобы от нее отвязались, — по всей видимости, предполагалось, что это поможет ей расслабиться, и, по правде говоря, так оно и случилось, главным образом по причине нудности этого занятия, — но на самом деле ей сейчас больше всего хотелось бы выбраться на свежий воздух вместе с Робом. Может, на этот раз на болота вместо озера ради разнообразия. Конечно, им не полагается уходить далеко без «групповода», но может быть, им удалось бы улизнуть незамеченными. Это отличительная черта хиппи, как говорит Роб. Они такие доверчивые. Даже ворота днем не запирают.— Я не сплю, — сообщает лежащий рядом с ней Роб и щиплет себя за руку. — Но такими темпами скоро усну. Тоска беспросветная.Адель, прыснув, вздыхает. Она надеялась, что после грозы небо окончательно расчистится, а вместо этого зарядил непрекращающийся серый ливень. Роб прав, тоска беспросветная — это оно и есть.— Когда вся эта твоя магия начнет действовать? — спрашивает он. — Меня уже достало пересчитывать пальцы. У меня такое чувство, что в один прекрасный день их окажется одиннадцать.— Это хорошо, — отзывается она. — Если их окажется одиннадцать, ты поймешь, что это сон. И тогда ты сможешь вообразить дверь, открыть ее и попасть в любое место, куда тебе захочется. И вообще, ты практикуешься всего несколько дней. Терпение, юный джедай.— Если это все какой-то розыгрыш, моя месть будет сладка и ужасна.— Куда ты отправишься в своих снах? — интересуется она. — Когда сможешь создать дверь?Лежать у него под боком уютно. Не как с Дэвидом — нет того накала страсти, и сердце у нее не колотится так сильно, как-то по-другому. Спокойно и умиротворяюще.— Домой?В ответ он смеется. Это не его обычный смех, теплый и заразительный, а скорее резкий отрывистый смешок, предназначенный для выражения иронии. Она уже научилась разбираться в оттенках его настроения.— Вот уж хрен. Впрочем, я бы отправился в какое-нибудь местечко, где прилично кормят. Тутошним поварам неплохо бы научиться делать жратву не совсем уж безвкусной. Ммм.Он пытается увести разговор в другую сторону, и это не укрывается от ее внимания. Она всегда считала, что он никогда не говорит о своей семье, оберегая ее, потому что она разом лишилась всех своих родных. Внезапно она чувствует себя никудышным другом. Они так много говорят о ней, о ее утрате, о том, как ей прийти в себя и жить дальше, что она лишь сейчас осознает: его собственный мир так и остался для нее закрытой книгой. Да, он развлекал ее байками из тех времен, когда принимал наркотики, но это все. Ничего серьезного. Ничего настоящего.— Что, все так плохо? — До сих пор они оба лежали на спине, глядя в потолок, но теперь она переворачивается на бок и подпирает голову рукой. — Поэтому ты сидел на герыче?— Нет, — улыбается он. — Я сидел на герыче, потому что это кайфово. Что же касается семьи, в общем, большую часть времени я живу с сестрой, Эйлсой. Ей тридцатник. — От него не укрывается ее реакция на такую разницу в возрасте. — Ну да, я поскребыш. Это такой вежливый эвфемизм к слову «ошибка». В общем, сейчас я живу с ней. Она такое же чмо, как и я, только немного в другом смысле, а мнения о себе самого высокого. Ну, в общем, у нас дерьмо, а не семейка. На хрена тебе об этом знать?— Ты же мой друг, — говорит она, тыча его в костлявые ребра. — Пожалуй, мой единственный настоящий друг, если не считать Дэвида. Разумеется, я хочу об этом знать.— Ну, ты, моя трагическая Спящая красавица, куда занимательней меня.— Разумеется.Она слегка краснеет. Ей нравится, когда он зовет ее так, хотя, наверное, с ее стороны это неправильно, ведь ее родители погибли, а это звучит почти насмешкой над ними.Он театрально вздыхает:— Господи, до чего же хочется вмазаться.— Я никогда не принимала наркотики, — признается она. — Даже травку не курила.Теперь настает его черед изумляться.— Без дураков?— Без дураков. Вернее, если в буквальном смысле, без дури. Мы живем — жили — в самой настоящей глуши. Я ездила только в школу и обратно, на автобусе, а потом, когда у меня начались проблемы, вообще какое-то время училась на дому.— Каждый слой под твоей безупречной кожей все интересней и интересней. Училась на дому? Господи, тогда ничего удивительного, что ты втюрилась в деревенского парня.Она пропускает эту небольшую шпильку мимо ушей. Он считает, что она слишком зависит от Дэвида. Это выражается не только в том, что он говорит, но и в том, чего он не говорит.— Это упущение надо срочно исправить, — заявляет он. — Вот увидишь, тебе понравится.Она смеется. Он говорит о наркотиках как о самой естественной вещи в мире. Наверное, для него так оно и есть. А ведь его нельзя назвать конченым наркоманом.— Для начала хотя бы травки.— Ладно, — решает подыграть ему она. — На травку я готова.И сейчас она действительно на это готова, хотя прекрасно понимает, что в Вестландз, скорее всего, никакой травки достать невозможно. Она и без всяких наркотиков вполне способна чувствовать себя свободной и дикой, как Роб. Но может, ей все-таки стоит попробовать, мелькает в голове бунтарская мысль. В конце концов, подросток она или кто?А что сказал бы Дэвид? Она пытается отогнать этот вопрос. Потому что слишком хорошо знает ответ. Дэвид был бы недоволен. Но почему она по поводу любого решения задается вопросом, чего бы хотел от нее Дэвид? Это же ненормально. Наверное, ей стоило бы стать больше похожей на Роба. Непочтительной. Независимой. Даже сама мысль об этом кажется предательством. Дэвид любит ее, а она любит Дэвида. Он спас ей жизнь.И все-таки. Может, сделать это, а ему ничего не говорить? Подумаешь, большое дело. Одна маленькая шалость, о которой вовсе не обязательно никого оповещать. Может, ей еще не понравится. Она смотрит на часы Дэвида, болтающиеся у нее на запястье. Стрелки показывают два с небольшим.— Все, теперь не отвертишься, — говорит Роб. — Пыхнем с тобой на пару. Это будет круто.Она уже видит, как его мозг включается в работу, ища возможности претворить эту идею в жизнь. Интересно, как бы сложилась его судьба, родись он в ее семье? Может, он бы сейчас учился в каком-нибудь престижном университете, даже получал бы стипендию. Может, он был бы тем сыном, которого всегда хотели ее родители.— Мне надо идти, — говорит она, и он в изумлении вскидывает на нее глаза:— Очередной сеанс психотерапии?Она смущенно мотает головой:— Нет, это мои адвокаты. Они приезжают сюда. Я хотела поговорить с ними кое о каких вещах. Ну, относительно наследства. — Она сама не понимает, почему так нервничает, но почему-то нервничает. — Узнать, как продвигается расчистка дома после пожара. Распорядиться насчет установки сигнализации и всего прочего.— Они приезжают сюда ради этого?Адель практически слышит, как лихорадочно работает его мозг.Она поднимается, и длинные волосы падают ей на лицо.— Да. Долго объяснять. — Она ослепительно ему улыбается. Против этой улыбки невозможно устоять: она сама говорит, что все в полном порядке. — Ты пока сосредоточься на щипках. Если ты в самое ближайшее время не разберешься, как это делается, я решу, что все твои ночные кошмары — инсценировка.Он улыбается в ответ:— Ладно, Йода. Исключительно ради тебя. Только сначала, пожалуй, пойду подрочу.— Фу.На прощание они улыбаются друг другу, и это ее радует. Она знает, что Роб переживает. И считает, что Дэвид слишком уж ее контролирует. И совершенно точно не одобрит то, что она собирается сделать.Глава 21ЛуизаПрошло уже десять дней с тех пор, как Адель подарила мне электронную сигарету, и неделя с последней выкуренной настоящей сигареты, а я до сих пор испытываю чувство некоторой самодовольной гордости, когда кладу ее в сумочку и отправляюсь на работу. И почему я раньше ее не попробовала? Электронные сигареты продаются на каждом углу, но, как и все прочее в моем личном перечне того, что нужно сделать, решение бросить курить неизменно откладывалось на завтра. Но коль скоро Адель потратила на нее деньги, я просто не могла не попробовать, в особенности принимая во внимание все обстоятельства. Я не ожидала, что она мне понравится, и не ожидала, что она сработает, но оказалось, очень приятно просыпаться и не чувствовать табачной вони от собственных волос. То же самое и с одеждой. Адам будет рад, и Иэн тоже, конечно. Не то чтобы его мнение кого-то интересовало, но все равно, мне не хотелось бы быть матерью, которую осуждает вторая жена ее бывшего мужа за то, что та курит, несмотря на ребенка. Теперь у нее этого повода осудить меня не будет. Да, возможно, я прикладываюсь к электронной сигарете слишком часто — потому что теперь беспрепятственно могу курить прямо в квартире, — но я дала себе слово, что, когда Адам вернется, буду обращаться с ней как с самой обычной сигаретой и выходить на балкон, когда захочу покурить.Иду по улице пружинистой походкой, полной грудью вдыхая летний утренний воздух, и чувствую себя счастливой. Хотя вроде бы не с чего. Все так запуталось, и винить в этом, кроме себя самой, некого, но я каким-то образом ухитряюсь не думать об этом. Я даже, несмотря на угрызения совести, научилась получать некоторое удовольствие от отсутствия Адама. Я постоянно по нему скучаю, но зато теперь у меня больше свободы. Я могу немного побыть женщиной как таковой, а не просто мамой Адама.С утра я обнаружила на весах, что скинула больше чем килограмм. Сегодня десятый день не только с перехода на электронную сигарету, но и с отказа от пиццы, картошки и хлеба, и я сама не могу поверить, насколько лучше я себя стала чувствовать. Адель была права. Углеводы — творение дьявола. Оставим их на загрузочные дни. К тому же соблюдать диету в отсутствие Адама куда легче. Побольше мяса, рыбы и салатов. Яйца на завтрак. Я даже почти не чувствую голода, но это отчасти из-за того, что большую часть времени у меня сводит живот от смеси желания с угрызениями совести. Может, мне все-таки удастся сбросить эти чертовы три кило. Я даже сократила употребление вина, а то, что все-таки пью, я учитываю в подсчете дневной нормы калорий. Теперь осталось только разобраться с этой сонной методой, чтобы начать наконец по-человечески спать по ночам. Нужно заставить себя проделывать все положенные ритуалы каждый час, вместо того чтобы начать с места в карьер, а потом благополучно все забросить. Я полна решимости приложить к этому все усилия. У меня такое чувство, что я плачу Адели за все то добро, которое она мне сделала, черной неблагодарностью. Да, я сама понимаю, как глупо это звучит.Я сегодня рано — в кои-то веки за последнее время, — и вместо того, чтобы направиться прямиком в офис, решаю пройтись вокруг квартала и насладиться прекрасным утром. Заодно и какую-то часть нормы по шагам выполню — на телефоне у меня установлено новое приложение, безмолвным голосом совести требующее от меня каждый день проходить по десять тысяч шагов. Это была тоже идея Адели. Она отличная подруга. И хуже всего то, что, если бы нашу историю вытащили на ток-шоу, я выглядела бы в нем подлой дрянью. Наверное, я такая и есть. Во всяком случае, веду я себя именно так. Я это понимаю. Но в жизни ведь не бывает ничего только черного или белого. Адель мне действительно нравится. Такой подруги у меня не было уже много лет, и она так отличается от других людей. Такая элегантная, милая и настолько заинтересованная во мне. С Софи у меня вечно такое чувство, как будто она делает мне одолжение, выискивая для меня окошко в своем плотном графике. С Аделью же совершенно другое дело. С тех пор как она появилась в моей жизни, я, пожалуй, ни одного сообщения Софи не написала. Вроде бы ее дружбы мне должно было быть достаточно. Но этого оказалось мало. Может, я в последнее время не так много ем, но это не отменяет того факта, что я жадная. Адель и Дэвид. Я хочу обладать ими обоими. Это еще одна причина, по которой меня не тянет общаться с Софи. Она вынесла бы мне весь мозг по этому поводу. Вытаскиваю из сумочки электронную сигарету и дымлю на ходу.Как бы там ни было, говорю я себе, когда вновь показывается клиника, с сексом все равно придется завязывать. До возвращения Адама осталась всего пара недель, а потом я не смогу больше принимать Дэвида по ночам. А вдруг Адам когда-нибудь пересечется с Аделью? И упомянет при ней о Дэвиде? И вообще, какая мать захочет подать собственному сыну такой пример? Чтобы он считал, что для женатого мужчины нет ничего предосудительного в том, чтобы прийти в гости, потрахаться и уйти домой? Пытаюсь убедить себя саму в том, что это и есть моя главная забота, но кого я хочу обмануть? Мое главное опасение в том, что Адам еще слишком мал, чтобы хранить секреты. Если он вдруг какими-то судьбами после школы окажется у меня на работе, последнее, чего мне хотелось бы, — это чтобы он узнал в мамином начальнике мужчину, который время от времени наведывается к ней по ночам. Господи, как это все отвратительно. Хуже того, это глупо и эгоистично с моей стороны. Но когда Дэвид прикасается ко мне, я буквально оживаю. Я люблю его запах на моей коже. Люблю чувствовать его всей кожей. Люблю его улыбку. Рядом с ним я превращаюсь в девочку-подростка. А рядом с Аделью чувствую себя кем-то, кто имеет значение. Я важна для нее.Опускаю руку в карман моих офисных брюк и чувствую, что они стали сидеть на талии слегка свободнее. Я определенно становлюсь стройнее. Пожалуй, Дэвид с Аделью на пару возвращают меня к жизни.— Я не была уверена, будешь ты есть или нет. — Сью уже поставила чайник и теперь протягивает мне сэндвич с беконом. Сквозь промасленную бумагу проступает кетчуп. — Если нет, ничего страшного, я найду, куда его пристроить. — Она улыбается. — В крайнем случае сама съем.— Нет, спасибо, — отказываюсь я, радуясь возможности нарушить еще один ритуал. — Загрузочный день у меня завтра.После вчерашнего секса я, кажется, готова съесть слона, но в пластиковом контейнере ждут своего часа два яйца вкрутую, так что ими я и обойдусь. Когда сидишь на диете, главное — планировать все заранее, — этому меня тоже научила Адель, так что теперь я варю яйца сразу по шесть штук и храню их в холодильнике. Бекон пахнет соблазнительно, но, отказываясь от него, я испытываю какое-то извращенное удовольствие. Это дает мне своего рода иллюзию контроля, хотя бы над чем-то. Бекон — далеко не самое важное из того, чему мне следовало бы сказать «нет», но это хоть какое-то начало.— Прости, — говорю я. — Мне надо было написать тебе эсэмэску и предупредить. Я отдам тебе деньги.— Ой, да брось ты. — Она ставит передо мной кружку с чаем. — Ты в последнее время отлично выглядишь. Почти светишься.Она с любопытством смотрит на меня.— Я не беременна, если ты на это намекаешь! — Несмотря на то что настроение у меня приподнятое, слово «беременность» по-прежнему не идет у меня из головы.— Вообще-то, я собиралась спросить, не появился ли у тебя новый мужчина.— Твоими бы устами.Я со смехом принимаюсь чистить яйцо.— Ну, продолжай в том же духе, и у тебя отбою от них не будет, — говорит Сью. — Такая симпатичная женщина не должна быть одна. Пора тебе уже снова начать ходить на свидания.— Может быть. Пока что я намерена заниматься собой.Я все еще улыбаюсь, хотя при мысли о том, что сказала бы Сью с ее многолетним браком и твердыми принципами, попробуй я объяснить ей ситуацию, мне становится немного тошно. Она решила бы, что я окончательно потеряла рассудок и перестала понимать, что хорошо, а что плохо, и была бы совершенно права. Но, с другой стороны, я чувствую себя счастливой впервые за черт знает сколько времени, и неужели это в самом деле так ужасно? При условии, что никто не страдает? Мы все умеем хранить секреты. Адель, я и Дэвид. Пока все идет так и дальше, почему мне нельзя получить свой кусочек счастья? Почему мне нельзя быть с ними обоими?Сью все так же смотрит на меня, уверенная, что я что-то скрываю, и я не могу ее винить. Я знаю, что глаза у меня блестят, а в походке появилась пружинистость, которой уже давным-давно не было.Приканчиваю яйца и, опустив глаза, пересчитываю пальцы на руках. Надеюсь, у Адели все хорошо. Они опять поссорились вчера вечером? Поэтому он пришел ко мне? Или он улизнул из дома под предлогом того, что идет заниматься своим благотворительным проектом? Пожалуй, я в последнее время думаю о них чаще, чем о себе самой. От вина он вчера отказываться не стал, но, когда уходил от меня, не был пьян. Возможно, ему удалось скрыть от нее тот факт, что он пил. Я начинаю думать, что он достиг в этом деле недюжинного мастерства. Быть может, стоит попытаться поговорить с ним об этом. О его пристрастии к спиртному. Может, в этом и заключается корень всех проблем с их браком? Адель практически не пьет. Когда мы с ней обедаем где-нибудь вместе, я могу пропустить бокальчик, она же к спиртному не притрагивается. Мне, пожалуй, стоит тоже сократить употребление. Это наверняка поможет мне быстрее расстаться с лишними килограммами.Оставляю Сью доедать второй сэндвич, а сама отправляюсь в кабинет Дэвида раскочегарить кофеварку. Как ни глупо это звучит, в некотором роде это попытка игры в семью. Сердце у меня возбужденно екает, и я не в силах унять это возбуждение. Мне всегда нравилась моя работа, но теперь в ней появился дополнительный кайф. Я ловлю себя на том, что смотрю на его руки, подписывающие рецепты и письма, и вспоминаю, как они касались меня. И в каких местах.По-прежнему иногда вспоминаю про то, в какой панике была Адель, когда испугалась, что пропустит его звонок, и про запас таблеток в кухонном шкафчике. Но может, на самом деле тут нет ничего пугающего? Может, она и вправду нервная? Она ведь сама призналась, что у нее были проблемы с психикой. Может, Дэвид действительно защищает ее, а вовсе не контролирует? Кто знает, что там на самом деле происходит у них за закрытыми дверями? Все равно спросить об этом его самого я не могу: тогда он узнает, что я знакома с Аделью, и точно решит, что я полоумная преследовательница. К тому же это будет предательством по отношению к Адели. Господи, все так запутанно. Я отдаю себе в этом отчет, но это не мешает моему сердцу учащенно биться всякий раз, когда он появляется на пороге.— Доброе утро, — говорю я.— И тебе тоже доброе утро.Вид у него усталый, но улыбается он тепло и искренне, и его синие глаза искрятся только для меня, и мое лицо мгновенно идет красными пятнами. Бред какой-то. Мы работаем бок о бок каждый день. Мне пора бы уже привыкнуть к его близости, но сегодня утром все по-другому. Что-то переменилось прошлой ночью, когда мы лежали в постели и разговаривали. Разумеется, это не продлилось долго — привычное чувство вины очень скоро вклинилось между нашими остывающими телами. Мужчины — странные существа. Они ведут себя так, как будто смех и душевная близость — предательство куда более худшего свойства, нежели секс. А впрочем, наверное, так оно и есть. Когда Иэн изменил мне, от этого было больнее всего, едва я перестала сходить с ума по поводу собственно секса на стороне. Видимо, это потому, что смех сложнее разграничить.Это все чудовищное предательство, хотелось мне сказать ему, когда он уходил. Абсолютно все. Но я не смогла выдавить ни слова. Да и как я смогла бы? Я ведь не хочу, чтобы все закончилось. В этом заключается неприятная правда. Я хочу и на елку влезть, и задницу не ободрать. Хочу сохранить и любовника, и новообретенную лучшую подругу.— Ты сегодня в хорошем настроении, — замечаю я.Он открывает рот, чтобы ответить; уголки его губ вздрагивают в полуулыбке, а от вида его рук, засунутых в карманы брюк, сердце у меня готово растаять, но тут в кабинет вдруг входит доктор Сайкс:— Дэвид? Можно вас на пару слов?Я с улыбкой удаляюсь к себе в приемную, прикрыв за собой дверь. Зыбкий миг чего-то неуловимого между нами миновал, а впрочем, это, наверное, и к лучшему. Мне необходимо взять себя в руки. Что бы между нами ни было, это не может продлиться долго. Я не должна привязываться. Это всего лишь страсть. Она пройдет. Она не может перерасти во что-то большее, я этого не допущу. Впрочем, мне самой в это слабо верится. Слишком колотится у меня сердце.К обеду я принимаю уже шестой звонок от Энтони Хокинза, и с каждым разом голос его звучит все более и более возбужденно. Изо всех сил пытаюсь сохранять спокойствие, одновременно убеждая его прекратить нам названивать.— Как я уже сказала, мистер Хокинз, я все передам доктору Мартину, как только он освободится. Если вам необходима срочная помощь, я рекомендовала бы вам…— Я хочу поговорить с Дэвидом. Мне нужно кое-что ему сказать.— Он непременно перезвонит вам, как только сможет.В трубке я слышу его учащенное дыхание.— Вы точно правильно записали мой номер? Не хватало только, чтобы он не смог до меня дозвониться из-за неверного номера.Я повторяю ему номер с экрана компьютера, и он наконец вешает трубку. Потом вношу его последний звонок в список всего того, что надо передать Дэвиду, остро желая, чтобы он поскорее вышел со своего совещания и взял на себя Энтони. Если честно, он слегка меня беспокоит. Насколько мне известно, лечение проходит хорошо, и по плану у Энтони следующий прием в понедельник. Он приходит к нам три раза в неделю, иногда чаще, по своему собственному желанию. Очень надеюсь, у него не случился неожиданный откат, если ему вдруг так приспичило поговорить с Дэвидом под конец рабочей недели.Наконец доктора выходят из кабинета, и я передаю список звонков Дэвиду.— Я знаю, что у вас уже обеденный перерыв, но думаю, будет лучше, если вы ему перезвоните. Он был очень чем-то возбужден.— А язык у него, случайно, не заплетался? — спрашивает Дэвид, глядя на время звонков.— Нет. Нет. Вроде бы нет.— Я сейчас же ему перезвоню. Можете найти мне телефоны его родителей и его адвоката? И его семейного врача?Я киваю. Мы вновь вернулись к ролям начальника и секретарши, и в этом, вопреки распространенным стереотипам, нет вовсе ничего сексуального.— Я сброшу их вам на емейл.— Спасибо.С этими словами он скрывается у себя в кабинете, по-прежнему глядя в листок с записями. Я в глубине души надеюсь, что он оглянется на меня и улыбнется, или еще что-нибудь, но он не оборачивается. Все его мысли заняты исключительно Энтони. Мне это в нем нравится. У нас тут есть доктора, которые, несмотря на то что являются прекрасными специалистами в своей области, способны полностью дистанцироваться от своих пациентов. Может быть, такой подход лучше и профессиональнее, но мне кажется, что Дэвид не из таких. Хотя я сомневаюсь, чтобы эти доктора каждый вечер накачивались спиртным. Он, конечно, очень странный. Я в очередной раз задаюсь вопросом, какие демоны его одолевают. И каким образом человек, обладающий такой способностью выслушать других и разговорить их, настолько закрыт и неразговорчив сам.Перекусываю припасенным салатом прямо за своим столом и наслаждаюсь пятничным затишьем. Энтони звонит еще дважды, хотя сам подтверждает, что разговаривал с Дэвидом. Он утверждает, что забыл кое-что рассказать, и настаивает на том, чтобы его снова соединили. Я вежливо его отфутболиваю, не желая оказаться втянутой в разговор, вести который не в моей компетенции.В два тридцать на линии Дэвида загорается индикатор звонка. Разговор длится чуть больше минуты, и я понимаю, что он звонит Адели. Очень старалась не заострять внимание на этих звонках, но ничего не могу с собой поделать. Он звонит ей в половине двенадцатого и в половине третьего каждый день. Звонки совсем короткие. Вежливый разговор по работе в такое время не втиснешь. Каждый день они напоминают мне о панической спешке, в которой Адель мчалась домой, торопясь успеть. С тех пор я уже провела с ней достаточно времени, чтобы навидаться этих звонков с другой стороны, хотя она каждый раз выскальзывает в соседнюю комнату или в коридор, чтобы ответить. Из всех вещей, которые я считаю неправильными в моей ситуации, из всего того, что заставляет меня стыдиться, именно эти звонки не дают мне покоя сильнее всего. Что происходит между этими двумя? Что за любовь их связывает? И любовь ли это вообще? Я чувствую укол зависти.Под конец дня, когда последние клиенты уходят и в офисе воцаряется предчувствие выходных, Дэвид появляется на пороге своего кабинета в куртке и с портфелем в руке. Я не ожидаю, что он задержится в офисе, — он ни разу не задерживался, и это было бы странно, — и тем не менее ощущаю легкий укол разочарования.— У Энтони все в порядке? — спрашиваю я, отчасти из беспокойства, отчасти из желания поговорить с ним.Никаких подробностей он рассказать мне не может, я прекрасно это знаю — и все равно спрашиваю.— Постарайтесь не разговаривать с ним очень долго. Я дал ему прямой номер телефона в качестве временной меры, но если ему не удастся дозвониться мне напрямую, он может начать названивать вам. Ни в коем случае не вовлекайтесь с ним ни в какие разговоры личного характера.Я в легком замешательстве киваю. Что стряслось?— Ладно.Мне не удается скрыть свое изумление, и Дэвид его замечает.— У него обсессия. Видимо, героин на какое-то время облегчал его состояние, но очень быстро сам превратился в обсессию. Я очень надеялся, что он не привяжется так скоро, но ошибся.Я вспоминаю все его звонки.— У него фиксация на вас?— Не исключено. Но я не хочу, чтобы он перенес ее на вас, если не сможет дотянуться до меня. Не то чтобы он считал меня каким-то особенным — у него склонность привязываться к новым людям. Вот и меня тоже эта участь не миновала.— Я вполне в состоянии справиться с этими звонками.Мне хочется донести до него, что я, вообще-то, неплохо разбираюсь в том, что делаю, но в то же время мне приятно, что он беспокоится за меня. Меня, впрочем, куда больше беспокоит он сам.— Он не опасен?— Вряд ли, — отвечает Дэвид с улыбкой. — У него просто небольшие проблемы. Но в ваши обязанности не входит рисковать собой.Сью на кухне споласкивает чашки, перед тем как отправить их в посудомоечную машину, со своего места ей нас отлично видно и слышно, так что я не могу задать ему вопрос о его планах на выходные. На самом деле мне не так уж и хочется о них знать — Адель постоянно стоит между нами, несмотря даже на то, что он никогда о ней не упоминает. И теперь, когда обсуждение всех рабочих вопросов окончено, он неловко желает мне хороших выходных и направляется к двери.Уже практически стоя на пороге, он быстро оборачивается и смотрит на меня. Напоследок. Меня захлестывает сначала волна счастья, а потом волна ревности. Он идет домой, к ней. На выходные. Думает ли он обо мне в это время? Наверняка, потому что ему уже случалось появляться у моих дверей в субботу, но вот что именно он думает? Рассматривает ли возможность уйти от нее ко мне? Как бы мне хотелось знать, что я для него значу. И к чему это все приведет, если вообще приведет к чему-нибудь. В таком случае он должен был бы хоть раз завести об этом разговор? Мы все-таки не дети. Снова чувствую себя дешевкой и обессиленно поникаю на стуле. Я должна положить этому конец. Я отдаю себе в этом отчет.Смотрю на часы: время подбирается к пяти. Отвожу взгляд, потом вновь смотрю на стрелки. Время остается тем же самым. Мне нужно еще вымыть кофеварку, доделать кое-какие дела к понедельнику, а там можно будет и самой идти домой.Надо бы, наверное, выйти сегодня на пробежку, но я так устала от вечного сна урывками, что точно никуда не пойду. Щиплю себя. «Я не сплю», — бормочу себе под нос.Глава 22АдельВечер мы провели дома, как любая другая семейная пара — ужин, телевизор, ни к чему не обязывающий обмен репликами, — но ночевать Дэвид все равно ушел в гостевую комнату. Сослался он при этом на теплую погоду, но дом у нас большой и старый, и благодаря толстым стенам в просторных комнатах сохраняется относительная прохлада. Отправляясь спать, он даже не взглянул на меня. Не то чтобы это стало для меня неожиданностью, но все равно ощущение было такое, как будто меня ударили под дых осколком моего же собственного разбитого сердца.Когда с утра он начал ходить по комнате, я быстро собралась и поехала в спортклуб — чтобы не смотреть на него с другой стороны убийственной незримой трещины, которую дал наш брак. Нужно было выплеснуть куда-то свои тщательно подавляемые эмоции, и я сначала хорошенько выложилась на беговой дорожке, а потом от души позанималась на тренажерах, хотя это не доставило мне никакого удовольствия. Тренировки теперь превратились для меня в бесполезную трату времени. Зачем теперь все? Зачем теперь я?Возвращаюсь домой как раз вовремя, чтобы успеть приготовить нам обоим легкий обед, а потом он уезжает. Заниматься своим благотворительным проектом. За ним заезжает какой-то плохо одетый толстяк на старом драндулете. Они все выглядят одинаково, эти творцы добра. Со времен моего пребывания в Вестландз в этом отношении ничего не изменилось. Можно подумать, плохая одежда каким-то образом делает их более достойными людьми. Хорошо бы эта благотворительность не оказалась полным враньем, ведь я знаю, что он по меньшей мере однажды воспользовался ею как прикрытием, а сам отправился к Луизе.После того как он уехал, у меня мелькнула мысль, не написать ли ей с предложением выпить где-нибудь кофе, — мне вдруг стало очень одиноко в нашем доме, — но потом я передумала. Понятия не имею, где он шляется, и хотя мы живем в людном месте, каких только случайностей в жизни не бывает. Не хочу, чтобы все мои планы полетели псу под хвост, если он заметит нас из машины просто потому, что на меня нашла хандра.Вместо этого я решила прибраться в доме и надраивала туалеты, пока они не заблестели, а я не запыхалась. От моего занятия меня отвлек почтальон, бросивший — как всегда, с опозданием — пачку субботней корреспонденции в ящик.При виде конверта со знакомым фирменным штампом в углу и аккуратно надписанным от руки адресом я порадовалась, что не стала днем затевать ссору. Это был бы уже перебор, а такое в мои планы не входит. Этого письма будет вполне достаточно, чтобы выбить его из колеи. Я представляю прошлое, которое, точно зыбучий песок, медленно, но верно затягивает Дэвида все глубже и глубже, и мне снова становится грустно.Распечатываю конверт, внимательно изучаю колонки цифр расходов с описаниями и пробегаю глазами сопроводительное письмо. Ничего неожиданного или необычного — как, впрочем, и всегда. Мы никогда не бываем в Фейрдейл-Хаусе, и вообще, с тех пор, как выгорело одно его крыло, там больше никто не жил. Перечитываю письмо. В главном здании кое-что отремонтировали. Подлатали изгороди. Камеры видеонаблюдения работают. Поместье содержится в безукоризненном порядке. Газ и электричество оплачиваются вовремя и подаются без перебоев. Канализация полностью исправна. Арендаторы вносят плату за земельные угодья строго вовремя. Летом расходы неизменно ниже, чем зимой: нет необходимости так сильно отапливать дом в условиях суровой шотландской погоды. Честно говоря, думаю, почти никто уже и не помнит о том, что поместье существует — замок Спящей красавицы, отгороженный от мира зарослями терновника.Письмо и счет я отношу на кухню, где они неминуемо должны попасться на глаза Дэвиду. Кладу их так, чтобы создалось впечатление, как будто я их там бросила. Пусть позлится. Мне не положено вскрывать эти письма. Увидев штамп управляющей компании, я должна была положить конверт ему на стол. Письмо адресовано нам обоим, но все в курсе, что за деньги в нашей семье отвечает он. А я всего лишь хорошенькая куколка — жена с трагическим прошлым, за которой необходим присмотр.Адвокаты перестали донимать нас вопросами, собираемся ли мы продавать поместье. Оно — наш пожизненный крест. Хотя, может быть, когда-нибудь в будущем… Сердце у меня трепещет от замаячившей перспективы. От возможности того, что наш секрет когда-нибудь выплывет на свет божий, лишенный своей грозной силы и безобидный, не способный больше никому навредить. Освободив нас от своей власти. От этой мысли голова у меня идет кругом, но в то же самое время она придает мне силы.Смотрю на часы. Восемь тридцать. За окном зарождаются летние сумерки. Дэвид вернется после десяти. Ужин он не заказывал, так что об этом можно не думать. Впрочем, мне и так есть чем заняться, и откладывать это в долгий ящик не имеет смысла. Мне нужно быть готовой. Быть во всеоружии. В некотором смысле я даже жду этого с нетерпением.Все, что мне нужно, — это лишь действовать очень, очень осторожно.Глава 23Луиза— Мать! Ты в своем уме или как? Это же полный абзац! Это даже я понимаю, а ты же знаешь, как я люблю найти себе приключений на собственную задницу.Я прямо-таки всей кожей чувствую неодобрение Софи, громогласно и недвусмысленно высказываемое ею в телефонную трубку, и уже жалею о том, что вообще что-то ей рассказала.— Чем ты думала? И почему раньше молчала?— У меня было много дел, — мямлю я.Кто вообще дал ей право меня осуждать? Уж чья бы корова мычала.— Да конечно. Даже если не принимать во внимание тот факт, что он твой начальник, это все равно нехорошо. Я, конечно, рада, что ты вылезла из своей раковины, но я немного не то имела в виду.Она пытается смягчить смысл своего заявления, облекая его в шутливую форму, но лицо у меня все равно пылает, и я расхаживаю кругами по квартире. Она и позвонила-то мне потому, что у нее сорвались планы на вечер и альтернативой было торчать дома в обществе Эллы. Интересно, она вообще заметила, что я перестала писать ей эсэмэски?— Да знаю я, знаю, — говорю я вслух. — Я закончу эти отношения.— С кем именно? С ней или с ним? У меня такое чувство, что ты трахаешься с ними обоими. — Она умолкает. — Так как, трахаешься?Я против воли улыбаюсь, несмотря на то что она меня бесит.— Нет, разумеется, нет. Просто… Не знаю, как объяснить. Каждый раз, когда я пытаюсь порвать с кем-то из них, у меня ничего не выходит.— Хочешь моего совета? — спрашивает Софи, и тут на заднем плане слышится детский голосок. — Луиза, погоди минутку. — Она отодвигает трубку ото рта и недовольно бросает в сторону: — Что? Я же сказала тебе, Элла, мама разговаривает по телефону. Пойди попроси папу. Значит, попроси его еще раз. — Ее голос вновь слышится в трубке. — Прости, Лу. Одна морока с этими детьми…У меня перехватывает горло. Я не уверена, что мне нужен ее совет. Что мне сейчас действительно нужно, так это чтобы она со смехом сказала мне, что все в полном порядке, и вообще, это же просто здорово. Но что-то подсказывает мне, что я этого не дождусь. И я не ошибаюсь.— Если хочешь моего совета, милая, — продолжает она, — пошли к черту их обоих. Ты не сможешь быть ее подругой, потому что все, ты уже переспала с ее мужем, и это задница, и его любовницей быть тоже не сможешь, потому что он женат на женщине, с которой ты дружила, и это тоже задница. Хранить в тайне роман на стороне и так дело сложное, и думаю, ты не из тех, кому это раз плюнуть, — и это комплимент. Не твое это, Лу. Пойди, что ли, на «Тиндер» или еще куда-нибудь. Там уйма классных мужиков, можешь мне поверить. Одиноких и все такое прочее. Честное слово, если до следующего раза, когда мы с тобой увидимся, ты не зарегистрируешься на «Тиндере», тебе несдобровать. Договорились?— Договорились, — цежу я сквозь зубы, лишь бы она удовлетворилась и поскорее от меня отвязалась.— Мне надо бежать, Лу, Элла вот-вот закатит скандал. Но ты не пропадай. Звони, если что-нибудь понадобится.Она вешает трубку, но ее слова эхом звучат у меня в ушах: «Пошли к черту их обоих». Легко ей говорить — с ее-то бурной жизнью, семьей и многочисленными романами. У нее, в отличие от меня, никогда нет недостатка ни в мужском внимании, ни в общении.Мы с ней вообще, скорее всего, не увидимся до возвращения Адама, а тогда мне все равно придется дать Дэвиду отставку, так что вопрос решится сам собой. Не то чтобы я считала нужным что-то делать по требованию Софи. Когда она рассказывает мне о своих похождениях, я слушаю, киваю и держу свое мнение при себе. Почему она не может поступать так же? Она считает, что ей виднее, но это вовсе не так. Не представляю, чтобы Адель позволила себе вот так поучать меня. Адель выслушала бы меня и поддержала — как настоящая подруга.Я ловлю себя на том, что звучит это совершенно безумно, учитывая всю ситуацию, поэтому решительно выкидываю Софи из головы и наливаю себе второй по счету бокал вина, бросив в него несколько кубиков льда, чтобы растянуть на подольше. Меня не мучает совесть, потому что я урезала дневной рацион, чтобы не превысить свою норму по калориям, к тому же, честно говоря, все могло быть гораздо хуже. В выходные трудно соблюдать диету, но теперь, когда я начала замечать эффект, сдерживаться немного легче. Я не пошла на пробежку: из-за своих кошмаров опять не выспалась и бегать у меня просто не было сил. Зато устроила себе основательную прогулку, и хотя мне до смерти хотелось хлеба, ограничилась на ужин рыбой с овощами. Потом позвонила Адаму с Иэном и стоически выслушала перечень всех тех изумительных вещей, которыми они лакомятся у себя во Франции, отчего в животе у меня урчит еще больше.Так что я не собираюсь терзаться угрызениями совести из-за вина. Нельзя лишать себя вообще всего приятного, и я позаботилась о том, чтобы оградить себя от искушения под бокальчик вина набить желудок запрещенными вещами. В холодильнике у меня шаром покати, а я слишком ленива, чтобы в такое время тащиться в магазин. И вообще, вино мне нужно для того, чтобы заснуть. Мои ночные кошмары стали хуже, но, пожалуй, не стоит этому удивляться, если трахаешься с мужем новой подруги. Я произношу про себя это грубое слово и внутренне вздрагиваю. Да, неудивительно, что я так плохо сплю.В попытке как-то отвлечься от удручающих мыслей беру пульт от телевизора и принимаюсь переключаться с канала на канал. На одном идет дурацкое шоу талантов, которое невозможно смотреть. По другому показывают старую серию «Детектива Джека Фроста». Ничего интересного. Снова пью вино и думаю про Дэвида с Аделью. Мысли о них теперь постоянно сопровождают меня в фоновом режиме. Интересно, а он обо мне думает? А она? Я едва удерживаюсь от смеха. По-моему, это уже ненормально. Пожалуй, стоит отправиться в постель пораньше. Хорошо хоть завтра можно будет поваляться, если я опять не смогу выспаться из-за кошмаров.Иду на кухню и наливаю себе еще один бокал. Если я на этом остановлюсь, там останется чуть меньше половины бутылки, и это все равно будет прогресс по сравнению с моей обычной нормой. Интересно, что сейчас делает Дэвид? Накачивается спиртным дома? Или они пошли куда-нибудь ужинать? А может, терзаемый угрызениями совести, он решил заняться с ней сексом? Сравнивает ли он наши тела? Господи, очень надеюсь, что нет. В голове у меня роятся вопросы, и я бросаю попытки противостоять им.Вытаскиваю из ящика на кухне ту самую тетрадь. Это та ниточка, которая связывает меня с ними, и раз уж мне все равно не удается выкинуть их из головы, почему бы не погрузиться в прошлое Адели? Пусть даже для того, чтобы разобрать нацарапанные корявым, небрежным почерком слова, приходится прилагать усилия. Кроме того, за последнюю пару дней я сильно продвинулась в выполнении ритуалов. Может, теперь я наконец толком их освою.Выключаю телевизор и, прихватив бокал с вином, иду в спальню. По всему телу разливается приятная хмельная истома, хотя я не так уж и много выпила. С этой диетой напоить меня будет ничего не стоить. Изо всех сил отгоняю мысли о том, что в сложившихся обстоятельствах меня вообще ничего не стоит развести на что угодно.Бросаю всю одежду прямо на пол у кровати и, оставшись в одной футболке, забираюсь в постель. Глаза у меня уже слипаются, и я делаю большой глоток вина. Я не почистила зубы. Ладно, почищу, когда допью бокал, — все равно мята не слишком хорошо сочетается с вином — но, скорее всего, меня сморит раньше, и тогда я сделаю это, когда через несколько часов проснусь от кошмара. Вот она, настоящая жизнь в стиле рок-н-ролл, думаю я, улыбаясь тому, насколько не в стиле рок-н-ролл ложиться спать в десятом часу вечера. Потом включаю прикроватный торшер и открываю тетрадь. Мелкий крючковатый почерк поначалу требует напряжения глаз, но мало-помалу я привыкаю к нему. Прошлое Адели и Дэвида. Твой сон, твердит мне мой внутренний голос. Ты читаешь это все ради того, чтобы твой сон наконец наладился. Ага, как же, парирую я. Мы оба знаем, что это вранье.…Начинается все как обычно. Я убегаю, а они все меня преследуют. Дилеры из поместья, моя давным-давно откинувшая копыта никчемная мамаша, Эйлса, тот парень, которого я избил тогда в переулке только потому, что у меня страшно все чесалось, до боли хотелось вмазаться и нужно было на ком-то выместить свою клокочущую злость. Это они, я знаю, что это они, но в то же самое время не совсем они. Это кошмарные их воплощения, то, какими они мне видятся: запавшие глаза, дряблая кожа, острые зубы, с которых срываются алые капли, — они выпили у меня всю кровь досуха своим непрекращающимся существованием. На руках у меня отметины в тех местах, где мамаше с Эйлсой удалось дотянуться до меня и искусать, до того как я вырвался на свободу. Тут даже никакой мозговед не нужен, чтобы понять, с чего это все. Они называют это чувством вины. Вины за мое поведение и за то, как оно отразилось на моей семье. Эти идиоты понятия не имеют, что делается в моей голове. Эти отметины, укусы и моя выпитая кровь — их попытки отправить меня на реабилитацию и лишить единственной радости в моей беспросветной жизни.Я бегу по коридорам многоэтажки. Не той, где я живу с Эйлсой, а той, где квартировала моя мамаша в компании с Шенксом, ее педофилом-хахалем, до того как он пропал. Она обшарпанная, в лифтах до такой степени воняет мочой, что, даже когда они работают, ты плюешь на все и идешь пешком. Во сне я бегу по лестнице и слышу у себя за спиной их топот, они зовут меня, осыпая оскорблениями. «Мы все про тебя знаем! Даже не надейся!» — визжит моя мамаша. Голоса у них хлюпающие, во ртах слишком много острых зубов. Слышу металлический скрежет когтей, царапающих бетонные ступени, и мне кажется, будто мои ноги увязают в патоке. Я не могу бежать быстрее, как ни стараюсь. Добираюсь до площадки и оглядываюсь.Они на два лестничных пролета ниже, но стремительно приближаются, сбившись в стаю получудовищ-полулюдей. Вместо пальцев у них на руках длинные и острые ножи, волочащиеся по земле. Они располосуют меня на куски и сожрут. Я слишком сильно устал, чтобы бежать дальше вверх по ступеням, и смотрю на дверь, ведущую с лестницы на этаж. За одной из ободранных дверей грохочет хип-хоп. Сквозь мутную стеклянную панель в дверном полотне я вижу Шенкса — ну куда же без него. Он пронзает меня взглядом сквозь захватанное стекло и, вскинув руку, грозит мне пальцем-ножом, как будто отчитывает за что-то.Я в ловушке. Они схватят меня, я знаю это. Их пальцы раздерут меня на куски. Именно в этом месте сна я обычно цепенею и просыпаюсь, лишь когда Эйлса добирается до меня. Но не в этот раз. В этот раз я из сновидения получаю мимолетную передышку.Двери.Пальцы.Опускаю взгляд на свои руки. На правой откуда-то взялся лишний мизинец. Я стою на лестничной площадке и почти смеюсь. Все это происходит со мной во сне, и я отдаю себе в этом отчет. Сосредотачиваюсь, и металлический скрежет становится тише. Я смотрю на дверь на этаж, но понимаю, что это не та дверь, которая мне нужна. Тогда я поворачиваюсь к стене, где какой-то криворукий художник при помощи баллончика небрежно намалевал убогое граффити. Я принимаюсь мысленно передвигать линии так, что они образуют небольшую дверцу с круглой ручкой, как с детского рисунка.Чудища неумолимо надвигаются на меня, но я, не обращая на них внимания, протягиваю руку, чтобы открыть мою новую дверь. И думаю о пляже. Не о том, на котором мы были на паршивых каникулах в Блэкпуле, когда чуть ли не каждый день лил дождь, а Эйлса беспрестанно устраивала подростковые скандалы, потому что ей не разрешили взять с собой ее прыщавого придурочного хахаля, а настоящий шикарный пляж, как на рекламе туристических агентств.Я поворачиваю ручку и оказываюсь за дверью.Кошмар рассеялся, и я стою на бескрайнем пляже. Теплый бриз ерошит мне волосы, горячий песок обжигает подошвы, а пальцы ног лижут набегающие волны. На мне шорты с футболкой. Я совершенно спокоен. Мне хочется рассмеяться. Думаю, как было бы здорово, если бы Адель тоже могла это видеть, и внезапно она появляется из ниоткуда — Адель из сновидения. Вода кажется неестественно голубой, но я именно таким всегда и представлял себе океан. Добавляю дельфинов. Потом официанта, который несет нам коктейли в высоких стаканах. Они выглядят странно. Я никогда в жизни не пил коктейль, но на вкус он оказывается похож на клубничную граниту, как, в моем представлении, ему и полагается. Я уже практически совсем готов добавить иглу и ощущение кайфа, но все же не делаю этого. В моем сне я смеюсь, и Адель из сновидения тоже смеется, а потом я не выдерживаю и просыпаюсь.И тем не менее у меня получилось! Просто не верится. У меня. Получилось! Я могу быть повелителем собственных снов. В следующий раз будет лучше. Я знаю это. Я слишком взбудоражен, чтобы снова заснуть. Времени четыре утра, все вокруг спят, а мое сердце готово выскочить из груди. Я уже сто лет так ничему не радовался. Это было волшебство. Настоящее волшебство, а не наркотический кайф. Меня распирает от желания пойти и рассказать обо всем Адели, но девушек держат в другом крыле, а я не могу рисковать быть застуканным. Они в два счета вышибут меня отсюда. Когда я только попал сюда, я был бы этому очень рад, но теперь все изменилось. Я нахожусь в состоянии абсолютной эйфории. Даже сейчас я лыблюсь как идиот, когда пишу эти строки. Я не стану говорить ей, что вообразил ее на пляже рядом со мной и что она появилась там в ту же секунду, как будто так и надо было. Как будто я не представляю себе счастья без нее. Это пугает и меня самого, а уж что она подумает по этому поводу, хрен знает.Мы отбыли здесь уже почти половину нашего срока. Что будет, когда нас выпишут? Мне как-то слабо верится, что Доктор Дэвид будет рад моему присутствию в их жизни. Адель утверждает, что я ему понравлюсь, но она не разбирается в людях так, как я, а он производит на меня впечатление человека, одержимого желанием контролировать все и вся.Все-таки интересно, за каким дьяволом к ней приезжали адвокаты? Я не стал пытаться вытянуть из нее ответ на этот вопрос, но после их отъезда она была какая-то странная. Ладно, рано или поздно она все равно мне все расскажет. Я хорошо умею развязывать языки. Даже на сеансах психотерапии я сейчас больше слушаю, нежели говорю сам. Все хотят говорить о себе, любимых. Это незыблемый принцип. Пожалуй, мне стоило бы устроиться сюда на работу (шутка).За окном уже просыпаются птицы. До сих пор не могу поверить, что у меня получилось. Все эти щипки и пересчитывания пальцев оказались не напрасными. Я взял под контроль свой сон. Дэвид этого не умеет. Это что-то, доступное только ей и мне…Перед глазами у меня все расплывается, и последнее предложение я вынуждена прочесть дважды, потому что от вина мысли в голове путаются. Я закрываю глаза. Всего на секунду. Тетрадь выскальзывает у меня из рук. Нужно пойти почистить зубы, мелькает в моем затуманенном мозгу смутная мысль, и я проваливаюсь в сон.Глава 24АдельЭто просто ужасно. Ужасно. Никакими другими словами сегодняшнее утро не описать. Вопли наконец прекратились, но эта мертвящая тишина еще хуже. Мне плохо. Меня колотит. Я просто не знаю, что сказать, и надо ли вообще что-нибудь говорить. И можно ли тут что-то сказать. И все это дело моих рук.— Я перебираюсь в гостевую комнату. Пока что. Не знаю, на какое время. Думаю, так будет лучше. Пока мы не решим, что делать дальше.Его голос звучит профессионально спокойно, но я вижу, что он в ярости. Я хорошо его знаю. Мне хочется рыдать, но я сдерживаюсь. На моем лице застыла маска высокомерного бесстрастия. Не хочу, чтобы он знал, как сильно ранит меня своим отношением.— Где кредитка? — ледяным тоном спрашивает он.Вещи, заказанные мной из телемагазина, начали прибывать в восемь утра, а к девяти уже все были на месте. Я все рассчитала с ювелирной точностью, немного доплатив за доставку в определенный промежуток времени. На то, чтобы сделать все эти покупки, у меня ушло чуть больше часа, зато теперь на кредитке Дэвида висит космический долг за мои наобум сделанные приобретения. Новая кофемашина — самая лучшая модель. Новая хлебопечка — то же самое. Какие-то украшения. Дорогущая фотокамера. Кухонный комбайн со всеми причиндалами. И гвоздь программы — навороченная беговая дорожка. Несколько тысяч фунтов псу под хвост.Я как ребенок беру сумочку, висящую на спинке стула на кухне, и протягиваю ему. У меня на глазах он вытаскивает из моего кошелька драгоценную кредитку и принимается методично резать ее на части.— Я думал, мы договорились начать все с чистого листа, — говорит он, швыряя пластиковые прямоугольнички в мусорное ведро.У него такой холодный взгляд. Мне хочется сказать ему, что все будет хорошо, нужно только довериться мне, но я не могу. Я уже ступила на этот путь, начала делать вещи, призванные оттолкнуть его от меня и подтолкнуть к ней, и должна его придерживаться. Нельзя давать слабину. Чтобы все получилось, я должна верить в Луизу, в себя и в Дэвида.— Я думал, это все давно осталось в прошлом, — бормочет он и устремляет взгляд в коридор, заставленный коробками, как в первые дни после нашего переезда. — Я отправляю это все обратно. — Он делает небольшую паузу. — Беговую дорожку можешь оставить, если хочешь.Я отлично понимаю ход его мыслей. Он считает, что таким образом сможет заставить меня больше времени проводить дома.— Можешь вернуть обратно и ее тоже.Все равно отказаться от абонемента в клуб невозможно. Мы оплатили его на год. Это было дешевле, а я тогда пыталась ему угодить. С чистого листа…Пристально смотрю на него. Неужели в его душе не осталось ни одной даже крохотной капельки любви ко мне? Не может этого быть. Просто не может. Он снова лезет в мою сумочку и вытаскивает ключи от дома.— Мне нужно отлучиться в центр социальной помощи. У меня нет выбора. Они организовали там прием, но это всего на два часа.Ну разумеется, ему нужно отлучиться. Работа всегда на первом месте. Он всегда готов помогать людям. Кроме нас. Кроме меня. Здесь он признал свое поражение. Мне он может предложить только таблетки, таблетки и еще раз таблетки. Недоумеваю, зачем он забрал у меня ключи, до тех пор, пока он, подойдя к кухонной двери, не запирает ее, а ключи прячет к себе в карман. Из груди у меня вырывается резкий отрывистый смешок. Я просто не могу его удержать.— Ты что, сажаешь меня под замок?Не могу в это поверить. Наш брак уже довольно давно превратился в тюрьму, мы оба это чувствуем, но неужели теперь он решил взять на себя роль моего тюремщика?— Это ради твоего же блага. — По крайней мере, у него хватает совести покраснеть и не встречаться со мной глазами. — Только на сегодняшнее утро. Я не могу… не могу… — Он пытается подыскать слова. — Я не могу позволить себе отвлекаться. — Он нетвердой рукой машет в сторону коридора, потом кивает на мое лицо. — На все это. — Он отводит взгляд. Ему невыносимо на меня смотреть. — Пойди приляг. Может быть, нам придется снова изменить тебе схему лечения. Я займусь этим завтра.Зацепляюсь за слово «отвлекаться». Он хочет сказать, что не может себе позволить отвлекаться на мысли о том, где я и чем занимаюсь. Даже нашего маленького ритуала с телефонными звонками ему недостаточно.«Если тебе так уж необходимо не отвлекаться, может, для начала перестанешь трахать свою жирную секретаршу?» — хочется мне заорать ему в лицо, но я молчу. Таблетки, которые он заставил меня проглотить у него на глазах, уже потихоньку действуют, и меня начинает клонить в сон. Я, в общем-то, и не против. Немного поспать мне сейчас не помешает.Его телефон тренькает, оповещая о том, что за ним приехали. Мой телефон он у меня не забирает — то ли сознательно, то ли потому, что за всеми остальными заботами просто забыл про него, — и я вздыхаю с облегчением. На всякий случай я его спрятала, но я и так уже иду на достаточные риски, не исключено, что преждевременно. Прибережем телефон на будущее.— Потом поговорим, — бросает он, уже направляясь к двери.Все это пустые слова. Разговоры — это то, что исчезло из нашей жизни уже давным-давно. Мы не говорим о нас, как не говорим об этом. Он останавливается и оглядывается на меня, и мне кажется, он собирается что-то добавить, но нет.Мы долго смотрим друг на друга — бывшие любовники, а теперь противники в необъявленной войне, — потом он разворачивается и уходит.Слышу, как в нижнем замке поворачивается ключ, и чувствую себя заживо погребенной в нашем доме. Странно знать, что я не могу выйти на улицу. Давно я не чувствовала себя такой беспомощной. А вдруг начнется пожар? А вдруг дом загорится, пока я буду спать? Я ведь под таблетками. А вдруг я поставлю кастрюлю на плиту и забуду о ней? Такое ему в голову не приходило? Хотя, конечно, это будет уже не первый пожар. Наверное, он думает, что я достаточно изобретательна, чтобы выбраться самостоятельно. И, честно говоря, если подойти к делу с умом, то высадить окна не так уж и сложно.Стою в тишине, смотрю на стекло и думаю о языках пламени, перебирая в уме разнообразные идеи, но тут пульсирующая боль в скуле возвращает меня в настоящее. Все его таблетки я приняла, но что мне действительно нужно, так это ибупрофен.Глотаю две таблетки, запив их водой, потом спускаюсь в нижнюю ванную, включаю свет и принимаюсь рассматривать свое лицо в зеркале. Синяк, багровеющий на скуле, выглядит внушительно. Ушибленное место опухло тугой подушкой, я пытаюсь аккуратно ощупать его и тут же морщусь. Вчера вечером там было просто красное пятно. Сегодня же на лицо без слез и не взглянешь. Хорошо хоть глаз не заплыл, и на том спасибо. Через неделю буду как новенькая.Ненавижу. Его беспокойство по поводу наливающегося синяка, с которого началось утро, как рукой сняло, когда начали прибывать мои покупки, и пошло-поехало. Новый приступ гнева и те же самые настойчивые вопросы, что и накануне вечером, на которые у меня по-прежнему не было для него ответов. Он желал знать, где я была. Почему меня не было дома, когда он пришел. Чем я занималась.Разумеется, я не могу рассказать ему, где была на самом деле, — я собиралась вернуться домой до его прихода, но не рассчитала время, что еще больше усугубило вчерашнее фиаско, — но, может быть, стоит придумать для него хотя бы какое-нибудь объяснение. А может, и не стоит. В глубине души я даже наслаждаюсь этим мгновением тайной власти над ним. Может, я и заперта в доме, но то, что он желает знать, заперто в моей голове. Будем смотреть на это так. И все равно теперь, оставшись в одиночестве, я чувствую себя выпотрошенной.Саднит не только разбитая скула. Руки и ноги тоже болят. Ноют натруженные мышцы. Даже ребра слегка побаливают.Мне необходимо принять ванну. Отмокнуть и хорошенечко все обдумать. Медленно поднимаюсь по лестнице, придавленная грузом отвращения и жалости к себе, и, пустив наливаться воду, начинаю переносить его рубашки из нашего гардероба в маленький шкаф в гостевой спальне. Развешиваю их по цветам, как он любит. Прикасаюсь к ним со всей той нежностью, с которой не могу больше прикасаться к нему. Меня терзают сомнения в себе, и я чувствую себя очень, очень, очень одинокой.Вынимаю из коробки с туфлями телефон, потом стаскиваю с себя одежду и забираюсь в горячую ванну с пеной. Телефон кладу на крышку унитаза, чтобы до него легко было дотянуться. Может, он попытается мне позвонить. Может, он сожалеет обо всем произошедшем. Может, он скажет мне, что хочет все исправить. Все это, конечно, пустые мечты. Для этого мы с ним уже слишком далеко зашли.Закрываю глаза и позволяю горячей воде ласкать мои натруженные мышцы. Разбитая скула пульсирует болью в такт стуку сердца; его размеренный ритм кажется замедленным из-за лекарства, которое он заставил меня принять. Как ни странно, это в некотором смысле даже довольно приятно.Я уже почти задремываю, когда телефон вдруг начинает вибрировать, резко выдернув меня из полудремы. Пришло сообщение. От Луизы. Смотрю на экран. Она никогда не пишет мне по выходным.У меня получилось!!!Гляжу на эти слова и неудержимо улыбаюсь, несмотря на боль в разбитой скуле. У нее получилось. У нее на самом деле все получилось. Сердце начинает учащенно биться одновременно в груди и в скуле. Я люблю Луизу. Я очень ее люблю. Я буквально лопаюсь от гордости.Даже сонливость как рукой сняло.Глава 25ТОГДАДым пахнет крепко и сладко, и когда он попадает к ней в легкие, это становится для нее таким шоком, что она закашливается до слез. Оба они начинают смеяться, несмотря на то что легкие у нее горят, как в первые дни после пожара.Роб забирает у нее косяк и виртуозно делает глубокую затяжку. Потом колечками выдувает дым.— Вот, моя дорогая, — говорит он, имитируя аристократический выговор, — каким образом это делается.— Где ты взял эту дрянь?Она снова пытается затянуться, и на сей раз ей удается подавить кашель. Травка мгновенно ударяет ей в голову. Это теплое и какое-то щекотное чувство. Оно ей нравится.Он вскидывает бровь:— Надо знать подход к людям.— Нет, в самом деле. Где?Роб для нее как чистая энергия. Она немножко в него влюблена, она отдает себе в этом отчет. Он так отличается от всех, кого она знает. Она никогда не встречала человека, которому было бы так откровенно плевать на все, что полагается считать важным. На все, что считали важным ее родители. На все, что считает важным Дэвид. Необходимость иметь в жизни четкий план. Делать карьеру. Роб — он как ветер. Там, сям, везде. Пункт назначения неизвестен. Здорово, наверное, так жить.— Через одного из санитаров. Я убедил его раздобыть для меня травку.— Которого из них?Адель смотрит на него во все глаза. Она не представляет себе даже, с какой стороны стала бы подходить к подобной задаче.— Да какая разница? Они все одинаково тупые, — отзывается Роб, рассеянно глядя в темноту. — Просто одного из них.Они сидят, запершись в уборной. Подъемное окно открыто, и они высовываются из него, прижимаясь друг к другу, чтобы покурить. Она пробралась в мужское отделение, хотя Роб предлагал прийти к ней. Ей хотелось сделать это. Хотелось пойти на риск. Что-то почувствовать. Пробравшись на цыпочках по коридорам к центральной лестнице, прокравшись мимо одиноко горящей лампы на посту дежурной сестры и проникнув в другое, запретное крыло лечебницы, она испытала ликование. Запыхавшаяся, она едва сдерживала смех, а теперь, когда травка щекочет ей легкие, она чувствует себя просто потрясающе.Интересно все-таки, который из санитаров достал для него травку и почему он не хочет ей об этом рассказывать. Из-за того, что она не сказала, зачем к ней приезжал адвокат? Он не задал ей ни единого вопроса, но она достаточно хорошо изучила его и понимает: это не потому, что ему не любопытно. Ему еще как любопытно. Из всех, кого она знает, он самый умный, кроме, может быть, Дэвида.Она берет у него косяк и затягивается. Прохладный ветерок ерошит ей волосы, и ей кажется, что она летит. Ни с того ни с сего она начинает смеяться. Летит. Может, она все-таки расскажет Робу про адвоката. Раз уж у них теперь есть общий секрет. Точно угадав направление ее мыслей, Роб подает голос:— Куда ты отправляешься в своих сновидениях? Ну, что находится по ту сторону твоей двери?— Когда что, — отвечает она уклончиво.Вопрос становится для нее неожиданностью. Это объяснить уже сложнее. Она открыла свою первую дверь много лет назад. Теперь у нее все немного не так, причем уже далеко не первый год. А он в этом деле новичок.— В зависимости от настроения.— Все это так странно, — говорит он. — Странно, но здорово.Прошло уже пять ночей после того, как Робу впервые удалось открыть дверь, и с тех пор он ведет себя так, как будто это умение было с ним всегда. Она знает, что он не врет, — впрочем, зачем ему? — потому что все врачи в один голос твердят, что у него началась положительная динамика. Они все страшно собой довольны. Теперь, когда Роб стал спать без кошмаров, он местная звезда — они считают, что это они излечили его. Они уверены, что улучшение ее состояния тоже их заслуга. Знали бы они! В человеческом мозге есть двери, которые можно открыть, но вовсе не так, как они полагают. Совершенно не так. Как бы они пережили, откройся им вся правда? Наверное, им самим понадобилась бы психотерапия. При этой мысли Адель громко фыркает. Надо же, она начинает думать, как Роб.— Это все равно что иметь весь мир у себя на ладони, — говорит он.— Угу, — кивает она. — И никаких больше кошмаров.— Аминь, — говорит он, протягивая ей окурок.Они почти докурили его, но она не возражает. В голове у нее все плывет, и, наверное, еще немного — и ей станет плохо, но ей нравится это странное щекотное ощущение на коже и хочется бесконечно смеяться. Все такое смешное. Она широко улыбается Робу, и он широко улыбается в ответ. Им не нужны никакие слова. Она кладет голову ему на плечо — тощее и жилистое, совершенно не похожее на широкое плечо Дэвида и накачанный за годы тяжелой крестьянской работы бицепс. На запястье Роба часы Дэвида болтались бы точно так же, как на ее собственном. Но рядом с Робом ей все равно хорошо. Она чувствует себя в безопасности.С Дэвидом что-то подобное было бы совершенно невозможно. От этого Адели становится немножко грустно. Дэвиду вообще очень редко снятся сны, не говоря уж о ночных кошмарах. Он отмахнулся от нее, когда она попыталась ему рассказать. Дэвид никогда не смог бы сделать то, что сделал Роб, и это факт. Но это не мешает ей радоваться тому, что есть человек, который на это способен. Друг, который на это способен. Кто-то, с кем она может это разделить. Во всяком случае, какую-то часть.Глава 26АдельВерный своему слову, отсутствует он всего два часа, и когда возвращается, я являю собой само смирение. Хотя эсэмэс от Луизы окрылило меня, я все еще не могу отойти от событий вчерашнего вечера и моего позорного провала. Меня погубила излишняя самонадеянность, и теперь от моей уверенности в себе ничего не осталось. Чувствую себя страшно одиноко.— Я перенесла твои вещи в гостевую комнату, — тихо говорю я, когда он появляется на кухне, где я с подобающей случаю кротостью терпеливо его поджидаю.Он возвращает ключ от кухонной двери обратно в замочную скважину; по меньшей мере, у него хватает совести выглядеть смущенным из-за того, что он запер меня в доме. Он какое-то время стоит ко мне спиной, потом поворачивается. Запал уже иссяк у нас обоих. Его плечи выглядят точно такими же поникшими, как и мои.— Зачем ты выкрасила нашу спальню и коридор в эти цвета?Он уже столько раз задавал этот вопрос, но мне нравится, что он говорит «наша спальня», как будто про нас еще можно сказать «мы».— Цвета как цвета, — отвечаю я в точности так же, как все прошлые разы. — Они мне нравятся.Он снова смотрит на меня таким взглядом, как будто я — незнакомое существо с другой планеты, которое без толку даже пытаться понять. Пожимаю плечами. А что я еще могу сделать?— Гостевую комнату не крась.Я киваю.— Надеюсь, ты перебрался туда не навсегда.Это мы с ним так разговариваем. Если так можно назвать этот процесс, в котором начисто отсутствует какое-либо взаимодействие. Пожалуй, лучше бы он сам глотал всю эту кучу таблеток, вместо того чтобы каждый день напиваться до одурения. Это не идет ему на пользу. Это не идет на пользу его будущему. Этому совершенно необходимо положить конец, но я сейчас не в той ситуации, чтобы на чем-то настаивать. Может быть, он остановится, когда все будет кончено. Может быть, тогда он позволит мне помочь ему.Он уходит и скрывается в своем кабинете, пробормотав что-то насчет необходимости поработать. Разговор закончен. Видимо, при взгляде на меня ему захотелось бренди, и углубляться в размышления о причинах у меня нет никакого желания.Позволяю ему удалиться и ничего не говорю о том, что мне известно: в кабинете у него припрятано несколько бутылок спиртного и в нашем браке я не единственный человек, у которого есть секреты, как бы надежно, по его мнению, он их от меня ни скрывал. Вместо этого я принимаюсь за то, что удается мне лучше всего, и начинаю готовить к ужину жаркое из барашка. В жарком на ужин есть что-то греющее душу, а это сейчас не помешает нам обоим.Приправляю мясо розмарином и шпигую толстую кожу анчоусами, шинкую, поджариваю и тушу картошку и овощи на гарнир, и тут снова напоминает о себе разбитый висок. Я замазала синяк тональным кремом, и Дэвид, без сомнения, решил, что я прячу «фонарь» от него, но он ошибается. Я прячу его от себя. Мне стыдно за собственную слабость.Накрываю в столовой, выставляю на стол наш лучший парадный сервиз, зажигаю свечи и раскладываю еду, потом зову его ужинать. Наливаю ему вина, хотя свой бокал наполняю обычным «Сан-Пеллегрино». Не знаю, зачем я все это делаю — то ли желая угодить ему, то ли пытаясь успокоиться после отвратительной вчерашней сцены. Вглядываюсь в его лицо в поисках признаков одобрения, но он едва замечает мои старания.Еда стынет на тарелках, но ни он, ни я практически к ней не притрагиваемся. Я пытаюсь завязать разговор о его благотворительном проекте — как будто мне не плевать, — но он обрывает меня:— Адель, что происходит?Я вскидываю на него глаза, чувствуя, как внутри все завязывается в узел. В его голосе нет озабоченности, один лишь ледяной холод. Все это часть моего плана, но вовсе не то, чего я хочу. И вообще, сейчас пока еще не время. Пытаюсь придумать, что бы такое сказать, но все слова иссякли. Остается лишь надеяться, что в свете свечей я выгляжу привлекательно, несмотря даже на багровый фингал, который он старательно не замечает. Он откладывает нож с вилкой.— То, что произошло перед тем, как мы переехали сюда, это было…— Это была твоя вина. — Я вновь обретаю дар речи, хотя мой голос звучит почти визгливо, точно скрежет ногтей по доске. — И ты это знаешь. Ты сам так сказал.— Я сказал это, чтобы утихомирить тебя. Сам я так не считал. Ты хотела начать все с чистого листа, и я попытался пойти тебе навстречу.И как у него только хватает наглости так говорить?! Он трахает свою секретаршу. Хорошенький чистый лист, нечего сказать. Я опускаю свои приборы, осторожно пристраиваю их с краю тарелки. Столько сил вложено в этот ужин, и все зря.— Я признаю, что наделала ошибок. И мне очень жаль. Ты же знаешь, что у меня есть проблемы. Думаю, переезд не пошел мне на пользу.Он качает головой:— Я не могу больше контро… не могу больше присматривать за тобой. В последний раз тебя спрашиваю: где ты была вчера вечером?Контролировать. Вот что он собирался сказать. Он больше не может меня контролировать.— Ходила гулять. И так загулялась, что совсем забыла о времени.Мы смотрим друг на друга, я пытаюсь выглядеть как ни в чем не бывало, но он мне явно не верит.— Честное слово, — добавляю я и немедленно жалею об этом.Это именно то, что все говорят, когда врут. «Честное слово, мы с ней просто друзья». Именно это сказал мне Дэвид, когда мы жили в Блэкхите. Ну да, может, он с ней и не спал, но они были далеко не просто друзьями.— Так не может дальше продолжаться, — произносит он.Он имеет в виду нас или меня? Неужели хочет запихнуть меня куда-нибудь? В очередной санаторий, где мне «смогут помочь», только на этот раз на длительный срок? А сам смоется с моими денежками наслаждаться свободой? От этой мысли мне хочется плакать.— Кажется, я несколько раз забывала принять таблетки.Это рискованный шаг. Очень не хочется, чтобы он начал приезжать с работы, чтобы проследить, как я их принимаю. Мне необходим ясный ум, и вообще с головой у меня и так все в полном порядке.— Я выровняюсь. Ты ведь знаешь.Все снова как раньше, только на этот раз у него нет запаса любви ко мне, которая раньше поддерживала его до того момента, как я брала себя в руки. Этот колодец иссяк.— Ты же знаешь, Дэвид, что никогда не сможешь уйти от меня, — говорю я. Произнести его имя вслух приятно. — Ты же знаешь.Это угроза. Это всегда было угрозой.И вот прошлое уже стоит между нами рядом с моим нетронутым жарким, луком-пореем в сливках, карамелизированной морковью и тремя типами картофеля, и я знаю: именно этим способом я сохраняю мой брак.— Знаю, — говорит он, отодвигая свой стул. — Я знаю. — Не глядя на меня, он идет к двери. — Пойду приму душ и лягу.— Я перекрашу спальню, — обещаю я, чтобы смягчить мои последние слова. — Если ты туда вернешься.Он оглядывается и едва заметно кивает, но я по глазам вижу, что это ложь. Он хочет делить постель с одной-единственной женщиной, и это не я. Хотелось бы мне знать, чем сейчас занята Луиза. Думает ли она обо мне или о нем? Неужели все мои планы пойдут псу под хвост?Ужин, судя по всему, можно считать законченным. Провожаю Дэвида взглядом, потом, когда под его весом начинают скрипеть ступени лестницы на второй этаж, поднимаюсь и залпом осушаю его бокал. Потом обвожу взглядом изысканно накрытый стол. Смотрю на едва тронутую еду. Сколько сил было положено на то, чтобы добиться этой жизни, о которой мне всегда мечталось. Пытаюсь удержаться от слез, чувствуя, как наливается болью разбитая скула. Потом делаю глубокий судорожный вдох. У меня никогда не было привычки чуть что плакать. Не знаю, что со мной случилось. Меня просто не узнать. Усмехаюсь сквозь слезы. По крайней мере, мое чувство юмора по-прежнему осталось при мне.Ставлю противень из-под жаркого отмокать в раковину, и в это время раздается звонок в дверь. Резкий, отрывистый, требовательный. Выхожу в коридор и бросаю взгляд в сторону лестницы, но наверху шумит душ, и Дэвид, судя по всему, ничего не слышал. Затаиваю дыхание. Кто это может быть? Случайные люди мимо нас не ходят. Друзей у нас тоже нет. Только Луиза. Но она не пришла бы сюда. Или пришла бы? Не хватало только, чтобы она явилась сюда каяться. Это невероятно все усложнит.Приоткрываю дверь на дюйм-другой и выглядываю в щелку. На второй ступеньке крыльца переминается с ноги на ногу нервозного вида молодой парень, точно не решаясь подняться выше.— Чем могу помочь? — спрашиваю я негромко, приоткрыв дверь чуть шире.— А доктор Мартин дома? Это Энтони. Скажите ему, что пришел Энтони. Я его пациент.Он упорно смотрит себе под ноги, но потом все же поднимает глаза, и я вижу себя его взглядом. Утонченная красавица с подбитым глазом. Внезапно понимаю, что из событий вчерашнего вечера можно извлечь кое-какую выгоду. Оглядываюсь через плечо, как будто опасаюсь чего-то, прежде чем ответить:— У него болит голова, он прилег. Прошу прощения.Все это я произношу по-прежнему вполголоса. Хорошо, что у меня хватило ума не слишком разряжаться к ужину, иначе даже с фингалом я выглядела бы слишком недосягаемой, слишком далекой. На мне длинный сарафан на тонких лямках, волосы распущены. Он не может оторвать от меня глаз. Мне отлично знаком этот взгляд. Мужчины не раз так на меня смотрели. С изумлением, тоской и вожделением. Такой уж эффект я на них произвожу. Кажется, про Дэвида он уже и думать забыл.— Я его жена, — говорю я, потом добавляю: — Я не могу с вами разговаривать.Руки незваного гостя постоянно подергиваются, одной ногой он притопывает по ступеньке, но сам этого не замечает. На нем черная футболка с коротким рукавом, и на коже видны отчетливые следы уколов. Мне немедленно все становится ясно.— Вам лучше уйти, — шепотом говорю я, слегка подавшись вперед, чтобы его взгляду открылся манящий вид на мое декольте. — Пожалуйста. — Приподнимаю руку, почти касаясь пальцами скулы, на которой багровеет синяк. — Сейчас не самый подходящий момент.— У вас все в порядке? — спрашивает он.Выговор, выдающий в нем выпускника престижной частной школы, совершенно не вяжется со всем остальным обликом.— Прошу вас, уходите, — повторяю я, — кажется, он идет.Подпускаю в голос восхитительную умоляющую нотку и закрываю дверь. Сквозь стекло я вижу, что он еще какое-то время топчется на крыльце, потом темный силуэт исчезает.Прислоняюсь к деревянному косяку. Энтони. Это имя кажется мне божественной амброзией. Мои плечи расправляются, и позорный вчерашний вечер уже не кажется таким позорным. Может быть, мой план все-таки сработает.Глава 27Луиза— Господи, что с тобой стряслось? — ахаю я потрясенно.Сегодня среда, мы не виделись с Аделью с конца прошлой недели. И теперь я понимаю почему.Я думала, что она обязательно проявится в понедельник с утра, — не только из-за тренировки, которая уже успела как-то войти у меня в привычку, но и потому, что я была в восторге от новообретенного умения управлять своими снами. Более того, я думала, она будет точно в таком же восторге. Я полагала, что она захочет услышать все подробности. Однако она молчала. Я хотела послать ей еще одно сообщение, но побоялась показаться навязчивой, к тому же мой гостевой абонемент в спортклуб тоже оплатила она, и мне не хотелось производить впечатление человека, который воспринимает это как должное.Поначалу я лишь немного расстроилась, но к вечеру понедельника моя обида переросла в беспокойство. Весь день я просидела дома в одиночестве, Дэвид тоже не показывался. Может, отправив Адели сообщение в выходной, я навлекла на нее неприятности? Может, его увидел Дэвид? Но если бы он его увидел, то наверняка явился бы ко мне и потребовал объяснений. Может, я забита у нее в телефоне под другим именем. Не исключено, что и у него тоже. Но если так, почему тогда она не объявляется? Может, он отобрал у нее телефон?Вчера Дэвид был на работе какой-то притихший — ни уже привычного обмена улыбками, ни жарких волн краски. Когда вчера я отправилась в постель после второго подряд вечера в одиночестве, у меня было такое чувство, как будто они оба меня бросили. Огромных усилий стоило удержаться от того, чтобы не написать ему сообщение с вопросом, все ли в порядке. Просто поразительно, какой пустой стала казаться мне моя жизнь, когда они исчезли из нее оба разом, и это встревожило меня еще больше. Они стали мне необходимы. Невнимание Дэвида меня ранило. Молчание Адели включило мое воображение на полную мощность. Может быть, они рассказали друг другу про меня? Про них со мной. Вечно они со мной, как бы остро я ни чувствовала себя вклинившейся между ними. Вклинившейся — или намертво влипшей. То ли то, то ли другое.Но теперь, глядя на сидящую рядом Адель, я понимаю, почему она оттягивала нашу встречу. И меня мутит от этого понимания. Она попыталась замазать уже начавший бледнеть синяк тональным кремом, но он все равно просвечивает. Зловещие синева и зелень на ее точеной скуле. В каком-то смысле толстый слой тональника делает их еще более заметными, забиваясь в поры и скатываясь на коже.— Ой, да ничего страшного, — отмахивается она, сосредоточенно следя за дорогой — или притворяясь сосредоточенной, чтобы не нужно было смотреть на меня. — Пострадала по собственной дурости. Открывала кухонный шкафчик и со всего размаху шарахнула себе по лицу дверцей. Надо же быть такой идиоткой.Она произносит это небрежным тоном, но меня не проведешь, и я чувствую, как по ногам у меня начинает струиться пот. Что-то произошло. Пристально смотрю на нее, в то время как она включает поворотники и начинает выкручивать руль. Вид у нее осунувшийся и даже какой-то затравленный. Волосы утратили свой всегдашний блеск. Впервые за все время нашего знакомства я могу похвастаться более цветущим видом, чем у нее. Несколько ночей без кошмаров меня буквально преобразили. Я бодра и полна сил. Я уже много лет так хорошо себя не чувствовала — если вообще такое было когда-нибудь. Хочу отпраздновать с моей подругой свое обновление, но сейчас, когда она кажется такой маленькой, мне стыдно за собственную радость.— Подумала, может, плюнуть сегодня на тренировку? — продолжает она. — Я что-то совсем не в настроении. И день такой славный. Давай пообедаем в саду и ты расскажешь мне про свои сны?Она улыбается и тут же еле заметно морщится. Это длится всего долю секунды, но я понимаю, что ушиб на скуле по-прежнему причиняет ей боль.— Конечно, — говорю я.Мой мозг лихорадочно работает. Это каким же образом можно ударить себя по лицу дверцей, открывая шкафчик? Да еще с такой силой? Как такое вообще возможно? Звонки. Таблетки. Синяки. Меня начинает подташнивать. Все эти знаки, которые я изо всех сил стараюсь игнорировать и которые наводят на мысль о том, что с Дэвидом что-то очень серьезно не так. Адель любит ходить в клуб. Почему же сегодня не хочет? Боится, что в раздевалке я увижу на ее теле еще синяки?Открываю было рот что-то сказать, спросить, все ли у нее в порядке, и тут звонит телефон, который она сунула в подстаканник. Спрашивать, кто это, излишне.— Я как раз еду в клуб, — говорит она в трубку после приветствия. Тон у нее почти извиняющийся. — Да, все верно. Нет, после тренировки сразу домой. Честное слово. Ладно, тогда и поговорим. Пока.— Очень романтично, нечего сказать, — сухо замечаю я и приоткрываю окно.В машине жарко, а меня от всего того, чему я только что стала свидетельницей, слегка подташнивает. В душе полнейший раздрай. Я одновременно зла, расстроена и растеряна. Если Дэвид и не появлялся у меня, то уж определенно не потому, что был занят попытками реанимировать свой брак.— Вы что, поругались?Я намеренно не использую слово «поссорились». Не хочу, чтобы она думала, будто я пытаюсь выяснить, не Дэвид ли это ее ударил. На самом деле именно это я и пытаюсь выяснить, хотя для меня даже представить подобное невозможно. Во всяком случае, применительно к моему Дэвиду. Дэвида Адели я совершенно не знаю.— Да нет, — отмахивается она, но по-прежнему избегает смотреть на меня, паркуя машину. — Нет, мы даже не думали ругаться. Так, ерунда всякая. Брак — дело такое, сама знаешь.Не знаю, понимаю я вдруг. Я вообще ничего об их браке не знаю, но он очень отличается от большинства обычных браков. Во всяком случае, от того, который был у нас Иэном. До того как он завел роман на стороне, мы с ним уживались не хуже других. Да, нам случалось время от времени ссориться, но я никогда его не боялась. У Дэвида с Аделью все совершенно не так. Эти телефонные звонки, ее нервозность, его приступы раздражительности, таблетки, а теперь вот это. На что еще я намерена закрыть глаза, потому что со мной он ведет себя иначе? Я люблю Адель. Благодаря ей я обрела возможность по-человечески спать по ночам. Ничего лучше на свете и быть не может. Не хочу, чтобы она была несчастна. Но мои чувства к Дэвиду тоже нельзя сбрасывать со счетов. Может, я идиотка? А он абьюзер? И я следующая в очереди на «фонарь» под глазом? Все это какой-то дурной сон.Неужели он мог ее ударить, думаю я, выбираясь из машины. Неужели мог? Нет, это просто немыслимо. Может, Адель говорит правду и это действительно была дурацкая случайность? Может, поэтому он и не показывался у меня? Был занят заботами о ней. Чувствует себя виноватым? Напряжение немного отпускает меня, и я, решив придерживаться именно этой версии, следую за Аделью к дому. Случайность, и ничего более.Посреди коридора стоит большая коробка с беговой дорожкой. Когда мой взгляд падает на нее, Адель смеется — точно надтреснутый стеклянный колокольчик звенит. Она говорит, Дэвид купил эту дорожку ей в подарок, но они возвращают ее обратно. Она не хочет бросать спортклуб.Я мысленно добавляю этот кусочек головоломки к остальным, и настроение у меня снова падает. Что это? Подарок от чистого сердца или за ним стоит более зловещий мотив? Может, Дэвид пытается таким образом еще надежней привязать ее к дому? Если она не будет ездить в спортклуб, у нее станет одним поводом выбираться из дома и знакомиться с новыми людьми меньше. Может, именно это и спровоцировало ссору. Например, она пыталась настаивать на своем, и тогда он ударил ее. А теперь, устыдившись собственного поведения, пошел на попятную и согласился отослать злосчастную дорожку обратно. Но если его настолько заботит, чем она занимается в его отсутствие, почему он тогда спит со мной? Почему не проводит все свое свободное время дома с ней? Почему его не заботит, чем в его отсутствие занимаюсь я? Конечно, может, для этого наши отношения зашли еще не настолько далеко. Я видела фильмы про мужчин, которые поначалу само обаяние, а потом начинается насилие. О насилии в связке с Дэвидом даже думать странно. Может, я просто не настолько ему нужна, чтобы его волновал мой каждый шаг? А может, пытаюсь я внушить себе, он вовсе ее не бил.— Который из шкафчиков? — спрашиваю я, когда мы оказываемся на кухне.Внутренний голос велит мне заткнуться и оставить эту тему в покое, но я уже не могу. Мне слишком любопытно. Адель в замешательстве смотрит на меня, потом достает тарелки и принимается непринужденно сооружать какие-то закуски, причем, судя по всему, ей даже не приходит в голову оставить салат или хумус в магазинных упаковках и выставить их на стол прямо так, как все нормальные люди.— Который из шкафчиков? В смысле, о который из них ты ударилась?Взмахиваю рукой в районе собственной скулы.— А! — говорит она. — А, ты об этом. — Она лихорадочно обводит глазами ряд шкафчиков. — Вон о тот. Который над чайником. Глупо ужасно. Мне понадобилась таблетка ибупрофена, а чайник как раз кипел, и пар попал мне в глаза, так что я вообще не видела, что делаю. По-дурацки все получилось.С улыбкой киваю, но сердце у меня больно колотится о ребра. Ясно же, что она врет. Она ткнула в первый попавшийся шкафчик, и даже с моего места мне прекрасно видно: ей пришлось бы пригнуться, чтобы попасть углом двери по скуле. И даже тогда она никаким образом не могла заехать себе прямо в лицо, если сама открывала дверцу. Во всяком случае, с силой, достаточной для того, чтобы получился такой синячище. Он уже начал менять цвет, так что ему явно не один день.Я уже почти готова задать вопрос, который висит в воздухе между нами: «Это Дэвид тебя так?» Но не отваживаюсь. Я не готова услышать ответ, во всяком случае не здесь и не сейчас. Не уверена, что смогу совладать с собственной реакцией. Не смогу скрыть стыд. Все кончится тем, что я признаюсь ей в том, чем занимаюсь с ее мужем, а этого делать нельзя. Никак нельзя. Иначе я просто потеряю их обоих. И вообще, она сейчас не выдержит этой новости. Она ее, скорее всего, сломит.Вместо этого, по-прежнему испытывая тошноту, я беру бутылку бузинной шипучки и два стакана и несу их на свежий воздух. Впервые за долгое время мне до смерти хочется закурить настоящую сигарету, а электронная завалилась куда-то в недрах сумки и никак не желает находиться.— Ну, рассказывай! — говорит Адель, присоединяясь ко мне с двумя тарелками в руках, которые выглядят исключительно соблазнительно, несмотря на то что есть мне вовсе не хочется. — У тебя действительно получилось?— Угу.Выпускаю длинную струю пара, позволяя никотину слегка меня успокоить. Впервые за сегодняшний день я вижу на ее лице неподдельное счастье, и она принимается радостно хлопать в ладоши, как ребенок.— Я знала, что у тебя получится. С самого начала это знала.Я улыбаюсь. Ничего не могу с собой поделать и решаю пока что выбросить Дэвида из головы. Я разграничиваю. Сейчас речь идет о нас с Аделью. Ее брак меня не касается. И потом, я эгоистично умирала от желания поскорее все рассказать ей с самого утра воскресенья, как только проснулась.— Мне так хорошо, — говорю я. — Даже подумать не могла, что две ночи нормального сна способны преобразить мою жизнь. У меня стало настолько больше энергии!— Ну, давай же, рассказывай все по порядку! Как все получилось?— Да как-то само собой, — пожимаю плечами я. — Это оказалось очень легко. Я уснула за чтением тетради, которую ты мне дала, и там Роб как раз нашел свою дверь в сновидении, так что, видимо, это каким-то образом просочилось в мое подсознание. Ну и, в общем, мне снился мой всегдашний кошмар: Адам потерялся в огромном старом заброшенном здании и зовет меня, я пытаюсь найти его, а какие-то темные щупальца отделяются от стен и пытаются добраться до моего горла…Чувствую себя немного неловко, пересказывая все эти подробности, потому что они звучат так глупо, но Адель жадно слушает.— А потом я остановилась и подумала: «Я не обязана тут находиться. Это всего лишь сон». И тогда она появилась на полу прямо передо мной.— Дверь? — уточняет Адель.Я киваю.— Дверь от игрушечного домика, который был у меня в детстве. Такой розовый, с нарисованными бабочками. Только она была большая, как будто выросла вместе со мной. И она просто взяла и появилась из ниоткуда. При виде ее я вспомнила о доме, в котором я росла до того, как мои родители свалили в Австралию в попытке спасти свой прогнивший брак, и тогда я присела, открыла дверь и провалилась внутрь. И оказалась там. В своем старом доме. Он был точно таким, как в моем детстве.— А с дверью что случилось?— Я подняла глаза, и ее там уже не было. И тогда я поняла, что у меня получилось.— И ты не проснулась? Когда поняла, что все контролируешь? У Роба только через пару раз стало получаться оставаться во сне, если я ничего не путаю.— Нет, все было в полном порядке. — Напряжение, от которого мне казалось, что мой желудок связывается в узел, меня отпускает, и я с аппетитом принимаюсь за фаршированный рикоттой перец, прежде чем продолжить, наслаждаясь возможностью поделиться своим опытом. — Я побродила по дому, съела кусок маминого фирменного яблочного пирога, который лежал в холодильнике, а потом пошла в свою старую комнату, легла в постель и уснула.— Ты пошла в постель? — В ее взгляде, устремленном на меня, изумление мешается с весельем. — Ты могла перенестись в любое место по выбору, но предпочла лечь спать? Ох, Луиза.Она со смехом качает головой, и на этот раз уже не морщится. Мой рассказ заставил ее позабыть о боли.— Но господи боже мой, как же я хорошо выспалась, — говорю я. — Несколько ночей прошло просто потрясающе. Думаю, я могу с чистой совестью сказать, что ты изменила мою жизнь. Я даже не подозревала, какой недосып у меня накопился за все это время.Адель отправляет в рот небольшой кусочек питы с хумусом и качает головой, не переставая жевать, все еще под впечатлением.— Ты легла спать.— Знаю, знаю.Теперь настает мой черед смеяться.— Ты будешь чувствовать себя одинаково отдохнувшей, чем бы ты ни занималась в своем сне, — говорит она. — Можешь мне поверить. Ты сможешь отправиться куда угодно с кем угодно. Это твой сон. Ты заказываешь музыку.— Гм, ты сказала, куда угодно с кем угодно? — вскидываю бровь я. — Тогда я выбираю Роберта Дауни-младшего. Впрочем, дальше постели мы все равно не уйдем.Мы дружно хохочем, и я испытываю острый прилив нежности к ней. Она моя подруга. А я последняя дрянь. У нее не так много подруг, а та из них, которой она помогает, спит с ее мужем, который отвратительно с ней обращается. Класс. При мысли о том, что она мне помогает, я вспоминаю о Робе из тетради.— Роб в своем сне отправился на пляж, — говорю я. — Он представлял рядом с собой тебя.Мне нелегко упомянуть тетрадь: вдруг она вспомнит, сколько в ней подробностей, и решит забрать ее у меня? Но я уже наломала столько дров, что мне хочется хоть в чем-то поступить порядочно. Я не стану продолжать чтение, если ее это смутит.— Ты точно не против, что я ее читаю? Там довольно много личных моментов. Мне немного неудобно читать про твое прошлое с другим человеком.— Это было очень давно, — произносит она мягко, и на мгновение по ее лицу пробегает облачко, отбрасывая мрачную тень чего-то печального, но оно очень быстро проясняется. — Я знала, что проще будет дать тебе прочитать об опыте другого человека, чем пытаться объяснить все самой. Я не слишком хорошо умею объяснять.Вспоминаю, как впервые увидела ее в офисе, перед тем как позорно сбежать и спрятаться в уборной. Она тогда показалась мне такой элегантной и уверенной, полной противоположностью этой нервной и вечно сомневающейся в себе женщине. Поразительно, насколько впечатление, которое мы производим на окружающих, не совпадает с нашим собственным видением самих себя. Интересно, какой вижусь ей я? Пухлой неопрятной блондинкой или еще кем-нибудь?— Значит, ты не против?— Нисколько, — качает головой она. — Можешь вообще оставить ее себе. Мне стоило бы выбросить ее еще много лет назад. Мы стараемся не вспоминать о том времени.Я могу ее понять. Она потеряла при пожаре родителей, и это, должно быть, было ужасно. Но жизнь, стоящая за этими страницами, по-прежнему вызывает у меня любопытство.— Вы с Робом до сих пор дружите?Она никогда о нем не упоминает, и это кажется странным, учитывая то, как близки они были в Вестландз.— Нет, — отвечает она, глядя в свою тарелку, и на этот раз ее лицо мрачнеет безо всяких облачков. — Нет. Он не очень нравился Дэвиду. Не знаю, где он сейчас.Из глубины дома доносится звонок в дверь, Адель, извинившись, поспешно идет посмотреть, кто там. «Он не очень нравился Дэвиду». Очередное свидетельство склонности Дэвида к тотальному контролю, на которое мне предстоит найти способ закрывать глаза. А с другой стороны, может, теперь это вообще не моя забота. За эту неделю он ни разу не появлялся у меня на пороге и не обращал внимания на работе. Возможно, между нами все кончено. Ненавижу себя за то, какую боль эта мысль мне причиняет.Адель возвращается, бормоча что-то о продавце полотенец, которых теперь где только нету, с нынешним-то кризисом в экономике, и я решаю не трогать больше тему про Роба. Не хочу случайно ляпнуть что-нибудь такое, что побудит ее забрать у меня тетрадь. Я и без того почти не понимаю этих двоих, которые внезапно стали такой важной частью моей жизни, чтобы рисковать потерять эту возможность пролить хоть какой-то свет на их прошлое. И раз Адель не имеет ничего против, уж наверное никому от этого хуже не будет?Глава 28Адель— Ой, честное слово, — смеюсь я. — В самом деле? Вы всерьез это спрашиваете? — Мой смех звонким колокольчиком льется в телефонную трубку, и я прямо-таки слышу, как доктор Сайкс на том конце провода слегка расслабляется. — Простите, — продолжаю я. — Я понимаю, что тема совершенно не смешная, и не смеюсь над ней, но чтобы Дэвид? Это смешно. Да, у меня синяк на лице, но я заработала его по собственной глупости. Зазевалась на кухне, и готово. Разве Дэвид вам не рассказывал?Откровенно говоря, я и в самом деле забавляюсь, слушая квохтанье доктора Сайкса в трубке. Ох уж эти наркоманы, вечно они все преувеличивают, и, разумеется, Энтони горит желанием спасти меня, так что он изрядно приукрасил увиденное. Мне это очень даже на руку. Я рассказала Дэвиду, как он заявился к нам домой в воскресенье вечером, — еще бы я смолчала. Все равно он, скорее всего, узнал бы об этом от самого Энтони на приеме. А вот о чем я умолчала, так это о том, что сознательно создала такое впечатление, будто чем-то напугана. Не рассказала я и о том, что он вернулся еще раз, едва не спутав мне все карты, когда у меня в гостях была Луиза. Я быстренько его сплавила, не упустив, однако, возможности, намекнуть, что рада его появлению. Он, по всей видимости, за меня беспокоился. Ужасно мило.Пожалуй, стоит впредь обедать с Луизой где-нибудь в городе, а не дома, чтобы эти двое невзначай не столкнулись.В понедельник, выйдя на работу, Дэвид первым делом передал Энтони другому психотерапевту. По всей вероятности, наш малыш улучил момент и проследил за ним от работы до дома, чтобы выяснить, где мы живем. По его словам, Энтони скололся исключительно потому, что обладает склонностью к навязчивым идеям, а теперь у него развилась фиксация на Дэвиде. И я едва ли могу его в этом винить. Я тоже безумно люблю Дэвида, с самого первого взгляда, а вот Энтони в выборе объектов своего навязчивого внимания, видимо, куда более непостоянен. Одного взгляда на мое прекрасное разбитое лицо ему хватило, чтобы переключиться на меня. И теперь я по телефону защищаю своего бедного мужа от обвинений в рукоприкладстве.По правде говоря, доктору Сайксу, похоже, хотя бы крайне неловко поднимать этот вопрос в разговоре со мной. Он разговаривает со мной по громкой связи; я слышу в трубке слабое эхо. Наверное, Дэвид тоже слушает. Могу только представить себе его лицо, когда они решили позвонить мне. Наверняка он был в панике. Вряд ли его обрадовала такая перспектива. Откуда ему было знать, что я скажу? Это слегка меня раздражает. Он мог бы побольше мне доверять. Я никогда не повредила бы его карьере. Зачем мне это? Я хочу, чтобы он добился успеха. Я же знаю, как она для него важна.— Давайте расставим точки над «i», — говорю я. — Никакой ссоры не было. И мы никогда не стали бы выяснять отношения в присутствии посторонних. Не говоря уж о пациентах.«В присутствии посторонних». Я подпускаю в голос точно отмеренное количество негодования. Мы все тут принадлежим к определенному кругу, и доктор Сайкс прежде всего. Он, должно быть, уже окончательно готов сгореть со стыда.— Молодой человек позвонил в дверь, когда я приводила кухню в порядок после ужина, и спросил Дэвида. Я сказала ему, что Дэвид прилег с головной болью. Все. Он, видимо, заметил мой синяк и раздул целую историю. Может быть, он чувствовал себя отвергнутым моим мужем и хотел таким образом его наказать?Мне отлично знакомо это чувство. Это у нас с Энтони Хокинзом общее.— Я так и подумал, — говорит доктор Сайкс. — Но, по всей видимости, когда он рассказал своим родителям, что видел… в общем, то, что, по его словам, он видел, они сочли своим долгом не оставлять его рассказ без внимания.— Разумеется. И пожалуйста, поблагодарите их за заботу, но тревожиться тут абсолютно не о чем. Кроме разве моей неуклюжести. — Я снова издаю смешок, как будто вся эта история по-прежнему меня забавляет. — Бедный Дэвид! Он никогда в жизни не поднял бы руку на женщину. Пожалуйста, передайте родным мальчика: я надеюсь, что ему окажут всю необходимую помощь.Вся эта история может пойти мне на пользу, думаю я, когда мы, распрощавшись, вешаем трубки. Дэвид будет рад тому, как ловко я все разрулила, и, может быть, слегка ослабит контроль и снова начнет проводить вечера с двуличной Луизой. Если он продолжит душить меня, я всегда могу пригрозить ему, что скажу доктору Сайксу, что солгала и на самом деле он все-таки меня ударил. Это будет пустая угроза — в сравнении с остальными, которые я могу пустить в ход, хотя Дэвид об этом не догадается. Зачем мне губить его? Да, у нас есть деньги, но Дэвиду всегда было нужно нечто большее, и я не могу лишить его карьеры. Это его уничтожит.Но важнее всего то, что я получаю способ воздействовать на Энтони. Он будет есть себя поедом за то, что его родители сообщили обо всем в клинику. Будет считать, что подверг меня опасности со стороны моего мужа-тирана, и я смогу играть на его чувстве вины таким образом, чтобы добиться от него всего, что мне нужно. А самое приятное в этой истории то, что, даже если он кому-нибудь проговорится, его просто-напросто никто не станет слушать. Спишут все на очередную фантазию.Отправляю Дэвиду сообщение:У тебя все в порядке? Этому мальчику нужна помощь.Они все наверняка еще не разошлись, и Сайкс с большой долей вероятности увидит это сообщение. Будет лишнее доказательство невиновности Дэвида, если в нем еще есть необходимость. А заодно и напоминание моему мужу, что, когда начинает пахнуть жареным, мы с ним одна команда и всегда ею будем. Наш брак, конечно, это не склеит — даже я понимаю, что для этого он слишком далеко зашел, — но отношение Дэвида ко мне смягчит.В дверь звонят. Трижды, громко и требовательно. Отчаянно. Надо полагать, бедный малыш приполз вымаливать прощение.Все идет как нельзя лучше.Глава 29ЛуизаНаливаю себе бокал вина, даже не поставив на пол сумку. Нервы у меня натянуты до предела, и я не могу отделаться от ощущения, как будто вместо головы у меня муравейник. Не знаю, что и думать.В обеденный перерыв я вышла прогуляться, чтобы размять ноющие после вчерашней пробежки ноги и слегка проветриться. Я устала сверлить взглядом дверь в кабинет Дэвида в ожидании, когда он позовет меня, чтобы объяснить, что, черт возьми, происходит. Я весь день была на взводе. Он игнорирует меня, как будто мы подростки, а не взрослые люди, и я не понимаю, почему он не может сказать по-человечески, что не хочет больше встречаться со мной. Ведь это он все это затеял, не я. Так почему он не может поговорить со мной по-человечески? От нервов у меня так свело живот, что я не смогла бы проглотить ни куска, даже если бы была голодна.Я решила, что после прогулки отправлюсь к нему и выясню отношения, пусть даже это и будет проявлением вопиющего непрофессионализма. Но когда я вернулась, его в кабинете не было, а Сью, сама не своя от возбуждения, сообщила мне, что явились родители Энтони Хокинза и сейчас они вместе с Дэвидом у доктора Сайкса.— Энтони утверждает, что видел, как доктор Мартин ударил свою жену. Прямо в лицо!Сью произнесла это с таким затаенным злорадством в голосе, что у меня возникло ощущение, будто это я получила оплеуху. Для нее сплетня, для меня очередная заморочка. После этого я Дэвида не видела. Я сидела за своим столом, в голове у меня роились смутные, полуоформленные мысли и тревоги. Все, чего мне хотелось, — это поскорее свалить, что я и сделала, едва пробило пять. Мне необходимо было выпить вина. И подумать.И тем не менее я не знаю, что и думать. Вино прохладное и терпкое, я достаю из сумочки электронную сигарету и выхожу на балкон, впуская в душную квартиру свежий воздух. Адель утверждает, что она налетела на дверцу шкафчика, а Энтони утверждает, что это Дэвид ее ударил. Зачем Энтони врать? Хотя, если это правда, как Энтони это увидел? Подглядывал в окно? В понедельник Дэвид перенаправил Энтони к другому врачу, и я решила, это потому, что тот слишком к нему привязался. Но, возможно, на самом деле Энтони увидел что-то нежелательное для Дэвида.От всего этого мне тошно, и я делаю еще глоток вина, хотя в голове у меня уже слегка плывет. Я сегодня толком ничего не ела, а теперь аппетит отбит начисто.Я так поглощена своими мыслями, что не сразу понимаю — в дверь звонят. Поспешно иду открывать.— Привет.Это он. На часах нет еще и шести вечера, а он впервые за неделю заявился ко мне. Я уже решила, что он никогда больше не придет, и теперь слишком изумлена, чтобы что-то сказать, но все же впускаю его. С собой у него бутылка вина, он немедленно откупоривает ее и достает из серванта еще один бокал.— Располагайся, — выдавливаю я, охваченная вихрем противоречивых эмоций.— Если бы я мог, — отзывается он c полным то ли грусти, то ли жалости к себе смешком. Потом одним глотком опустошает свой бокал и наливает себе новый. — Что за день сегодня поганый, — говорит он, запрокидывая голову и издав тяжелый вздох. — Что за жизнь поганая.Он очень много пьет; я понимаю, насколько много, только теперь, когда сама существенно сократила употребление спиртного. Может, алкоголь пробуждает в нем склонность к рукоприкладству? В этом его секрет? Я кошусь на него. Ссора, кулак, лицо.— Я совсем ненадолго, — говорит он и, наклонившись ко мне, притягивает меня к себе на грудь. — Но я должен был тебя увидеть. Я твержу себе, что должен остановиться, даю себе слово, что остановлюсь, но это выше моих сил.— Ты видишь меня целый день.Я зажата и напряжена. От него в самом деле пахнет бренди или это мне только кажется? У меня вдруг мелькает ужасная мысль. Он что, пьет в офисе? Он целует меня в макушку, и сквозь перегар и лосьон после бритья я улавливаю его запах и не могу не думать о том, как он мне нравится. Я тоскую по нему одинокими ночами. Но если он считает, что мы с ним сейчас отправимся прямиком в постель, или вообще отправимся в постель, он очень ошибается. В последние несколько дней он на меня ни разу не взглянул, а теперь заявляется как ни в чем не бывало. Отстраняюсь и беру свой бокал. Пошел он к черту! Мой взгляд падает на его руку, держащую винный бокал. Такую сильную. Такую большую. Перед глазами у меня встает разбитая скула Адели. На этот раз я твердо намерена повести себя как настоящая подруга, которой она меня считает.— Только не так, — возражает он. — Не как когда мы вместе.— Вместе. — В моих устах это слово кажется мертвым. — По-моему, вместе — это не про нас, я не права?Прислоняюсь к кухонной столешнице, вместо того чтобы пригласить его в гостиную или в спальню, как обычно. Сегодня я еще не разговаривала с Адамом, и я не намерена жертвовать этим разговором — во всяком случае, ради мужчины, который изменяет своей жене, а может, еще и бьет ее. Внезапно я чувствую себя страшно усталой. Адам возвращается домой через неделю с небольшим, так что этому безумию все равно настанет конец. Может, оно и к лучшему.Он слегка хмурится, осознав, что я не в духе.— У тебя все в порядке?Пожимаю плечами. Сердце у меня колотится как сумасшедшее. Терпеть не могу конфликтных ситуаций. Совершенно в них теряюсь. Вместо того чтобы без обиняков высказать, что не так, я молчу и дуюсь, как подросток. Одним глотком допиваю вино и собираюсь с духом. Пошло все к черту! Это мой единственный шанс поговорить об их браке. Есть одна вещь, которая может быть мне известна совершенно законным образом.— Сью рассказала мне, что произошло. Про родителей Энтони Хокинза. Что они сказали?— Слава богу, хоть с этим разобрались. Только этого мне сегодня не хватало.Он смотрит на меня, и при виде вопросительного недоверия в моих глазах его лицо мрачнеет.— Да уж, Луиза.— Что? — огрызаюсь я.Сейчас, когда он рядом со мной, я сама не понимаю, как у меня могла даже закрасться мысль о том, что он на такое способен. Но вокруг творится столько всего, что не укладывается в рамки здравого смысла, и я вообще уже ничего не понимаю.— Ты в самом деле считаешь, что я мог ударить свою жену?— Я уже вообще не знаю, что я думаю. Ты никогда не говоришь о своем браке. О своей жене. Ты делаешь свое дело… — Я обвожу рукой свою жалкую маленькую квартирку, как будто он трахает ее, а не меня. — Во всяком случае, когда тебе это удобно. Мы разговариваем, но никогда не обсуждаем твой брак. Ты закрываешься каждый раз, когда я пытаюсь о чем-то тебя спросить, и у тебя вечно такой несчастный вид, что я просто не понимаю, что тебя там держит. Рядом с ней. Какого черта ты не можешь просто взять и развестись?Меня уже просто несет, я больше не могу сдерживать свое недоумение и обиду, они яростным потоком изливаются из меня, шипя и булькая. Я видела разбитую скулу Адели. Я знаю, какая она уязвимая. Знаю про звонки. Я не могу упомянуть ни одну из этих вещей, как бы мне ни хотелось услышать объяснения, так что мне ничего больше не остается, кроме как вновь вернуться к обсуждению дурдома, в который превратилась наша жизнь. Дурдома, о котором он в курсе лишь наполовину.Дэвид смотрит на меня с таким видом, как будто я нанесла ему удар в самое сердце, но я уже не могу остановиться:— Я имею в виду, по отношению к ней это тоже не очень-то честно. То, что ты делаешь.— Ты в самом деле считаешь нужным спросить меня, не бил ли я ее? — обрывает он бессвязный поток моих излияний. — Ты что, совсем меня не знаешь?Я с трудом удерживаюсь, чтобы не расхохотаться.— Знаю ли я тебя? Как я вообще могу тебя знать? Вот ты меня знаешь — я вся как на ладони. Ты знаешь про меня практически все. Мы только обо мне и говорим. А вот ты… Я не знаю, что я должна о тебе думать.— Разумеется, я ее даже пальцем не тронул. — Он поникает, разом сдувшись, как воздушный шар, из которого выпустили воздух. — Она утверждает, что заехала себе в лицо дверцей кухонного шкафчика. Понятия не имею, правда это или нет, но точно знаю, что я ее не бил.Меня затопляет волна облегчения. По крайней мере, их версии сходятся.— Энтони явился к нам домой в воскресенье вечером, — продолжает между тем он, — но я был в душе. Похоже, он увидел ее лицо и сочинил эту историю — то ли чтобы привлечь мое внимание, то ли чтобы меня задеть, то ли еще зачем-нибудь.Может, это и правда. Похоже на правду. И теперь я чувствую себя последней сволочью за то, что усомнилась в нем, что усомнилась в ней. Но что мне остается делать, когда в голове у меня неотступно крутятся все эти вопросы? Про них, про нас, про то, во что все это выльется.— Почему ты никогда со мной не разговариваешь? По-человечески? О твоей жизни.Он смотрит в свой бокал.— Я просто даже не знаю, с чего начать, — говорит он. — И вообще, это тебя не касается. Не хочу, чтобы это тебя касалось. Не хочу, — он мнется, пытаясь подобрать нужное слово, — чтобы ты соприкасалась со всей этой грязью.— О чем ты вообще? Послушай, я не жду, что ты уйдешь от нее ко мне. Я знаю, что ничего для тебя не значу…— Ничего для меня не значишь?! — перебивает он меня. — Да ты — единственное светлое пятно в моей жизни! Именно поэтому я и вынужден так осторожничать. Поэтому и не хочу обсуждать с тобой мой брак и мою жизнь. Не хочу, чтобы все это проникло в наши отношения.В несколько жадных глотков он опустошает свой бокал. Как можно столько пить? Я уже давно бы обнималась с унитазом. Бокал за бокалом, без перерыва. Его жалость к самому себе выглядит не слишком привлекательно, но его слова о том, что я — единственное светлое пятно в его жизни, бальзамом легли на мою истосковавшуюся по нему душу. Они придают мне сил.— Вынеси меня на минутку за скобки, — говорю я. — Тебе в семье явно плохо. Так уйди. Мой муж поступил именно так. И я это пережила. Мне было больно, но я справилась. Жизнь идет дальше — и теперь у Иэна будет ребенок от женщины, которая заняла мое место, а я в своей собственной жизни как призрак. — Дальше эту мысль я решаю не развивать. — Не вижу тут никакой проблемы.— Ты и не можешь ее видеть. Для этого нужно нас знать. Знать нас по-настоящему. А я уже не уверен даже в том, что мы с ней толком друг друга знаем. — В его голосе звучит горечь. Он пристально смотрит в бокал, и его слова буквально сочатся ею. — Но так дальше жить нельзя, — произносит он в конце концов. Язык у него слегка заплетается. — Нужно только придумать, как все организовать. Как избавиться от нее без последствий.— Может, просто поговорить с ней? — предлагаю я, пытаясь вести себя по отношению к Адели как подруга, если тут вообще уместно говорить о дружбе. — Она ведь твоя жена. Она же наверняка тебя любит.Он вдруг разражается смехом, поначалу веселым, но очень скоро он становится безрадостным.— О да, она меня любит. Этого у нее не отнимешь.Мне вспоминается моя хрупкая подруга, из кожи вон лезущая, чтобы ответить на его звонок, принять таблетку и приготовить ужин, и меня берет злость. Как он может так с ней обращаться? С таким пренебрежением? Если он ее не любит, так освободил бы ее, чтобы она могла полюбить кого-то другого, кого-то, кто обращался бы с ней так, как она того заслуживает.— Отправляйся домой, — говорю я холодно. — Отправляйся домой и разберись со своей женой. Я сейчас не в состоянии все это выносить.Он не говорит ни слова, лишь сверлит меня взглядом. Глаза у него уже слегка осоловевшие от спиртного. Интересно, он за рулем? Я решаю, что мне все равно. Это его забота.— Иди, — повторяю я, — и завязывай с выпивкой. Ты уже и так пьян в стельку.Мне хочется плакать от жалости к нему, к Адели, к себе самой. Главным образом, конечно, к себе самой. Я не хочу с ним ругаться. Я хочу его понять. Я не поднимаю на него глаз, когда он уходит, и не отвечаю, когда, проходя мимо меня, он на прощание сжимает мне руку.— Я со всем разберусь, — бормочет он, уже стоя на пороге. — Не знаю как, но разберусь. Честное слово.Я все так же не поднимаю глаз. И ничего ему не даю. Я, конечно, двуличная дрянь, но всему есть предел. Он нужен мне, но не таким образом. Я больше так не могу. Я действительно больше так не могу. Они с Аделью рвут меня на две части.После его ухода я наливаю себе еще бокал вина, звоню Адаму. Даже его кипучая радость не в состоянии поднять мне настроение, и пока он взахлеб рассказывает, как они втроем ходили в аквапарк и они с Иэном катались там с горок, я борюсь с глупым желанием расплакаться, снова и снова фоном прокручивая в голове разговор с Дэвидом. Я реагирую как полагается и рада слышать моего малыша, но в глубине души радуюсь, когда он говорит, что ему пора идти. Мне нужно побыть в тишине. Я чувствую себя опустошенной, вымотанной и печальной, а также испытываю еще множество всяких чувств, вникать в которые глубже мне совершенно не хочется. Это наша первая размолвка и, вероятно, последняя. Кроме того, я — хоть и запоздало — ловлю себя на мысли: я не верю, что он ударил Адель. В глубине души не верю. Больше не верю.Еще нет девяти часов, но я прихватываю с собой бокал и забираюсь под одеяло. Мне очень хочется ненадолго забыть обо всем этом. Уснуть. Может, утром все каким-то образом станет лучше. На меня нашло какое-то отупение, но в глубине души я ненавижу себя за то, что выгнала его, когда мы могли бы сейчас лежать вместе в постели. В постели с моим Дэвидом, не с Дэвидом Адели. У меня стоит перед глазами выражение его лица, когда он понял, что я задаюсь вопросом, ударил он свою жену или нет. Это чудовищное разочарование. И в то же самое время я помню синяк на лице Адели. Ее страх и скрытность, расцвеченные этими тошнотворными зеленоватыми и фиолетовыми оттенками. Бил он ее или нет, с их браком что-то неладно. А впрочем, в этой истории вообще нет ничего и никого нормального, и со мной из нас троих, возможно, дело обстоит хуже всех.Чувствую себя загнанной в угол. Не знаю, что мне делать. И делаю единственное, что мне доступно: допиваю вино. Оно ударяет мне в голову, и я закрываю глаза. Скоро вернется Адам, и я смогу погрузиться в него, в безопасность нашего с ним мирка. Сосредотачиваюсь на мыслях о моем малыше. О том единственном человеке, которого я могу любить, не испытывая чувства вины и не предъявляя никаких претензий. Засыпаю.На этот раз, когда липкие щупальца тьмы начинают тянуться ко мне и я открываю дверцу кукольного домика, я отправляюсь не в дом моего детства, а туда, где жили мы с Иэном, когда только поженились. Когда мы оба были еще счастливы. Я в саду, стоит идеальная солнечная погода — не слишком жарко, просто тепло, и я играю с Адамом. Только он почему-то шестилетний, как сейчас, а не крохотный младенец, которым был, когда мы жили здесь, и мы с ним на пруду ловим головастиков. Ноги у нас обоих грязные и мокрые, но мы со смехом погружаем сачки и макаем банки в илистую воду.Ветерок доносит откуда-то аппетитный запах жарящегося на гриле мяса, и еще прежде, чем я успеваю сознательно подумать о нем, слышится голос Дэвида — он кричит, что бургеры готовы. Мы с улыбкой оборачиваемся, и Адам бежит к нему. Я уже собираюсь последовать его примеру, как вдруг краем глаза замечаю в воде что-то блестящее. Какой-то контур в толще воды. Он переливается и мерцает по краям, обретая форму, почти серебристый в темной воде. Свожу брови в замешательстве. Это ведь мой сон, я контролирую его, и тем не менее понятия не имею, что там такое. Я делаю шаг вперед, на поверхность пруда, и иду по воде, как Иисус, еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, — надо же, я Бог своих снов, — пока не оказываюсь у источника непонятного блеска. Присаживаюсь на корточки и погружаю руку в воду, взбаламутив ее, но мерцающий объект в глубине никуда не исчезает. Это еще одна дверь, понимаю я, и сияние по ее краям становится ярче, точно подтверждая мою догадку. Я ищу ручку, но ее нигде нет. Дверь без ручки, и эту дверь я не воображала специально. Не знаю, зачем она здесь.Еще какое-то время смотрю на нее, и тут Дэвид снова зовет меня, и Адам тоже. Они не хотят начинать есть без меня, и я хочу к ним. Сияющая дверь меркнет, и вот уже подо мной нет ничего, кроме пруда.Просыпаюсь я ни свет ни заря, в пять с небольшим, меня мучает сушняк и недовольство собой. Сон, который я создала, был таким идеальным, мы трое играли в нем счастливую семью. Несмотря на жажду, я действительно чувствую себя отдохнувшей, как и говорила Адель. Не могу удержаться от упрека в свой адрес. Я должна была представить в своем сне Адель. Я должна быть на ее стороне. Я не видела от нее ничего, кроме добра, а Дэвид — просто бабник и пьяница, на которого нельзя положиться, и бог знает еще кто, и тем не менее, если верить моему сну, я все равно до безумия его хочу. Может, я не позволила ему провести со мной ночь в моей постели, зато он провел со мной ночь в моей голове. И не просто провел ночь. В моем сне он любил меня, а я его, и мы были семьей, а никаких признаков присутствия где-либо поблизости Адели не наблюдалось. Я вычеркнула ее из жизни.Издаю стон и, титаническим усилием воли поднявшись с постели, плетусь ставить чайник. Сна у меня ни в одном глазу, так что пытаться доспать еще час с хвостиком смысла нет. Пока вода закипает, пытаюсь заставить померкнуть такое яркое воспоминание о моей жизни в сновидении. Заглянув в комнату Адама, испытываю острый прилив радости при мысли о том, что скоро он будет дома. А потом мне, пожалуй, стоит потихоньку свести дружбу с Аделью на нет. Последовать совету Софи. Освободиться и от Адели, и от Дэвида — и от всей этой дурацкой, дурацкой каши, которую я сама же и заварила.Принимаю душ, чтобы избавиться от остатков легкого похмелья, потом одеваюсь и собираюсь на работу. Но когда я присаживаюсь со второй чашкой чаю, на часах всего лишь семь утра. На пыльном экране телевизора играют солнечные зайчики, и мне вспоминается вторая дверь из моего сна — та самая, мерцающая по краям, которую я видела в пруду. Достаю из тайника в кухонном ящике заветную тетрадь. Может, Роб тоже видел вторую дверь. Сердце у меня начинает учащенно биться. После вчерашнего вечера мне, пожалуй, не стоит читать дальше. Я и без того наломала достаточно дров, не хватает еще только копаться в их прошлом. Но я ничего не могу с собой поделать. Хочу знать про них все. И вторая дверь — отличный предлог.Это так просто. Я могу перенестись куда захочу. В основном я отправляюсь в воображаемые места, потому что за всю свою поганую жизнь нигде толком не бывал, а домой я не хочу ни за какие коврижки. Впрочем, куда бы я ни отправился, Адель всегда со мной рядом. Мне даже не приходится ее воображать, она просто появляется сама собой. Наверное, это потому, что я всегда про нее думаю. Не в том смысле, что хочу ее трахнуть, а намного лучше. Чище. В моих снах мы часто ловим кайф. Это то, что мне нравится больше всего. Я могу отрываться до посинения, не опасаясь сесть на измену или словить отходняк.Адель наконец начала нормально спать. Все в Вестландз нас с ней теперь просто обожают — как будто они имеют какое-то отношение к нашему выздоровлению. Прямо-таки кипятком писают от восторга. Хотя я лично этому рад. В смысле, тому, что она спит. Я знаю, что она не обманывает, потому что по ночам время от времени прокрадываюсь в ее палату на минуту-другую и смотрю на нее. Господи, перечитываю, и самому стремно. Но она как Спящая красавица, а я охраняю ее сон. Она спит так безмятежно, а мне теперь, когда я завязал и больше не просыпаюсь от ночных кошмаров, больше не нужно столько времени, чтобы выспаться. Теперь я вижу кошмары только в самом начале моих снов, до того, как беру их под контроль. Иногда я даже сознательно задерживаюсь в них, чтобы пощекотать себе нервы. Как на американских горках. Я знаю, что они не могут повредить мне, потому что я главный.Да, хорошо, что она наконец начала спать нормально. За те недели, когда она пыталась не позволять себе спать, у нее накопился серьезный недосып, а ей необходимо поскорее оставить все это дерьмо в прошлом. Так непривычно о ком-то беспокоиться. Я беспокоюсь за Адель, хотя никогда раньше ни за кого не беспокоился. Ни за моих дебильных родственничков, ни толком за себя самого. Все, кто был в моей жизни до Адели, сливаются в безликую серую массу. Ни один из них ничего для меня не значил. Я даже не думал, что кто-то сможет стать для меня значим. Наверное, это и есть любовь? Может, я и в самом деле в своем роде люблю Адель.Интересно, она хоть когда-нибудь воображает в своих снах меня — или это всегда нудный Дэвид? Он беспокоит меня больше всего. Понятия не имею, почему она так на него запала. Не думаю, чтобы она понимала, что он представляет собой на самом деле. Она ему доверяет, так она говорит. Ну еще бы. Могу поспорить, что он в восторге от этого. Она настолько ему доверяет, что передала ему право распоряжаться всеми ее деньгами и всем остальным. Это баснословное состояние, и теперь оно в полном его распоряжении. Именно ради этого сюда и приезжал ее поверенный. Она в конце концов все-таки мне рассказала. Я не сомневался, что так оно и будет. Она не умеет хранить секреты. Надо же было додуматься до такого бреда. Дэвид преспокойно торчит в своем чертовом универе, получая одну степень за другой, и живет на широкую ногу, пока Адель заперта в психушке, а она передала ему контроль над всем своим имуществом, деньгами и всем остальным.У меня это просто в голове не укладывается. Меня так и подмывало наорать на нее, но ей было так явно не по себе, что у меня язык не повернулся. К тому же дело уже сделано. Она сказала, это только на время, потому что ей сейчас не хочется обо всем этом думать, и вообще, они все равно скоро поженятся, но кто в здравом уме отдает свои деньги кому-то другому? Даже ненадолго. Зачем ей вообще понадобилось это делать? Любовь любовью, но это просто глупо. Она не разбирается в людях так, как я. Она всю жизнь жила в тепличных условиях. Вот и не узнала, что каждый сам за себя. Я даже не могу винить Дэвида за то, что он присвоил эти деньги, — по крайней мере, это хотя бы не так тупо, как все остальное, что он делает, но меня бесит то, что она ему это позволила. Деньги портят людей, а Дэвиду практически приплыло в руки наследство в виде фермы, но потом его папаша все просадил. Забавно, что в результате ему все-таки привалила куча бабла. Благодаря Адели.Черта с два он теперь перепишет их обратно на нее, когда нас отсюда выпустят. Придумает какую-нибудь отмазку. Дэвид, бедный фермерский сын, на которого нежданно-негаданно свалилось целое состояние. Я с трудом удерживаюсь от смеха, настолько безумно все выглядит. Меня это до такой степени бесит, что я не могу уснуть, когда просыпаюсь ночью. Как не могу не думать о том, что на самом деле случилось с родителями Адели. Каким образом он так кстати проезжал мимо посреди ночи, чтобы спасти ее от пожара? Может, когда пожар начался, он тоже очень кстати был рядом?Короче говоря, как по мне, все сложилось очень для него удачно. Наше пребывание здесь уже практически подошло к концу, но если Адель считает, что я забуду ее и все это, то она очень ошибается. Я намерен за ней приглядывать. Потому что ни на секунду не готов поверить в то, что Дэвид…— Прости меня, — говорит он.Мы в его кабинете, разделенные пространством стола. Меня бьет дрожь с того самого момента, когда я утром отложила тетрадь.— Я знаю, что много выпил, но я говорил серьезно, когда пообещал тебе со всем разобраться, — продолжает Дэвид. Он сегодня какой-то молчаливый. И задумчивый. Похмелье, наверное. — Я понимаю, что мой брак никуда не годится. Я это понимаю. И то, что я не должен был морочить тебе голову, — тоже. То, что ты сказала вчера вечером…— Я пришла сюда не затем, чтобы говорить о вчерашнем вечере, — обрываю я его холодно. У меня такое ощущение, как будто меня макнули в ледяную воду. Мне совершенно необходимо как можно скорее увидеть Адель и выяснить, правда ли то, что я подозреваю. — Мне нужно полдня отгула. У меня барахлит бойлер, и мне сейчас позвонил сантехник и сказал, что сможет подойти в промежутке от двух до шести часов. Сью сказала, вторая половина дня у нее сегодня не слишком загружена, так что она сможет меня подменить.После обеда к нему на прием записаны четыре пациента, и это меня очень радует. Можно не беспокоиться, что он явится домой и застукает нас вдвоем.Я написала Адели первым же делом, как только пришла с утра на работу, зная, что она сейчас дома одна и я ей не наврежу. Я не стала объяснять, в чем дело, потому что не хотела, чтобы она начала оправдываться или встревожилась, поэтому отправила такое сообщение:Вчера ночью я видела во сне странную вторую дверь. Она была без ручки и не открывалась. У тебя когда-нибудь такое было? Я взяла отгул на вторую половину дня, так что можно сходить куда-нибудь пообедать вместе, если ты не против.Тон я постаралась выдержать небрежный и легкомысленный, хотя руки у меня, пока я его набирала, тряслись. Адель тут же ответила согласием, предложив встретиться в маленьком бистро со столиками на улице, не слишком близко к клинике и чуть в стороне от центральных улиц, в глубине жилого района. Ей тоже не хочется, чтобы нас застукали.— Разумеется, — говорит он и смотрит на меня.Ладони у меня потные, и впервые за все время он кажется мне совершенным незнакомцем. Не моим Дэвидом и не Дэвидом Адели, а, пожалуй, Дэвидом Дэвида, человеком, который всегда получает то, что хочет. Про себя я в тысячный раз благодарю Адель за то, что согласилась пообедать со мной. До понедельника я бы не дотерпела. Мне необходимо знать правду, а она — единственная, кто может мне ее рассказать. Кажется, пазл их безумного брака начал складываться, и мне очень не нравится картинка, которая вырисовывается.— Надеюсь, поломка не очень серьезная, — говорит он. — Бойлеры могут быть очень недешевыми. — С этими словами он поднимает на меня глаза. — Если тебе нужны…— У меня есть страховка, — вновь безжалостно обрываю его я.Он что, собирался предложить мне денег? Чьих? Его собственных или Адели?— Ясно.Он немногословен; моя ледяная холодность явно не осталась незамеченной. Вид у него слегка задетый, но я не уверена, что меня это трогает.— Спасибо.Разворачиваюсь и направляюсь к двери, неуклюже перебирая ногами и чувствуя на себе его взгляд.— Луиза.Оборачиваюсь и вновь смотрю на него. Он сунул руки в карманы, и это напоминает мне о нашем самом первом разговоре в этом кабинете и тяге, которая физически ощущалась тогда в воздухе между нами. Она никуда не делась, меня по-прежнему к нему тянет, но все портят сомнения и подозрения. Она подбита, как скула Адели.— Ты знаешь, ты мне действительно небезразлична, — говорит он. — По-настоящему. Я все время о тебе думаю. Ничего не могу с собой поделать. У меня такое чувство, что я веду с тобой отдельную жизнь в моей голове.Слова льются из него стремительным потоком, а я могу думать лишь о том, что мне это все не нужно, во всяком случае сейчас, пока я ничего не выяснила.— Я думаю… я думаю, что влюбляюсь в тебя. И я отдаю себе отчет в том, что должен привести свою жизнь в порядок. Должен разобраться со всем этим безобразием. Я не сплю ночами, потому что ломаю голову, как это сделать, и я знаю, что ты ничего не понимаешь, а я не помогаю тебе понять, но я должен разобраться со всем этим самостоятельно. Но я собираюсь заняться этим. Сегодня же. И я отдаю себе отчет в том, что ты имеешь право на меня злиться. Я просто хотел тебе это сказать. Это все.Кровь бросается мне в лицо, в ноги и повсюду вообще, с бешеной скоростью разбегаясь по венам в попытке найти способ покинуть мое тело. Именно сейчас? Он говорит это все мне именно сейчас? У меня и так уже в голове полная каша, а он подкидывает мне еще и это. Он в меня влюбляется? О господи. Не знаю, что и думать. Но Адель уже ждет меня, и мне необходимо узнать хотя бы какую-то часть правды, прежде чем даже начать обдумывать все это. Мне нужно понимать, что он за человек, что он за человек на самом деле, под намертво приросшей маской. В своей голове.Киваю, сглатываю застрявший в горле тугой комок и оставляю его стоять столбом у себя в кабинете. Хватаю из-под стола свою сумочку и выскакиваю на свежий воздух, не сказав даже Сью, что ухожу.Глава 30АдельЯ сижу на солнышке с запотевшим бокалом запретного «Сансер», к которому время от времени прикладываюсь, и жду Луизу. Луиза. Поразительно, как эта восхитительная женщина способна влиять на мое настроение. Вчера вечером, когда Дэвид прямо с работы отправился в ее грязную маленькую квартирку, мне было так больно, что хотелось просто ее убить, хотя она изо всех своих жалких сил старалась защитить меня и отправить его домой. Как-то поздновато она спохватилась, если честно, но хуже всего то, что Дэвид предпочел отправиться прямо к ней, а не ко мне, и это после всех моих стараний выгородить его в телефонном разговоре с доктором Сайксом. У меня были все возможности уничтожить его, а он словно этого и не заметил. Никакой благодарности. Потом явился домой, в очередной раз налакался бренди у себя в кабинете и рухнул спать. Даже спасибо не сказал.Я люблю Дэвида. Люблю безумно, глубоко и искренне, как бы пошло это ни звучало, но я сильнее его. Да, нам нужно что-то менять, но это мне придется запачкать руки, чтобы сделать это. Вчера вечером мне пришлось проглотить свою обиду. Затолкать ее глубоко внутрь, туда, откуда она не может причинить мне боли, потому что мы не можем сейчас позволить себе еще одну ссору. Пока не можем. А потом, как по волшебству, пришло сообщение от Луизы. Вторая дверь. Я улыбаюсь, потягивая свое вино, хотя, наверное, со стороны при этом выгляжу слегка безумно — женщина, одиноко сидящая за столиком с бокалом вина и улыбающаяся своим мыслям. Она нашла вторую дверь. Так быстро. Это многое меняет. Все должно быть готово до того, как она ее откроет. До того, как она узнает.Вот она показывается из-за угла и идет по улице. Внутри у меня все вибрирует от радостного предвкушения. Выглядит она отлично, просто отлично, и я испытываю прилив гордости за нее. Похудев и став подтянутей, она даже стала казаться как-то выше ростом, а ее скулы — хотя им никогда не стать такими по-кошачьи резко очерченными, как мои, — мягко выдаются на хорошеньком личике. Мои собственные мышцы болят без тренировок, а спина одеревенела от напряжения. В то время как она расцветает, я увядаю. Ничего удивительного, что Дэвид в нее влюбляется. Эта мысль причиняет мне боль. Она никогда не перестанет причинять боль.— Вино? — с улыбкой говорит она.Вид у нее взволнованный, и сумочка, которую она пытается повесить на спинку стула, падает на пол.— Почему нет? Сегодня прекрасный день, а у тебя отличные новости.Я ловлю ее взгляд на своем лице, там, где еще темнеет не до конца сошедший синяк. Он теперь бледнеет буквально не по дням, а по часам, как будто откуда-то знает, что больше не нужен. Делаю официанту знак принести еще один бокал.— Как тебе удалось сбежать с работы?— А, у меня бойлер полетел, — небрежно отмахивается она. — Сантехник зайдет ближе к вечеру, но я решила отпроситься на всю вторую половину дня. Гулять так гулять.Врать она совершенно не умеет. На самом деле это ужасно мило, учитывая, что она спит с моим мужем с самого начала нашей дружбы. Официант проворно возникает у стола с бокалом вина для нее и двумя меню, и мы обе делаем вид, что изучаем выбор блюд, в то время как она делает несколько жадных глотков.— Значит, ты видела вторую дверь? — спрашиваю я, заговорщицки склоняясь к ней, хотя мы единственные из посетителей, кто расположился на свежем воздухе. Мне хочется, чтобы она почувствовала себя ближе ко мне. — Где? Как это случилось?— В пруду рядом с моим бывшим домом. Я была там, — тут она слегка краснеет, — с Адамом, мы играли, а потом я развернулась, чтобы идти в дом, и тут она появилась под поверхностью воды. Она светилась.Она явно не говорит мне всей правды о своем сне — в нем наверняка присутствовал Дэвид, судя по тому, как она вспыхнула, — но мне плевать. Даже если она навоображала себе трех Дэвидов, трахающих ее во все дыры, меня это не волнует. Главное — это дверь. Только она имеет значение.— Она мерцала, как серебро, — добавляет Луиза. — А потом исчезла. У тебя такое было?Я озадаченно качаю головой:— Нет. Как странно. Интересно, зачем она?Луиза пожимает плечами:— Может, у меня в мозгу просто что-то перемкнуло.— Может быть.Однако сердце у меня колотится как сумасшедшее. Я уже продумываю перечень всего того, что мне необходимо проделать, прежде чем она откроет эту дверь.Официант возвращается, чтобы принять у нас заказ, и я устраиваю настоящее шоу, старательно изображая, что у меня совершенно нет аппетита, и вообще, мне просто хотелось вырваться из дома, а потом вижу ее лицо, полное тревоги за меня, и понимаю, до какого места в тетради она добралась. И ради чего на самом деле затеян этот ланч. Мне приходится изо всех сил сдерживаться, чтобы не расплыться в улыбке и не рассмеяться от радости от того, какой сегодня изумительный день и как безупречно сработал мой план.— Адель, ты должна что-то съесть. От тебя и так уже одни глаза остались. И вообще, — заявляет она чересчур небрежным тоном, — я угощаю.— Ох, спасибо тебе, — рассыпаюсь в благодарностях я. — Мне ужасно стыдно в этом признаться, но я только сейчас сообразила, что выскочила из дома без кошелька. Надо же быть такой рассеянной!Она заказывает нам обеим равиоли с грибами — взяв на себя инициативу, как никогда не поступила бы, когда мы только познакомились, — и дожидается ухода официанта, прежде чем заговорить:— Ты в самом деле вышла из дома без денег, или Дэвид контролирует твои траты?А она прямолинейная особа, наша Луиза, этого у нее не отнимешь. Я принимаюсь мяться, словно пытаюсь что-то скрыть, бормочу что-то насчет того, с чего она взяла такую глупость, и тут она протягивает ко мне руки и берет мою ладонь в свои. Это жест солидарности, дружбы, любви. Я действительно верю, что она любит меня. Не настолько сильно, как хочет моего мужа, но все-таки любит.— Я прочитала в тетради кое-что такое, что слегка меня встревожило, — продолжает она. — И я ничуть не обижусь, если ты скажешь, что это совершенно не мое дело и чтобы я отвязалась, но ты действительно переписала на него все свое наследство? После того пожара? И если это действительно так, пожалуйста, ради всего святого, скажи мне, что это было только на время.— О, не переживай так из-за этого, — говорю я, прекрасно отдавая себе отчет в том, что выгляжу как раненый олененок, смотрящий в перекрестье прицела охотника. Классическая жертва, защищающая своего мучителя. — Дэвид управляется с деньгами куда лучше, чем я, к тому же там была такая куча всего… О господи, мне так стыдно…Она сжимает мою руку:— Не говори глупостей. Тут нечего стыдиться. Я беспокоюсь за тебя. Он же переписал все обратно на тебя? После того, как ты вернулась из Вестландз и пришла в себя?Ладонь у нее липкая и холодная. У нее в этом деле свой шкурный интерес, и я об этом знаю.— Он собирался, — мямлю я. — Правда, собирался. Но потом, через несколько месяцев, у меня снова случился небольшой срыв, и он решил — мы решили, — что лучше будет, если он и дальше будет всем заниматься. А потом мы поженились, и это все равно стали наши общие деньги.— Ничего себе.Она откидывается на спинку стула и делает большой глоток вина, пытаясь переварить эту информацию, которая подтвердила ее подозрения.— На самом деле все совсем не так ужасно, как может показаться, — принимаюсь оправдываться я. — Он выдает мне деньги на еду и на мои личные расходы, и вообще, меня деньги никогда особенно не интересовали.— Деньги на еду? — Она смотрит на меня во все глаза. — И на личные расходы? У нас что, на дворе по-прежнему тысяча девятьсот пятидесятый год? — Она некоторое время молчит. — Теперь мне ясно, почему у тебя такой допотопный телефон.— Телефоны меня тоже не интересуют. Честное слово, Луиза, все это не имеет никакого значения. Я счастлива. И хочу, чтобы Дэвид тоже был счастлив.Кажется, я перебарщиваю с патетикой, но в правду легко верится, к тому же мне и нужно выглядеть патетически в моем стремлении сделать Дэвида счастливым.— У вас даже нет совместного счета или чего-нибудь в этом роде?— Честное слово, Луиза. Это не имеет никакого значения. Все нормально. Если я чего-то хочу, он мне это покупает. Так уж в нашем браке сложилось. Не волнуйся. Он всегда заботился обо мне.Убираю с лица прядь волос и на мгновение задерживаюсь на синяке. Еле заметный жест, но он не ускользает от ее внимания, и она мгновенно увязывает синяк и деньги в единое целое.— Можно подумать, ты ребенок, а не взрослая женщина, — говорит она.И я знаю, что в голове у нее сейчас роятся мысли о нашей тайной дружбе, телефонных звонках, таблетках, моей разбитой скуле, а теперь еще и о деньгах, которые связывают все предыдущее в одну стройную картину. В эту минуту она любит меня куда больше, нежели Дэвида. Думаю, в эту минуту она Дэвида ненавидит. Для меня это нечто невозможное. Наверное, в этом и заключается самое серьезное различие между нами.— Прошу тебя, оставь в покое эту тему. Все в полном порядке. Когда возвращается Адам? — спрашиваю я, ухватившись за ее замечание относительно ребенка, чтобы переменить тему. — Тебе, наверное, страшно не терпится его увидеть. Он, наверное, за время своего отсутствия успел немного подрасти. Дети так быстро растут.Приносят еду, и она заказывает нам по второму бокалу вина, молча добавив мое сожаление о невозможности завести собственного ребенка к своему списку прегрешений Дэвида. Еще немножко хвороста в разгорающийся костер. Равиоли превосходны, но Луиза гоняет их по тарелке, даже не притрагиваясь. Мне, наверное, стоило бы последовать ее примеру, чтобы лишний раз продемонстрировать свою нервозность, но мне уже до смерти надоело отправлять в помойку хорошую еду, так что я ем их — хоть и с рассеянным видом, но все же отправляю в рот, — пока она рассказывает мне про каникулы Адама и про то, как он, судя по его рассказам, замечательно проводит время.На самом деле ни меня, ни ее этот рассказ не занимает. Ее переполняют гнев и разочарование, а меня — радость от того, что она обнаружила вторую дверь. Я поддакиваю и улыбаюсь, а она выдавливает из себя слова, но мне уже хочется поскорее покончить с этим обедом. У меня много дел.— Неужели это… — Она умолкает на полуслове и, нахмурившись, смотрит куда-то поверх моей головы.— Что там такое? — оборачиваюсь я.— Точно, он. — Ее взгляд по-прежнему устремлен мимо меня, она даже слегка приподнимается со своего стула. — Там Энтони Хокинз.Теперь я тоже его вижу. Он, сам того не ведая, сослужил мне отличную службу, однако я чувствую прилив раздражения. Он за мной следит. Ну разумеется.— Может, он живет где-нибудь неподалеку, — пожимаю плечами я.— А может, он следит за тобой.Моя ж ты лапушка, как она меня защищает. Еще бы с мужем моим не спала, цены бы ей не было.— О, это вряд ли, — со смехом отмахиваюсь я, но мой взгляд мечет молнии.Энтони, похоже, понимает, что поставил меня в неловкое положение, и, к счастью, у него хватает ума отвернуться и зайти в магазинчик на углу.— Он, похоже, вышел купить сигарет.Его поклонение мне сослужило свою службу, но допустить, чтобы он следил за мной, ни в коем случае нельзя.— Возможно, — по-прежнему с сомнением в голосе отзывается она.Мы обе наблюдаем за выходом из магазина, пока Энтони не показывается вновь. Мне остается лишь надеяться, что Луиза не обратила внимания на полный тоски взгляд, который он бросает на меня, уходя прочь, но она щурится от яркого солнца, так что, видимо, пронесло. А впрочем, какая разница. Завтра Энтони станет последним, о чем она будет переживать.Покончив с обедом и отправив ее домой заниматься починкой якобы забарахлившего бойлера, я спешу в спортклуб. Успеваю туда как раз к следующему звонку Дэвида, но тренироваться, вопреки собственным словам, не собираюсь: я здесь затем, чтобы привести в действие шестеренки следующего этапа моего плана. Дэвид заявляет, что после работы поедет прямо домой, потому что «нам нужно поговорить», после чего я кое-что обсуждаю с администратором, но притворяюсь, что мне совершенно некогда ждать, поэтому прошу их перезвонить нам на домашний телефон в шесть вечера, чтобы подтвердить мой запрос. Это элитный спортклуб, мы оплачиваем самый полный абонемент, и более того, я всегда и со всеми веду себя мило и любезно. Я всегда веду себя мило и любезно за пределами дома, и такое отношение к обслуживающему персоналу неизменно себя окупает. Кое-кому из других клиентов следовало бы это усвоить.Я едва дышу от волнения, и нервы у меня на пределе. Когда я возвращаюсь домой и принимаюсь готовить ужин, руки у меня дрожат и я с трудом могу сосредоточиться. Мое лицо пылает, как будто у меня жар. Пытаюсь дышать глубоко, но дыхание перехватывает. Сосредотачиваюсь на второй двери и напоминаю себе: еще одного такого шанса у меня, скорее всего, не будет больше никогда в жизни.Мои потные пальцы соскальзывают с луковицы, которую я пытаюсь нашинковать, и мне лишь чудом удается не порезаться. Не знаю, зачем я так стараюсь. Все равно вся еда неминуемо окажется в помойном ведре, но мне необходимо сделать так, чтобы все выглядело по возможности как всегда, а стряпня, к моему собственному немалому изумлению, за время моего замужества стала для меня предметом гордости. Небрежно нашинкованный лук может навести Дэвида на мысль, что мне было известно о том, что произойдет, заранее, а он и так в последнее время подозревает меня во всех смертных грехах.Слышу, как в замочной скважине поворачивается ключ; меня охватывает напряжение, а кухонное освещение внезапно становится слишком ярким. На этот раз мне все-таки удается сделать глубокий вдох. На столешнице около раковины одиноко лежит мой мобильный телефон. Точно мина замедленного действия на нейтральной территории между мной и домашним телефоном на стене. Бросаю взгляд на часы. Минутная стрелка подбирается к шести. Отлично.— Привет, — говорю я.Он стоит в коридоре, и я знаю, что сейчас ему больше всего хочется запереться у себя в кабинете.— Я купила тебе бутылку «Шатонеф-дю-Пап». Открой, пожалуйста, пусть немного подышит.Он плетется на кухню с видом бродячего пса, которому предложили обрезки мяса. Каким образом наша любовь превратилась вот в это?— Значит, мы по-прежнему делаем вид, что все в порядке, — устало произносит он.— Нет, — отвечаю я, не подавая виду, что его слова меня задели. — Но можно же хотя бы вести себя как цивилизованные люди? Мы же можем оставаться друзьями, пока работаем над нашими проблемами? Это наш долг друг перед другом.— Послушай…Звонит телефон, и, хотя звонок был запланирован, я все равно вздрагиваю, и мои пальцы стискивают рукоять ножа. Делаю шаг по направлению к телефону, но Дэвид, как я и рассчитываю, преграждает мне дорогу.— Это, наверное, из клиники, — говорит он. — Я возьму.Не поднимая глаз, продолжаю шинковать лук. Нервы у меня натянуты до предела. Я вся обращаюсь в слух. Настало время его маленькому тайному романчику превратиться в такое же дерьмо, как и его брак.— Алло? Да, это Дэвид Мартин. А, здравствуйте. Что-что вы хотели подтвердить? Прошу прощения, я не совсем понимаю. Продление гостевого абонемента?В это мгновение я вскидываю на него глаза, это просто необходимо. На моем лице написана неподдельная тревога, что он разозлится на меня за расточительность и за то, что у меня есть подруга, о существовании которой он не знает. Он на меня не смотрит. Пока не смотрит.— Для кого?Он хмурит брови.Вот оно. Потрясение, попытка переварить только что услышанное. Замешательство.— Прошу прощения, вы сказали — Луиза Барнсли? — Теперь он устремляет взгляд на меня, но все еще пытается понять, что происходит. Его мир только что перевернулся с ног на голову, а потом снова содрогнулся. — И это продление гостевого абонемента, который оформила моя жена?С умоляющим видом пожимаю плечами и одними губами произношу: «Это одна девушка, с которой я подружилась».— Ясно, да, спасибо больше. Все в порядке.Его взгляд падает на мой мобильник, и он хватает его, едва повесив трубку. Я даже не успеваю притвориться, что хочу завладеть им первой.— Прости, — лепечу я. — Это одна девушка, с которой я познакомилась. И ничего более. Просто подруга. Я не хотела тебе говорить. Мне было одиноко. А она была добра ко мне.Он не слушает меня, с разъяренным видом проглядывая ее сообщения. Я сохранила большую их часть. Разумеется, я их сохранила. Именно с этой целью.Он смотрит на меня в упор долгим взглядом и с такой силой сжимает мой телефон, что мне кажется, он его раздавит. Интересно, кого из нас двоих ему сейчас хочется придушить сильнее: меня или Луизу?— Прости, — повторяю я снова.Он страшно бледен, челюсти у него сжаты, его трясет от сдерживаемых эмоций. Таким мне довелось видеть его всего однажды, и это было так давно. Мне хочется обнять его. Сказать ему, что все будет хорошо. Что я обязательно все исправлю. Но я не могу. Мне нужно держаться.— Я ухожу, — цедит он сквозь зубы.По-моему, меня он сейчас даже не видит.С этими словами он бросается к входной двери, и я окликаю его, но он ни на миг не задерживается, охваченный ураганом ярости и смятения.Хлопает дверь, и я остаюсь в одиночестве. Становится так тихо, что я слышу, как тикают часы. Какое-то время смотрю ему вслед, потом наливаю себе красного вина из открытой бутылки. Ему следовало бы подышать подольше, но мне сейчас на это наплевать.Сделав первый глоток, глубоко вздыхаю, наклоняю голову сначала к одному плечу, потом к другому, чтобы снять напряжение. Бедная Луиза, мелькает у меня мысль. У меня полный упадок сил, но я пытаюсь взбодриться. Мне нужно сделать еще массу всего. К примеру, проверить, оставил ли Энтони посылочку там, где мы с ним договорились. А потом посмотреть, чем там занят Дэвид. С отдыхом придется немного повременить.Ладно, в могиле высплюсь.Глава 31ТОГДАИх отъезд назначен на завтра. Месяц подошел к концу, и причин оставаться у них нет, ведь за этот месяц оба они стали местной легендой. Это странное ощущение, но Адель не может сдержать улыбки, складывая свои вещи. Все, Вестландз в прошлом, а в будущем — свадьба с Дэвидом по окончании семестра у него в университете. Несмотря на все произошедшее, будущее не внушает ей страха. Единственная ее забота — Роб. Он отпускает шуточки по этому поводу, но она-то видит, что ему не хочется возвращаться к сестре, совсем не хочется. Ей грустно видеть его таким… уязвимым. И грустно с ним расставаться. Это единственное, что омрачает ее радость, когда она складывает свои вещи в чемоданчик, но омрачает существенно.— Не хочешь прогуляться к озеру? — спрашивает она.Он сидит на ее кровати, глядя, как она собирается, и впервые за все время их знакомства кажется ей куда больше похожим на маленького мальчика, нежели на почти взрослого мужчину. Его темные волосы падают на лицо, но она видит поблескивающие на зубах железные скобки, которые он так ненавидит. Однако футболка у него, как всегда, безупречно отглажена. Она не знает никого другого, кто гладил бы футболки и джинсы. Она не удивится, если окажется, что он и носки тоже гладит. Видимо, для него это хоть какое-то подобие контроля над жизнью, которая кажется Адели неконтролируемой. Один маленький пунктик среди множества других.Он с ухмылкой вытаскивает что-то из верхнего кармана. Это аккуратно свернутая самокрутка.— Остатки травки. Можно и прогуляться. Может, нас застукают с косяком, и тогда нам придется тут задержаться.Адель знает, что он в глубине души где-то даже на это надеется. Она знает, что он был бы рад, если бы им пришлось остаться тут еще на какое-то время, и отчасти хочет того же самого, потому что не представляет себе, как будет жить без ежедневного общения с Робом. Но она так скучала по Дэвиду, и ей просто не терпится поскорее увидеть его снова, поцеловать его и выйти за него замуж. И все это — не опасаясь неодобрения родителей.Роб подозревает, что их дружбе пришел конец, но она-то знает: это не так. Может быть, он сможет приехать и жить с ними, когда они поженятся. Дэвиду он понравится, в этом у нее нет никаких сомнений. Как он может кому-то не понравиться? Нет, для этого он слишком потрясающий.Она хватает его за руку. Это чудесное ощущение. Она уже почти забыла, каково это — держать за руку Дэвида, и это кажется ей немножко предательством, но Дэвида тут нету, а Роб есть, и они любят друг друга, хотя и не в том смысле, как с Дэвидом.— Чего мы ждем? — спрашивает она.Сегодня погода не такая теплая, ветер, порывы пронизывающего ветра, дующего от воды, время от времени заставляют их ежиться, но они, не замечая этого, сидят рядышком на берегу, там, где впервые встретились, и курят, передавая косяк друг другу. Этого ей тоже будет не хватать. Она не может себе представить, чтобы Дэвид когда-нибудь захотел покурить травки. Не может рассказать ему, что употребляла здесь наркотики. Он придет в ужас. Еще один секрет, который принадлежит только им с Робом.— Может, стоит сжечь тетрадь? — говорит Роб. — Устроить церемонию прощания.Тон его кажется легкомысленным и глаза блестят, но Адель знает, что на душе у него скребут кошки. Она крепко сжимает его руку:— Нет, оставь ее у себя. Как знать, может, твои сны преподнесут тебе еще какой-нибудь сюрприз. — Она делает глубокую затяжку, наслаждаясь дымом, потом передает косяк ему. — А когда приедешь ко мне в гости, расскажешь все подробности. Где побывал, кого повидал. — Она улыбается ему. — Главное — не забывай время от времени включать в свои сны меня.— К тебе это тоже относится. Со своим скучным Дэвидом ты и так будешь видеться регулярно. Если он будет присутствовать еще и в твоих снах, это будет для него слишком жирно.Она шутливо тычет его кулаком в плечо, и он смеется, хотя говорил всерьез. Когда они встретятся, все будет по-другому. Как она может любить их обоих, если они не понравятся друг другу? Это невозможно.— Ты не боишься возвращаться домой? — спрашивает он.— Да нет вроде бы.Она не уверена в этом, но это часть плана ее лечения. Взглянуть в глаза реальности. Вернуться к источнику травмы. Провести там какое-то время.— Там уйма комнат, которые не пострадали, а в выгоревших сделали уборку и временный ремонт. Дэвид все организовал.— Ну, кому еще, как не ему, теперь этим заниматься, после того как ты отдала ему все свои деньги, — сухо замечает Роб.— Ничего я не отдавала, — сердится она. — Я постоянно тебе это твержу. Это всего лишь на время. Так проще. Оплата его учебы и всего остального, и потом еще все, что касается дома… я не смогла бы заниматься всем этим прямо отсюда. К тому же это все слишком сложно. Я рада, что он взял это на себя. Выбрось уже это из головы, Роб. И не говори никому. Дэвиду после пожара и так нелегко пришлось, не хватало еще только, чтобы все это попало в газеты.— Ладно, ладно. Я просто за тебя беспокоюсь.Незачем сейчас устраивать первую за все время их знакомства ссору, и она знает, что он это понимает. На некоторое время он умолкает.— Я буду беспокоиться за тебя еще сильнее, как ты там одна в своем большом старом доме.— Все будет в полном порядке. И потом, это всего на несколько недель. Меня будут время от времени навещать. Кое-кто из местных, мои адвокаты и, разумеется, доктор. Мне будут даже еду привозить и прибираться в доме по необходимости. Дэвид тоже обещал приезжать на выходные, когда удастся вырваться.— У тебя начинается совершенно новая жизнь, — с тоской в голосе говорит он. — В отличие от меня, который будет вынужден вернуться в этот вонючий клоповник к своей поганой сестрице.— Что, неужели все настолько плохо? — спрашивает она.Он так ни разу и не посвятил ее в подробности своей жизни, хотя за последнюю неделю она несколько раз пыталась аккуратно подтолкнуть его к этому.— Как есть, так и есть, — отзывается Роб. Он пытается выдувать дым колечками, но ветер развеивает их, не давая сформироваться, и он в конце концов сдается. — Не хочу об этом думать раньше завтрашнего дня.— Знаешь, ты же можешь мне звонить. Я дам тебе номер моего мобильника. Если будет совсем хреново, звони. Приедешь, поживешь несколько дней.— Угу, Дэвид будет просто вне себя от радости.— Дэвид в университете, — говорит она, потом, в приступе мгновенного бунтарства, добавляет: — И вообще, дом-то мой, а не его!Они обмениваются ухмылками, и она видит, что он любит ее, и от этого на душе у нее становится тепло, пусть даже это несколько все усложняет. Дэвид для нее все, но теперь в ее жизни есть еще и Роб. Без него она никогда так быстро не пошла бы на поправку. Торчала бы тут до второго пришествия.— Я серьезно, — говорит она, чувствуя прилив нежности к нему. — В любое время.— Ладно. Может, и приеду.Она очень надеется, что он так и поступит. Что он позвонит ей и приедет, а не будет страдать в одиночестве. Но он такой гордый, Роб, она знает это. Такой же гордый, как и Дэвид, только иначе.— Обещаешь? — спрашивает она, подаваясь вперед так, что их лица почти соприкасаются и ее волосы скользят по его щеке.— Обещаю, моя прекрасная Спящая красавица. Обещаю.— Вот и славно. — Она чмокает его в нос. — Значит, договорились.Глава 32Луиза«Не надо было его впускать, не надо было его впускать», — крутится у меня в голове единственная мысль, по мере того как до меня начинает доходить весь ужас происходящего. Если бы я его не впустила, мне не пришлось бы сейчас все это переживать. Я еще не готова. Меня мутит. Не знаю, что сказать.Он трясется от ярости, стоя посреди моей гостиной и размахивая у меня перед носом простеньким мобильником Адели, и орет что-то насчет того, что прочитал все мои сообщения. По моему лицу текут слезы, и я сама даже не знаю, когда начала плакать. Может быть, когда он только переступил порог и я немедленно поняла, что он все знает, но мне стыдно за эти слезы. Мне физически тошно, у меня такое чувство, как будто меня уличили в измене и я пытаюсь все объяснить. Ненавижу себя.— Все время? — Он явно не может в это поверить, силясь уложить все это у себя в голове. — Все это время вы общались с моей женой у меня за спиной и ты ни слова мне не сказала?!В гневе его шотландский акцент проступает явственней, выдавая в нем уроженца сельской местности, и сквозь пелену слез я успеваю этому удивиться. Голос незнакомца.— Я не знала, как это сделать! — сквозь рыдания выдавливаю я, сопровождая свои слова жестикуляцией, которая не несет никакого смысла, кроме разве что попытки отбиться от всего происходящего. — Я не… Я в буквальном смысле столкнулась с ней на улице, она упала, а потом мы пошли выпить кофе. Я не собиралась общаться с ней, но потом она прислала мне сообщение, и я не знала, что мне делать!— А сказать ей, что ты работаешь на меня, в голову тебе не пришло? Как поступил бы на твоем месте любой нормальный человек?На миг я потрясенно умолкаю, что, по всей видимости, должно выглядеть как признание собственной вины. Я-то думала, что ему известно все. Может, он просто нашел телефон Адели и отправился прямиком сюда? Может, он еще не разговаривал с ней? А может, она просто умолчала об этом. Была слишком напугана. Я не знаю, что ему сказать. Признаться, что ей, разумеется, было об этом известно? Что это она попросила меня не говорить ему об этом? Но тогда я навлеку на нее еще большие неприятности. А уж кто-кто из нас троих, а Адель не сделала ничего плохого. Я молчу.— Ты что, совсем спятила? — Изо рта у него брызжет слюна. — Господи, ты казалась мне такой честной. Такой нормальной. Ты что, следила за мной?— Мне просто стало ее жалко! — ору я ему в ответ, хотя стены у нас тонкие и Лора из соседней квартиры наверняка прекрасно слышит каждое слово. — Ей было одиноко!— Твою мать, Луиза! Ты хоть понимаешь, что это просто дурдом?— Я не собиралась становиться ее подругой. Не собиралась, — хлюпаю носом я. — Все само так получилось, к тому же сначала я думала, что наше пьяное приключение в баре не будет иметь никакого продолжения.— Но почему ты не сказала мне? Сколько можно врать, Луиза? Кто ты вообще такая?— Я не врала, я просто не…Беспомощно пожимаю плечами. «Я просто ничего тебе не сказала». Это неуклюжее оправдание, и я сама это понимаю еще до того, как он обрывает меня:— Как ты там сказала? Что ты открытая книга? — Он криво усмехается, и я едва его узнаю. — Ты врешь как дышишь. Я думал, что могу тебе доверять. — Он отворачивается и запускает руки в свою шевелюру, но выглядит это так, как будто он с трудом сдерживается, чтобы не начать выдирать волосы с корнем. — У меня это просто в голове не укладывается. Никак.— Дэвид, о чем ты так переживаешь? — перехожу я в наступление, воспользовавшись удобным моментом. Лучшая защита, как известно, — это нападение, и если он считал, что может мне доверять, почему тогда никогда ничего не рассказывал? Может, это он врет как дышит? — Что я могу узнать вещи, которых знать не должна? Что Адель с моей подачи соберется с духом и устроит тебе веселую жизнь? Даст тебе под зад коленом? Вернет себе власть над собственным существованием?— Что?! — Он оборачивается и смотрит на меня, по-настоящему смотрит на меня впервые с тех пор, как ворвался в мою квартиру. Его брови сходятся на переносице. Он понижает голос: — Что она тебе обо мне наговорила?— О, она никогда ничего не говорит, кроме того, что любит тебя. — Теперь настает мой черед криво усмехаться. — Но я же вижу. Я знаю, как ты с ней обращаешься. Как она трепещет перед тобой. Я вижу, как ты заморочил ей голову.Он смотрит на меня долгим пристальным взглядом:— Даже не воображай, будто тебе хоть что-то известно о моей семейной жизни.— Мне известно, что ты распоряжаешься всеми ее деньгами. Поэтому ты не уходишь? Сын бедного фермера спасает богатую наследницу, после чего заставляет ее переписать на себя все ее наследство? Да ты у нас прямо-таки ходячий сюжет из Агаты Кристи.Теперь я тоже разозлилась. Да, может, он не без оснований так на меня сердит, и я не знаю, как бы я себя чувствовала на его месте, — наверное, как человек, на чью территорию вторглись и которого предали. Но он спал со мной тайком от жены, так что я рассматриваю это как индульгенцию, во всяком случае на данный момент.— Я в самом деле ничего для тебя не значу?Он бледен и весь дрожит, но его глаза горят сумасшедшим огнем.— Нет, это неправда, — возражаю я, ненавидя себя за предательские слезы, которые немедленно вновь начинают струиться из моих глаз. — Ты мне небезразличен. Я даже думала, что люблю тебя. По крайней мере, точно была на пути к тому, чтобы влюбиться. Но, Дэвид, тут намешано столько всего еще. Столько всего, о чем ты мне не рассказываешь. Всего, о чем твоя бедная жена боится говорить.— И что же ты, по твоему мнению, обо мне знаешь? — ледяным тоном чеканит он.Теперь на него снизошло пугающее спокойствие. Тщательно сдерживаемая ярость. Это угроза или вопрос? Мне сейчас страшнее, чем когда он орал. Я думаю о том, как он обращается с Аделью, о его ожогах и о том, как он вытащил ее из огня. Думаю о деньгах. Все это геройство — ради кого оно было? Ради нее или ради него самого?— Что на самом деле произошло с родителями Адели? — Я скрещиваю руки на груди, а в моем голосе звучит скрытое обвинение. — Посреди ночи вдруг ни с того ни с сего вспыхивает пожар, и тут ты совершенно случайно проходишь мимо. Это она мне об этом рассказала. Отважный герой.Я фыркаю, чтобы недвусмысленно продемонстрировать, что думаю по этому поводу, несмотря на то что сама толком не знаю, что я думаю.— Я жизнь ей спас, твою мать! — рявкает он и тычет пальцем в мою сторону с такой яростью, что едва не задевает меня.Я отступаю на шаг назад.— Ну да, спас. А ее родителей — нет. Они погибли. Очень удачно вышло, правда?Он отшатывается от меня, его глаза расширяются.— Ах ты, дрянь. Ты что, думаешь, что я…— Я не знаю, что мне думать! — ору я, хватая ртом воздух. — Я не могу больше обо всем этом думать! Таблетки, телефонные звонки, весь этот дурдом! Контролирующий Дэвид Адели, мой добрый, но запутавшийся Дэвид, попытки понять, какой ты настоящий. Я никогда не хотела, чтобы мне пришлось об этом думать! Как никогда не хотела быть ее подругой, но мы с ней подружились, и она мне нравится, и теперь все вокруг кажется мне дерьмом! — Я так расстроена, что с трудом дышу, всхлипывая, давясь слезами и хватая ртом воздух. — Я чувствую себя полным дерьмом!— Черт побери, Луиза, успокойся.Он делает шаг ко мне и пытается взять меня за локти, но я с криком отпихиваю его и вновь заливаюсь слезами. Он потрясен моими бурными эмоциями, я вижу это.— Я ее единственный друг. — Я пошла вразнос и уже не в состоянии остановиться. Я устала задавать себе все эти вопросы, которые просто пожирают меня изнутри. — Единственный ее друг. Как так вышло?— Луиза, послушай…— Дэвид, что случилось с Робом?Он замирает, и я почти слышу, как весь мир между нами затаивает дыхание. Я сама начинаю дышать ровнее.— Почему они больше не общаются? — наседаю я. — Что ты с ним сделал?Он сверлит меня взглядом:— Откуда ты знаешь про Роба?Эти слова он произносит практически шепотом.— Что ты с ним сделал? — повторяю я свой вопрос, но что-то в его лице заставляет меня усомниться в том, что я хочу знать ответ.Кажется, он вообще меня не слышит. Повисает долгое молчание, и я вдруг понимаю, что он смотрит не на меня, а куда-то мимо, на что-то видимое лишь ему одному.— Ты уволена, — чеканит он наконец.Не это я ожидала услышать. Смысл этих слов, холодных и циничных, не сразу до меня доходит.— Что?Теперь настает мой черед недоуменно хмуриться.— Заявление подашь завтра. По электронной почте. Причину можешь указать какую захочешь. Придумай что-нибудь. Для тебя это не должно составить никакого труда.Я стою столбом, совершенно оглушенная. Моя работа? Он отбирает у меня мою работу?— А если ты вздумаешь рассказать доктору Сайксу о нашем романчике, я покажу ему вот это. — Он взмахивает телефоном Адели. — И тогда ты будешь выглядеть такой же одержимой, как Энтони Хокинз. — Он наклоняется ко мне вплотную, пугающе сдержанный и спокойный. — Надо быть совершенно невменяемой, чтобы завязать тайную дружбу с женой человека, с которым ты спишь. — Он слегка отстраняется. — А доктор Сайкс — человек старой закалки. Ко мне он за то, что я с тобой переспал, хуже относиться не станет. А вот ты в его глазах упадешь ниже плинтуса. Он сам найдет способ избавиться от тебя.Я осталась без работы. Внезапно меня накрывает ощущение острой реальности всего происходящего. Дэвид меня ненавидит, я не знаю, все ли в порядке у Адели, а теперь я вдобавок ко всему еще и потеряла работу. Мне вспоминается тот самый первый вечер в баре, когда мы с ним смеялись и пили и я чувствовала себя такой живой, и от жалости к себе из глаз у меня вновь начинают ручьем течь слезы. Я сама заварила эту кашу, кому, как не мне, ее и расхлебывать? Но от понимания этого мне лишь еще хуже.— Ты же говорил, что любишь меня.Этот мышиный писк даже звучит жалко.Он ничего не говорит, но губы его кривятся. Это совершенно не мой Дэвид.Мне хочется заплакать еще горше, но хуже всего то, что даже сейчас, даже после того, как все вскрылось, я ни на йоту не приблизилась к разгадке. Несмотря на все мои обвинения, он так и не ответил ни на один мой вопрос.— Дэвид, просто скажи мне… — начинаю я, ненавидя себя за этот умоляющий тон, за острое желание склеить хоть что-нибудь.— Держись от меня подальше, — обрывает он меня. Тон у него ледяной. — И от Адели тоже. Заруби себе на носу, Луиза, ради своего же собственного блага, держись подальше от нас обоих. Наша семейная жизнь тебя не касается, ты меня поняла?Я киваю, как послушный ребенок, в мгновение ока растеряв весь свой боевой пыл. И вообще, за что я бьюсь? Я не могу взять обратно слова, которые произнесла вслух, да и не уверена, что хочу это делать. Я хочу всего лишь получить ответы на свои вопросы, а он их мне не даст.— Я не желаю больше никогда тебя видеть, — говорит он.Эти негромкие слова звучат как приговор. Как удар под дых, получив который я остаюсь хватать ртом воздух, а он направляется к выходу.Потом слышится хлопок двери, и я остаюсь одна.Совершенно уничтоженная, я оседаю на пол, съеживаюсь в комочек и принимаюсь плакать, как ребенок, неукротимо содрогаясь в долгих судорожных рыданиях.Дэвид вне себя от злости. А я не могу даже написать Адели сообщение, чтобы предупредить ее.Глава 33АдельПеред возвращением домой он заходит в бар выпить. Дэвида всегда тянет выпить, но на этот раз я ничего не имею против. Пусть уж лучше остынет. Когда он открывает входную дверь, я уже сижу за столом на кухне с заплаканным лицом. Но плакать не плачу. Пожалуй, хватит с него на сегодня рыдающих женщин.В том, что касается Луизы, я продолжаю гнуть свою линию. Снова и снова извиняюсь за то, что ничего не сказала ему про свою новую подругу, но мне было одиноко, и я боялась, что он не разрешит мне больше видеться с ней, и вообще, я пыталась быть нормальной. Я думала, что общение с ней пойдет мне на пользу. Спрашиваю его, куда он ходил. Спрашиваю, кто она для него и почему при виде ее имени он выскочил из дома как ошпаренный. Разумеется, правды он мне не говорит, хотя, казалось бы, за столько лет уже должен был бы понять, что скрывать от меня что-то бессмысленно.Он отвечает, что она одна из его пациенток, и пристально следит за моей реакцией. Проверяет. В то, что я невинная овечка, он, зная меня, не очень верит. Я старательно изображаю озадаченность. По правде говоря, он меня слегка разочаровал. Даже не будь я в курсе, что он спит с Луизой и что она его секретарша, это определенно вызвало бы у меня подозрения. При всех моих горячих чувствах к Дэвиду, один пациент с обсессией — это еще куда ни шло, но двое сразу — это уже слегка переходит границы правдоподобия. И тем не менее мне остается лишь подыгрывать ему, что я и делаю.Я задаю все полагающиеся вопросы, и он без запинки на них отвечает. Телефон он мне обратно не отдает, но отсутствие вопросов по поводу нашей дружбы выдает его с головой. Мне даже жаль Луизу — он явно выплеснул большую часть своего гнева на нее. А с другой стороны, он не привык на нее злиться. Я — совершенно другое дело. У него просто больше не хватает сил пребывать в состоянии гнева на меня хоть сколько-нибудь продолжительное время. Это его выматывает.— Может, нам стоит куда-нибудь уехать на пару недель, — говорит он и, сгорбившись, смотрит куда-то себе под ноги.Он устал. Очень, очень устал. От всего. От меня.— Мы не можем уехать, — говорю я. И, откровенно говоря, это действительно так. В мои планы это совершенно не входит. — Ты отработал всего несколько недель. Как это будет выглядеть? Просто передай эту твою Луизу кому-нибудь из коллег, как сделал с тем парнишкой, вот и все.— Тогда, может, хотя бы на несколько дней. Чтобы мы могли наконец нормально поговорить.Он вскидывает на меня глаза. Подозрения. Нервозность. И все это в одном этом коротком взгляде.— И решить, что нам делать дальше.Доблестная Луиза не выдала нашей тайны, но упомянула о таблетках и телефонных звонках, и теперь он пытается понять, действительно ли наша встреча была чистой случайностью, или же это я каким-то образом ее подстроила.— Мы не можем постоянно сбегать, — рассудительным тоном говорю я. — В чем бы ни заключались наши проблемы, мы должны остаться и взглянуть им в лицо.Он кивает, но его задумчивый взгляд устремлен на меня. Луиза все это время водила его за нос, однако же он ни на грош мне не доверяет. Пытается постоянно анализировать мое настроение, мой образ мыслей, мои действия. Он не верит, что я не знала, кто Луиза такая, но, поскольку ему не удалось ничего из нее вытянуть, доказать он ничего не может. Я просто физически чувствую линию фронта, пролегшую между нами по выложенному дорогой плиткой полу.Он явно на грани и очень скоро сделает какой-то шаг. Как минимум подаст на развод, несмотря на все мои угрозы уничтожить его. Думаю, ему сейчас почти все равно, и я уже давно чувствую, что моя власть над ним начала шататься. Он вздохнет с облегчением, освободившись из-под нее. Во всяком случае, на какое-то время, пока до него не начнет доходить, что он собственными руками разрушил свою во всех остальных отношениях идеальную жизнь из-за того, что случилось много лет назад.Впрочем, я действую быстрее, чем он. Так менее страшно. Я всегда на один шаг впереди. Моя решимость крепнет. Дэвид никогда не будет счастлив, пока не освободится от прошлого, а я никогда не буду счастлива, пока не будет счастлив Дэвид.Наконец мы выходим из кухни — сперва укрывается в своем кабинете он, чтобы избежать неловкого расхождения по разным спальням, следом иду по лестнице в нашу большую пустую постель я. И еще долго лежу без сна, глядя в темноту и думая обо всем. Вернее, о них, о нас, о нем.Путь истинной любви всегда тернист.Глава 34ЛуизаНасколько отдохнувшей я себя чувствовала прежде, настолько сейчас измотана. За эти два дня я практически не сомкнула глаз, снова и снова прокручивая в голове нашу ссору с Дэвидом. Все это время я просидела в квартире, если не считать короткой вылазки в местную лавчонку за вином и какой-то едой, причем волосы мне пришлось завязать в хвост, чтобы кое-как скрыть тот факт, что мне не удалось даже заставить себя принять душ. Софи прислала мне сообщение с вопросом «Как дела?», которое я стерла, ничего ей не ответив. Не хватало мне сейчас только ее самодовольных «Я же тебе говорила!».Когда я отправляла заявление об уходе, меня едва не вырвало. Я набирала его четырежды, давясь слезами жалости к себе, прежде чем заставить себя наконец нажать кнопку «Отправить». Вторым получателем я указала Дэвида, и от вида его имени мне еще сильнее захотелось плакать. Доктор Сайкс немедленно перезвонил мне, неподдельно встревоженный, и это вызвало у меня новый поток слез, придавший достоверности моей истории про «семейные обстоятельства личного характера».В подробности я вдаваться не стала, а он не настаивал. Сказал, у меня есть месяц, чтобы передумать, а пока он будет считать это отпуском за свой счет. Они наймут кого-нибудь временного мне на замену. Я не стала спорить. Может, через месяц что-нибудь изменится. Может, Дэвид успокоится. Может, они куда-нибудь уедут. Я не очень понимаю ни одного из них и не знаю, что они будут делать. Вежливое и учтивое письмо, которое я получила от Дэвида, — с указанным в качестве второго получателя доктором Сайксом — было словно написано незнакомцем, а не человеком, который накануне вечером устроил скандал у меня в гостиной. Я была права. Я совершенно его не знаю. Адель — единственная, кто был мне другом. Он искалечил нас обеих.Вот только я беспокоюсь за Адель. В глубине души я надеялась, что она рано или поздно появится у меня, но пока что она не появилась, и нельзя сказать, чтобы я была удивлена. Она так боится рассердить Дэвида, что, наверное, не станет рисковать. Мне уже довелось видеть его в гневе. Я испытала это ужасное ощущение отвращения, исходящего от него. Не представляю, каково это — быть объектом этого чувства многие годы. Может, он даже работает из дома, сославшись на нездоровье или еще что-нибудь. Когда я делаю перерыв в жалении себя, то начинаю изводиться, представляя его в образе чудовища наподобие Ганнибала Лектера. Больше всего мне сейчас необходимо знать, что у Адели все в порядке. Я пообещала держаться от нее подальше, но разве это в моих силах? Под конец нашей ссоры Дэвид был сама холодность. С чем же пришлось иметь дело ей, когда он вернулся домой? У меня перед глазами до сих пор стоит ее разбитая скула. И несмотря на все его уверения, что он и пальцем ее не тронул, я задаюсь вопросом: разве не все мужья, избивающие своих жен, отпираются до последнего?Я так устала и так взвинчена, что просто не в состоянии мыслить логически. Знаю только, что необходимо проведать Адель и что времени на это у меня практически уже не осталось. Послезавтра возвращается Адам, и кто знает, сколько свободного времени у меня будет? Больше его точно не станет, а втягивать в эту историю Адама я не хочу. Нужно поставить в этом деле какую-то точку. Мне до сих пор не верится, что все это происходит наяву. Что в моей жизни больше нет ни Дэвида, ни Адели. И работы у меня тоже нет. Снова давлю подступающие к горлу слезы. Сколько уже можно рыдать? «Ты сама заварила эту кашу, — твержу я себе. — Вот теперь и расхлебывай».Завтра. Я попытаюсь увидеть ее завтра, если получится, но каким образом это сделать, не рискуя навлечь на нас обеих новые неприятности? Наливаю себе вина, хотя еще только два часа дня — в исключительных обстоятельствах можно, — и падаю на диван. Нужно еще привести в порядок квартиру. Не хочу, чтобы Иэн осуждал меня, когда вернется. Обвожу критическим взглядом разгром и зацепляюсь о свой ноутбук, лежащий на полу у телевизора, куда я его бросила, отправив емейл доктору Сайксу. И тут в голову мне приходит одна мысль.Доктор Сайкс сказал мне взять месяц на раздумья. Пока что я еще не уволена — как бы сильно этого ни хотелось тебе, мистер-подлая-скотина-из-бара, — так что меня не должны были лишить удаленного доступа к серверу клиники.По-турецки усаживаюсь на ковер, ставлю рядом бокал и, затаив дыхание, как будто в клинике каким-то образом могут меня увидеть, захожу на сервер. Ладони у меня взмокли, и хотя формально я не нарушаю никаких правил, у меня такое чувство, как будто я влезла в переписку моего любовника. Вывожу на экран расписание завтрашнего приема Дэвида. Запись у него почти полная. С работы он уйдет никак не раньше пяти. Даже если решит заскочить домой на обед, к половине второго ему нужно уже снова быть в клинике. Отсоединяюсь от сервера и принимаюсь мелкими глотками пить вино, продумывая свой план.Утром я еще раз проверю его расписание, дабы убедиться, что никто из пациентов в последнюю минуту не отменил прием. После этого я пойду в магазин электроники на Бродвее и куплю там дешевенький мобильник с предоплаченным тарифом. Адель совершенно необходимо иметь телефон, а я не знаю, вернул ли ей Дэвид ее допотопную «Нокию». По крайней мере, если я передам ей телефон, который она сможет спрятать, я буду знать, что в случае серьезных неприятностей у нее будет возможность позвонить мне. Тогда мне проще будет отпустить их обоих. Мне придется. У меня нет выбора.Теперь, когда у меня есть план, становится легче. Беру вино и выхожу на балкон, на солнышко, и ловлю себя на том, что легче мне еще и оттого, что я бросила вызов Дэвиду. «Да пошел ты, — думаю я. — Тоже мне, возомнил о себе!»О чем я стараюсь не думать, так это о том, как хорошо нам с ним было в постели и как сильно мне будет не хватать этого ощущения душевного родства, хоть я и ненавижу себя за это. Заставляю себя не думать о том, что он неизменно присутствует во всех моих снах, куда бы я ни попала, открыв первую дверь. Вместо этого я думаю о том, как мне больно, и что это он во всем виноват, и как мне будет плохо, если он начнет диктовать мне, что делать, как будто я маленькая хрупкая Адель.Завтра. Завтра все это останется позади.Глава 35АдельНе сразу понимаю, что в дверь звонят. Поначалу звук, который проникает в мой мозг сквозь пелену блаженной истомы, кажется мне щебетом какой-то экзотической птицы, которая непонятно как оказалась в доме, и я уже перестаю понимать, где нахожусь, но тут он раздается снова. Звонок в дверь. Да, это определенно звонок в дверь. Он вызывает у меня раздражение, а собственная голова, когда я усаживаюсь на диване, кажется ужасно тяжелой.— Адель? — доносится до меня бесплотный голос, и я хмурюсь.Это в самом деле она? Я в последнее время так много о ней думаю, что уже не понимаю, действительно ли это ее голос или всего лишь игра моего воображения? Мне так трудно сосредоточиться, а она за это время так переплелась со мной, что сейчас, в этом состоянии, я не знаю, где кончаюсь я и начинается она.— Адель, это я, Луиза! Пожалуйста, впусти меня. Я на минутку. Хочу просто убедиться, что с тобой все в порядке.Луиза. Все-таки это она. Моя спасительница. Я улыбаюсь, хотя по ощущениям кажется, что скорее скалюсь, и, вполне вероятно, так оно и есть. По моему подбородку стекает слюна, и я кое-как утираюсь, прежде чем с горем пополам подняться на ноги. У меня не было сомнений в том, что она вернется, но так скоро я ее не ждала.Делаю глубокий вдох, чтобы прочистить голову, пока решаю, открывать или нет. Это может быть рискованно, и тем не менее прячу все лишнее в маленькую тиковую шкатулочку на прикроватной тумбочке. Не помню, откуда и зачем она у меня появилась, но, по крайней мере, ей наконец-то нашлось применение.Она снова произносит мое имя, и я краем глаза замечаю свое отражение в зеркале. Выгляжу я как черт знает кто. Бледное лицо покрыто испариной, зрачки так расширены, что глаза кажутся почти черными. Губы подергиваются. Я не узнаю себя. У меня вырывается нервный смешок, и этот неожиданный звук пугает меня чуть ли не до полусмерти. Впустить или не впустить, вот в чем вопрос. Но тут частью мозга, которая функционирует по-человечески, я соображаю, как можно обернуть это себе на пользу. По моему плану мне в какой-то момент все равно пришлось бы имитировать в точности такое состояние, а сейчас мне даже не придется ничего имитировать. Мой план идет как по маслу. Впрочем, с моими планами всегда так.Бреду к входной двери, открываю ее, щурясь на солнечный свет. Еще час назад мне было бы не под силу преодолеть это расстояние, но теперь, когда я концентрируюсь, мое тело подчиняется моим командам. Я невероятно собой горжусь, но вид у Луизы почему-то потрясенный. До меня не сразу доходит, что это я слегка покачиваюсь, а не она и не асфальт перед домом.— Черт побери, Адель, — говорит она, торопливо проскальзывая внутрь и осторожно взяв меня за локоть. — Ну ты даешь. — Она ведет меня на кухню. — Ты что, пьяная? Давай-ка выпьем кофе. Я так за тебя беспокоилась.— Прости, что так получилось с телефоном, — еле ворочаю языком я. — Прости, пожалуйста.Она усаживает меня в кресло. Какое облегчение наконец оказаться в сидячем положении. Можно не думать о том, как бы удержаться на ногах.— Тебе не за что извиняться, — говорит она и, налив чайник, принимается хлопать дверцами шкафов в поисках кружек и растворимого кофе.К счастью, у меня припасена небольшая банка на всякий случай. Я сейчас совершенно не в том состоянии, чтобы объяснять ей, как управляться с кофемашиной.— Адель, за тобой полное право иметь друзей. Каждый человек имеет такое право. — Она обводит кухню глазами в поисках выпивки, но ничего не находит. — Что с тобой такое? Ты плохо себя чувствуешь? Он что-то с тобой сделал?Я медленно качаю головой, стараясь, чтобы мир не начал опять ходить ходуном.— Таблетки. Я, наверное, приняла больше, чем было нужно.Она направляется к шкафчику и открывает его; я вижу, что она прикидывает, можно ли углом дверцы при этом попасть себе в глаз.— Послушай, не волнуйся, ничего страшного не произошло, они по рецепту, — бормочу я.Но она не останавливается. Разумеется, не останавливается. Не обращая никакого внимания на небольшую баррикаду из баночек с ибупрофеном и антацидных средств, она тянется к картонным пачкам таблеток, сложенным за ними, и раскладывает их на столешнице. Вскипевший чайник со щелчком отключается, но Луиза словно не слышит. Она внимательно изучает названия на коробках. На каждой из них красуется наклейка с аккуратно отпечатанными на ней моим именем и дозировкой, в точном соответствии с предписаниями моего мужа.— Твою мать, — произносит она наконец. — Это Дэвид их тебе выписал?Я киваю:— Да, это от нервов.— Адель, они вовсе не от нервов. Это сильнодействующие психотропные препараты. По-настоящему сильнодействующие. Нейролептики. Все до единого, в той или иной степени.— Нет, ты, наверное, ошибаешься, они от нервов, — повторяю я.Она ничего не отвечает, продолжая внимательно смотреть на упаковки; из многих торчат полупустые блистеры, содержимое которых я предусмотрительно спустила в унитаз. Потом заглядывает внутрь одной из них.— Инструкции по применению нет. Дэвид приносит их тебе или ты сама ходишь за ними в аптеку?— Приносит, — произношу я тихо. — Можно мне кофе, пожалуйста? Я что-то так устала.На самом деле меня удивляет, насколько быстро я восстанавливаюсь, учитывая, что это был всего лишь мой второй раз.Она наконец делает кофе и садится за стол напротив меня. В пухлой маленькой Луизе не осталось никакой взбалмошности. На самом деле в ней и пухлости-то никакой не осталось. Переживания последних дней согнали с нее последние упрямые фунты.— И давно он уже заставляет тебя принимать все это?Я пожимаю плечами:— Довольно-таки. Но он постоянно пробует новые средства. — Смотрю в кружку, наслаждаясь обжигающим прикосновением ее фаянсовых боков к моим сверхчувствительным пальцам. — Я не все время их принимаю. Но иногда он заставляет меня проглотить их у него на глазах.Устав держать голову, прислоняюсь затылком к стене. Может, мой разум почти и восстановился, но обо всем остальном этого не скажешь.— Я сказала, что хочу вернуть себе контроль над своими деньгами, — роняю я как бы между делом, будто не считаю эту информацию хоть сколько-нибудь важной. — Перед тем, как мы переехали сюда. После того, что случилось в Блэкхите. Но он сказал «нет». Он сказал, сначала я должна какое-то время принимать лекарства, чтобы привести в порядок нервы, и только тогда можно будет об этом говорить. Он уже давно пытался заставить меня принимать их, но я всегда отказывалась, а тогда подумала, что попытаюсь. Ради него. Ради нас.— А что случилось в Блэкхите?Она больше не жалеет себя, вновь заинтригованная нашей историей. Я долго молчу, прежде чем заговорить:— Думаю, у него был роман.Я произношу эти слова почти шепотом, но она слегка отшатывается, услышав их, и заливается краской. Что, больно? Теперь ты знаешь, каково это.— Ты точно в этом уверена?Я пожимаю плечами:— Мне так кажется. С женщиной, которая держала небольшое кафе неподалеку от клиники. Марианна, так ее звали.Это звучное имя до сих пор дается мне с трудом.— Ого.Да, дорогая Луиза, «ого». Получай. Что, ты больше не чувствуешь себя такой особенной? Меня так и подмывает захихикать, и на пугающий миг мне кажется, что я не удержусь, поэтому я зажимаю рот ладонью и отворачиваюсь, как будто пытаюсь сдержать слезы.— Мы собирались начать все с чистого листа. Новый дом. Новая работа. Я попросила вернуть мне мои деньги просто ради того, чтобы иметь возможность самостоятельно ими распоряжаться, и он вышел из себя. Он… он…Тут моя фантазия начинает пробуксовывать, и глаза у Луизы расширяются.— Что он сделал, Адель?— Помнишь, я говорила, что наша кошка умерла после переезда? — Я делаю паузу. — В общем, он пнул ее. С размаху. А потом, пока она была в отключке, он размозжил ей голову каблуком. — Я оглядываюсь на заднюю дверь и сад за ней, где я ее похоронила. — Он убил ее.Луиза молчит. А что тут вообще можно сказать? Она слишком потрясена, чтобы говорить.— В этом-то и беда с Дэвидом, — продолжаю я по-прежнему слегка заплетающимся от усталости языком. — Он умеет быть таким обаятельным. Таким изумительно остроумным и добрым. Но стоит ему только разозлиться, как его словно подменяют. А я в последнее время, кажется, постоянно его злю. Не понимаю, почему он не уходит от меня, если ему со мной так плохо. Как бы мне хотелось, чтобы он снова меня полюбил. Очень бы хотелось. Очень-очень.— Если он разведется с тобой, ему придется вернуть тебе все твое имущество, — говорит она.Ее лицо застывает по мере того, как заботливо разложенные мной для нее части головоломки складываются в стройную картинку; потом она лезет в свою сумку и вытаскивает оттуда мобильный телефон.— Он с предоплаченным тарифом, и я вбила туда мой номер. Спрячь его куда-нибудь. Но если я тебе понадоблюсь, напиши мне сообщение или позвони, ладно?Я киваю.— Обещаешь?— Обещаю.Отхлебываю остывающий кофе, и моя рука, держащая кружку, по-прежнему дрожит.— И по возможности прекрати принимать эти таблетки. Они тебе не нужны. Ты не больна. Хрен знает, что они делают с твоими мозгами. А теперь давай я уложу тебя в постель. Как раз успеешь проспаться до его возвращения.— Что ты задумала? — спрашиваю я, пока она, закинув мою руку себе на плечо, помогает мне подняться на второй этаж. — Только не вздумай делать никаких глупостей, ладно? Не затевай борьбу с Дэвидом.Она с легкой горечью смеется:— Это было бы затруднительно, учитывая, что он меня уволил.— Что?! — разыгрываю я изумление. — Ох, Луиза, это все я виновата. Мне так жаль.— Ни в чем ты не виновата. Даже думать об этом забудь. Ты не сделала ничего плохого.Она стала сильнее физически, крепче и стройнее, чем была, когда мы с ней только познакомились. Эта новая Луиза — мое творение, и я чувствую прилив гордости. Потом опускаюсь на мою мягкую кровать.— Кстати, Луиза, — говорю я сонно, как будто спохватившись. — Там на крыльце, у входа, цветок в кадке. С правой стороны.— Что с ним такое?— Я спрятала в нем запасной ключ на тот случай, если захлопну дверь. Хочу, чтобы ты о нем знала. — Делаю паузу. — Он как-то раз запер меня в доме. Мне было очень страшно.— Если это еще раз повторится, сразу же звони мне.Она почти рычит, разъяренная тигрица — не женщина.— Не знаю, что бы я без тебя делала, — бормочу я, пока она накрывает меня одеялом и ласково отводит с моего лица волосы. — Просто не знаю.И это чистая правда.Глава 36ЛуизаОн загорел до черноты, мой малыш. Хотя, наверное, уже не совсем малыш. Он вытянулся. Несмотря на то, что уже очень поздно и он спит на ходу, я вижу, какой он загорелый и окрепший, и едва не плачу от радости, когда он бросается в мои объятия и виснет у меня на шее. Единственное светлое пятно в моей жизни.— Смотри, что я тебе привез, мамочка!Он протягивает мне брелок с крохотной ракушкой, застывшей в прозрачном янтаре. Дешевенький сувенир, какими торгуют во всех без исключения приморских городах, но я радуюсь ему. Радуюсь тому, что он выбрал эту вещицу для меня.— Ой, спасибо! Красота какая! Завтра утром первым делом прицеплю его к связке с ключами. А теперь беги отнеси чемодан в свою комнату, а я пока попрощаюсь с папой.— Увидимся, солдат, — говорит Иэн, а потом, когда Адам укатывает свой маленький чемоданчик с Баззом Лайтером к себе в комнату, улыбается мне. — Хорошо выглядишь, Лу. Ты никак похудела?— Немножко.Мне приятно, что он это заметил, но, хотя я и в самом деле, наверное, кажусь стройнее, не уверена, что я сама сегодня дала бы своей внешности такое определение. После бессонной ночи, пока я ворочалась с боку на бок и думала о том безумии, в которое превратилась жизнь Дэвида и Адели, о моей собственной сердечной ране и жалости к себе, а также о том, что я осталась без работы, я выгляжу измочаленной.— А, тогда я, наверное, зря это тебе привез.Он протягивает мне пакет. Две бутылки французского красного вина и несколько сортов сыра.— Как это «зря»? — Я вымученно ухмыляюсь и беру пакет.О потере работы я ему не сообщаю. Это может немного подождать, тем более что мне еще нужно придумать какое-нибудь объяснение. Говорить ему правду я не собираюсь. Не хочу, чтобы он считал, что мы с ним теперь вроде как на равных. Он мне изменил, а теперь я сама завела роман с женатым мужчиной. Нет уж, не дождется он от меня такого подарка. Скажу, что мой новый начальник привел с собой свою собственную секретаршу, или что-нибудь в том же духе. Это урок, который я вынесла из собственного романа. На ложь отвечать ложью.— Тебе надо идти? — говорю я. — Лиза там, в машине, наверное, уже еле живая.Их «Евростар»[2] сегодня пришел с большим опозданием, так что на часах уже почти полночь. Они должны были быть дома еще в девять.— Да, так и есть. — Он неловко мнется, потом добавляет: — Спасибо тебе за все, Луиза. Я знаю, что тебе нелегко.— Да все нормально, честное слово, — отмахиваюсь я. — Я рада за тебя, правда.Сама не понимаю, правда это или нет, и решаю, что наполовину правда, наполовину ложь. В общем, все сложно. Впрочем, я действительно хочу, чтобы он ушел. После насыщенных событиями последних недель, и в особенности последних дней, у меня нет совершенно никаких сил и желания вести светские беседы, и это настойчивое возвращение обыденности кажется чем-то нереальным.Когда бывший муж уходит, я переодеваю Адама в пижаму и крепко его обнимаю. Наслаждаюсь его родным запахом, пока он сонным голосом рассказывает, как провел время на каникулах, хотя большую часть этого я уже слышала по телефону. Но я не возражаю. Мне кажется, я могла бы слушать его болтовню всю ночь напролет. Но глаза у него уже совсем слипаются, и я ставлю на тумбочку рядом с его кроватью большой пластиковый стакан с водой.— Я скучал по тебе, мамочка, — говорит он. — Я рад, что снова дома.Сердце у меня тает. У меня есть своя жизнь, и даже в избытке. Может, вся она крутится вокруг этого маленького мальчика, но я люблю его всем сердцем, и это самая чистая, искренняя и бескорыстная любовь, какая только существует на свете.— Я тоже по тебе скучала, малыш, — говорю я. Эти слова не передают всей глубины моих чувств. — Давай завтра съездим в Хайгет-Вуд, если будет хорошая погода. Купим мороженое. Устроим себе приключения. Как тебе такой план?Он улыбается и кивает, уже наполовину в своем собственном мире снов. Целую его на ночь и еще некоторое время смотрю на него, перед тем как выключить свет и выйти из комнаты.Чувствую себя вымотанной до предела. Возвращение Адама успокоило меня, и сейчас я испытываю лишь бесконечную усталость. Наливаю себе бокал хорошего красного вина, которое привез Иэн, и оно изгоняет из моей души последние остатки напряжения. Начинаю беспрерывно зевать. Пытаюсь отогнать мысли об Адели и Дэвиде. У Адели есть телефон. Если ее прижмет, она сможет мне позвонить. Если, разумеется, не будет в отключке от дьявольского коктейля из таблеток, которым Дэвид ее пичкает. Но с этим я ничего не могу поделать. Я думала позвонить доктору Сайксу, но кому из нас двоих он поверит? И я более чем уверена, что Адель будет все отрицать, чтобы выгородить Дэвида — и себя саму. Не понимаю, почему она до сих пор его любит — а она явно его любит, — когда мне совершенно очевидно, что он с ней исключительно ради денег. Интересно, большое у нее состояние? И какую его часть он уже потратил? Может, они вместе уже так долго, что Адель принимает зависимость за любовь?Должна также признаться, меня задело за живое, когда Адель сказала, что у Дэвида была связь с какой-то женщиной там, где они жили раньше. Вот и верь после этого всем его страданиям на тему «я обычно так себя не веду». Эта мысль отзывается во мне болью, и я вспоминаю, каким он был в тот ужасный вечер, каким ледяным холодом веяло от его слов. Незнакомец. Совершенно другой человек, как и говорила Адель.Издаю протяжный вздох, будто пытаюсь каким-то образом изгнать их обоих из моей души. Слава богу, Адам дома. Мне придется сосредоточиться на нем. На нем — и на поисках новой работы. Что бы ни говорил доктор Сайкс, обратно в клинику я вернуться не смогу. Даже если Дэвид уволится, это место теперь будет для меня навсегда связано с ним — и со всей этой историей. Все никогда уже не будет прежним. Бегло просматриваю несколько сайтов с вакансиями, но ничего подходящего для меня не нахожу, и это еще больше подрывает мой дух. К счастью, у меня есть кое-какие сбережения, так что несколько месяцев на плаву я худо-бедно продержусь, но рано или поздно они закончатся, и тогда мне придется идти на поклон к Иэну. От этой мысли мне хочется съежиться в комочек и лежать так, пока все как-то не устроится само собой. Вместо этого я допиваю вино и отправляюсь в постель. Адам вернулся, так что теперь рассчитывать утром подольше поваляться не стоит.Засыпаю я почти мгновенно. В последнее время кошмары меня практически не мучают, я погружаюсь в них на секунду-другую, пересчитываю пальцы, после чего появляется дверца кукольного домика — и вот я уже в другом месте. Как обычно в последнее время, я оказываюсь в саду у пруда, и Адам тоже со мной, и хотя мы пытаемся веселиться, погода стоит пасмурная, моросит мелкий дождик, словно даже во сне, который я контролирую, мое эмоциональное состояние сказывается на атмосфере. Я знаю, что сон — это всего лишь фантазия, а когда нас только двое, фантазия ни до чего особенного не дотягивает. Сегодня Дэвид не жарит мясо. Мне он здесь не нужен. Слишком явственно звучит у меня в ушах его: «Ради твоего же собственного блага держись подальше от нас обоих».Я стою у пруда, но Адам отвлекся от кишащих рыб и головастиков на игрушечные машинки и грузовики, разбросанные по лужайке, и даже не смотрит на меня. Я знаю, что в моем сне я хозяйка, — если мне будет нужно, чтобы Адам очутился у пруда рядом со мной, мне довольно будет просто этого захотеть. Но это ведь не настоящий Адам, а его воображаемый двойник, а сегодня мне этого недостаточно.Настоящий Адам крепко спит в своей кроватке, укрытый одеялом, с верным Паддингтоном под мышкой. Я думаю о нем, спящем совсем рядом со мной, представляю, как он посапывает во сне в своей комнате. На сердце у меня становится тепло-тепло, и хочется снова увидеть его и обнять крепко-крепко, пока ему не станет трудно дышать. Я чувствую это всем нутром, со всей материнской сутью.И тут вдруг она появляется снова. Вторая дверь.Она блестит в глубине пруда, как тогда, только на этот раз не покоится там неподвижно, а перемещается, пока в конце концов не принимает вертикальное положение. Края ее все еще мерцают переливчатой ртутью, но сама дверь состоит из воды. Я стою неподвижно, и она быстро приближается ко мне. На секунду мне кажется, что я вижу головастиков и золотых рыбок, плавающих на ее поверхности. Потом я касаюсь этого жидкого тепла и прохожу сквозь нее, и в следующий миг я уже……Стою у постели Адама. На мгновение от этого стремительного перемещения голова у меня идет кругом, но потом мир вновь обретает равновесие. Я нахожусь в его комнате. До меня доносится его дыхание, медленное и ровное, — дыхание глубокого старика или крепко спящего человека. Запрокинутая рука упала на лицо, и я думаю, не передвинуть ли ее, но боюсь его разбудить. Одеяло наполовину сброшено, а стоящий на тумбочке стакан с водой он в какой-то момент задел, и она вылилась на беднягу Паддингтона, который выпал из кровати. Я рада, что это всего лишь сон. Перспектива сушить Паддингтона Адама меня не порадовала бы. Он даже в машине его стирать мне не дает. Я наклоняюсь, чтобы поднять медвежонка, но почему-то не могу взять его в руку. Более того, я вообще не вижу собственных рук. Я смотрю на то место, где им полагается быть. У меня нет рук. Вместо них пустота. Озадаченная, я трижды пытаюсь дотронуться до медвежонка невидимыми пальцами, но результатом всех этих попыток каждый раз становится лишь такое чувство, как будто я прохожу прямо сквозь мягкий влажный мех, словно меня там вовсе и нет, словно я призрак. И тут мне становится как-то ужасно не по себе, и я чувствую, как что-то с чудовищной силой тянет меня назад. Резкий рывок, мимолетное ощущение леденящего ужаса и……Я с криком подскакиваю в собственной постели, судорожно хватая ртом воздух. У меня такое ощущение, как будто меня толчком вернули в реальность, как бывает, когда находишься на зыбкой грани между дремой и явью и словно падаешь куда-то в этом почти сновидении. Растерянно озираюсь в темноте, пытаясь сообразить, где нахожусь. Потом смотрю на свои руки и пересчитываю пальцы. Десять. Проделываю это дважды, прежде чем окончательно уверяюсь, что на этот раз я действительно не сплю. Легкие саднят, как будто я была в пабе и за вечер выкурила два десятка сигарет, как в добрые старые времена, но усталости я не чувствую. Напротив, испытываю небывалый прилив энергии, совершенно необъяснимый, учитывая то, насколько я эмоционально выпотрошена и в каком упадке сил пребывала, отправляясь в постель. Зато меня мучает жажда. Просто смертельная жажда. А все потому, что не нужно на ночь пить вино. Ничему-то меня жизнь не учит.Вылезаю из постели, плетусь на кухню, залпом выдуваю два стакана воды из-под крана, потом ополаскиваю лицо. Легкие уже почти пришли в норму, саднящее ощущение ослабевает. Может, это просто какой-то отголосок моего сна?Времени всего три часа ночи, так что я направляюсь обратно в постель, хотя не уверена, что смогу снова уснуть. По пути останавливаюсь перед дверью комнаты Адама, тихонько заглядываю внутрь и улыбаюсь. Он определенно дома. Мне это не приснилось. Уже собираюсь закрыть дверь, когда мой взгляд зацепляется за медвежонка на полу. Паддингтон. Выпавший из кровати. Хмурюсь и подхожу поближе. Медвежонок мокрый насквозь. На этот раз мне удается поднять Паддингтона, и с него разве что не течет. Смотрю на Адама, и сердце у меня начинает биться быстрее. Его рука запрокинута на лицо, ноги торчат из-под полусброшенного одеяла.Меня охватывает ощущение дежавю. Все обстоит в точности так, как было в моем сне, когда я прошла сквозь вторую дверь. Но это не может быть правдой. Я не могла этого видеть. Это был сон. И тем не менее мне неоткуда было знать, что он разлил воду и вымочил своего медведя и что он спит с закинутой на лицо рукой. Я не могла просто нафантазировать эти вещи. Не знаю никого другого, кто спал бы так же крепко, как Адам. Обычно он всю ночь спит в одном положении, свернувшись калачиком на боку и практически не шевелясь. Если бы меня даже попросили представить себе спящего Адама, мне никогда в жизни не пришло бы в голову вообразить именно такую картину.Не знаю, что и думать. Это просто бред какой-то. И тут меня осеняет. Наверное, я ходила во сне. Это мимолетный момент облегчения, торжества логики, и я цепляюсь за него несмотря даже на то, что в глубине души это объяснение не кажется мне правдоподобным. С тех пор как я начала практиковать осознанные сновидения, со мной больше ни разу не случалось приступов лунатизма. Но это единственное возможное объяснение тому, что произошло. Может, я ходила во сне, а потом наполовину проснулась, или что-нибудь еще. Увидела комнату, потом уснула опять и перенесла все увиденное в свой сон.Но вот до меня доходит: нет никакого смысла стоять столбом и таращиться на Адама. Возвращаюсь в кровать и долго смотрю в потолок. Вся эта история выбила меня из колеи, хотя я сама толком не понимаю почему. Я не могла дотронуться до медвежонка. И я была невидимой. В моих новых снах такого никогда не случается. Я могу есть, пить, трахаться, да что угодно. Так почему вдруг я не смогла поднять с пола Паддингтона? Почему у меня вдруг не оказалось рук? Странно это все. И ощущения у меня были не такие, как в обычных снах. Несмотря на отсутствие тела, сам сон казался более… вещественным. Более реальным.«Я просто ходила во сне», — упрямо твержу себе я снова и снова. Какие другие объяснения могут быть?

Часть IIIГлава 37АдельВ доме теперь обитают два совершенно чужих человека, с опаской приглядывающихся друг к другу и даже не пытающихся изображать что-то большее. По крайней мере, насчет Дэвида это именно так. Наши отношения и цивилизованными-то можно назвать лишь с большой натяжкой. В ответ на все мои вопросы он односложно бурчит что-то невнятное, как будто превратился в какого-то неандертальца, утратившего способность говорить развернутыми предложениями, и избегает смотреть мне в глаза. Наверное, боится, что я замечу, что большую часть времени он откровенно пьян. Думаю, всю свою нормальность он приберегает для работы, а на то, чтобы соблюдать декорум дома, сил уже не остается.Он даже внешне теперь кажется меньше, как будто усох. Будь я психиатром, мой диагноз ему был бы однозначным — это человек на грани нервного срыва. Моя дружба с Луизой просто убила его. Даже не совсем так. Это дружба Луизы со мной его убила. Луиза была его личной тайной, и ее у него отобрали. Его все это время водили за нос.Теперь, когда первоначальный шок, вызванный этим открытием, немного прошел, я знаю, что он винит меня.— Ты в самом деле не знала, кто она такая? — спросил он меня вчера ночью, остановившись перед дверью нашей спальни, но не желая переступать через порог. — Когда знакомилась с ней?— Откуда мне было знать, что она твоя пациентка? — отвечаю я, всем своим видом изображая полнейшую невинность.Пациентка. Это его ложь, не моя. Может, он и был пьян, но мой ответ его не убедил. Он не может знать, каким образом мне стало про нее известно, но знает: это так. Впрочем, его сбило с толку мое поведение — такая тактика совершенно не в моем духе. В Блэкхите мои действия были гораздо более прямолинейными, за тем лишь исключением, что Марианна была всего лишь потенциальной угрозой моему браку. Луиза же… о, Луиза — это наша надежда на счастье. Луиза — чудо.Я терпеть не могу признавать свои ошибки, но не могу не признать, что в Блэкхите действовала слишком уж напролом. Не следовало давать волю своему гневу — во всяком случае, так театрально, — но там было другое дело. И вообще, все это уже в прошлом. Меня никогда не интересует прошлое, если только его нельзя использовать для чего-нибудь в настоящем. Не исключено, что события в Блэкхите можно будет употребить на пользу, а значит, это вовсе не было ошибкой. Прошлое так же эфемерно, как и будущее, — все это лишь перспектива, дым и зеркала. Его к делу не пришьешь. Взять хотя бы двух человек, присутствующих при одном и том же событии, — попроси их потом рассказать о произошедшем, и, хотя их версии могут быть схожими, обязательно будут различия. У каждого человека своя правда.Но Дэвида, конечно, можно только пожалеть. Он живет прошлым. Оно тяжкой гирей висит на его ногах, тянет его на дно, увлекая за собой нас обоих. Один-единственный миг в прошлом превратил его в того надломленного человека, каким он является сейчас. Одна ночь вылилась в пристрастие к алкоголю, переживания, неспособность позволить себе любить меня, чувство вины. До чего же утомительно жить со всем этим и пытаться исправить все ради нас обоих. Донести до него, что это не имеет никакого значения. Никто ничего не знает. И никогда не узнает. А раз никто ничего не знает, значит можно считать, что ничего и не было. Если в лесу падает дерево и рядом нет никого, кто мог бы это услышать… и так далее и тому подобное.И тем не менее очень скоро наш ужасный секрет выплывет наружу и мы освободимся от его власти. Дэвид уже дозрел до того, чтобы во всем признаться, я это вижу. Надо полагать, тюрьма кажется ему более приемлемым вариантом, нежели этот нескончаемый ад. Мысль о том, что мужчина, которого я так сильно люблю, считает жизнь со мной адом, не отзывается во мне такой болью, как должна была бы, но, с другой стороны, в последнее время мне тоже приходилось несладко.Признание, впрочем, принесет лишь кратковременное облегчение. Он пока что еще этого не понял. Признание не вернет ему Луизу. Не принесет доверия и отпущения грехов. Дэвид заслуживает и того и другого. Некоторые секреты необходимо извлекать на свет божий, а не просто рассказывать, и наш маленький грешок принадлежит к их числу.Можно было бы добиться того же самого куда проще. Можно было бы предоставить этих двоих друг другу, и возможно, Дэвид в конце концов рассказал бы Луизе правду о нашем браке и о том событии, которое сделало его таким, какой он есть, и она поверила бы ему, но он всю жизнь задавался бы вопросом, не появились ли у нее сомнения. Он постоянно искал бы в ее глазах подозрение. Признание — это так ненадежно.Так что теперь все карты в руки Луизе. Она должна сама раскрыть тайну нашего темного прошлого. Она должна освободить нас обоих своей абсолютной уверенностью. Я прилагаю к этому все усилия. Пусть Дэвиду невыносимо даже на меня смотреть, я делаю все это ради него.Завариваю себе мятного чая и, пока он настаивается, достаю из шкафа свой заветный телефончик. Включаю его и отправляю сообщение Луизе, моей маленькой милой марионетке.Хотела дать тебе знать, что все в порядке. Я пытаюсь быть нормальной. Высыпала из капсул порошок, так что теперь в его присутствии принимаю просто пустые капсулы. Обычные таблетки не глотаю, держу под языком, а потом выплевываю. Порылась в его кабинете, хотела посмотреть, не ведет ли он на меня какое-то подобие медкарты, но ничего не нашла L Хорошо, что ты теперь знаешь, где запасные ключи. До ужаса непривычно беспокоиться из-за Д. — он всегда заботился обо мне, но ты права, не настолько, чтобы его любить. Думаю сходить к адвокату насчет развода. Кстати, во сне я воображала нас с тобой — в Ориент— экспрессе. Надо нам будет как-нибудь устроить себе такой девичник на выезде.Сообщение получается длинное, но оно покажет ей, как сильно я в ней нуждаюсь и скучаю по ней. Телефон я пока не убираю — Луиза всегда отвечает очень быстро, и этот раз не исключение.Оч. рада, что у тебя все ок. С таблетками отлично придумано! Я за тебя волновалась. Я видела сон; в нем я прошла в ту вторую дверь, про которую тебе говорила. Оказалась в комнате Адама. Кое-какие вещи там лежали не на своих местах. Когда я проснулась и пошла проверить, как он там, все было в точности так же, как в моем сне. Странно, да? Ты в самом деле никогда не видела вторую дверь? Я подозреваю, что просто ходила во сне. И да, ОРИЕНТ-ЭКСПРЕСС ОТЛИЧНАЯ ИДЕЯ!Отвечаю, что все это очень странно, и нет, я в своих снах никогда не вижу вторую дверь, видимо, ее мозг работает не так, как мой, но руки у меня, когда я набираю ответ, дрожат от радости. С трудом сижу на месте от внезапного прилива адреналина. Так быстро! Она пока еще толком не понимает, что именно делает, но она движется семимильными шагами. Быстрее, чем это удавалось мне. Да у нее настоящий дар. Придется мне ускорить мои приготовления, ведь теперь уже далеко не все зависит от меня.Надо будет еще раз поискать карточку в его кабинете. Где она может быть? Ладно, мне уже пора. Береги себя.Мне сейчас не до переписки с ней. Слишком сильно возбуждение. Впрочем, в последнем сообщении для нее припасена очередная наживка. Очередное семечко, зароненное в подготовленную почву с целью воспламенить ее синапсы, хотя ответ так очевиден, что нужно быть полной дурой, чтобы не прийти к нужному выводу. Интересно, что она думает о моих умственных способностях? «Бедная маленькая Адель, такая добрая и милая, но при этом такая глупая и простодушная» — так она, очевидно, обо мне думает.Если бы она только знала.Глава 38ЛуизаНагулявшись в лесу, наигравшись на площадке, пообедав в кафе, мы с Адамом, довольные и пышущие румянцем после целого дня пребывания на свежем воздухе, вваливаемся в дом. К счастью, Адель нашла возможность с утра написать мне, что дела у нее по меньшей мере не хуже, и я очень рада ее решимости не принимать эти таблетки. Черт его знает, что они способны сделать с человеком в здравом уме.Возможность на несколько часов отвлечься от своих тревог пошла мне на пользу, и я все еще улыбаюсь, роясь в сумке в поисках ключей. Может, это и не Франция с ее улитками и бассейнами, но я все еще знаю, как рассмешить моего мальчика. Мы играли в Доктора Кто среди деревьев. Адам, разумеется, был доктором, а я его верным спутником. Деревья, как несложно догадаться, представляли собой инопланетную расу, и сначала они хотели убить нас, но в какой-то момент по ходу игры — уверена, с точки зрения Адама, это было исключительно логично — мы спасли их, и мир был восстановлен, и мы готовы были вести наш ТАРДИС навстречу новым приключениям. После подзаправки мороженым, разумеется. Адам пребывал в убеждении, что именно мороженым Доктор Кто и его спутник питались в своих путешествиях, и я не стала с ним спорить. Диетой, конечно, пришлось пожертвовать, но на фоне стресса от всего, что произошло за то время, пока мой малыш был в отъезде, я успела незаметно для себя лишиться нескольких фунтов. И боже мой, до чего же вкусным было это мороженое! Мне нравится моя настоящая жизнь.— А где мой брелок? — спрашивает Адам, немного расстроенный. — Ты же говорила, что утром прицепишь его к ключам.— Глупая мама забыла, — говорю я. Брелок по-прежнему лежит на кофейном столике, где я оставила его вчера вечером. После переживаний по поводу странного сна это совершенно вылетело у меня из головы. — Сейчас войдем, и я сразу же его прикреплю.Я взъерошиваю ему волосы и улыбаюсь, но не могу сдержать досады на саму себя. Как я могла забыть о брелоке? Это ведь его подарок мне. Подарок от единственного человека, который любит меня, не требуя ничего взамен, а я о нем забыла.Только когда Адам усаживается играть в какие-то игры на старом отцовском айпаде, параллельно включив себе мультики, я принимаюсь переносить свою связку на кольцо от брелока — и понимаю, что ключи от клиники у меня так никто и не забрал. Сердце начинает учащенно биться. Если Дэвид действительно вел на Адель какое-то подобие карточки, он не стал бы держать ее дома. Она наверняка хранилась бы на работе, где Адель не могла бы случайно ее обнаружить.Зато я могла бы. Если бы у меня хватило смелости.Смотрю на ключи. Я могла бы тайком пробраться в клинику. Код от сигнализации мне известен. Можно сделать это даже прямо сегодня. При мысли об этом меня начинает слегка подташнивать, но в то же самое время я ощущаю прилив адреналина. Мне нужно знать. Адели нужно знать. А после всего, что я сделала, я перед ней в долгу, даже если она и пребывает в блаженном неведении относительно того, какая я на самом деле дерьмовая подруга.Адам поглощен мультиком, сонно наблюдает за происходящим на экране, — не успел еще отойти после поездки и целого дня на свежем воздухе. Я выскальзываю из квартиры и стучусь в дверь к Лоре.— Привет, Луиза, — расплывается в лучезарной улыбке она. До меня доносится звук ее огромного телевизора. — Чем могу помочь? Не хочешь зайти?Мне нравится Лора, хотя в последнее время мы с ней практически не видимся, и меня на миг охватывает неловкость при мысли о том, что она, скорее всего, слышала нашу с Дэвидом позавчерашнюю ссору.— Нет, не могу, у меня там Адам один. Слушай, я хотела тебя попросить… я понимаю, что о таких вещах нужно договариваться заранее… но, может, ты смогла бы посидеть с ним сегодня вечером? Прости, я сама только что обо всем узнала.— Свидание? — с ухмылкой интересуется она.Я киваю и тут же мысленно ругаю себя за глупость. Теперь придется одеваться как на выход только ради того, чтобы пробраться в мой старый офис. Я представляю, как буду это делать, в красках рисуя себе, как все это будет происходить, и мне вдруг нестерпимо хочется, чтобы она отказалась.— Ну конечно, могу, — говорит она, и я кляну себя за опрометчивость. — Я никогда не встану на пути у перспективы настоящей любви или хорошего перепихона. Во сколько?— Часиков в восемь? — Придется придумать, чем себя занять до закрытия клиники, но, назови я более позднее время, это прозвучало бы странно. — Это тебе удобно? Адам будет уже в постели, а ты же знаешь, он спит как убитый.— Да не проблема, честное слово, — говорит она. — У меня нет никаких планов.— Спасибо, Лора. Ты ангел.Ну вот и все. Пути назад нет.По мере того, как день плавно перетекает в вечер, я нервничаю все больше и больше, меня переполняют тревоги. Главная из них — а вдруг они сменили код сигнализации, хотя никаких оснований для этого нет. За все время моей работы код ни разу не менялся, несмотря на то что сотрудники приходили и увольнялись. К тому же доктор Сайкс считает, что я могу вернуться на свое место. С чего ему беспокоиться о том, что я могу попасть в офис? И тем не менее к восьми пятнадцати, когда Лора устраивается в моей гостиной, а я ухожу из квартиры, у меня по-прежнему нет уверенности, стоит ли мне ввязываться в эту авантюру. Если об этом кому-то станет известно, у меня могут быть серьезные неприятности. Вспоминаю про таблетки. Про состояние, в котором я тогда застала Адель. У нее могут быть куда более серьезные проблемы, если я этого не сделаю.Прямо в клинику я отправиться не могу, еще слишком рано, поэтому иду в итальянский ресторан на Бродвее, забиваюсь в самый дальний угол и заказываю ужин, есть который на самом деле мне вовсе не хочется. От страха сводит живот, но я все-таки заставляю себя проглотить половину ризотто. Зато выпиваю большой бокал красного вина, чтобы успокоиться. Впрочем, вино мне сейчас как слону дробина, и я по-прежнему чувствую себя трезвой как стеклышко.К десяти вечера, просидев в ресторане сколько было возможно, выхожу на улицу и еще с час брожу, дымя электронной сигаретой, пока не начинает першить в горле. Пытаюсь сосредоточиться. И думать об Адели. Я знаю, что должна это сделать. Это важно. К тому же это ведь не будет взломом. С технической точки зрения. У меня есть ключи. Если кто-нибудь появится — господи боже мой, пожалуйста, только бы никто не появился! — можно сделать вид, что я просто зашла за какой-нибудь забытой вещью. О да, Луиза, разумеется, все нормальные люди всегда ходят в офисы по таким делам в двенадцатом часу ночи.Улица, на которую я сворачиваю, кажется пугающе темной, и, кроме моих шагов, ничто не нарушает покой пустынной мостовой. Большинство зданий здесь заняты адвокатскими или бухгалтерскими конторами, и хотя кое-где верхние этажи отданы под квартиры, нигде ни огонька не пробивается сквозь тяжелые богатые шторы и дизайнерские жалюзи. Казалось бы, я должна радоваться, что меня никто не увидит, но по спине у меня бегут колючие мурашки, словно что-то из темноты наблюдает за мной. Я оглядываюсь через плечо, не в силах побороть ощущение, что там кто-то есть, но на улице по-прежнему ни души.Трясущимися руками достаю из сумки ключи. Войти и выйти. В этом нет ничего сложного. Притворись Джеймсом Бондом. Ключи выскальзывают из моих пальцев и с грохотом приземляются на верхнюю ступеньку. Хороший из меня Джеймс Бонд, нечего сказать! И тем не менее я отпираю дверь и оказываюсь внутри. Сердце готово выскочить у меня из груди. Включаю свет и со всех ног бросаюсь к пульту сигнализации, который, попискивая, отсчитывает свои законные тридцать секунд до того, как разразится ад.Я проделывала это сотни раз. Лицо у меня пылает, и я совершенно уверена, что на этот раз я введу неверный код, но мои пальцы уже привычно порхают над клавиатурой, и писк затихает. Стою столбом в состоянии странной угрюмой опустошенности, потом делаю несколько глубоких вдохов, пытаясь унять сердцебиение. Я внутри. Мне ничего не грозит.Направляюсь к кабинету Дэвида, стараясь по возможности нигде не зажигать свет. Я бывала здесь в одиночестве и раньше, и в темноте тоже — по утрам зимой, но сегодня я ощущаю себя в здании совершенно по-иному. Оно кажется недружелюбным, как будто я помешала ему спать и оно знает, что у меня больше нет права здесь находиться.Врачи обычно не запирают свои кабинеты — чтобы туда могли попасть уборщики, и в клинике царит атмосфера благодушной расслабленности, свойственная престижным заведениям, этакого доверия старого разлива. К тому же, исходя из более приземленных материй, их ящики вовсе не набиты морфином, который мог бы представлять интерес для воров, а что касается информации, то истории болезни в основном хранятся в запароленном виде в компьютерах, доступ к которым есть только у врачей. Но если Дэвид хранит здесь карточку Адели, искать ее в системе не стоит. Он не стал бы держать ее там, где она может попасться на глаза его коллегам, даже если у них не будет к ней доступа. Это породило бы массу вопросов, как минимум этического свойства.Его дверь в самом деле оказывается не заперта. Включаю настольную лампу и принимаюсь просматривать содержимое старого картотечного шкафа в углу, но он забит главным образом буклетами фармацевтических компаний и памятками, которые мы выдаем нашим пациентам. Большая часть этого хлама, скорее всего, досталась Дэвиду в наследство еще от доктора Кэдигена. Бумага высохшая и истонченная. Вытаскиваю все из ящиков и внимательно проглядываю, но ни в одном из них не скрывается ничего постороннего.Через двадцать минут все содержимое ящиков возвращено на свои места, очень надеюсь, что в правильном порядке, но разочарование лишь укрепляет мою решимость найти то, что я ищу. У меня не хватит духу явиться сюда еще раз, при этом нужно вернуться домой не позже часа ночи, чтобы Лора не начала задавать слишком много вопросов. Озираюсь по сторонам. Где еще она может быть? Должен же он вести хоть какие-то записи — он ведь выписывает ей лекарства. Ему нужно соблюдать хоть какую-то видимость.Его стол — единственное оставшееся место в кабинете, и я принимаюсь лихорадочно его обшаривать. В верхнем ящике хранятся блокноты, ручки и прочая канцелярия — в поразительном беспорядке, учитывая, как образцово выглядит его дом, — а потом я дергаю за ручку нижнего, более вместительного ящика. Он оказывается заперт. Я дергаю еще раз, но ящик не поддается. Один-единственный запертый ящик. Здесь — секреты.Я перерываю верхний ящик в поисках ключа, но его там нет. Видимо, Дэвид держит его при себе. Черт, черт, черт, черт, черт. Как мне быть? Долго смотрю на ящик, потом любопытство пересиливает. Я должна добраться до его содержимого. К черту последствия. Он поймет, что ящик был взломан, но доказать, что это была я, не сможет. Приношу из кухни нож и, вогнав лезвие в щелку с краю, пытаюсь использовать его в качестве рычага, чтобы вскрыть замок. Сначала мне кажется, что ничего не получится, но потом, приговаривая сквозь сцепленные зубы «давай, гаденыш, открывайся», я с силой нажимаю на рукоятку. Слышится треск дерева, и ящик приоткрывается на дюйм. Я добилась своего.Первое, что я вижу, — это бутылки с бренди. Их две, одна наполовину пуста. Я должна бы испытать потрясение или по меньшей мере изумление, но ничего подобного. Склонность Дэвида к выпивке, наверное, наименьший из его секретов, во всяком случае от меня и Адели. Кроме бренди, в ящике обнаруживается большой запас ядерной мятной жвачки. И сколько же, интересно, он пьет за день? Почти представляю себе эту картину — глоточек там, глоточек тут, не слишком много, но вполне достаточно. Почему он пьет? Угрызения совести? Отсутствие счастья? Да какая разница? Я здесь не ради него.Подмывает пойти и вылить содержимое бутылок в раковину, но я не делаю этого, а просто вынимаю их из ящика и, опустившись на колени, принимаюсь шарить по дну. На лице у меня под слоем макияжа, который мне пришлось нанести для отвода глаз, выступает испарина, но я продолжаю рыться в конвертах, папках с расписками и копиях медицинских статей его авторства.В конце концов на самом дне я натыкаюсь на большой коричневый конверт. Внутри папка формата А4. От времени она утратила жесткость и стала мягкой на ощупь; разношерстные листки внутри скреплены специальными резинками — разрозненная коллекция записей, совсем не похожая на полноценную историю болезни. Однако же это именно то, что я ищу. На обложке красуется ее имя, выведенное жирным черным маркером: «Адель Резерфорд-Кэмпбелл (Мартин)».Опускаюсь в его кресло и некоторое время вожу пальцами по шероховатой поверхности обложки, прежде чем перейти к первой странице. Это определенно не стандартная история болезни, скорее собрание случайных заметок. Наспех нацарапанные корявым врачебным почерком обрывки записей на самых разнообразных листках — по всей видимости, на первом, что попалось под руку. По моим предположениям, начать их вести он должен был примерно с год назад, с тех пор как начал вынашивать свой план. Может, после того, как встретил Марианну из того кафе в Блэкхите. При мысли о ней я вновь испытываю приступ уязвленной гордости. Но нет, первая запись сделана шесть лет назад, и говорится в ней о событиях десятилетней давности. Его нежелание вдаваться в подробности доводит меня до белого каления.Придвигаю кресло поближе к столу, чтобы на папку падал мягкий желтый свет настольной лампы, и принимаюсь слово за словом расшифровывать его каракули.Небольшой нервный срыв три месяца спустя после выписки из Вестландз, за время которых она сделала аборт.Как там сказала Адель? В самом начале их семейной жизни он хотел детей, а она нет. Что он пережил, когда она решила сделать аборт? Это наверняка причинило ему боль. Возможно, в этом кроются корни их семейного разлада? Листаю записи дальше.Подозрения на паранойю и патологическую ревность. Она знает вещи, которых знать не должна. Неужели она шпионит за мной? Каким образом?«Ну и кто тут похож на параноика? Не Дэвид ли?» — хочется мне подписать под его заметками.Адель утверждает, что в инциденте с Джулией в цветочном магазине нет ее вины, но слишком много сходных случаев в прошлом. Никакие меры не приняты — нет доказательств. Джулия расстроена/напугана. Дружбе конец. Работе конец. Договорились, что никаких больше работ. Может, она сделала это, чтобы можно было на законных основаниях сидеть дома?Адель как-то обмолвилась, что одно время работала в цветочном магазине. Видимо, это оно и есть. Но что произошло? Вспоминаю ежедневные телефонные звонки. Может, Дэвид срывал ее работу, чтобы не дать ей выбраться за пределы дома? Но что это за инцидент, о котором он упоминает? Что там произошло на самом деле? На основании этих записей никто и никогда не признал бы необходимость в ее принудительной госпитализации. Там нет ни каких-либо подробностей, ни данных официального освидетельствования, ни протоколов терапевтических сеансов. Возможно, он рассчитывает, что его репутация позволит ему использовать эти писульки против нее. Искусное очернение вместо обвинения в лоб, чтобы создалось впечатление, будто все это страшно его самого тяготит. Пролистываю папку дальше, к недавним записям, в процессе выхватывая глазами фразы, от которых кровь стынет у меня в жилах.Психотический эпизод. Социопатические наклонности.Я вижу сделанные им назначения, но суть произошедшего по-прежнему неясна. Одни намеки. Это заметки для частного использования, но у меня по-прежнему такое ощущение, что он пишет о незнакомой женщине. Это все не про Адель.Марианна не будет выдвигать обвинений. Нет доказательств. Договорились переехать. Опять.Марианной звали ту женщину из Блэкхита, про которую говорила Адель. Что же там произошло на самом деле? По всей видимости, Адель обнаружила, что он с ней встречается, и устроила скандал? Я представляю в этой ситуации себя, и меня начинает подташнивать. На месте этой самой Марианны легко могла оказаться я. Мне совершенно невыносима мысль, что Адели может стать известно о моем поведении. И не потому, что я считаю ее ненормальной, в чем бы там ни пытался Дэвид убедить окружающих, а потому, что она моя подруга. Мне невыносимо думать о том, что она может узнать, как я ее предала.Вновь перечитываю фразу. Про «опять». Сколько раз они переезжали? Адель мне этого не говорила, и тут ничего на этот счет не сказано. Возможно, он хочет, чтобы, когда он в конце концов покажет кому-нибудь всю эту мерзость — возможно, доктору Сайксу, — все выглядело так, как будто он пытался защитить ее, но это стало невозможным. Пробегаю глазами последние страницы, но расшифровать его почерк не представляется возможным. Выхватываю пару слов, при виде которых сердце у меня едва не останавливается — «родители» и «имущество». Пытаюсь вычленить хоть какую-то крупицу смысла из бессвязных предложений, окружающих их, но ничего не выходит. Все это писалось в нетрезвом виде, я совершенно в этом уверена. Такое чувство, будто психически больной человек — автор этих записей, а не их предмет.Последние две страницы почти пусты, но при виде нескольких фраз, которые на них написаны, кровь стынет у меня в жилах.Приступ ярости на ровном месте после переезда. Пнула кошку. Размозжила ей голову. Убила ее. Слишком много совпадений.И далее чуть ниже:Как это расценивать? Как угрозу? Как способ что-то доказать? Сменил препараты. Сколько может быть случайных совпадений? И так ли они случайны?На самой последней странице заполнена всего одна строчка, но я продолжительное время смотрю на нее.Луиза. Что мне с ней делать?Глава 39ТОГДАДва дня до приезда Дэвида она прожила дома одна, и сама была удивлена, насколько комфортно себя ощущала. Привыкшей за время пребывания в Вестландз к постоянному присутствию других людей, первое время в одиночестве ей было не по себе, однако на ее душу оно подействовало целительно. Даже ночью, в тишине загородного поместья, когда легко можно было вообразить, что она последний человек на земле, она чувствовала себя спокойно. Она, впрочем, нигде и никогда не чувствовала себя оторванной от мира. По-настоящему — никогда. С ее-то способностями.И тем не менее, пожалуй, все они в каком-то смысле были правы. Юность — лучшее лекарство. И Фейрдейл-Хаус кажется факсимильной копией ее прежнего дома. Вроде и прежний, но совсем не такой без ее родителей. Она даже нашла в себе силы заглянуть в их выгоревшие комнаты и забрать оттуда кое-какие безделушки: филигранную шкатулку для украшений, принадлежавшую ее матери, серебряные подсвечники, доставшиеся в наследство от бабушки, и прочие мелочи, с которыми у нее были связаны воспоминания. Фотографии, хранившиеся в коробке в нижнем ящике ее письменного стола, который каким-то образом уцелел во время пожара. Все они были сняты на дорогущую камеру ее отца и проявлены им собственноручно в их домашней фотолаборатории. Это было одно из его многочисленных хобби, которые он предпочитал отцовству. Тут ей лет около пятнадцати. А эта, на которой они с Дэвидом сидят на кухонном столе, снята совсем недавно. Хороший тогда был вечер. Ее родители пили и, видимо, потому были настроены к нему не так неодобрительно, как обычно. Редкий случай их совместного времяпрепровождения. Она убирает первую фотографию в коробку, а вторую оставляет себе.Она отдает ее Дэвиду во время прогулки по поместью. Воздух, свежий и сырой, бодрит.— Смотри, что я нашла, — говорит она, держа его под руку.С самого своего приезда он какой-то притихший, и их воссоединение было почти неловким. Они бросились друг к другу с поцелуями, оба страшно радуясь встрече, но месяц, проведенный врозь, и пожар — все это по-прежнему стоит между ними, и после часа вымученной вежливой беседы о ее пребывании в Вестландз и о том, есть ли у нее все необходимое — хотя совершенно очевидно, что есть, к тому же, верный себе, Дэвид привез полный багажник еды, — она предложила ему пойти прогуляться.Это было очень правильное решение. Он расслаблялся буквально с каждым шагом, и она выругала себя: не подумала, что атмосфера дома может действовать угнетающе и на него тоже. Он ведь был там в ту ночь. И доказательство тому — его никак не желающие заживать шрамы. К тому же, в отличие от нее, он помнит пожар. Она кладет голову ему на плечо, и они, сойдя с тропинки, углубляются в лес. С самого утра идет дождь, и земля, покрытая мхом и палой листвой, влажно чавкает под ногами, но это лишь придает всему происходящему налет волшебства и близости к природе.— Я возьму ее с собой и вставлю в рамку, — говорит он. — Это был хороший день.— У нас будет еще куча таких дней, — обещает она, обратив к нему улыбающееся лицо. — Целая жизнь. Как только мы поженимся. Давай сделаем это на Рождество! Когда ты сможешь вырваться на каникулы, а мне исполнится восемнадцать и никто не сможет больше нам ничего запрещать. — Она делает паузу. — Хотя никого, кто мог бы нам что-то запрещать, уже и так не осталось.Он сжимает ее локоть. На него всегда нападает немота, когда речь заходит о серьезных материях, но она не против.— Я тут подумал, может, взять на время академический отпуск, — говорит он. — Чтобы присматривать за тобой. Ну, пока ты не можешь никуда отсюда уехать.Она смеется и ловит себя на том, что ей до сих пор кажется странным, что она способна смеяться, и ее охватывает тоска по Робу. Она любит Дэвида всем сердцем, но это Роб вернул ей способность смеяться.— Это свело бы на нет весь смысл моего пребывания здесь в одиночестве. И вообще, ты не можешь так поступить. Ты ведь всегда об этом мечтал. И я так тобой горжусь! Я буду женой врача.— Если я сдам все экзамены, — уточняет он.— Ой, сдашь, куда ты денешься. Потому что ты гений.И это действительно так. Она никогда не встречала никого, кто обладал бы таким же молчаливо гениальным умом.Они ненадолго останавливаются, чтобы поцеловаться, и она чувствует себя так уютно и надежно в кольце его сильных рук. Мелькает мысль: возможно, их сердца строят крепкий фундамент для их будущего.Наконец они отрываются друг от друга и идут дальше, пока не оказываются у заброшенного колодца. Он едва заметен на фоне коричнево-зеленых красок леса, старая кирпичная кладка покрыта мхом — пережиток давних времен. Давным-давно всеми забытый.Адель опирается ладонями о стенку и заглядывает в темноту сухой и пустой шахты.— Я представляла себе этот колодец, когда была в Вестландз. Представляла, как выплакиваю в него всю свою печаль, а потом замуровываю.Это почти правда. Слово «представляла» не вполне отражает суть, но это максимум того, что она может сказать Дэвиду.Он подходит к ней и обнимает за талию:— Жаль, я не могу сделать так, чтобы тебе стало лучше.— Ты все делаешь лучше.И это не пустые слова. Может, в нем нет бесшабашности Роба, рядом с которым чувствуешь себя юной и безрассудной, но зато он надежный. А это именно то, что ей нужно. Хотя она и скучает по Робу, Дэвид — тот, кто ей по-настоящему нужен. Ее опора. Его часы по-прежнему болтаются у нее на запястье, и она вскидывает его.— Ты все еще не можешь носить часы? — спрашивает она.— Могу, но пусть лучше они останутся у тебя. Когда ты их носишь, у меня такое чувство, что я с тобой рядом.— Ты всегда со мной рядом, Дэвид. Всегда. Я люблю тебя.Она рада, что он не стал забирать у нее часы. Он, конечно, будет навещать ее по выходным, когда сможет, но эти часы — они как он сам. Надежные. Крепкие. Ей приятно чувствовать на запястье их тяжесть. Ей нужен какой-то якорь. Может быть, когда-нибудь она даже расскажет ему зачем. Откроет правду о той ночи, когда случился пожар. Может быть. Может быть, когда они станут старыми и седыми и он научится видеть в мире больше мистического, чем способен увидеть сейчас.В воздухе незаметно разливается прохлада, и внезапно начинает накрапывать дождь, с глухим шорохом стуча по листьям деревьев. Это скорее легкая морось, чем ливень, но они поспешно возвращаются обратно и устраивают себе пикник из разнообразной снеди, распив под это дело бутылку вина, привезенную из города Дэвидом, после чего заваливаются в постель в гостевой комнате. Адель пока еще не готова вернуться в свою спальню. Она напоминает ей о прошлом. Слишком много вещей напоминают ей о прошлом.— Надо будет продать этот дом, — говорит она, когда они, оторвавшись наконец друг от друга, разморенные, лежат в темноте. Ее пальцы осторожно скользят по нежной кожице, затянувшей шрамы на его руках. Интересно, сильно ли они еще болят? Дэвида бесполезно об этом спрашивать. — После того, как поженимся.— Жизнь с чистого листа, — говорит он.Ему хочется здесь задерживаться ничуть не больше, чем ей, и вообще, к чему им на двоих такой огромный дом? Ее отцу он нужен был исключительно для того, чтобы тешить свое самолюбие.— Жизнь с чистого листа, — отзывается она дремотно, уже соскальзывая в сон вслед за ним.Сегодня она не станет вызывать вторую дверь. Пока еще она к этому не готова. Сегодня ради разнообразия дверь будет только первая. Она хочет увидеть во сне их совместное будущее. Картину их идеальной жизни.Глава 40Луиза— Поскольку ты не отвечала на мои сообщения, я решила заскочить к тебе в офис сюрпризом и вытащить куда-нибудь пообедать, — говорит Софи, впархивая в мою квартирку с Эллой в кильватере. — Но сюрприз ждал меня саму, когда Сью сказала, что ты уволилась. Что там у тебя происходит?Только ее мне сейчас не хватало. После моих ночных приключений я так толком и не смогла уснуть, и нервы у меня на пределе. Утром я написала Адели, что мне нужно с ней увидеться, но ответа на свое сообщение так и не получила, и теперь переживаю, что Дэвид нашел телефон. Иначе почему она мне не ответила, если он на работе?Софи стаскивает куртку и бросает ее на диван.— Только не говори, что ты уволилась из-за него. Скажи, что ты последовала моему совету и послала к черту их обоих? Пожалуйста, скажи мне это.— Тетя Софи! — Адам выскакивает из своей комнаты и обхватывает ее за ноги. — Элла!Элла — ангельский, не от мира сего ребенок, который на моей памяти ни разу, кажется, не повторил ни единого слова из цветистого лексикона родителей. Не то что Адам — при нем я изо всех сил стараюсь не сквернословить, но он все равно каким-то образом умудряется набраться от меня нецензурщины. Если шестилетка может быть безнадежно в кого-то влюблен, я готова поручиться, что Адам влюблен в Эллу.— Я ездил во Францию на месяц! И у меня будет братик или сестричка! У Лизы в животе малыш!Он впервые при мне упоминает о злополучной беременности — я вообще не знала, что он в курсе, — но, обычно чуткий ко всему, что может расстроить его маму, сейчас он забывает обо всем от возбуждения.— У Иэна будет еще ребенок? Ты ничего об этом не говорила, — замечает Софи.Судя по голосу, она слегка задета за живое. Я пожимаю плечами:— Не хотела прерывать твои нотации.Упоминание о намечающемся ребенке все еще цепляет меня, но мне не хочется, чтобы она это видела. Выпроваживаем детей в комнату Адама поиграть, выдав каждому по пакетику со сладостями, принесенными Софи, а сами, прихватив бутылку вина, отправляемся на балкон.Она закуривает сигарету и протягивает мне пачку, но я показываю ей мой электронный суррогат:— Я вроде как бросила.— Ух ты, молодец какая. Мы с Джеем все тоже хотим перейти на них. Ну, может, когда-нибудь. Ну, — она устремляет на меня взгляд, держа в одной руке бокал вина, а в другой сигарету, — давай, выкладывай. Что случилось? Ты похудела. От нервов или целенаправленно?— И то и другое.И, вопреки всем своим решениям, я все ей вываливаю. Я не нахожу себе места от тревоги, и возможность с кем-то поделиться кажется таким облегчением. Она внимательно меня слушает, практически не перебивая, но я понимаю, что зря разоткровенничалась: ее лицо мрачнеет, а морщины, которые она старательно маскирует челкой, прорезают ее лоб еще глубже. Она смотрит на меня с таким выражением, как будто не верит своим ушам.— Да, ничего удивительного, что ты вылетела с работы, — подытоживает она, когда я наконец умолкаю. — А чего ты хотела? Ты завела дружбу с его женой, а ему ничего не сказала? — Она явно раздосадована. — Кто так делает? Я же сказала тебе тогда по телефону, ты не сможешь усидеть на двух стульях.— Я и не собиралась. Все само так получилось.— То есть впустить его в квартиру и спать с ним на постоянной основе после того, как ты уже подружилась с ней, — это, по-твоему, называется «само так получилось»? И эта безумная вылазка в его офис тоже «сама получилась»?— Ну разумеется, это не само так получилось! — рявкаю я.Она разговаривает со мной таким тоном, будто я какой-то неразумный подросток. С ее-то послужным списком я рассчитывала на большее понимание.— Да и вообще, дело не в этом. Я беспокоюсь за нее. А вдруг он пытается от нее избавиться? Их семейная жизнь — это полный дурдом, и вся эта история с таблетками и контролем над деньгами…— Ты понятия не имеешь, что на самом деле представляет собой их семейная жизнь, — обрывает она меня. — Ты им свечку не держала. И кстати, Джей тоже распоряжается всеми нашими деньгами, и я совершенно уверена, что у него нет в отношении меня никаких коварных намерений.— Да, но ты не богатая наследница, — бормочу я, подавив желание напомнить ей, что все их деньги — это на самом деле деньги Джея, потому что сама она никакого заметного вклада в семейный бюджет не вносит. — Это совсем другое дело.Она с задумчивым видом затягивается.— Ты спишь с этим чуваком, а ты уже сто лет ни с кем не спала, так что ты, похоже, действительно на него запала. Как вышло, что во всей этой истории ты на ее стороне? Ты уверена, что тобой движет не чувство вины и не попытки ее загладить?Она хорошо меня знает, этого у нее не отнимешь.— Может, отчасти оно и так, но факты свидетельствуют против него. И если бы ты познакомилась с ней, ты тоже бы так считала. Он такой угрюмый. Настоящий бирюк. А она так его боится. Она такая милая и хрупкая.— Хрупкая? — Софи вскидывает безупречно выщипанную бровь. — Или чокнутая?— Что ты имеешь в виду?— Ну, ты втираешь мне про таблетки и все такое прочее, считая, что он делает с ней что-то ужасное, но что, если у нее и в самом деле не все дома? Такую возможность ты не рассматривала?— Там действительно серьезные таблетки.Она пожимает плечами:— Так, может, у нее серьезно не все дома.Я упрямо качаю головой:— Если бы она была чокнутая, я бы это заметила. Это так или иначе проявилось бы. Мы много времени проводили вместе.— Ну да, чокнутых же сразу видно. Ты расскажи это тем, кто знал Теда Банди или любого другого маньяка-убийцу. Я просто хочу сказать, что, возможно, ты делаешь из мухи слона. Видишь то, чего на самом деле нет.— Возможно.Я ни на миг в это не верю, но не вижу никакого смысла убеждать в этом Софи дальше. Я знаю, что склонна преувеличивать, но только не в этом случае. Лучше бы она вообще не приходила! Судя по всему, у нее мелькает ровно такая же мысль. Я вижу, что она относится ко мне с легкой жалостью, как будто ее огорчает, что я не способна даже получить удовольствие от романа, как нормальный человек.— Возможно, на самом деле причина в Иэне, — осторожно замечает она. — Ну, в том, что у него будет еще один ребенок. Тебе наверняка сейчас нелегко.— Ты считаешь, что я выдумываю проблемы в семейной жизни Дэвида и Адели, потому что мой бывший обрюхатил свою новую пассию? — огрызаюсь я.Вернее было бы сказать, рычу.«Да пошла ты, — думаю я про себя, внезапно разозлившись. — Шла бы крутить свои пошлые романчики. Я не брошу Адель. Не дождутся».— Ты считаешь, что я придумала это досье, которое нашла у Дэвида в столе? И таблетки тоже?Мы долго сверлим друг друга взглядом, не говоря ни слова.— Нет, разумеется, — произносит она наконец. — Я беспокоюсь за тебя, вот и все. Ладно, — неубедительно смотрит на часы она. — Мне пора. Вечером грозилась зайти мама, надо еще придумать, что бы такого приготовить.Недопитая бутылка вина по-прежнему стоит у наших ног, и я совершенно уверена, что Софи говорит неправду. Даже не знаю, какие чувства у меня это вызывает. Одиночество. То, что я никому не нужна. Опустошенность. Злость на нее.— Я люблю тебя, Лу, — говорит она, когда они с Эллой уже стоят на пороге. — Только не лезь ты в их дела. Ничего нет хуже, чем лезть в чужую семейную жизнь. Ты перешла уже все границы. Ты и сама это знаешь. Плюнь на все это. Оставь их в покое. Живи своей жизнью.— Я подумаю. Обязательно. Честное слово.— Вот и славно, — с полуулыбкой отвечает мне она.Так и вижу, как она в красках расписывает наш сегодняшний разговор Джею: «Ты не представляешь себе, что учудила Луиза! Надо же было до такого додуматься! Бедная дуреха!»Я улыбаюсь в ответ им с Эллой, но внутренне скрежещу зубами.Остаток вина я приберегаю на вечер, чтобы прикончить, когда уложу Адама, хотя внутри у меня все кипит от злости на Софи, которая высмеяла мое беспокойство за Адель с Дэвидом. Надо было держать рот на замке. Ничему меня жизнь не учит. Вечно я выбалтываю то, что следовало бы держать при себе. После ухода она даже не написала мне, даже для того, чтобы перевести все в шутку вместо извинения, как она это обычно делает. Софи терпеть не может конфликты, и хотя, строго говоря, мы не ссорились, весь наш диалог, вне всякого сомнения, был омрачен гнетущей атмосферой несогласия и неодобрения. Она все уже решила для себя, как только услышала, что я не последовала ее совету и не порвала с ними обоими. Все, что было сказано после этого, превратилось для нее в белый шум. Вот тебе и широкие взгляды, вот тебе и свобода нравов.Когда в семь вечера раздается звонок в дверь, я сижу на диване с остатками «Совиньон блан» в тщетной попытке поднять себе настроение, и едва не роняю бокал, когда вижу, кто пришел. Не знаю, кого я ожидала увидеть. Может, Лору. Или даже Софи, пришедшую мириться.Но нет. На пороге стоит он. Дэвид.Пора длинных летних вечеров понемногу отходит, и небо уже стало серым. Отличная метафора для всего, что произошло между нами. Кровь бросается мне в лицо, и я знаю, что даже грудь у меня пошла красными пятнами. Меня начинает подташнивать. Мне страшно. Я испытываю целую гамму эмоций, которые не могу даже определить. В ушах у меня звенит.— Я не хочу заходить, — говорит он.Вид у него всклокоченный, рубашка выбилась из брюк. Плечи понуро поникли. Я чувствую себя каким-то вампиром. В то время как я, после того как стала лучше спать, чувствую себя полной сил, они оба, наоборот, стали слабее.— А я и не собиралась тебя приглашать, — парирую я, прикрывая за собой дверь на тот случай, если проснется Адам. К тому же на лестничной площадке я чувствую себя в большей безопасности.— Ключи от офиса. Давай их сюда.— Что? — переспрашиваю я, хотя прекрасно его расслышала, и во рту у меня пересохло от сознания собственной вины.— Луиза, я знаю, это была ты. Я никому не сказал, что ты сделала. Просто хочу, чтобы ты вернула мне ключи. По-моему, это справедливо, ты со мной не согласна?— Понятия не имею, что ты имеешь в виду, — стою на своем я, хотя желудок у меня предательски подкатывает к горлу.— Ты совершенно не умеешь врать. — Он упорно разглядывает что-то у себя под ногами, как будто не может на меня смотреть. — Давай сюда ключи.— Они все равно мне не нужны.Вызывающе вскидываю подбородок, но руки у меня, когда я снимаю ключи с брелока с ракушкой и протягиваю ему, жалко дрожат. Его пальцы, когда он забирает их у меня, на мгновение касаются моих, и мое тело предательски отзывается на это прикосновение острой тоской по нему. Интересно, он тоже это чувствует? Господи, ну и дурдом. Как я могу по-прежнему испытывать к нему такие чувства, когда в глубине души он наводит на меня ужас?— Луиза, не суйся не в свое дело. Я уже говорил тебе это, и я не шутил.— А я уже тебе говорила, что понятия не имею, что ты имеешь в виду. И я никуда не совалась. Я уже по горло сыта вами обоими.Бросаю эти слова ему в лицо с горячностью, которой на самом деле не чувствую. Все это ложь, ложь, ложь. Он видит меня насквозь. Как же я это не люблю.Он долго смотрит на меня, и я жалею, что не научилась лучше его понимать. Его синие глаза потускнели, под стать темнеющему небу, и я не представляю, что сейчас происходит в его голове.— Держись от нас подальше. Если не хочешь потом жалеть.— Это угроза?Мне хочется плакать, и я даже сама не понимаю почему. Во что я ввязалась? И почему, несмотря ни на что, мне так трудно его ненавидеть, когда он вот так стоит прямо передо мной. Мой Дэвид.Его глаза гневно сверкают. Вернулся холодный Дэвид. Незнакомец.— Да, это угроза. Поверь мне, это именно она. Знаешь, на чем ты прокололась вчера ночью?Молча смотрю на него. На чем? На чем я прокололась?— Перед входом в клинику висит камера видеонаблюдения.О господи, он прав. Я понимаю, к чему он клонит, еще до того, как он произносит это вслух. И он это видит, но все равно произносит:— Стоит мне только намекнуть, что надо бы просмотреть вчерашние записи, и тебя в лучшем случае не возьмет на работу больше никто и никогда. В самом лучшем случае.Он тычет в мою сторону пальцем, и я вздрагиваю. Таблетки. Папка с записями про Адель. Психотический эпизод. Социопатические наклонности. Может, это у него самого такие наклонности. Может, он не просто задумал завладеть деньгами жены. Может, он самый натуральный псих. И тем не менее, хотя он припер меня к стенке, он сам тоже будет выглядеть в этой истории не слишком красиво, если я скажу свое слово. Я тоже представляю для него угрозу.— Не лезь в мою семейную жизнь, — бросает он напоследок, выплевывая каждое слово с таким видом, как будто это плевок лично в меня.— Сказал мужчина, который со мной спал. Может, тебе стоит лучше побеспокоиться о себе самом, чем о том, что я делаю или не делаю?— О, я беспокоюсь, Луиза, — отзывается он. — Можешь мне поверить, еще как беспокоюсь. — Он разворачивается, чтобы уйти, потом останавливается. — Есть одна вещь, которую мне хотелось бы знать. Одна вещь, которую мне нужно знать.— Какую?— Как именно ты познакомилась с моей женой?— Я же тебе говорила. Я столкнулась с ней на улице. Я вовсе не преследовала ее.«Не льсти себе», — хочется мне добавить.— Это я знаю. Я имею в виду, где и когда.Смотрю на него в нерешительности:— Не все ли тебе равно?— Можешь считать это моей блажью, Луиза. Я хочу это знать.— Это было утром. Я только что отвела Адама в школу. Она возвращалась домой из клиники после того, как проводила тебя туда, а я случайно налетела на нее и сбила с ног.Кажется, это было только вчера — и в то же самое время целую жизнь назад. С тех пор столько всего произошло. В висках у меня начинает стучать. Я загнана в угол, и, как бы сильно мне ни хотелось помочь Адели, сейчас я жалею, что повстречалась с ними обоими.Дэвид с полуулыбкой качает головой:— Ну конечно же.— Что?Он смотрит на меня, прямо мне в глаза, но его лицо остается в тени, лишь глаза стеклянно поблескивают во мраке, и его слова кажутся бесплотными.— Моя жена ни разу не провожала меня с утра на работу.— Я тебе не верю. Я больше не верю ни единому твоему слову.Он по-прежнему стоит на площадке, как темный силуэт. Я захлопываю дверь, отгораживаясь от него, возвращая себе мой маленький мирок, мой безопасный кокон. Прижимаюсь ухом к двери, прислушиваясь, не раздадутся ли его шаги по бетонным ступеням, но слышу лишь стук собственного сердца, грохочущим эхом отдающийся в голове.Боже, боже, боже. Что я делаю? Может, Софи права. Может, мне действительно стоит плюнуть на них. Какую часть жизни я готова убить на это все? Дэвид может выставить меня в глазах доктора Сайкса ненормальной. Да и в глазах всех остальных тоже. И тогда я не смогу найти себе никакую работу до конца жизни. Если вообще не отправлюсь в тюрьму. И виной всему этому буду я сама. Вернее, мое любопытство. Если бы мне не стало любопытно побольше узнать про Адель, я придумала бы какую-нибудь отговорку и не пошла пить с ней кофе в то утро. И кстати, что значит «она ни разу не провожала меня на работу»? Быть такого не может. Что за сказки он мне рассказывает?«Не верь ему, — твержу я себе. — Не слушай его. Ориентируйся на то, что тебе известно. Тебе известно про таблетки. Тебе известно про его пьянство, про деньги и про папку в офисе. Это непреложные факты. Вдобавок ко всему он только что тебе угрожал».Адель так ничего и не ответила на мое сообщение, но, если я все-таки надумаю плюнуть на всю эту историю, она должна знать, что я обнаружила в офисе. Ей решать, что с этим делать дальше. Завтра утром я поеду к ней, а потом самоустранюсь. Я уже говорила это раньше, но на сей раз я настроена серьезно. Я должна быть настроена серьезно.С гудящей головой я опускаюсь на диван и прижимаюсь затылком к мягкой спинке. Мне необходимо успокоиться. Делаю вдох через нос и выдыхаю через рот, медленно пропуская воздух сквозь легкие и заставляя напряженные мышцы скальпа, лица и шеи расслабиться. Изгоняю из головы все мысли, воображая, как они улетают прочь, подхваченные ночным ветерком. Не хочу думать о них. Не хочу думать о том, какую кашу заварила. Не хочу думать вообще ни о чем. Хочу ненадолго освободиться от себя самой.Все происходит совершенно внезапно. Почти между двумя вдохами.В темноте перед моими закрытыми глазами появляются серебристые очертания второй двери, вспыхнув так ярко, что я почти вздрагиваю. А потом, прежде чем даже я успеваю увидеть ее переливчатую струящуюся поверхность, я прохожу сквозь нее и……Стою над самой собой. Но этого не может быть, потому что я собственными глазами вижу себя саму, сидящую на диване с запрокинутой головой. Мои веки смежены, рот полуоткрыт. На столике неподалеку стоит пустой бокал из-под вина. Не помню, чтобы я его сюда приносила. Но каким образом я вижу саму себя? Что происходит? На меня накатывает паника, и я чувствую, как что-то неодолимо тянет меня изнутри — в точности как в том моем сне, в котором я видела комнату Адама, — а потом мои глаза открываются и я снова сижу на диване.Мое дыхание теперь размеренным не назвал бы никто, я сижу на диване, совершенно проснувшаяся и подобравшаяся. Что за хрень? Смотрю на столик и вижу бокал из-под вина, который я, видимо, машинально поставила туда после ухода Дэвида. Что за чертовщина со мной творится?Глава 41АдельНаблюдаю, выжидаю, учусь, практикуюсь. Мои дни заполнены, как никогда на моей памяти, и это восхитительно. Когда Дэвид наконец является домой, на мне туфли на высоком каблуке, подходящие к наряду. Приятно принарядиться и почувствовать себя красивой женщиной. Кожа на правой ноге между пальцами лопнула и покрыта струпьями, но боль, которую причиняет мне каждый шаг, абсолютно того стоит, точно так же как и усиливающийся зуд. Это напоминание о том, что я все контролирую. Они помогают мне удержать контроль. Как бы там ни было, новое умение освоено. Можно приступать к этой части моего плана, и я радуюсь, что наконец-то могу отделаться от восторженного мозгляка Энтони.Ситуация начинает развиваться стремительно. Луиза, мой маленький терьер, ухватилась за косточку, подкинутую мной, и я знаю, что она ее не отпустит. Мне очень любопытно посмотреть, куда это ее заведет, как она разыграет мою игру. Я не могу целиком и полностью контролировать то, как все будут вести себя в сложившихся обстоятельствах, но тем оно и интересней. Я делаю ставку на личность каждого из них, и пока что ни Дэвид, ни Луиза не обманули моих ожиданий. Дэвид, может, и специалист по человеческим душам, зато я знаю, что движет людьми. И умею приспосабливаться.Из кухни доносятся восхитительные запахи; он подходит и останавливается в дверях. На ужин у нас сегодня домашняя паста карбонара с салатом аругула, и я лично намереваюсь воздать ей должное, даже если он к ней не притронется. Он стоит, прислонившись к косяку, но не переступая порога. Вид у него кошмарный. Если так будет продолжаться дальше, его репутация в клинике будет необратимо испорчена.— Я смотрю, ты все изображаешь степфордскую жену.Он произносит эти слова с улыбкой, со свойственным ему извращенным юмором. Он смеется надо мной, над моими нарядами, над моей стряпней и над всеми моими усилиями. Я изображаю обиду. Я испытываю обиду. Он уже больше даже не делает вид, что любит меня.— Тебе стоило бы что-нибудь съесть, — замечаю я.И мысленно добавляю: «Вместо того чтобы получать всю необходимую норму калорий из алкоголя».— Адель, чего ты хочешь? На самом деле? — Он смотрит на меня с пьяным презрением. — Ради чего все это? Эта тюрьма, в которой мы живем?Он заметно пьян, и впервые за долгое время я вижу в нем подлинную, неприкрытую агрессию.— Я хочу быть с тобой.Это чистая правда. Моя вечная правда.Он смотрит на меня долгим взглядом, как будто пытается понять, что происходит у меня в голове, кто я на самом деле и какой новый ярлык можно на меня навесить, чтобы стало понятней — шизофреничка, социопатка, одержимая, просто окончательно чокнутая. Потом его плечи поникают от бессилия и отсутствия ответа.— Я хочу развода, — говорит он. — Хочу положить этому конец. Всему этому.Мог бы и не уточнять. Мы оба отлично понимаем, что он имеет в виду. Прошлое необходимо выкопать и похоронить, как полагается. Прошлое. Тело. Он уже говорил это прежде, но на этот раз у меня нет такой уверенности в том, что он передумает, когда протрезвеет, несмотря на все то, что я могу сделать. Несмотря на то, что я могу уничтожить его, если начну говорить.— Если хочешь освежиться, ужин будет готов через десять минут, — говорю я.Мое будничное поведение выбивает его из колеи куда эффективней, чем любые словесные угрозы.— Ты ведь знала, кто она такая? — Он ненавидит меня. От него буквально разит этой ненавистью, сильнее даже, чем жалостью к самому себе. — Луиза. Ты знала это, когда знакомилась с ней.Я озадаченно хмурю лоб:— С чего вдруг это все? Откуда мне было знать, что она твоя пациентка?Я вновь употребляю против него его же собственную ложь.— Ты всегда все знаешь. Как тебе это удается?Он произносит это с ожесточением, но все равно его голос звучит слабо. Жалобно. Это совершенно не мой Дэвид.— Ты несешь какую-то ерунду. — Изображаю на лице тревожную озабоченность. — Ты что, пил? Ты же обещал, что не будешь столько пить. Ты дал слово!— Адель, играй в свои игры. Играй. Я сыт по горло. Мне уже все равно. И ужин твой паршивый я есть не буду.Последнюю фразу он произносит, уже поднимаясь по лестнице на второй этаж. Что стало с человеком, в которого я влюбилась? Как глубоко он спрятан в теле этого пошатывающегося позорища? Я знаю, что он ходил к ней. Чтобы предостеречь. Он в самом деле ее любит, что, разумеется, с одной стороны, меня радует, а с другой — вызывает желание взять один из наших дорогущих кухонных ножей, подняться наверх и вырезать его мерзкое неблагодарное сердце. Давлю в себе это желание. Я никогда не смогу причинить зло Дэвиду, и я это знаю. Это крест, который мне придется нести.Да и вообще, Луиза восприняла его предостережение как угрозу, потому что она на моей стороне. Она видит мою правду. Во всяком случае, пока. Я так и не ответила на ее сообщение, и отвечать не собираюсь. Мне нужно, чтобы она появилась здесь завтра. Чтобы она нашла меня. Это будет еще одна вещь, которую она должна понять, прежде чем сможет сложить воедино все части нашей печальной истории. Не зря же говорится, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Вот я и собираюсь кое-что ей показать. Завтра она получит очередную хлебную крошку в череде других таких же, которые в результате должны привести ее туда, куда мне нужно. Она — моя маленькая заводная куколка, движущаяся в том направлении, куда я ей укажу.Господи, до чего же я люблю Луизу. Почти так же сильно, как Дэвида. А после того, как я поделюсь с ней своей историей, она будет его ненавидеть. Против воли я думаю: он этого заслуживает.Глава 42ЛуизаДождь льет как из ведра, настоящие потоки низвергаются с неба, обложенного плотными серыми тучами, когда я закидываю Адама в летнюю группу пребывания. Погожим денькам пришел конец, и хотя холода еще не наступили и осенний ветер не швыряет мне в лицо капли дождя, это, кажется, предсмертная агония лета. На носу уже сентябрь. Адам чмокает меня на прощание и бежит в группу, мой уверенный в себе дружелюбный малыш, привычный к этому ритуалу. Я не стала говорить ему, что не иду на работу. Вместо этого я сказала, что брала пару дней отгула, чтобы побыть с ним, а теперь все возвращается в обычную колею. Едва ли это отложилось у него в голове. Ему шесть лет, для него все дни похожи один на другой, но скоро он увидится со своим папашей, а я пока не готова объясняться с Иэном, если он ляпнет, что мамочка не ходит на работу.Захожу в «Косту» и устраиваюсь за стойкой у окна, сквозь запотевшее стекло глядя на людей, спешащих куда-то под дождем по Бродвею. Они бегут, опустив головы, со своими зонтами наперевес, время от времени зацепляясь ими за чужие такие же зонты, точно антилопы рогами. Я уже успела обжечь язык огненно-горячим кофе и нетерпеливо поглядываю на часы, дожидаясь того момента, когда, по моим расчетам, можно будет идти. У меня нет твердой уверенности, что Дэвид сейчас на работе. Я попыталась проверить его расписание через сервер, но мой логин больше не работает. Видимо, этот мерзавец лишил меня доступа к системе. Но я все равно полна решимости пойти к ним домой. Мне необходимо увидеть Адель. Она так и не ответила на мое сообщение, и я беспокоюсь за нее. Если он дома, плевать. Может, я признаюсь ей во всем. Может, это подтолкнет ее наконец сделать решительный шаг. Да, ее я тоже потеряю, но по крайней мере она будет свободна.В десять я, перепоясав чресла, выхожу. Ее машина стоит перед домом, значит, она еще не успела уехать в спортклуб, если вообще еще туда ходит. С гулко бьющимся сердцем нажимаю кнопку звонка. Слышу, как он звучит за дверью, громкий и солидный. Стою и жду, пытаясь разглядеть за стеклом хоть какой-то намек на движение, но дом кажется вымершим. Снова нажимаю кнопку, на этот раз держу дольше. По-прежнему глухо. Да где же она? В саду в такую погоду делать нечего, и потом, я знаю, что звонок там тоже слышно. Делаю третью попытку, на этот раз зажав кнопку чуть ли не на десять секунд. По крайней мере, теперь я могу быть точно уверена, что Дэвида дома нет. Если бы был, он уже кричал бы на меня с крыльца.Дверь по-прежнему крепко заперта. Может, Адель выскочила в магазин? Да, но не в такой же дождь? Если бы ей что-то понадобилось, она наверняка села бы в машину и доехала бы до крупного супермаркета. Оставляю зонтик у двери и, сойдя с крыльца, подхожу к большому эркерному окну, прикладываю ладони к вискам и пытаюсь разглядеть, что делается внутри. Это кабинет Дэвида, поэтому я не рассчитываю увидеть ничего интересного, но в углу, у книжного шкафа, в кресле сидит Адель. Она как-то странно скособочилась, одна ее рука свисает с подлокотника, и лишь выступающие боковины старомодного кожаного кресла не дают ей вывалиться. Стучу по стеклу.— Адель! Это я! Проснись!Она никак не реагирует. Сидит совершенно неподвижно. Как она может меня не слышать? Стучу громче, повторяя ее имя и одним глазом следя, не наблюдает ли за мной кто-нибудь из любопытных соседей, которые могут обмолвиться о моем приходе «этому милому доктору из соседнего дома». Безрезультатно. Видимо, он заставил ее принять эти чертовы таблетки перед тем, как уйти на работу; это единственное, что приходит мне в голову. Может, она приняла слишком большое количество? Может, у нее обнаружилась побочная реакция? Черт, черт, черт.Оглядываюсь на дверь. Мокрые волосы облепили лицо, и струйки холодной воды затекают под воротник куртки, так что я дрожу и ежусь. На глаза мне попадается большой вазон для цветов. Ключи! Расковыриваю раскисшую землю, пока, углубившись на несколько дюймов, не замечаю серебристый блеск. Есть! Нижний замок не закрыт, так что, по крайней мере, Дэвид не запирал ее в доме, как я подумала поначалу. Вставляю ключ в замочную скважину, поворачиваю его и оказываюсь внутри.Бросаюсь в кабинет, оставляя влажные следы на безупречном паркете, но мне все равно. Мне все равно, если Дэвид узнает, что я была здесь. Я сыта им по горло.— Адель, — говорю я, осторожно тряхнув ее за плечо. — Адель, очнись, это я!Ее голова безвольно падает на грудь, и на один кошмарный леденящий миг меня пронзает мысль, что она мертва. Но потом я вижу, что ее грудь еле заметно вздымается. Я хватаю ее за руку — пальцы холодные. Сколько она тут просидела?!— Адель! — рявкаю я. — Очнись.Ноль реакции. Принимаюсь растирать ее ладонь, но уже подозреваю, как бы мне не пришлось дать ей пощечину или применить еще какую-нибудь решительную меру. Звонить в скорую? Или попытаться вызвать у нее рвоту? Снова трясу ее, на этот раз гораздо сильнее, и на миг мне кажется, что все без толку. Но потом Адель распрямляется в своем кресле, стискивая подлокотники. Хватает ртом воздух, словно утопающая, и ее глаза распахиваются.Это выглядит так похоже на сцену из фильма ужасов, что я едва не шарахаюсь от нее.— Черт побери, Адель!Она смотрит на меня, как будто в первый раз видит, потом моргает. Ее напряженное тело слегка расслабляется, и она принимается озираться по сторонам, все еще судорожно хватая ртом воздух.— Луиза? Что ты здесь делаешь?— Я воспользовалась твоими ключами. Ты не открывала дверь, и я увидела тебя в окно. С тобой все в порядке?— Ты вся мокрая, — говорит она, все еще явно не вполне соображая, что происходит. — Нужно дать тебе полотенце.— Я в полном порядке. А вот твое состояние меня беспокоит. Сколько таблеток ты приняла сегодня утром?— Всего одну. Я… — Она хмурится, собираясь с мыслями. — Я решила заглянуть сюда еще раз, думала, вдруг найду что-нибудь… не знаю что. Потом вдруг почувствовала себя ужасно усталой и присела в кресло.— Я уже думала, ты концы отдала, — говорю я со смешком: нервное напряжение требует разрядки. — В общем, досье, которое он ведет на тебя, хранится совсем не здесь.Она фокусирует на мне взгляд:— Что?— Оно у него в офисе. Я пошла туда и посмотрела. Но сначала, — беру ее под локоть и помогаю подняться, — тебе нужно выпить кофе.Мы сидим в кухне, грея руки о чашки с кофе, и я под шум дождя, все так же барабанящего в окно, рассказываю ей о своей находке. Излагаю медленно и негромко, чтобы она ничего не упустила.— Загвоздка в том, — говорю я после долгого молчания, которое повисает после того, как я заканчиваю свой рассказ, — что он ведет эти записи уже лет десять. Я думала, может, он хочет объявить тебя недееспособной, чтобы оставить себе твои деньги, но тогда все должно было начаться относительно недавно. Не мог же он планировать все это с самого начала. Или мог? Что-то тут не сходится.Адель смотрит прямо перед собой, и на ее лице написана печаль.— Все прекрасно сходится, — произносит она наконец. — Он подстраховывается.— Что ты имеешь в виду?— У меня действительно были кое-какие проблемы в юности, после того как погибли мои родители, после Вестландз, но это не из-за этого. Он ведет это досье не из-за этого. Все дело в Робе.Я в замешательстве хмурюсь:— А что такое с Робом?— Он подстраховывается на тот случай, если я решусь озвучить мои подозрения по поводу того, что с ним случилось. И кому тогда все поверят? Уважаемому доктору или его чокнутой жене?— Ничего не понимаю. — Это совершенно новый поворот в их ненормальной семейной жизни. — Что случилось с Робом?— Роб — это наш негласный секрет, — произносит она, потом тяжело вздыхает.В кресле она кажется совсем маленькой, какой-то поникшей, как будто пытается съежиться и исчезнуть. Она тоже стала тоньше. Истаяла.— Я хочу кое-что тебе показать, — говорит она.Потом поднимается и ведет меня за собой по лестнице.Сердце у меня готово выскочить из груди. Неужели я наконец узнаю, на чем держится их брак, в котором я уже увязла с головой? Иду за ней в главную спальню, просторную, с высоким потолком и примыкающим к ней санузлом. Вся обстановка тут подобрана с большим вкусом: от кованой кровати, крепкой и широкой, явно купленной в дорогом магазине, а не в сетевом, и до комплекта постельного белья из египетского хлопка, своим коричневым цветом оттеняющего оливковую зелень стен и богатую текстуру деревянного пола. Через свободное пространство стены за комодом от пола до потолка тянутся три широкие полосы различных оттенков зеленого. Моего вкуса никогда на такое не хватило бы.— Когда мы сюда въехали, тут все было цвета магнолии. Ну или что-то вроде сливочно-белого. — Она с задумчивым видом обводит взглядом стены. — Я выбрала эти оттенки, чтобы испытать его. Это цвета леса в поместье моих родителей. Мы туда больше не ездим. Ни разу не были с тех времен, когда я жила там после выписки из Вестландз. После того, как Роб приехал меня навестить.Она проводит кончиками пальцев по стене, как будто это древесная кора, а не прохладная штукатурка.— Дэвид наотрез отказывается продавать поместье, хотя оно просто простаивает, пустое и всеми забытое. — Она произносит это негромко, обращаясь настолько же к себе самой, насколько и ко мне. — Думаю, отчасти поэтому он не хочет возвращать мне обратно право распоряжаться моими деньгами. Он знает, что я избавлюсь от поместья. А это для него слишком большой риск.— Что случилось с Робом? — спрашиваю я с бешено колотящимся сердцем.Она оборачивается ко мне, ангельски прекрасная со своими широко распахнутыми глазами, и роняет ответ с таким видом, как будто в мире нет ничего более естественного:— Думаю, Дэвид его убил.Произнесенные вслух, эти слова, существовавшие прежде в виде разве что смутно витавшего в моем мозгу подозрения, едва не сшибают меня с ног.Дэвид. Убийца? Неужели такое возможно? Отступаю назад и, наткнувшись на край кровати, с размаху опускаюсь на нее.«Думаю, Дэвид его убил». Чувствую себя точно так же, как когда Иэн сообщил мне, что Лиза беременна, если не во много крат хуже.— Роб приехал погостить, — продолжает Адель. — Ему было ужасно плохо у его кошмарной сестры, он написал мне, и я настояла, чтобы он приехал в Перт. Он был ко мне так добр. Это он вернул меня к жизни. Мне хотелось помочь ему в ответ. Может, дать ему немного денег, чтобы он мог начать новую жизнь подальше от того ужасного места, где вырос. Мне было очень хорошо рядом с ним. Он был такой, Роб. Рядом с ним было хорошо. Рядом с ним ты чувствовал себя особенным. Я предложила Дэвиду, что, после того как мы поженимся, Роб какое-то время поживет с нами. Только пока у него все не наладится. Дэвиду эта идея не понравилась. Он ревновал меня к Робу. Дэвид всегда заботился обо мне, но в Вестландз Роб взял эту роль на себя. Он подозревал, что нас связывает нечто большее, чем просто дружба, хотя я твердила ему, что это не так. Я любила Роба, но не в том смысле. Думаю, он тоже не любил меня в том смысле. Мы с ним были как брат и сестра.Я с замирающим сердцем жадно ловлю каждое ее слово.— И что было дальше?Во рту у меня сухо, как в пустыне Сахара, и я едва выдавливаю из себя эти слова.— Дэвид приехал на выходные, когда гостил Роб. Я думала, что после того, как они узнают друг друга поближе, все наладится. Думала, что раз я люблю их обоих, этого будет им достаточно, чтобы тоже полюбить друг друга, пусть они были очень разные. Господи, надо же было быть такой наивной. Роб старался изо всех сил — вел себя просто идеально для своего необузданного характера, — но Дэвиду все было не так. В субботу он, казалось, немного оттаял, так что Роб сказал мне идти спать и оставить их наедине. Он думал, может, если они пообщаются как мужчина с мужчиной, отношения у них наладятся.Она снова устремляет взгляд на стены, выкрашенные в цвета лесной зелени; ее взгляд скользит по ним, словно на них написано прошлое.— Когда я проснулась, Роба уже не было, — продолжает она. — Дэвид сказал, что он решил уехать, и я сперва подумала, что Дэвид откупился от него. Но это показалось мне нелогичным. Я уже предлагала Робу деньги, да и не согласился бы он за взятку перестать быть моим другом. Он был не такой. Он рассмеялся бы в лицо в ответ на такое предложение. Иногда, когда я размышляю обо всем этом, я думаю, может, он решил вызвать Дэвида на разговор про мои деньги. Может, он потребовал вернуть их мне обратно. Он обещал не затрагивать эту тему, но кто знает? Может, он меня не послушал. Может, это спровоцировало у Дэвида одну из этих его ужасных вспышек. Может, они подрались, и все вышло из-под контроля. Единственное, что я знаю наверняка, — это что Роб никогда не уехал бы, не попрощавшись.— Ты уверена? — спрашиваю я, пытаясь отыскать хоть какое-то рациональное объяснение этой истории, которое не включало бы убийство моим женатым любовником своего соперника. — То есть, я имею в виду, может, они поругались или даже подрались и Роб решил, что ему лучше будет уехать. Это же возможно?Адель качает головой:— Роб спрятал в конюшне свой запас наркотиков и ту самую тетрадь. Я нашла их, только когда мы с Дэвидом уже были женаты, но Роб никогда в жизни не уехал бы, не взяв наркотики. Особенно если он был на взводе. Он захотел бы вмазаться.— А ты никогда не спрашивала Дэвида об этом?— Нет. Мы очень быстро поженились, где-то примерно через месяц после того, как я в последний раз видела Роба, и Дэвид за это время очень изменился. Стал более замкнутым. Вел себя со мной холодней. Потом я обнаружила, что беременна.Ее глаза наполняются слезами, которые почему-то не спешат пролиться, и я погружаюсь в кошмар, в который превратилась вся ее жизнь.— Я была так счастлива. Так счастлива. Но Дэвид заставил меня сделать аборт. Сказал, у него нет уверенности, что это от него. После этого у меня случился небольшой срыв, — думаю, меня подкосили мои страхи относительно судьбы Роба, к тому же я еще не до конца оправилась после гибели родителей, а аборт стал последней каплей. Мы переехали из Шотландии в Англию, и тем дело закончилось. Дэвид смягчился и заботился обо мне, но наотрез отказался продавать поместье.— Ты думаешь, что Роб до сих пор где-то там? — спрашиваю я, потерянная в их прошлом и раздавленная нашим настоящим. — Где-то на территории поместья?Она какое-то время стоит совершенно неподвижно, потом кивает:— Роб никогда бы не исчез с концами без предупреждения. Никогда. У него была только я. Он дал бы о себе знать. — Она присаживается на край кровати рядом со мной. — Если бы был все еще жив.После этого мы обе еще долго не произносим ни слова.Глава 43АдельОна настаивает на том, чтобы задержаться и, очевидно, еще немного поговорить об этом. Она потрясена, я вижу это, но ее мозг лихорадочно работает. Ее любопытная, не знающая покоя голова. Щелк, щелк, щелк. Шестеренки в ее мозгу крутятся постоянно. Когда она спрашивает, почему я никогда не искала Роба, я беспомощно пожимаю плечами и говорю, что не хотела ничего знать. Я любила Дэвида и вышла за него замуж. Я была совсем девочкой. Он был моей тихой гаванью. И как только у нее хватает сил сдержаться и не надавать мне оплеух, потребовав перестать быть размазней и взглянуть фактам в лицо? На ее месте мне бы очень этого хотелось, слушая мой бесхарактерный лепет. Я говорю ей, что устала и не хочу об этом говорить, и вижу на ее лице жалость. Она утихомиривается.Спровадить ее оказывается легче легкого. Стоит мне обмолвиться, что скоро будет звонить Дэвид, а потом я хочу пойти прилечь, как она кивает и обнимает меня, крепко сжимая в своих похудевших и окрепших руках, но я вижу, что она уже обдумывает, что предпринять дальше. Как она может помочь мне, или самой себе, а впрочем, это не важно. Если результат будет один и тот же, кому какая разница?Дэвид в условное время не звонит; еще одно подтверждение тому, что вчера он говорил серьезно. Он умывает руки в том, что касается меня. Может, даже подталкивает меня исполнить мою угрозу. Бедняжка. Он в полном тупике.Завариваю себе мятный чай, поднимаюсь на второй этаж, ложусь на кровать прямо поверх прохладного на ощупь покрывала и устремляю взгляд в потолок. Учитывая все обстоятельства, я само спокойствие. Жизнь еще вполне может подкинуть какой-нибудь сюрприз, а мне приходится всецело полагаться на Луизину способность отыскать и сложить вместе части головоломки, которые я выкладываю перед ней. Она должна в нужный момент осознать значение событий этого утра. Если этого не произойдет, мне придется искать другой способ донести это до нее. И тем не менее жизнь лучше, когда она интереснее. Я испытываю удовлетворение.Сказать что-то человеку всегда недостаточно. Я сказала Луизе, что, по моему мнению, Дэвид сделал столько лет назад, но слова лишены реального веса. Лишенные материального подкрепления, они остаются пустым сотрясением воздуха. Написанные на бумаге, они, пожалуй, становятся чуть более весомыми, но даже тогда люди редко доверяют друг другу настолько, чтобы не испытывать сомнений. Никто и никогда не бывает о другом человеке настолько хорошего мнения.Чтобы поверить в истинность чего-либо, нужно эту веру выстрадать. Нужно выпачкать руки и обломать ногти. Нужно докопаться до правды. По крайней мере, до нашей с Дэвидом правды. Ее невозможно понять, просто услышав рассказ о ней. Придется провести Луизу сквозь огонь, чтобы она смогла выйти из него очистившейся и поверившей. Если я хочу, чтобы Дэвид наконец освободился от бремени своей совести, она сначала должна взвалить это бремя на себя. Правда должна исходить от нее. Она должна донести ее до него.Тогда, и только тогда эта правда развяжет им руки.Глава 44Луиза…Я дождусь, когда Эйлса уснет или будет валяться в отключке вместе со своим колченогим Гэри, и свалю. Пошли они к черту со своей убогой квартиркой и со своей убогой жизнью в этой убогой дыре. Вонючий Пилтон[3]. Можно подумать, свет на нем клином сошелся. Может, для них это и так. А я так жить не собираюсь. Ничего удивительного, что я вмазался первым же делом, как только вернулся сюда. А что они думали — что после реабилитационного центра и прочей туфты занюханный Вестландз волшебным образом на меня подействует? Идиоты. Мрази тупые. Они все тупые мрази, и я физически чувствую, как их грязь пытается ко мне прилипнуть. Они даже не расстроятся, когда я свалю. Еще небось порадуются. А уж как они будут рады, когда обнаружат, что я прихватил с собой все их бабло, ха-ха-ха. Я не могу явиться к Адели с пустыми руками, а они сегодня как раз получили пособия. Было ваше, стало наше.Просто не верится, что я уже совсем скоро ее увижу. В мой серый мир снова вернутся краски. Я ей толком ничего и не писал. Не хотел рисковать нарваться на отказ. Каково мне было бы. Я не привык испытывать ни к кому никаких чувств и ждать ответных чувств от других. Я не привык ни о ком беспокоиться. Если бы у меня не было двери из снов и возможности видеть ее по ночам таким образом, наверное, я бы уже рехнулся. Когда мы прощались, я шутил и смеялся, но она видела, что мне грустно. Ей тоже было грустно, однако при всем при том, как бы она ни пыталась скрыть это от меня, ей не терпелось поскорее очутиться на воле. У нее есть жизнь, у нее есть деньги, у нее есть Дэвид. А у меня есть только обшарпанная комнатушка в квартире моей тупой сестры в убогой социальной развалюхе в паршивом районе Эдинбурга.Но теперь я свободен! Я поймаю попутку или сяду на поезд до Перта, а там она сказала взять такси, а она заплатит. Она скучает по мне, я знаю это. Это радует меня больше всего. Я снова научил ее смеяться. Со мной она другой человек. Она говорит, что мне придется познакомиться с Дэвидом, потому что он время от времени приезжает на выходные из своего универа. Она считает, что мы с ним найдем общий язык, но сдается мне, единственное, что у нас с занудой Дэвидом есть общего, — это то, что мы оба совершенно в этом не уверены. Я ему там не нужен. Я бы на его месте не был мне нужен. Но ради нее я попытаюсь. К тому же он ведь не все время будет там торчать. Уж пару-то дней я смогу попритворяться, что он мне нравится, если это доставит Адели радость. Я могу даже попытаться не вмазываться, пока он там. Я не позволю мыслям о Дэвиде испортить мне настроение. Завтра я снова увижу Адель! К черту, старая жизнь, привет, новая! Адель, Адель, Адель! Мои ворота к счастливому будущему!Больше в тетради записей нет; все, что Роб написал дальше, вырвано. Чьих это рук дело? Дэвида? Может, там было что-то, способное изобличить его? Мозг у меня уже готов воспламениться, он работает так лихорадочно, что кажется, из ушей сейчас пойдет дым. Мог ли Дэвид в самом деле убить Роба? Может, это вышло случайно? Может, они подрались, ситуация вышла из-под контроля, и Роб упал и ударился головой, или что-нибудь в этом роде?А может, Роб на самом деле вовсе не мертв. Может, Адель попусту беспокоится и он все-таки банально уехал. Она сказала, что он не отступился бы от нее за деньги, и тем не менее украл же он пособие у родной сестры, так что кто знает? По записям в тетради явно видно, что он любил ее, но он был из бедной семьи, и, возможно, перспектива получить несколько тысяч фунтов оказалась для него слишком большим искушением, чтобы он смог от нее отказаться. Но почему тогда Дэвид не хочет продавать поместье, если там нет ничего предосудительного?Вопросы, вопросы, вопросы. Кажется, с тех пор, как в моей жизни появились Дэвид с Аделью, меня переполняют вопросы. Они как водоросли в воде. Каждый раз, когда я решаю, что могу уплыть, очередная обвивается вокруг моих ног и тянет обратно на дно.Я должна узнать, что случилось с Робом. Мне необходимо найти его. Теперь дело уже даже не в Адели с Дэвидом, мне необходимо это знать ради меня самой. Я не могу жить с этим до конца жизни. Адама мне забирать только в пятнадцать минут шестого, так что я делаю себе крепкий кофе — хотя нервы у меня и без того на пределе — и открываю ноутбук. В наше время найти можно кого угодно. Если Роб был всего на несколько месяцев старше Адели, значит сейчас ему должно быть никак не больше тридцати. Даже если он окончательно скололся, должны же быть в Сети хоть какие-то его следы? Открываю заветную тетрадь на самой первой странице, где аккуратными печатными буквами выведено его имя, и ввожу его в поисковую строку «Гугла»: «Роберт Доминик Хойл».Вываливается список результатов: разнообразные аккаунты на «LinkedIn», несколько аккаунтов на «Фейсбуке», какие-то заметки в прессе. С бьющимся сердцем я принимаюсь проглядывать их, но ни один не подходит. Кто-то слишком старый, кто-то американец, кто-то слишком молодой, а единственный, кто, судя по его профилю на «Фейсбуке», может примерно подходить по возрасту, указал, что родом из Брэдфорда, а в перечне школ, в которых он учился, нет ни одной в Шотландии. Прибавляю к поисковому запросу «пропал без вести или погиб», но получаю на выходе тот же самый список. Тогда я пробую «Роберт Доминик Хойл Эдинбург», но все безрезультатно.Нетронутый кофе стынет на столике рядом со мной, и я ни разу даже не приложилась к электронной сигарете. Почему совсем ничего не находится? Если Дэвид все-таки от него откупился, тогда он по крайней мере еще какое-то время должен был удерживаться на плаву. Уж ноутбук-то с доступом в Интернет у него должен был быть? Я думала, сейчас у всех есть аккаунт на «Фейсбуке». А с другой стороны, если судить по записям в тетради, он не производит впечатление человека, у которого много друзей или сильная тяга их иметь. Только Адель да, возможно, пара-тройка таких же наркоманов, как он сам. Может, «Фейсбук» ему и не нужен.Может, он бомжует где-нибудь, а все деньги спускает на наркоту? Да нет, вряд ли. Наркоманы — люди, лишенные моральных принципов, как и все, страдающие любым видом зависимости, в силу своего состояния. Если бы Роб нуждался в деньгах, он снова появился бы в жизни Адели и тянул бы деньги — либо с нее, либо с Дэвида. Не исключено, конечно, что так оно и есть. Не исключено, что Дэвид время от времени платит ему, а Адели ничего не говорит. Но зачем ему это нужно? И это по-прежнему не дает ответа на главный вопрос: почему он не продал поместье? Или не сдал его? Почему оно простаивает впустую, когда могло бы приносить доход?Я смотрю на экран, как будто жду, что на нем появится ответ, а потом решаю попробовать зайти с другой стороны. У Роба была сестра, Эйлса. Я набираю ее имя и принимаюсь отделять зерна от плевел. Как и с Робом, в стране и во всем мире обнаруживается некоторое количество ее полных тезок, а потом на сайте Единого государственного регистра избирателей я нахожу список из семи женщин по имени Эйлса, лишь одна из которых проживает в Эдинбурге.Бинго.Больше без оплаты никакой информации на сайте получить нельзя, и я даже готова раскошелиться, и черт с ним, с отсутствием работы, но следующая же страница в списке результатов выдает мне небольшую статью о Фестивале искусств в Лотиане. В ней вскользь упомянуты названия нескольких местных магазинчиков, которые были открыты в рамках правительственной программы поддержки мелких предпринимателей и представлены на фестивале киосками. Один из них называется «Кэндлвик», и в тексте упоминается его владелица — Эйлса Хойл. У «Кэндлвика» есть свой интернет-сайт и страничка на «Фейсбуке». Я нашла ее! По крайней мере, я надеюсь, что это она. Смотрю на номер телефона, указанный на сайте, и чувствую, как цифры буквально взывают ко мне с экрана. Я должна по нему позвонить. Вот только что я скажу? Как вообще начать этот разговор, чтобы меня сразу же не приняли за полоумную? Придется что-нибудь соврать, это понятно, но что именно?Смотрю на старую тетрадь, и тут меня осеняет. Вестландз. Вот на что я сошлюсь. Я пользуюсь стационарным телефоном, чтобы заблокировать возможность определения номера, но все равно несколько минут хожу по комнате из стороны в сторону, дымя электронной сигаретой, прежде чем собираюсь с духом, чтобы нажать кнопку набора номера. «Так, — говорю я себе в конце концов, чувствуя, как по всему телу прокатывается волна жара. — Просто сделай это. Набери номер. Может, ее там вообще нет».Но она там. Сердце бьется у меня где-то в горле, когда ассистентка подзывает ее к телефону.— Это Эйлса, чем могу вам помочь?У нее оказывается сильный шотландский акцент. Я так и представляю себе, как этот голос, лишенный налета телефонной учтивости, орет на Роба.— Здравствуйте, — говорю я, понизив тембр голоса и перейдя на профессионально ровный тон, который всегда использую, отвечая на звонки в клинике. — Прошу прощения, что беспокою вас на работе, но я подумала, может, вы могли бы уделить мне немного времени. Я пишу научную статью по эффективности работы клиники Вестландз… — Я внезапно понимаю, что понятия не имею ни где находится клиника, ни как зовут хотя бы кого-то из тамошних докторов и что стоит ей начать задавать вопросы, как от моей легенды не останется камня на камне. — И по моим сведениям, ваш брат какое-то время находился там на излечении. Роберт Доминик Хойл? Я пыталась найти его координаты, но о нем нигде нет никаких упоминаний. Я подумала, может, у вас есть его контактный телефон или вы могли бы передать ему мой номер.— Вестландз? — с грубоватым смешком переспрашивает она. — Ага, как же, помню. Только вы задаром время потратили. Робби едва успел вернуться, как снова тут же сел на эту дрянь. А потом спер деньги из моей сумочки и был таков. Простите уж за грубость. — Она на миг умолкает, видимо погруженная в свои сердитые воспоминания. — Только, боюсь, я тут ничем вам помочь не смогу. Он как тогда пропал, так больше уж и не объявлялся. Небось, давно уже концы отдал где-нибудь под забором или близок к этому.— Мне жаль, что лечение ему не помогло, — говорю я.Сердце у меня по-прежнему стучит где-то в горле.— Не стоит. Это все уже дело прошлое. Да и он тоже тот еще был говнюк, что было, то было. Таких лечи не лечи, все без толку.Извиняюсь за то, что потревожила ее, и вежливо прощаюсь, но она уже повесила трубку. Выплескиваю в раковину остывший кофе и делаю себе новый, исключительно ради того, чтобы чем-нибудь занять себя, пока перевариваю все услышанное. Это в самом деле возможно. Подозрения Адели вполне могут быть правдой. Я лишь начинаю прозревать. Несмотря на все мои вопросы, в глубине души я была совершенно уверена, что Роб должен быть все еще жив. Такие вещи не случаются в реальной жизни. Убийства. Спрятанные трупы. Такое бывает только в новостях да в фильмах с книгами. Не в моем унылом скучном мирке. Плюнув на кофе, отыскиваю в недрах бара забытую бутылку джина, оставшуюся с Рождества. Тоника у меня в хозяйстве не оказывается, но я от души разбавляю джин диетической колой и делаю большой глоток, чтобы успокоиться. Потом приношу из комнаты Адама лист бумаги для рисования и достаю ручку. Мне нужно хорошенько все обдумать. Начинаю я со списка.Дэвид. Хочет денег или защитить себя от Адели? И то и другое?Роб. Исчез. Где-то на территории поместья? Что было описано на страницах, которые вырваны? Ссора? Предложение денег?При мысли о тетради я вспоминаю одно из подозрений Роба и вношу в список и его тоже.Родители Адели. Был ли это в самом деле несчастный случай. Кто больше всех выиграл — Дэвид.Родители Адели. Ну конечно же! Почему я раньше об этом не подумала?! Это в Интернете должно быть точно. Пожар наверняка был громкой новостью. Я смотрю на часы: без четверти пять. Пора идти за Адамом, и от этой мысли я сначала испытываю желание завопить от досады, а потом немедленно становлюсь сама себе омерзительна. Все это время я так ждала, когда он наконец вернется с каникул, а теперь сбагриваю его на продленку, хотя это вовсе не обязательно, и возмущаюсь тем, что он мешает моему… моему — чему? Расследованию убийства? С трудом удерживаюсь, чтобы не рассмеяться, настолько ужасно и абсурдно это мое внутреннее признание одновременно. Потому что это именно то, чем я занимаюсь. Я пытаюсь восстановить картину убийства.Придется покупать бутылку вина.Я люблю моего мальчика, но терпеть не могу, когда он капризничает, а после приезда из Франции капризов определенно прибавилось.— Но я еще не хочу спать! Я не устал.— Пора ложиться в кровать, и точка. Марш надевать пижаму!— Еще всего одну игру!— Адам, я сказала — марш!Он с демонстративно надутым видом удаляется в свою комнату, сопя и что-то недовольно бурча себе под нос, но одного взгляда на мое лицо ему хватает, чтобы понять: дискуссия закрыта. Я раскрасила вместо него раскраску, которую ему задали на дом в группе летнего пребывания, он поужинал и поиграл в какие-то игры, и теперь мне не терпится поскорее уложить его спать, чтобы продолжить мои сетевые изыскания. Пока он не лег, заниматься этим я не могу: он будет все время стоять у меня за плечом и задавать вопросы.— И зубы почистить не забудь! — кричу я ему вдогонку.Хлопает дверь ванной. А ведь именно это нас и ждет в его подростковые годы, осознаю я вдруг. Недовольство жизнью и вызывающее поведение, слегка разбавленное редкими крупицами радости, которые окупают это все.От этой мысли мне становится грустно. Поднимаюсь с дивана и иду читать ему на ночь и задабривать, чтобы он вновь превратился в моего веселого малыша. Интернет может подождать еще десять минут.К половине восьмого он засыпает, и я возвращаюсь за свой ноутбук с большим бокалом вина.На этот раз поиски не занимают много времени. Девичья фамилия Адели записана у Роба в тетради, и запрос по ключевым словам «Резерфорд-Кэмпбелл пожар» вываливает на меня тонны информации: главным образом статей о последствиях, как в национальных, так и в местных газетах. Их там десятки страниц. Обнаружив такое обилие данных, я задаюсь вопросом: почему мне даже в голову не пришло поискать раньше, когда Адель только мне обо всем рассказала? Когда она дала мне тетрадь.Поначалу мое внимание всецело поглощено фотографиями. Ну еще бы. Я открываю ссылку за ссылкой, пока у меня не образуется чуть ли не пятнадцать открытых вкладок. Я нахожу снимки поместья с воздуха до и после пожара. Да, Адель не шутила, говоря, что поместье у них было немаленькое. На второй фотографии видно, что часть особняка выгорела до черноты, но даже то, что уцелело, втрое, если не вчетверо больше обычного дома. Здание из светлого камня выглядит так, будто простояло не менее пары сотен лет. Построено в эпоху поместного дворянства. Его окружают леса и поля, укрывая особняк от любопытных глаз. Я пытаюсь представить, как он выглядит сейчас. Интересно, следит кто-нибудь за территорией? Или она заросла и заброшена?Есть там и фотография родителей Адели. Глядя на лицо ее матери, я думаю, что оно похоже на отражение ее лица в неспокойной воде. Почти такое же, но немного другое. Адель красивее, ее черты более гармоничны, но у нее точно такие же темные волосы и оливковая кожа. Ее отец, сделавший карьеру инвестиционного банкира и обладавший, если верить всем этим статьям, как личным состоянием в несколько миллионов, так и высокодоходным инвестиционным портфелем, на одной из фотографий — видимо, сделанной в то время, когда он еще не отошел от дел, — выглядит скучным и серьезным, но на другой, одетый в дорогущую куртку от «Барбур» и высокие резиновые сапоги, с улыбкой смотрит прямо в камеру. Его лицо раскраснелось от свежего воздуха, а может, от обилия хорошего вина и сытной еды, и вид у него вполне счастливый.Адель на этих фотографиях тоже присутствует — трагически прекрасная осиротевшая дочь. Здесь ее лицо еще не утратило юношеской пухлости, но это, без сомнений, та самая Адель, которую я знаю. Наследница, как именует ее одна из газет. Сколько же у нее на самом деле денег? Судя по всему, это астрономическая сумма. На фотографии, где они все втроем сняты на Рождество, ее глаза искрятся беззаботным смехом.На другой, размытой и снятой с расстояния, как это обычно делают журналисты таблоидов, она идет по лужайке рядом с пострадавшим от пожара домом. Голова у нее опущена, одна рука прикрывает лицо, а сама она кажется похудевшей, так что джинсы висят на бедрах. Рядом с ней, положив руку ей на талию, идет какой-то мужчина. Его лицо обращено практически в длиннофокусный объектив камеры, как будто он каким-то шестым чувством уловил ее присутствие. Вторая рука, перебинтованная, висит на перевязи. Это Дэвид. Его лицо размыто, но это он. Вид у него усталый и настороженный, Дэвид готов в любой миг броситься ее защищать. Они оба тут такие молодые! Они — и в то же время не они.Я долго смотрю на фотографию, потом погружаюсь в чтение миллиона газетных статей, по кусочкам восстанавливая картину произошедшего под всеми возможными углами.Пишут о любви родителей Адели к вечеринкам, об их богатстве и переезде из Лондона после рождения дочери. Обычные сплетни соседей, изображающих горе и потрясение, но на самом деле не упускающих случая выразить свое осуждение. Адель, судя по всему, была одиноким ребенком. У ее родителей вечно не было на нее времени. Масса статей посвящена роману бедного фермерского мальчика и прекрасной наследницы и тому, как он спас ее из пламени. Упоминается, что, по сведениям из некоторых источников, Адель в детстве лечилась у психиатра.А потом я натыкаюсь на нечто такое, что мгновенно излечивает мою сердечную боль по поводу их истории, к которой я не имею никакого отношения. По поводу очевидной любви Дэвида к ней в тот момент, по поводу их связи, столь прочной, что моя связь с ними кажется паутиной, а вовсе не водорослями. Четыре слова, которые впечатываются в мое сознание, коваными башмаками пройдясь по моей сентиментальности. Напоминание о том, зачем я вообще все это затеяла, прежде чем меня затянуло в их отношения, как в кроличью нору.«Не исключена возможность поджога».Эти четыре слова незаметно, исподволь начинают мелькать в более поздних репортажах, когда таблоиды уже окончили со смаком обсасывать подробности. На фотографии запечатлен полицейский по имени Ангус Вигнелл, изучающий повреждения от пожара, — коренастый мужчина лет примерно за тридцать. Комментарий относительно скорости, с которой распространялся огонь. Упоминание о запасе бензина для квадроциклов, который хранился в канистрах в сарае. Поджог нельзя сбрасывать со счетов.Инспектор уголовной полиции Ангус Вигнелл был замечен на выходе из пертского Королевского госпиталя, где проходит лечение по поводу ожогов обеих рук третьей степени Дэвид Мартин. По данным наших источников, инспектор, сопровождаемый сержантом полиции, имел двухчасовую беседу со студентом, снискавшим славу героя после того, как он спас свою подругу, семнадцатилетнюю Адель Резерфорд-Кэмпбелл, от пожара, унесшего жизнь обоих ее родителей. Инспектор Вигнелл отказался дать пояснения относительно причин его визита, ограничившись комментарием, что он связан с расследованием, которое проводит по этому делу полиция.Бегло проглядываю одну статью за другой, перескакивая со строчки на строчку в поисках еще каких-нибудь подробностей. Обнаруживаю слухи о недовольном управляющем поместьем, а также более позднее упоминание о финансовых затруднениях отца Дэвида. Слухи о том, что родители Адели не одобряли их отношений. Все это не переходит грань открытых обвинений, но тон статей, в которых раньше Дэвида превозносили до небес как героя, определенно изменился.Потом на третьей странице, когда среди результатов уже начинают попадаться ссылки, имеющие довольно отдаленное отношение к теме моего запроса, я вижу заметку об их свадьбе. Скромная церемония в деревушке Аберфельд. На этот раз фотографий нет, и я думаю о подозрениях Адели и о том, что, быть может, в промежутке между более ранними статьями и этой заметкой было совершено чудовищное преступление, отнявшее жизнь одного мальчишки. А возможно, это было вовсе не первое чудовищное преступление. Насколько сильно Дэвиду хотелось сменить жизнь бедного фермерского сына на жизнь состоятельного доктора? Достаточно, чтобы под покровом ночи поджечь дом?Некоторое время я пью вино и смотрю в пустоту прямо перед собой, переваривая информацию. Я не могу пойти со своими подозрениями относительно Роба в полицию — если я попытаюсь все им объяснить, то буду выглядеть в их глазах как чокнутая любовница, которая мстит за то, что ее бросили. Но если существует человек, у которого уже были раньше подозрения в адрес Дэвида — например, этот самый Ангус Вигнелл, — тогда, может быть, они обратят внимание на анонимное письмо и хотя бы обыщут поместье?Ищу полицейского в «Гугле»: он по-прежнему живет в Пертшире, только теперь занимает пост главного инспектора уголовной полиции в Управлении полиции города Перт. Записываю на листке адрес. Отнесется ли он к анонимному письму серьезно? Или отправит прямиком в мусорную корзину? Наверное, это зависит от того, насколько сильны были его подозрения в отношении Дэвида. Если он действительно считал, что Дэвид имел какое-то отношение к пожару, но не смог этого доказать, письмо может вызвать у него интерес. Это лучше, чем сидеть сложа руки. И лучше, чем бесконечно прокручивать в голове все эти вопросы, пока я не сойду с ума.Может, никакого трупа там не найдут. Может, Эйлса права и Роб просто бомжует где-нибудь, окончательно утратив человеческий облик. Может, Дэвид не виноват — во всяком случае, в этом, — но, по крайней мере, вся эта история выплывет наружу и избавит Адель от сомнений. Кстати, рассказывать ли Адели о том, что я задумала? Лучше не надо. Она бросится меня отговаривать, я в этом уверена. Несмотря на все свои страхи и переживания, она побоится ворошить этот улей. Она слишком зависима от Дэвида и слишком долго пребывала в состоянии этой зависимости. Она не позволит мне вынести ее подозрения на публику.И вообще, речь теперь уже не о них двоих. Не о них, не обо мне и не о любой комбинации из нас троих. Речь о Робе. О том, чтобы восстановить в отношении его справедливость. И хотя при мысли об этом меня слегка подташнивает, я намерена написать это письмо и отослать его, пока не передумала. Всему есть предел. А потом я умою руки.Глава 45ТОГДАТепло, вот какое слово лучше всего описывает ее состояние. Роб здесь, и на душе у нее тепло. Лучезарно. Он ее друг, и он вернулся. Притом что пребывание в одиночестве пошло ей на пользу — просто поразительно насколько! — она рада, что Роб здесь. Дом снова ожил. У Роба нет связанных с этим местом воспоминаний, в отличие от них с Дэвидом. Они не давят на него, и это ее освобождает. В присутствии Роба она не обязана быть печальной.Во время экскурсии по дому, которую она устраивает ему, он то и дело смеется. Она уже говорила ему, что по размерам ее дом ничуть не уступает Вестландз, если не превосходит его, но он явно ей не поверил, и под конец экскурсии ей уже и самой становится смешно, что такой огромный дом принадлежит всего одной семье. Притихли они оба, только когда она показывала ему выгоревшие комнаты, в которых погибли ее родители. Его глаза расширились, и они немного постояли молча, а потом он сказал:— Давай-ка выметаться отсюда. Тут воняет.Этим он ей и нравится. Отсутствием необходимости внимательно прислушиваться к собственным чувствам и беспокоиться о своем душевном равновесии. Рядом с Робом она чувствует себя сильной, потому что он считает ее такой.Приехал он практически налегке: кое-какая одежда, тетрадь, несколько банок пива и запас наркотиков. Они вынимают оттуда немного травки, а потом Адель заставляет его спрятать все остальное в сарае.— В доме бывают посторонние, — говорит она ему. — Пару раз в неделю приезжает одна женщина, прибирается и привозит еду. Иногда заглядывает мой адвокат. Он беспокоится, как я тут одна. Считает, что это неподходящий метод лечения. Говорит, я еще слишком маленькая.Она закатывает глаза. По сравнению с Робом она всю жизнь жила в тепличных условиях.— Ну да, — отзывается он. — Вдруг ты пожар тут устроишь или еще что-нибудь.Ее глаза потрясенно расширяются, но в следующую секунду она уже заливается смехом.— Господи, ну ты и свинья.Она берет его под руку.— Ну да, зато я способен тебя рассмешить. — Он делает паузу. — Так, если начистоту, тебя беспокоит, что мою заначку могут найти эти чуваки — или твой драгоценный Дэвид?Она какое-то время молчит, потом вздыхает:— Ну да, наверное, скорее Дэвид. Он не противник наркотиков как таковых, — (на лице Роба отражается циничное недоверие), — совсем не противник, но едва ли он сочтет, что это сейчас пойдет мне на пользу. Решит, я использовала их как костыль.— Трудно, наверное, жить, когда все эти люди постоянно душат тебя своей заботой, — замечает Роб. — Если бы они могли видеть тебя так, как я.— И как же ты меня видишь?— Как птицу феникс, возрождающуюся из пепла разумеется.Это ей нравится. Очень нравится. Напоминает о том, что она теперь сама себе хозяйка. Все так же рука об руку они прогуливаются по поместью и доходят до колодца, где молча загадывают каждый свое желание, хотя Адель и не уверена, что пересохший колодец умеет исполнять желания.Вечером они подогревают себе замороженную пиццу, запивают ее дешевым крепким пивом, которое привез Роб, а потом курят травку в гостиной у камина. Сидя на подушках на полу, они болтают и смеются, обо всем и ни о чем. Адель глубоко затягивается сладковатым дымом, наслаждаясь ощущением смешливой легкости, которое распирает ее изнутри. Она скучала по нему. Не меньше, чем по Робу.Она видела его пакет с наркотиками и знает, что он прихватил с собой и героин, но он не упоминает об этом, и она тоже. Это его дело. Она не хочет, чтобы он баловался героином, но еще меньше хочет читать ему нудные лекции в духе врачей из Вестландз. Ей хочется, чтобы Роб был счастлив, и если это то, что ему сейчас нужно для счастья, она не станет ругаться с ним из-за этого. Тем более что он явно не конченый наркоман. Будь это так, он был бы развалиной, но голова у него работает дай бог каждому, и потом, она не видит у него на руках свежих следов от инъекций. Может, он изредка нюхает его, или как там еще употребляют эту дрянь. Может, он прихватил его с собой просто на черный день. Хотелось бы надеяться, что все черные дни для них обоих уже позади.Две комнаты подготовлены к приему гостей, но в конечном итоге они оказываются в ее постели в одних футболках и нижнем белье и, лежа рядышком, смотрят в потолок. Наверное, Дэвид, обнаружив ее в постели с другим мужчиной, расценил бы это как предательство с ее стороны, но они с Робом так близки, что в этом нет ничего сексуального. Здесь что-то другое, более чистое.— Я так рада, что ты приехал, — говорит она. — Я скучала по тебе.— А я рад, что ты меня пустила. — Он какое-то время молчит. — Здесь так тихо. И так темно. Кажется, что мы последние люди на земле.— Может, так оно и есть. Может, случился апокалипсис.— Главное, чтобы не зомби-апокалипсис, — фыркает Роб. — Люди и живые-то страшно скучные создания.— Думаешь, это неправильно, что я не так уж и сильно скучаю по родителям?Эта мысль не дает ей покоя. Ее тревожит, как это повлияет на отношение к ней. Может, она плохая?— Нет, — отзывается Роб. — Не бывает правильных и неправильных чувств. Какие они есть, такие и есть.Адель некоторое время обдумывает это. Какие чувства есть, такие они и есть. От этой мысли ей становится легче.— Что ты собираешься делать со своей жизнью? — спрашивает она.— Ты прямо как врач из Вестландз.— Нет, правда.Роб виртуозно умеет отшучиваться, когда ему задают вопросы, но на этот раз ей хочется пробраться сквозь отговорки.— Должны же у тебя быть какие-то планы.— Не знаю. — Он устремляет взгляд в потолок. — Никогда всерьез об этом не задумывался. У нас в семье вопросы карьеры никого особо не волновали. Скорее уж волновало, как доить государство и ничего не делать. А ты чем хотела бы заниматься в жизни? Кроме как выйти замуж за Дэвида и нарожать ему маленьких Дэвидов?Она шлепает его ладонью и смеется, но в глубине души задается вопросом: неужели это так уж плохо? Именно этим она и хочет заниматься. И всегда хотела.— Тебе надо пожить с нами. Сколько сам захочешь. Пока не определишься со своим будущим.— Идея хорошая, но я не думаю, что Дэвид будет так уж счастлив видеть меня здесь, когда вы поженитесь.— Не суди его, пока не познакомишься с ним. Он учится на врача. Помогать людям — его призвание.— Хмм.Их голоса в темноте кажутся бесплотными, но она берет Роба за руку и сжимает ее.— И вообще, я теперь богатая и собираюсь тебе помочь.— Мне больно тебе об этом напоминать, милая, но если только ты не переписала свои деньги обратно на себя, то официально богатый у нас Дэвид, а не ты.— Ой, заткнись.Этот вопрос необходимо решить, но она об этом не беспокоится. Дэвид же не тратит деньги направо и налево, покупая гоночные машины или ведя шикарную жизнь в университете. От одной мысли об этом ее разбирает смех, да и, по правде говоря, он, вероятно, будет распоряжаться ее, то есть их деньгами гораздо лучше, чем сумела бы она. Он ведь всю жизнь считал каждый пенни, тогда как ей никогда не приходилось даже думать о деньгах.Она поговорит с ним об этом, когда он приедет через пару недель. А завтра расскажет, что приехал Роб. Наверняка Дэвид не будет возражать против ее отклонения от плана лечения, и вообще, Роб всегда был для нее лучшим лекарством.— Роб, я люблю тебя, — шепчет она, когда темы для болтовни иссякают и они погружаются в сонное молчание. — Ты мой лучший друг.— Я тоже тебя люблю, Адель, — отзывается он. — Моя трагическая Спящая красавица, обернувшаяся фениксом. Очень-очень люблю.Глава 46АдельДни ползут страшно медленно, по ощущениям каждый растягивается на неделю, хотя с моего великого откровения Луизе прошло всего двое суток. От постоянного лежания в неподвижной позе все тело у меня ломит, но сейчас мне остается лишь наблюдать и мотать на ус. Когда Дэвид приходит домой, я укрываюсь в своей комнате, ссылаясь на головную боль или усталость, и он едва удостаивает меня ответом, лишь кивает с плохо скрываемым облегчением. Еду я оставляю ему в холодильнике, иногда он даже поклевывает ее, но никогда не ест, как будто считает, что она может быть отравлена или каким-то образом осквернена. Наверное, мне следовало бы огорчаться, что ему неинтересно проводить со мной время, но меня настолько затянуло в Луизину жизнь, что, если бы он стал делать наоборот, это стало бы мне мешать.Лучше бы он приходил с работы попозже, чего мне никогда не хотелось прежде. Но сейчас я жду одного момента. Момента, когда я смогу перевернуть все с ног на голову. Нельзя его упустить.А вдруг Дэвид решит, что ему необходимо мое внимание именно тогда, когда мне будет нужно присутствовать там? Как быть в этом случае? Я хочу знать, когда все части головоломки разлетятся в стороны.Дверь в спальню я на всякий случай запираю, но он ко мне не стучится. У нее он тоже больше не был, что меня очень радует. Для реализации моего плана совершенно необходимо, чтобы они находились врозь, и это сработало. Я сомневаюсь, чтобы сейчас Луиза вообще пустила его на порог. Это после того-то, как она отправила свою анонимку. А теперь, по результатам нашей вчерашней переписки украдкой, она привела меня в полный восторг, хотя сама этого и не осознает. Я знаю, она чувствует себя виноватой из-за письма, про которое она думает, будто я не знаю, что она его послала. С обвинениями в адрес Дэвида. Когда я написала ей, что она была очень внимательна и что, наверное, я раздуваю из мухи слона и ей лучше выбросить все это из головы, она сменила тему. Люди всегда меняют тему, когда им неприятно о чем-то думать. Но на этот раз она перевела разговор на ее сны. Поведала мне о странной второй двери и о том, как на миг воспарила над своим телом, сидя на диване в гостиной. Что она в этот момент не спала, а пыталась, глубоко дыша, снять головную боль и что все произошло само собой.Хотя меня буквально распирает от возбуждения, я отвечаю, что со мной ничего подобного никогда не случалось, но я сейчас принимаю снотворное, поэтому пока что не прохожу даже через первую дверь. Я говорю ей, что наслаждаюсь забвением. Ощущением пустоты. Небытия. Я пишу ей, что иногда мне хочется превратиться в ничто. Интересно, что она испытывает, читая эти слова. Намек на возможное развитие событий. Слова, которые потом не дадут ей покоя.В конце концов она свернула переписку, когда я в очередной раз упомянула Дэвида. Надо полагать, она считает, что предала меня дважды. Она знает, что хрупкой бедняжке Адели ни в коем случае не хотелось бы, чтобы ее секреты стали достоянием общественности. Ведь рядом с ней опасный Дэвид. И тем не менее она считает, что ее сил хватит на нас двоих. Она считает себя самой умной. Вот интересно, полиция появится до или после того, как у нее возникнут сомнения? И появится ли вообще? В глубине души я ожидаю в любую минуту услышать звонок в дверь, хотя знаю, что они там в полиции еще сто лет будут раскачиваться, даже если решат принять ее письмо всерьез. А может, они просто отмахнутся от него. Наверное, мне тоже стоит написать им письмо. Эта мысль доставляет мне извращенное удовольствие, но я все же решаю, что с письмом пока лучше повременить. Посмотрим, как будут развиваться события.Секреты, секреты, секреты. Если внимательно присмотреться, у людей полно секретов. Вот и Луиза пополнила свою коллекцию этим письмом. Я чувствую легкую обиду на то, что она ни словом не обмолвилась мне о нем. Что она не задумалась о моих чувствах, хотя считает себя моей лучшей подругой. Впрочем, я держу свое раздражение в узде. В конце концов, она делает именно то, чего я от нее хочу.Мои чувства больше не имеют ровным счетом никакого значения. Как и поддержание фигуры и тренировки.Какой во всем этом смысл? Все равно я скоро буду мертва.Глава 47ЛуизаНе знаю, почему так нервничаю; я вовсе не жду, что полицейские вот-вот появятся у меня на пороге, размахивая письмом, и потребуют объяснений. Я даже доехала на автобусе до Крауч-Энда и бросила его в почтовый ящик там, хотя не исключено, что сортировочный узел у нас и у них все равно один и тот же. Мне хотелось оставить между ним и собой некоторое расстояние. Когда я наконец сунула конверт в прорезь почтового ящика, он был весь влажный от моих взмокших ладоней.И все-таки меня постоянно подташнивает, а потом еще вчера вечером я получила сообщение от Дэвида. Он написал, что хочет встретиться и поговорить. Я чуть ли не час смотрела на эти слова, пытаясь унять сердцебиение, но в конце концов не стала ничего отвечать. Что он имел в виду под «поговорить»? Еще раз попытаться меня запугать? К тому же он опять пьян; справиться с некоторыми его опечатками оказалось не под силу даже автокорректору. Честно говоря, у меня нет никакого желания разговаривать ни с кем из этой пары. Адель прислала жалобное сообщение про то, что Дэвид стал вести себя по-другому, и вообще, может быть, она просто раздувает из мухи слона. Наверное, она уже пожалела, что рассказала мне про Роба. Делиться с кем-то секретом всегда очень приятно, зато потом это признание само по себе становится бременем. Это сосущее чувство под ложечкой, что тайна раскрыта и вернуть назад уже ничего нельзя и кто-то другой теперь обладает властью над твоим будущим. Вот почему я всегда терпеть не могла секреты. Их невозможно сохранить. Я терпеть не могу быть в курсе секретов Софи, вечно боюсь, что в один прекрасный день с пьяных глаз ляпну что-нибудь в присутствии Джея. А теперь я сама по уши увязла в секретах, да еще и Адель мне свой доверила. Она возненавидит меня за то, что я отправила это письмо, и я не могу ее в этом винить. Но что мне оставалось делать? В результате в нашей переписке я перескочила на тему моих снов. Рассказала ей про странное ощущение, как будто вышла из собственного тела, пройдя сквозь вторую дверь. Эта тема показалась мне более безопасной, чем странности их брака или вполне реальная возможность того, что Дэвид убийца.Голова у меня до сих пор болит, стучит в висках, и даже после прогулки по свежему воздуху за Адамом до местного детского центра, куда он был приглашен на день рождения к другу, тошнота никуда не делась. Ночью я толком не спала. Валюсь в постель, вымотанная до предела, но едва гаснет свет, как в моем мозгу загораются лампочки. Наверное, я просто предпочитала ночные кошмары бессоннице. Когда моя жизнь еще была простой. До того, как в ней появился мужчина-из-бара.Адам набил живот сэндвичами и конфетами, так что мы убираем заботливо завернутый в салфетку кусок именинного торта в холодильник на потом, и он бежит к себе в комнату потрошить дорогущий пакетик со всякой подарочной мелочовкой, который по традиции получили на прощание от именинника все гости. Не хочу даже смотреть, что там такое: на носу день рождения Адама, и тогда настанет мой черед тратить деньги, которых у меня нет, на дорогостоящую ерунду для детей, которым она не нужна. Это несправедливая мысль. Иэн мне поможет. Во всем, что касается Адама, он более чем щедр, но я устала и взвинчена, и мне сейчас необходима передышка.— У меня болит голова, — говорю я Адаму, заглянув к нему в комнату. — Я пойду прилягу, ладно?Он с улыбкой кивает. Сегодня это снова мой идеальный малыш, и я вспоминаю, как мне с ним повезло.— Разбуди меня, если тебе что-нибудь понадобится.Ни на миг не верю, что усну, мне всего лишь хочется задернуть шторы и полежать в темноте, надеясь, что головная боль утихнет. Принимаю пару таблеток, иду к себе в комнату, блаженно укладываюсь головой на прохладную подушку и издаю протяжный вздох. Полчаса передышки — вот что мне сейчас нужно. Голова трещит так, что нет сил даже думать, и я заставляю себя глубоко и размеренно дышать, всецело сосредоточившись на этом действии. Боль пульсирует в висках в такт биению сердца, ни дать ни взять пара сумасшедших любовников. Пытаюсь расслабить сведенные от напряжения плечи, ладони и ступни, как учат во всех этих бесконечно нудных видеороликах по йоге. С каждым выдохом я изгоняю из своих легких воздух, а из своего сознания все новый и новый балласт. Боль самую капельку ослабевает по мере того, как я расслабляюсь, руки, лежащие вдоль тела, становятся тяжелыми и, кажется, начинают погружаться в мягкую постель. На мгновение сбежать от всего. Вот что мне нужно.На этот раз я едва успеваю увидеть дверь, так быстро она появляется. Проблеск серебра. Сотканная из света переливчатая зыбь, а потом……Я смотрю откуда-то сверху на саму себя. Мой рот приоткрыт. Веки смежены. Если я по-прежнему глубоко дышу, этого не видно. Я выгляжу мертвой. Опустевшей оболочкой.Я пуста. Эта мысль как поток холодной воды, бегущий сквозь меня, не знаю уж, что теперь представляет собой эта я. Я наверху. А там, внизу, просто… тело. Механизм. Мой механизм. Но за пультом управления никого нет. Дом опустел.Какое-то время парю над собой, сражаясь с паникой, которую помню еще по прошлому разу. Головной боли я не чувствую. Я вообще ничего не испытываю и не чувствую: нет ни рук, ни ног, ни напряжения, ни дыхания. Может, это сон? Просто не такой, как всегда. Это точно что-то. Делаю движение в направлении своего тела и немедленно ощущаю его властный зов; тогда я заставляю себя остановиться. Я могу вернуться обратно, если хочу, — но хочу ли?Верхнюю кромку абажура опоясывает ободок пыли, забытый, серый и пухлый. Делаю легкое движение в сторону от моего тела, по направлению к двери, хотя до ужаса боюсь потерять его из виду, как будто могу не найти потом дороги обратно. В зеркале отражается моя пугающе неподвижная фигура на кровати, оставшаяся позади, но я не раздумываю. Зовите меня граф Дракула. Я должна бы пребывать в ужасе, но все происходящее кажется такой фантасмагорией, что до странности меня развлекает.Теперь, когда страх начинает понемногу отступать, я чувствую кое-что еще. Ощущение свободы. Меня словно выпустили на волю. Я невесома. Думаю, а не отправиться ли в комнату Адама, но боюсь, что он каким-то образом может меня увидеть. Куда я могу перенестись? И на какое расстояние?Через стену. В квартиру Лоры. Почему-то ожидаю, что перемещусь туда в мгновение ока, точно фея-крестная по мановению волшебной палочки, но ничего не происходит. Сосредотачиваюсь усердней. Внутренне настраиваюсь на квартиру Лоры. Всю целиком. Огромный телевизор, который занимает большую часть стены. Кошмарный розовый диван, обитый искусственной кожей, который я должна ненавидеть, но он вызывает у меня улыбку. Сливочного цвета ковер, из тех, который могут позволить себе только те, у кого нет маленьких детей. Диван, ковер, зефирная цветовая гамма. Я хочу там оказаться. И через миг, точно перенесенная порывом ветра, оказываюсь там.Лора сидит на диване в джинсах и мешковатой зеленой флиске и смотрит телевизор. Там в очередной раз показывают «Друзей». Лора отламывает кусок от плитки шоколада «Фрут энд нат» и отправляет в рот. Рядом с ней на столике стоит чашка кофе с веселеньким цветочным орнаментом. Я жду, что она сейчас заметит меня, потрясенно вскинет глаза и поинтересуется, каким образом я очутилась в ее гостиной, но она меня не видит. Я даже встаю — если можно так выразиться — прямо перед ней, но она никак не реагирует. Мне хочется смеяться. Это дурдом какой-то. Наверное, я сошла с ума. Наверное, Дэвиду стоило бы отсыпать мне тех таблеток, которыми он пичкает Адель.Дэвид и Адель. Их кухня. Получится у меня переместиться так далеко? Я сосредотачиваюсь и на мгновение представляю их гранитные столешницы и дорогой кафель, неиспользованный календарь, повешенный подальше от глаз на боковую стенку холодильника, чтобы не вносил дисгармонию в интерьер. Чувствую какую-то перемену, порыв ветра, поднимающегося, чтобы перенести меня туда, но ничего не происходит.Где-то в глубине этой странной незримой себя я чувствую, как будто меня удерживает растянутая эластичная лента. Делаю еще одну попытку, но не могу сдвинуться с места, словно мое тело тянет меня обратно, как непослушного ребенка. Тогда осторожно пробую переместиться поближе, на этот раз на Лорину кухню, где в глаза мне бросается немытая посуда у раковины — не слишком много, но достаточно, чтобы можно было сделать вывод, что она решила устроить себе ленивый день, — а потом прохожу через дверь на дорожку, соединяющую наши двери. К удивлению моему, я не ощущаю перепада температур, хотя, когда я ходила за Адамом, на улице было довольно свежо.«Ты не ощущаешь его, потому что на самом деле тебя здесь нет, — говорю я себе. — Ты просто прошла через дверь».Чувствую я себя замечательно, как будто все мои метания и переживания остались где-то далеко и я совершенно от всего освободилась. Ни гормонов, ни усталости, ни препаратов, влияющих на мое настроение; я — это просто я, чистая и беспримесная.Делаю еще одну попытку перенестись в дом Адели, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. На этот раз оказываюсь в конце дорожки, это все, на что меня хватает. Эластичная лента растянулась до предела и медленно тянет меня назад, несмотря на мое сопротивление. Возвращаюсь, наслаждаясь высотой, ощущением полета, к своей собственной двери и через миг оказываюсь в своей квартире.— Мама!Я слышу его раньше, чем вижу.— Проснись, мама! Проснись!Он трясет меня, чуть не плача. Моя голова скатилась с подушки, рука неподвижно лежит в его руках. Сколько времени он уже тут стоит? Сколько времени я отсутствовала? Минут десять самое большее, но и этого времени моему малышу было более чем достаточно, чтобы разволноваться, пытаясь меня разбудить. Мне больно видеть его таким расстроенным и напуганным, и я……Подскакиваю на постели, хватая ртом воздух. Мои глаза распахиваются. На меня внезапно обрушивается вес каждой клеточки моего существа, и сердце гулко бухает в груди от потрясения. Адам отшатывается от меня, и я тянусь к нему. Руки у меня ледяные.— Мама здесь, — повторяю я снова и снова, когда мир вокруг и мое собственное тело вновь воцаряются на своем месте. — Мама здесь.— Я никак не мог тебя разбудить, — говорит он, уткнувшись мне в плечо. Его безопасный мирок тряхануло, слишком большим потрясением стало для него столкновение с этой почти смертью, которую он не понимает. — Ты все не просыпалась и не просыпалась. Тебе кто-то звонит по телефону. Какая-то тетенька.— Все в порядке, — бормочу я. — Мама здесь.Я не знаю, кого пытаюсь убедить, его или себя. Голова у меня, пока я снова привыкаю к весу собственных конечностей, слегка кружится, и хотя нижняя губа у него еще слегка дрожит, он протягивает мне телефон. Я беру его.— Алло?— Луиза?Это Адель. Ее нежный голос звучит в трубке совсем негромко, но он мгновенно приводит меня в себя. Адель никогда мне не звонит.Адам по-прежнему не сводит с меня глаз, видимо с трудом веря в то, что я в самом деле жива и здорова. Улыбаюсь ему и одними губами велю пойти налить себе сока и включить какие-нибудь мультики. Он послушный мальчик и делает так, как ему говорят, хотя вид у него все еще неуверенный.— У тебя все в порядке? — спрашиваю я Адель, ежась от внезапного озноба.— Я хотела… в общем, я хотела, чтобы ты выбросила из головы то, что я тебе наговорила позавчера. Глупости это все. Дурацкие измышления. Забудь это все.Тон у нее чуть суховатый, как у человека, который уже успел пожалеть о том, что поделился секретом, и теперь пытается дистанцироваться.— Мне это вовсе не показалось глупостью.Думаю про письмо, брошенное в ящик, и к горлу подкатывает тошнота. Не могу я ей сейчас в этом признаться.— И очень зря. — Никогда прежде не слышала у нее такого резкого тона. — Прости, что втянула тебя в свои семейные проблемы. Но, честное слово, у нас все в порядке. Я была бы тебе очень признательна, если бы ты никогда больше не поднимала эту тему.— Что-то случилось?Это абсолютно на нее не похоже. Она даже говорит, как совершенно другой человек. Она всегда была такой кроткой. Может, они поругались? Он ей угрожал?— Ничего не случилось. Просто я склонна иногда выдумывать то, чего нет.— Досье, которое он на тебя ведет, очень даже существует, — почти огрызаюсь я.Я до сих пор еще не отошла после того, что случилось, и впервые за все время она раздражает меня своей бесхребетностью.— И потом, как же Роб?— Выброси Роба из головы. И всю эту историю тоже.С этими словами она вешает трубку, даже не попрощавшись. Вот тебе и раз. Я должна бы чувствовать себя задетой или рассерженной, но ничего подобного. Если я что-то и чувствую, то это замешательство. Может, Дэвид что-то с ней сделал?Некоторое время смотрю на телефон. Что бы я увидела, если бы могла перенестись в ее дом, а не только в соседнюю квартиру? Ссору? Угрозы? Слезы? Сейчас мысль о невидимых перемещениях кажется мне самой бредом. Неужели я действительно была у Лоры? Оставаясь при этом в собственной постели? Как такое вообще возможно?Адама я обнаруживаю в своей комнате. Нахохлившийся и несчастный, он сидит у себя на кровати и вяло играет пластмассовыми динозаврами.— Почему ты не просыпалась? — спрашивает он. — Я тряс тебя долго-долго!— Но сейчас-то я не сплю! — Я улыбаюсь и перевожу все в шутку.Но даю себе клятву, что это — пусть даже я сама толком не понимаю, что «это», — никогда больше не повторится в его присутствии. Головная боль у меня прошла, отмечаю я. Налив ему соку, говорю, что сейчас мы включим телевизор и будем вместе смотреть мультики. Напряжение отпустило меня, несмотря даже на звонок Адели. Я уже отослала письмо. Вернуть его обратно не в моих силах. Я даже чувствую какое-то облегчение оттого, что она так сухо говорила со мной. Может, это и есть та самая передышка от них обоих, в которой я так нуждаюсь, чтобы вернуть мою жизнь в нормальное русло. А так, если вдруг, паче чаяния, полицейские все-таки обыщут поместье, я буду чувствовать себя чуть менее виноватой по этому поводу. Впервые за много дней меня наполняет бодрость, как будто выход из тела дал ему время восстановиться, не беспокоясь о благополучии его обитательницы.Так вот что я сделала? В самом деле? Вышла из собственного тела? Сама мысль кажется бредом. Но ведь это произошло уже не впервые. Теперь я это понимаю. Был тот раз с комнатой Адама. И еще один, когда я парила над собой. А теперь еще и это. И каждый раз в моем сне появлялась серебристая дверь. Но происходит ли это все в действительности, или это всего лишь мои сны?Включив мультики, выскальзываю из квартиры и иду к Лоре. Стучу в ее дверь и понимаю, что вся дрожу. Это бред какой-то. Я сошла с ума.— Привет! — На ней джинсы и зеленая флиска. — Что такое?Я молча таращусь на нее, и она хмурится:— У тебя все в порядке?— Да! — выдавливаю я из себя улыбку. — Слушай, можно мне взглянуть на твой телевизор? Я уже сто лет обещаю Адаму купить телевизор побольше и даже уже присмотрела одну модель в Интернете, но никак не могу представить, как она будет выглядеть живьем в комнате. Это всего секунда. Прости, что напрягаю.— Да ничего страшного, только не обращай внимания на разгром.Она впускает меня в квартиру, и я иду за ней следом. В кухне сбоку от раковины громоздится грязная посуда — с недоеденным то ли тостом, то ли сэндвичем с беконом, в точности как я видела.— На самом деле для этой комнаты он слишком здоровый, — говорит она, — но мне нравится. Диагональ сорок шесть дюймов, и я могу хоть что-то разглядеть на экране без очков.Она смеется, и я смеюсь вместе с ней, хотя на самом деле ее даже не слушаю. Плитка «Фрут энд нат» на подлокотнике дивана. Кофейная чашка в цветочек на столе. «Друзья» по телевизору.— Спасибо, — бормочу я. — Ты мне очень помогла.— Да не за что, всегда пожалуйста.Она пытается завести со мной разговор про свидания и выяснить, не нарисовалась ли у меня на горизонте настоящая любовь, но мне не терпится поскорее уйти. Голова у меня идет кругом, и звонок Адели уже практически забыт. Я в самом деле была у Лоры. И в самом деле ее видела. Точно так же, как была в комнате Адама в ту ночь, когда он разлил воду.Возвращаюсь на свой собственный диван, где Адам тут же утыкается мне под мышку, все еще не оправившись до конца от пережитого страха, когда у него никак не получалось меня добудиться. Тупо смотрю на мельтешение цветных кадров на экране, в то время как он мало-помалу увлекается происходящим в телевизоре. Каким образом вообще возможно то, что я проделала?Лишь намного позже, уже ночью, когда я в одиночестве лежу в моей кровати, меня пронзает ужасная мысль. Кровь леденеет у меня в жилах.Адам, который не может меня разбудить. Трясущий мои холодные руки. Совершенно уверенный, что со мной что-то не так. Я, подскакивающая в постели и хватающая ртом воздух. Отнюдь не естественное пробуждение.Все в точности так, как было, когда я пыталась разбудить Адель.Она соврала мне про вторую дверь.Глава 48АдельПуть истинной любви действительно тернист. Я знаю это, как никто другой. И тем не менее я верю в нее, искренне верю, даже после всего, что произошло. Порой истинной любви нужно всего лишь немножко помочь. Уж что-что, а это у меня всегда получалось отлично.Глава 49ЛуизаВ девять тридцать утра понедельника, забросив Адама в группу пребывания, я жду поезда в Блэкхит. Я должна бы валиться с ног — с субботы я практически не спала, — но мой мозг кипит от вопросов и сомнений. Если Адель соврала про вторую дверь, это все меняет. О чем еще она соврала?Усаживаюсь возле окна, одеревеневшая от напряжения, и немедленно принимаюсь теребить заусенцы. Два вопроса пламенеют в моем мозгу. Если у Адели есть вторая дверь и она может выходить из своего тела, куда она летает и много ли знает? Получилось что-то вроде стишка, и он безостановочно крутится у меня в голове в такт колесам поезда, несущего меня через Лондонский мост.Разумеется, самый главный вопрос — это что она знает про нас с Дэвидом. Знает ли она вообще про нас с Дэвидом. Если знает, что ж, тогда… При мысли об этом мне становится тошно. Не укладывается в голове, что все, с такой готовностью принятое мной на веру, может быть неправдой. Господи, какой же дурой я была. Что я наделала. Письмо. Все подробности, которые я изложила в нем про Роба, Дэвида и Адель, — все улики, указывающие на него. Господи, оно может привести к настоящей катастрофе. Я вспоминаю наши с Софи посиделки у меня на балконе. Что она тогда сказала? «Хрупкая? Или ненормальная? Может, у нее в самом деле не все дома». Господи, господи, господи.Вместо того чтобы составить список всех кафе в Блэкхите, у большей части которых все равно нет сайтов, я нашла в Интернете все тамошние психиатрические клиники. Таковых оказалось всего три, что стало крохотной волной облегчения посреди цунами моей паники. Впрочем, будь их хоть пятьдесят, я исполнена решимости отыскать Марианну и поговорить с ней. Мне необходимо знать, что произошло между ней и Дэвидом и между ней и Аделью. Дэвид в своем досье упомянул об этом слишком обтекаемо. «Марианна не будет выдвигать обвинений». Обвинений против кого? Против него или против нее? И в чем?С огромным трудом удерживаюсь от того, чтобы не купить на вокзале пачку «Мальборо лайтс». Не хватало только, чтобы из-за них я снова начала курить. Нет уж, не дождутся. «Из-за них». Я сейчас не верю ни одному из них. Весь этот немыслимый клубок вокруг меня сейчас больше похож на колючую проволоку. Может, я зря паникую. Может, Дэвид действительно исполняет в этой истории роль отрицательного героя, как утверждает Адель. Возможно, у Адели в самом деле нет второй двери, а если и есть, возможно, она все равно ничего не знает. Возможно, как и я, она не может перемещаться на слишком большие расстояния. Не исключено, что она все-таки говорит правду.Впрочем, я сама в это слабо верю. Я помню ее холодную руку и то, как она хватала ртом воздух, когда очнулась в кресле в кабинете Дэвида. Если она не может переноситься на большие расстояния, зачем ей вообще вторая дверь? Не представляю, чтобы я часами подсматривала за Лорой, не имея возможности оказаться дальше дорожки, идущей вдоль нашего дома. Это было бы странно. И это было бы глупо, учитывая, что первая дверь сама по себе позволяет видеть во сне все, что душе угодно.В тот день, когда я обнаружила ее в кабинете Дэвида, она пользовалась второй дверью. Я совершенно в этом уверена. Но где она побывала? И за чем наблюдала? И зачем ей понадобилось говорить мне неправду? Притопываю ногой по полу всю дорогу до самого Блэкхита, и едва поезд останавливается, как я выскакиваю из вагона, будто пытаюсь сбежать от себя самой.Торопливо иду по улицам многолюдного пригорода, неловко лавируя между детскими колясками и спешащими прохожими. Время от времени мне приходится извиняться, но шага я не замедляю. Вокруг уйма кафе и ресторанов, но я сосредотачиваюсь на тех, которые расположены ближе всего к клиникам. Если бы у меня была возможность зайти на рабочий сервер, тогда, возможно, я могла бы узнать, в какой из этих клиник работал Дэвид, но он перекрыл мне эту лазейку. А если я от кого-то об этом и слышала, то забыла.В одном заведении заказываю сэндвич с беконом, которого совершенно не хочу, и, узнав, что Марианна там не работает, выхожу и отправляю его в урну перед входом. В двух последующих трачусь на кофе, но Марианны не оказывается ни там ни там. Мне хочется зарыдать от досады, хотя не прошло еще даже и часа. Мое терпение уже лопнуло.В конце концов я все-таки его нахожу. Маленькое и простоватое, но при этом скорее милое, чем пошлое, заведение, где подают кофе и чай, в тихом, вымощенном булыжником закоулке, в которое практически невозможно попасть случайно, если не знать, что оно там находится. Я понимаю, почему Дэвид ходил сюда. Оно выглядит уютно. Располагающе. Я понимаю, что это то самое место, еще даже не переступив порог. Я чувствую это. Как при первом же взгляде на крепко сбитую женщину за стойкой понимаю, что в ответ на вопрос «Вы Марианна?» услышу «да».Так все и происходит. Она постарше меня, лет около сорока, у нее загорелая обветренная кожа человека, который раза три-четыре за год отдыхает в теплых странах, часами жарясь на солнце у бассейна. Она привлекательна, хоть красавицей ее никак не назовешь, и на руке у нее нет обручального кольца. Но глаза у нее добрые. Я сразу же это отмечаю.— Мне очень нужно с вами поговорить, — говорю я, чувствуя, как мое лицо начинает пылать. — Про Дэвида и Адель Мартин. Полагаю, вы их знали?В кафе немноголюдно, лишь солидно одетая пожилая пара наслаждается традиционным английским завтраком за чтением газет в одном углу и какой-то бизнесмен работает на ноутбуке, прихлебывая кофе, в другом. Не отговоришься наплывом клиентов.Она застывает.— Мне нечего о них рассказать.Ее глаза больше не кажутся добрыми. Теперь я вижу в них обиду, готовность обороняться и гнев на человека, который пробудил в ней воспоминания о чем-то, что она предпочла бы забыть.— Пожалуйста, — прошу я. — Я не поехала бы к вам в такую даль, если бы это не было важно.Я очень надеюсь, что она видит в моем собственном взгляде крайнюю степень отчаяния и согласится помочь. Как женщина женщине. А возможно, как жертва жертве.Она видит. После секундного колебания она тяжело вздыхает и говорит:— Присаживайтесь. Чаю или кофе?Я выбираю столик у окна, и она присоединяется ко мне с двумя чашками чаю. Я пускаюсь в объяснения, принимаюсь рассказывать, что привело меня сюда и почему мне необходимо услышать ее историю, но она прерывает меня, не дав договорить.— Я расскажу вам, что произошло, но не желаю знать больше ничего о них. О ней. Хорошо?Я киваю. О ней. Об Адели. Господи, господи, господи.— Между мной и Дэвидом никогда ничего не было. Он для меня слишком молод. Он был милый и спокойный мужчина. Приходил рано утром, брал кофе, садился и смотрел в окно. Мне всегда казалось, что у него грустный вид, а я не люблю, когда люди грустят, так что я начала с ним заговаривать. Поначалу мы просто перекидывались парой слов, и все, но потом постепенно начали разговаривать больше, и он оказался очень забавным и обаятельным. Я тогда только что развелась, и эти разговоры были для меня как бесплатная терапия. — Она ностальгически улыбается. — Мы даже шутили на эту тему. Что я расплачиваюсь с ним кофе. В общем, вот так дело и обстояло. Она тоже появлялась здесь раз или два, еще до того, как я узнала, кто она такая. В самом начале. Я была поражена ее красотой. Она из тех женщин, которых трудно забыть.— Как кинозвезда, — бормочу я, и она кивает.— Именно так. Даже слишком красивая. Я не знала, что она его жена. Она мне не сказала. Просто сидела, пила свой мятный чай и внимательно изучала кафе. Мне тогда стало немного не по себе, было такое чувство, как будто пришли с проверкой из санитарной инспекции. Но это случилось в самом начале, и после этого она больше не приходила. Во всяком случае, сюда.Все это звучит так невинно, что я просто не представляю, что могло пойти не так. И несмотря ни на что, сердце у меня колотится от облегчения, что у них не было романа. То, что было у нас с Дэвидом, у него случилось впервые. Адель ошибалась, по крайней мере в отношении этой женщины. Я верю Марианне. У нее нет причин меня обманывать.— И что было потом?— Он начал понемногу передо мной приоткрываться. Может, он и был психиатром, но когда проработаешь за стойкой с мое, начинаешь смотреть на людей по-своему. Я говорю, что он начал приоткрываться, но на самом деле правильнее было бы сказать, что он стал говорить со мной на философские темы, если вы понимаете, что я имею в виду. Я сказала ему, мне кажется, что он производит впечатление не очень счастливого человека под маской обаяшки, и мы стали говорить о любви. Однажды он спросил, возможно ли любить кого-то настолько сильно, чтобы какое-то время не видеть в человеке вообще никаких недостатков. Я сказала ему, что это и есть любовь в чистом виде. Когда видишь в человеке только хорошее. Сказала, любовь сама по себе сумасшествие: нужно было быть совсем ненормальной, чтобы прожить с моим Джоном столько, сколько я с ним прожила.— По-моему, вам самой надо было стать психиатром, — говорю я.Мы явно начинаем проникаться друг к другу симпатией. Группа поддержки из двух человек.— После этого он стал приходить сюда за полчаса до открытия, и я готовила нам завтрак на двоих. Я все время пыталась найти способ разговорить его, и однажды он признался, что очень давно совершил нечто плохое. Тогда он считал, что защищает любимую женщину, но с тех пор это всегда стояло между ними, а потом, некоторое время спустя, он начал подозревать, что с ней что-то очень не так. Она оказалась совсем не такой, какой он ее считал. Он хотел уйти, но она стала шантажировать его тем, что он сделал. Чтобы удержать. Сказала, что, если он уйдет, она уничтожит его.Она смотрит в окно, а не на меня, и я понимаю, что она сейчас находится в прошлом, в тех событиях, которые из-за меня вынуждена переживать заново.— Я сказала ему: тайное всегда становится явным и он должен иметь мужество признаться в сделанном, что бы это ни было. Он сказал, что много об этом думал. Что он не мог думать ни о чем другом. Но его волновало, что, если он признается и его посадят в тюрьму, не останется никого, кто мог бы помешать ей причинять зло другим людям.Сердце у меня начинает колотиться еще быстрее, кружка с горячим чаем обжигает ладони, но я практически этого не чувствую.— А он никогда не говорил вам, что именно он совершил?Роб. Это имеет какое-то отношение к Робу. Я знаю это.Марианна качает головой:— Нет, но у меня было такое чувство, что это было что-то серьезное. Может быть, он в конце концов рассказал бы, но тут ко мне заявилась она.— Адель?Услышав это имя, Марианна кривит губы, но все же кивает:— Она явилась ко мне домой. Наверное, незаметно проследила, где я живу. Сказала, чтобы я не лезла в ее семейную жизнь. Что Дэвида мне не видать как своих ушей, потому что он принадлежит ей. Я была ошарашена и попыталась объяснить ей, что между нами никогда ничего не было и что после того, как мой собственный муж изменил мне, я никогда не поступила бы так с другой женщиной, но она не слушала. Она была в ярости. И это еще мягко сказано.«Я никогда не поступила бы так с другой женщиной». Марианна куда более порядочный человек, чем я. Настает мой черед отводить глаза, хотя я по-прежнему внимательно слушаю, ловя каждое ее слово, чтобы обдумать позже.— Она потребовала от меня прекратить наши с ним разговоры, — продолжает между тем та, не замечая терзающих меня мук совести. — Прекратить давать ему советы, если не хочу потом жалеть. Она заявила, что он никуда от нее не уйдет, что он ее любит и что их прошлое касается только их двоих, и никого больше. — Она умолкает, чтобы сделать глоток чаю. — Это было ужасно. Я готова была под землю провалиться от стыда, хотя не сделала ничего предосудительного. Я сказала ей, что мы с Дэвидом просто друзья, и ничего более. Она заявила, что я мерзкая старуха, у которой нет никого, кроме кота, и что ни один мужчина никогда на меня не посмотрит. Это было настолько ребяческое оскорбление, что я в буквальном смысле рассмеялась ей в лицо. Видимо, я была в шоке, и тем не менее я рассмеялась. Очевидно, зря я это сделала.— Вы сказали об этом Дэвиду?— Нет. На самом деле я, если честно, очень удивилась, когда на следующее утро он снова появился в кафе. Я решила, что это он рассказал ей о наших разговорах, потому что как еще она могла о них узнать?Как еще. Хороший вопрос. На какое же расстояние ты можешь переноситься, Адель? Я так и вижу, как Адель парит над ними, незримая, пока они разговаривают. Ох и злилась же она, наверное. Мне тут же представляется, как она парит над моей кроватью, наблюдая за тем, как я трахаюсь с ее мужем. О господи.— Но он вел себя как ни в чем не бывало. Вид у него был усталый, это да. Несчастный. Даже похмельный. Но совершенно ничто не наводило на мысль, что он рассказал своей жене о наших разговорах. Я намекнула, что ему стоило бы поговорить с ней об их проблемах. Он сказал, что для них это давно пройденный этап и что от этих разговоров никогда не было никакого толку. Мне, сами понимаете, было от всей этой ситуации очень не по себе, так что я высказала ему все, что думала. Что ему лучше прекратить эти разговоры со мной, но если он в самом деле настолько несчастен, то ему стоит уйти от нее, и плевать на последствия. К тому времени шок от ее визита уже прошел, и я была очень зла на нее. Надо же было жениться на такой гарпии, думала я. Такая вечно будет всем недовольна. Без нее ему было бы гораздо лучше.Эта женщина определенно мне нравится. Она говорит то, что думает. Сомневаюсь, что у нее есть секреты и что она способна их хранить. У меня не получилось быть такой, как она. Честной. Открытой.— Вот только я не подозревала, — произносит она негромко, — что с последствиями иметь дело придется мне. Вернее, Чарли.Она видит мое озадаченное выражение.— Мой старый кот. Она убила его.Голова у меня начинает идти кругом.Еще один мертвый кот. Совпадение? Собственные мысли напоминают мне стиль записей Дэвида. Дэвида, который, по утверждению Адели, убил их кошку, и я поверила ее словам. Ох, Луиза, какая же ты дура.— Как? — выдавливаю я.— Однажды вечером он не пришел домой, и я заволновалась. Ему было пятнадцать лет, и времена, когда он ловил мышей и носил их мне, давно миновали. Пока я была на работе, он большей частью спал на диване, а когда я приходила домой, забирался ко мне на колени и спал там. Как бы неприятно мне ни было это признавать, в одном она была права: после развода большую часть свободного времени я проводила в компании Чарли. Когда долго был частью пары, трудно снова привыкать к жизни одиночки.Я очень хорошо понимаю, что она имеет в виду. Это чувство, что тебя бросили одну.— В общем, — продолжает Марианна, — я думаю, что она, видимо, сначала подбросила ему какую-то отраву. Не настолько сильную, чтобы его убить, но достаточную, чтобы его ослабить. Он был лакомка и очень дружелюбный. За кусок курицы готов был пойти к кому угодно. Я всю ночь не спала, гадая, куда он запропастился, а потом, уже перед самым рассветом, услышала кошачий вопль. Это был душераздирающий звук. Слабый. Отчаянный. Но это определенно был мой Чарли. Я взяла его совсем маленьким котенком и не спутала бы его голос ни с кем другим. Я выскочила из постели и подошла к окну — и увидела ее. Она стояла на дороге, держа в руках моего вялого больного кота. Поначалу это меня скорее озадачило, чем встревожило. Я понятия не имела, что она делает у меня перед домом в такую рань, но моей первой мыслью было, что его сбила машина, а она его нашла. Потом я увидела ее лицо. Никогда в жизни не видела такого ледяного лица. Настолько лишенного любых эмоций. «Я тебя предупреждала», — только и сказала она. Так тихо. Так спокойно. Прежде чем я успела как-то отреагировать — прежде чем до меня дошло, что вообще происходит, — она шваркнула его об землю, а когда он начал ползти к двери, она… она наступила каблуком ему на голову.Она смотрит в мои расширившиеся от ужаса глаза, и я вижу в ее собственных вновь возрожденный кошмар. Потом она судорожно сглатывает.— На ней были туфли на шпильках, — заканчивает она.Дальше можно не продолжать.— Боже мой.— Да. — Она делает глубокий вдох и медленно выдыхает, как будто вместе с воздухом пытается изгнать из своей головы воспоминания. — Я никогда прежде не видела ничего подобного. Такой злобы. Или такого безумия. И никогда не хочу больше видеть.— Вы не заявили в полицию?— О, я собиралась. Но сначала я хотела, чтобы Дэвид посмотрел, что она сделала. Было уже почти пора идти открывать кафе, и я решила, что покажу ему — устрою ему сеанс ужасов, — а потом позвоню в полицию. Я была зла и раздавлена, но вдобавок к этому мне было еще очень страшно. Страшно за него и за себя. Я завернула моего бедного Чарли в одеяло и взяла с собой. Я не собиралась работать в тот день, я просто хотела увидеть Дэвида, а потом вернуться домой и выплакаться. Смешно, наверное, так убиваться из-за кота?— Нет, вовсе нет.Я говорю это совершенно искренне и в подкрепление своих слов протягиваю руку и накрываю ладонью ее локоть. Я знаю, как тяжело быть одной, а ведь у меня, по крайней мере, всегда был Адам. Могу только представлять, как ей было тяжело.— Реакция Дэвида была любопытной. — Теперь, когда самая тягостная часть ее рассказа позади, вид у нее становится задумчивый. Возможно, мой визит стал для нее чем-то вроде неожиданного сеанса терапии. — Тогда я не обратила на это внимания, но теперь, оглядываясь назад, я это вижу. То, что произошло, вызвало у него ужас и омерзение. И очень расстроило. Но не шокировало. Шок не изобразишь. Правдоподобно, во всяком случае. На самом деле я думаю, он был рад, что она выместила свою злобу только на коте. Это испугало меня больше всего. Эта его радость. На что же, по его мнению, она была способна на самом деле, если убийство кота его обрадовало?Руки у меня так трясутся, что приходится спрятать их под стол. Ох, Адель. Что за игру ты со мной затеяла?— Он уговорил меня не выдвигать обвинений. Сказал, он хорошо знает Адель и это будет мое слово против ее слова, а она умеет быть очень убедительной. Ее красота играет ей на руку. Но он пообещал, что мне никогда больше не придется из-за нее беспокоиться. Он об этом позаботится. Сказал, что сделает пожертвование в Лигу защиты кошек. Он буквально умолял меня не звонить в полицию, а я слишком устала и была слишком убита горем, чтобы спорить. Я просто хотела, чтобы эти двое исчезли из моей жизни.— Значит, вы не стали на нее заявлять?Марианна качает головой:— Нет. Я закрыла кафе на несколько дней и сидела дома, оплакивая Чарли и подскакивая каждый раз, когда раздавался звонок в дверь, от страха, что это она. Но она больше не приходила, и его я тоже никогда больше не видела.— И это все? — спрашиваю я. — Они исчезли?— Потом я получила письмо от Дэвида. На адрес кафе. Он писал, что нашел новую работу и они переезжают. Благодарил меня за дружбу, просил прощения за то, что она обошлась мне так дорого. Писал, что никогда не сможет себе этого простить. Мне стало тошно от одного взгляда на него. Я отправила его прямо в помойку. Мне хотелось поскорее забыть о них.— Простите, что всколыхнула эти воспоминания, — говорю я. — И очень сочувствую по поводу вашего кота. Большое спасибо, что согласились со мной поговорить. И что рассказали мне обо всем. Вы очень мне помогли. Даже не представляете себе насколько.Она встает из-за стола, и я следую ее примеру, хотя едва держусь на ногах.— Не знаю, какое отношение вы имеете к ним, и не хочу знать, — говорит она. — Но бегите от них подальше. И как можно быстрее. Они ущербные люди, и ничего хорошего от них ждать не стоит.Киваю и, слабо улыбнувшись ей, спешу выйти на свежий воздух. Мир кажется слишком ярким, листья на деревьях слишком зелеными, а их очертания слишком резко выделяются на фоне неба. Мне нужно где-нибудь сесть и подумать.Заказываю большой бокал вина и устраиваюсь с ним в укромном уголке, подальше от чужих глаз. Время подбирается к обеду, и блэкхитский паб уже понемногу начинает заполняться бизнесменами и прочей публикой, вышедшей на обеденный перерыв; в зале звучат разговоры и смех. Я едва их слышу. Лишь когда мой бокал наполовину пустеет, белый шум паники в голове слегка ослабевает, и я остаюсь наедине с мыслью, от которой не могу больше отгораживаться.Я с такой легкостью поверила во все, что рассказывала мне Адель. Купилась на ее россказни. И все они оказались враньем. Внезапно все мои стычки с Дэвидом предстают передо мной в совершенно ином свете. За его гневом скрывался страх. Когда он требовал от меня держаться от них подальше, он не угрожал мне, он предостерегал меня. Его агрессия имела целью защитить меня. Выходит, я ему все-таки небезразлична? Выходит, он не обманывал, когда говорил, что влюбляется?О господи, какой же я была законченной идиоткой. Мне хочется разрыдаться, и даже вино не спасает. Мы были лучшими подругами с психопаткой. Подругами? Как бы не так! Никакими мы с ней не были подругами. Я — муха, запутавшаяся в ее паутине, а она играет со мной. Но зачем? Если она знает про нас с Дэвидом, почему не попыталась просто что-нибудь со мной сделать?Мне нужно поговорить с ним. Мне нужно поговорить с ней. Но что ей известно на самом деле? Знает ли она, что я приехала сюда и пообщалась с Марианной? И зачем тогда она учила меня осознанным сновидениям, если знает про нас с Дэвидом? Зачем ей в таком случае мне помогать?Зайдя в тупик, я перекидываюсь мыслями на Дэвида. Таблетки, звонки, деньги. Что это? Попытки удержать ее в узде? Обезопасить от нее окружающих? Или он защищает не только ее, но и себя самого? Я по-прежнему не знаю, что случилось с Робом. Дэвид совершил ошибку в прошлом. Нет, поправляю я себя. Это не то, что она сказала. Она сказала, что он совершил что-то плохое, считая, что защищает любимую женщину. Что-то плохое — это не просто ошибка.Вытаскиваю из сумочки телефон, нахожу в списке контактов телефон клиники, но в последний момент мой палец замирает над кнопкой «Набрать номер». А вдруг он в самом деле убил Роба, а я расскажу ему о письме, которое отправила в полицию, и что тогда? Что он будет делать? Стоит ли мне довериться ему и все рассказать? Сердце у меня начинает колотиться. Пошло все к черту! Поверь своему сердцу. И хотя бы раз во всей этой истории поверь Дэвиду. С Аделью будешь разбираться потом.Я нажимаю «Набрать номер» и прикладываю телефон к уху. Трубку берет Сью, и я, постаравшись изменить голос, говорю ей, что меня зовут Марианна и что мне нужно поговорить с доктором Дэвидом Мартином по неотложному делу. Она говорит, что сейчас посмотрит, не занят ли он, и чтобы я подождала на линии.Он согласится встретиться со мной. Просто обязан согласиться.Глава 50ТОГДА— Черт, когда он свалит обратно, я буду просто счастлив, — говорит Роб, нехотя чистя картошку и складывая ее в кастрюлю с холодной водой. — Это натри, то вычисти, это выброси, то спрячь. — Он смотрит на Адель, которая заливает кипятком пересыпанную из коробки смесь для фаршировки цыпленка. — Можно подумать, он папа римский, а не самый обычный парень.Адель показывает ему язык, и он запускает в нее горстью влажных картофельных очисток.— Не волнуйся, я все уберу! — заверяет он ее шутливо.— Я просто хочу, чтобы все было хорошо, — говорит она. — Ради нас всех.Она так радуется предстоящему приезду Дэвида, что прошлой ночью с трудом смогла уснуть, несмотря на то что они оба порядочно наклюкались. Роб же все мрачнеет, несмотря на то что пообещал ей вести себя примерно. Она совершенно уверена, что это все нервы. Он не слишком общителен, и сколько бы она ни убеждала его, что Дэвид ему понравится, он явно в этом не уверен.— Все будет в порядке, — говорит он, тряхнув своими темными волосами так, что они падают ему на глаза, и вновь возвращаясь к своему занятию. — Ну, если, конечно, ты не отравишь нас этим цыпленком. Только не забудь хорошенько натереть маслом кожу.Последние сутки они трудились не покладая рук. Ликвидировали залежи мусора, скопившиеся за время их пещерной жизни, — теперь нигде не осталось никаких следов фастфуда, косяков и рассыпанного табака, а комнаты пахнут мастикой и освежителем воздуха. Все как у больших. Роб даже пообещал в выходные не упоминать про наркотики, не принимать их и не напиваться. Адель ни на секунду не верит, что, оставшись в одиночестве в своей комнате, он не выкурит косячок, но у Роба хватит ума открыть окно, а в таком большом доме можно не опасаться, что запах разнесется по коридорам.Когда цыпленок наконец нафарширован и отправлен в духовку, она уже в тысячный раз бросает взгляд на часы. Часы Дэвида теперь принадлежат ей, постоянная ниточка, связывающая их.— Он уже скоро будет здесь, — широко улыбаясь, говорит Адель.Она просто сияет и ничего не может с собой поделать. Дэвид, Дэвид, Дэвид. Она не в состоянии думать ни о чем другом.— Минут через десять, я думаю.— Музыка, туш! — ерничает Роб. — А не выпить ли нам, пока суд да дело?Она наливает им по бокалу вина; фаршированная курица в духовке и лучшие хрустальные бокалы родителей помогают ей почувствовать себя очень взрослой. Наверное, стоило бы дождаться Дэвида, но от спиртного Роб расслабится. Они прислоняются к краю кухонного стола, и она берет его под руку.— Дэвид поначалу может быть неразговорчивым и сдержанным. Не принимай это на свой счет. Он всегда такой. Просто он немного застенчивый. Но он очень забавный, когда освоится.— Такой же забавный, как я? — косится на нее Роб, и она тычет его под ребра.— Нет, в другом смысле. В общем, я совершенно уверена, что он тебе понравится. Если только ты сможешь пережить то кошмарное обстоятельство, что он беспокоится за меня. И с чего это он, интересно, после всего, что произошло?— Ладно, ладно, я все понял. И ты сама-то перестань волноваться, я же сказал тебе, я буду паинькой.Они оба улыбаются, и она чувствует, как его жилистая рука под ее ладонью становится чуть менее напряженной.— Идем, — говорит она. — Подождем его на улице.Они берут бокалы и принимаются слоняться по широкому каменному крыльцу. Пока Адель нетерпеливо высматривает на дорожке машину Дэвида, Роб стоит, прислонившись к колонне сбоку от массивных дубовых дверей, и пьет свое вино. Вид у него совершенно расслабленный, что лишь подкрепляет подозрения Адели в том, что на самом деле он весь на нервах.В конце концов тишину прорезает тарахтение мотора. Адель с воплем сбегает по ступенькам и вприпрыжку несется по дорожке.— Приехал! Приехал! — радуется она.У нее такое чувство, что ее маленькая семья наконец воссоединилась. Теперь она не будет скучать по Робу, когда она с Дэвидом, и не будет скучать по Дэвиду, когда она с Робом.Путь от ворот до крыльца машина преодолевает примерно за минуту, но едва она притормаживает, как Адель уже тут как тут — ждет, когда он вылезет. Она оглядывается на Роба и широко ухмыляется, и со своего места на крыльце он отвечает ей смущенной полуулыбкой, как будто внезапно почувствовал себя не в своей тарелке. Он кажется таким маленьким и юным, и ей очень хочется, чтобы он наконец поверил, что все будет хорошо.Дэвид выбирается из машины — высокий и широкоплечий, в джинсах с футболкой и тонком голубом свитере с треугольным вырезом. И как всегда, когда она видит его, у нее перехватывает дыхание. Он взрослый мужчина. Ее мужчина.— Привет, — говорит он, притягивая ее к себе для поцелуя. — Я по тебе соскучился.— Я тоже по тебе соскучилась. — Ее губы неудержимо расплываются в улыбке. Она хватает его за руку. — Пойдем скорее.— Но у меня в машине вещи.— Ничего страшного, подождут.Она тащит его к дому, к крыльцу, на котором топчется Роб, ссутулившись, как будто ему больше всего хочется провалиться под землю. Она его понимает. С самого начала их дружбы они всегда были только вдвоем. Охваченная внезапным порывом сочувствия, она выпускает руку Дэвида и, взбежав по ступенькам, хватает его за локоть и тащит на свет.— Дэвид, это Роб, мой лучший друг. Роб, это Дэвид, мой жених. Я требую, чтобы вы немедленно полюбили друг друга!Она улыбается, совершенно счастливая. Даже после всего, что произошло, даже в этом доме она не могла бы быть счастливее.К половине одиннадцатого субботнего вечера все они уже изрядно набрались, но, по крайней мере, атмосфера теперь не такая натянутая, как была. Вчера ночью они хихикали, строили планы и смеялись, но она видела, что Роб не произвел на Дэвида особого впечатления.— Он застенчивый, — сказала она ему, нежась в его объятиях на влажноватых от их пота простынях.— Да, не слишком-то он общителен. И вообще странный какой-то, — припечатал Дэвид. — Не понимаю, что ты в нем такого нашла.Но сегодня все было по-другому, и она очень этому рада. Когда с утра она вышла на кухню, Роб уже начал готовить завтрак, и вместо того, чтобы, как вчера, бросать угрюмые взгляды на Дэвида, устроил из готовки настоящее комедийное представление. Заявил, что он французский повар Франсуа де з'Оф, и, смеша Дэвида своим преувеличенно манерным поведением, подсаливал яйца и поджаривал сосиски, строя из себя шеф-повара в отеле «Риц». Вскоре и Дэвид тоже включился в игру и принялся изображать чопорного интервьюера с Би-би-си, расспрашивающего повара о «его методах», и все очень быстро превратилось в фарс, так сильно оба молодых человека лезли из кожи вон, чтобы заставить рассмеяться друг друга, а затем и Адель. За завтраком Роб расспрашивал Дэвида об университете и всячески пытался вести себя дружелюбнее, хотя это давалось ему не так легко, как когда он разыгрывал дурацкую комедию. Дэвид ответил на все вопросы, и хотя он тоже, казалось, по-прежнему чувствовал себя слегка неуверенно, после завтрака атмосфера определенно улучшилась.Затем они отправились гулять по лесу, пошатались вокруг колодца, и все было прекрасно. Адели нравилось гулять с ними обоими: хилым, тощим Робом и ее большим, сильным и прекрасным Дэвидом. Ей так повезло в жизни, что она повстречала их. Роб определенно старался, и это давало свои плоды. Адель видела, что Дэвид мало-помалу избавляется от неловкости.В состоянии приятного опьянения сидя перед камином, она почти стопроцентно довольна жизнью. Может, выходные и не получились настолько идеальными, как ей мечталось, но положение улучшается. Они оба беспокоятся о ее благополучии, вот и все, потому и относятся друг к другу с настороженностью. Ей в самом деле очень повезло.Дэвид поднимается, чтобы сходить в туалет и заодно принести еще бутылку вина, и мимоходом взъерошивает ей волосы. Прикосновение его пальцев отзывается у нее внутри волной теплоты, и она улыбается, провожая его взглядом. Роб, полулежащий на ковре напротив нее, усаживается прямо.— Ну, как я держусь? — интересуется он. — Лучше, чем вчера?Она широко улыбается ему. Ее второй мужчина.— Просто идеально. Ты молодчина.— Может, тебе стоит пойти лечь? Дать мальчикам возможность пообщаться наедине.— Мужская дружба и все такое? — смеется она.— Что-то в этом роде, — улыбается в ответ он.А ведь он обещает в будущем стать очень привлекательным мужчиной, мелькает у нее в голове. Когда перерастет свои прыщи, избавится от брекетов и заматереет. Рядом с Дэвидом он кажется таким юным.— Возможность поговорить без тебя может пойти нам на пользу. Только не обижайся.— Даже и не думала. — Тут в голову ей приходит одна мысль. — Только, чур, никаких разговоров про мои деньги, ладно? Дэвиду будет неприятно, что я рассказала тебе об этом. Пожалуйста, не упоминай о них.Последние слова она выпаливает в спешке, поскольку уже слышны шаги Дэвида.— Даже и не думал, — отзывается Роб, глядя в завораживающие языки пламени. — И в мыслях не было.Глава 51ЛуизаВыглядит он отвратительно, хотя я сама, вероятно, ничуть не лучше. Глаза у него налиты кровью, и хотя он в костюме, рубашка на нем мятая. И не брит он как минимум со вчерашнего дня. Кажется, он сдался. Выглядит как ходячий мертвец. Косится в сторону барной стойки.— Я заказала нам на двоих кофейник кофе, — говорю я. — Думаю, нам обоим сейчас нужна ясная голова.— Луиза, с чем бы ты ни пришла, что бы, по твоему мнению, ты ни разузнала про Марианну, — говорит он, стоя рядом со столиком и не глядя на меня, — у меня нет на это времени.— Сядь, Дэвид. Пожалуйста. — Я беру его за руку, ласково, но крепко, и не отпускаю, когда он пытается выдернуть ее. — Прошу тебя. Есть кое-что, что мне нужно тебе рассказать. А тебе нужно это услышать.Барменша приносит поднос с кофейником, выставляет перед нами чашки и с приветливой улыбкой принимается разливать горячий кофе. В Дэвиде просыпается врожденная вежливость, и я выпускаю его руку, чтобы он мог присесть напротив меня.— Я же просил тебя держаться от нас подальше, — говорит он, когда она удаляется.— Знаю. И теперь я понимаю, что ты тогда пытался предостеречь меня, а не запугать. Я знаю, что случилось с Марианной. Я виделась с ней.Он смотрит на меня во все глаза:— Боже, Луиза. Зачем? Зачем тебе это понадобилось?За его резкостью я отчетливо вижу страх. С моих глаз точно спала пелена, и теперь мне стыдно перед ним.— Потому что я была идиоткой. Хуже, чем идиоткой. — Не могу подобрать правильных слов, чтобы выразить то, что чувствую. — Я была дурой, которая позволила себя обдурить. И еще я сделала кое-что ужасное, и мне нужно рассказать тебе об этом.Теперь он слушает меня с цепкой настороженностью. Ни дать ни взять лис на охоте.— Но сначала я расскажу тебе все, что я знаю, ладно?Он медленно кивает. Он шел сюда, настраиваясь на противостояние, но все оказалось вовсе не так, как он ожидал, и ему нужно какое-то время на то, чтобы перестроиться. Сколько же он за сегодня выпил? Сколько алкоголя ему необходимо, чтобы заглушить боль от кошмара, в который превратилась его жизнь?— Продолжай, — говорит он.— Ладно. — Я собираюсь с духом. — Я думаю, твоя жена ненормальная. Социопатка, психопатка или еще что-то в том же духе. Я думаю, ты даешь ей таблетки, поскольку знаешь, что она ненормальная. Думаю, когда ты только это понял, ты пытался помочь ей, а теперь просто пытаешься удержать ее в узде. Думаю, потому ты и звонишь домой так часто — чтобы быть в курсе ее занятий. Я думаю, Адель знает, что ты со мной спал, и подружилась со мной для того, чтобы настроить меня против тебя. Я пока не очень понимаю, с какой целью. Но она определенно играла со мной — с нами. Она убила вашу кошку точно так же, как убила кота Марианны, и ты не можешь ничего с этим поделать, потому что у нее есть на тебя компромат и она угрожает рассказать полиции, что произошло с Робом. Что его труп спрятан где-то на территории ее поместья. Она сказала мне, что это ты убил Роба.Он подается вперед, желая что-то сказать, но я вскидываю руку, призывая его к молчанию.— Дай мне договорить. — (Он вновь поникает в своем кресле, признавая справедливость моего требования.) — Она сказала мне, что это ты убил Роба, — повторяю я, — но я в это не верю. — (Он вскидывает на меня глаза, и в его взгляде впервые проскальзывает слабая искорка надежды.) — Я не знаю, что именно случилось с Робом, но думаю, это она что-то с ним сделала, а ты, скорее всего, пытался защитить ее от последствий, потому что любил ее и потому что она только что потеряла родителей. Думаю, ты совершил ужасную, глупую ошибку, и теперь она шантажирует тебя ею, чтобы удержать.К горлу вдруг подступают слезы, и я закусываю губу, чтобы не разрыдаться.— Просто ужасно, что я поверила ей, а не тебе, потому что ты не спешил передо мной открываться. Как я только могла! Я должна была поверить своим чувствам к тебе, но после Иэна я разучилась верить мужчинам и перенесла этот печальный опыт на тебя.— К тому же трудно верить мужчине, который изменяет своей жене.Вид у него пристыженный, и мне не хочется углубляться в эту тему. Не сейчас. Это не важно.— Когда ты явился ко мне домой в ярости и угрожал мне, чтобы заставить меня держаться подальше, я должна была понять, что ты пытался защитить меня от нее. Но я не поняла. А она так искусно прикидывалась беззащитной овечкой. Так искусно втянула меня во все это. Мне так жаль, что я позволила ей это сделать. — Подаюсь вперед и беру его за руку. — Дэвид, ты должен все мне рассказать. Я на твоей стороне. Я наделала глупостей, но теперь мне очень нужно услышать твою версию того, что происходит, поскольку я сыта по горло враньем Адели и просто сойду с ума, если не узнаю правду.Он долго смотрит на меня, и я надеюсь, что в моем взгляде читается доверие и мои чувства к нему.— Что бы там ни было, Дэвид, я верю в тебя. Но мне нужно, чтобы ты все мне объяснил. Про деньги, про то, что случилось с Робом. Мне нужно знать. Потом я расскажу тебе про ужасную вещь, которую я сделала, и ты, скорее всего, возненавидишь меня.— Я никогда не смог бы тебя возненавидеть, — говорит он, и вот тут-то я и понимаю, что сейчас в самом деле расплачусь.Господи, во что же я вляпалась. Во что же мы вляпались. Как я вообще могла подумать, что он способен убить человека?Он делает глоток кофе, потом откашливается, с отсутствующим видом обводя зал взглядом. Он что, тоже пытается не заплакать?— Просто расскажи мне.Сейчас хотя бы одному из нас необходимо быть твердым, и этот человек — я.— Это все такая мерзость. — Его взгляд устремлен в чашку с кофе.Мне кажется, что он не сможет поднять глаза, пока этот нарыв, долгие годы созревавший внутри его, не лопнет и весь гной не выйдет наружу.— Вся моя жизнь — одна сплошная мерзость. Но так было не с самого начала. Поначалу все было… в общем, все было просто замечательно. Господи, как же я ее любил. Я никогда не видел такой красивой девушки, как Адель. Но это было не главное. Она была милой и забавной. Ее родители не одобряли наших отношений. Я был мальчишкой из бедной фермерской семьи, мой отец пропил все имущество, и я лет на пять ее старше, и мы с ней были более-менее знакомы чуть ли не всю жизнь. Она ходила за мной хвостиком, когда я работал на поле рядом со школой, и иногда рассказывала мне про свои кошмарные сны.— Это она была та маленькая девочка, которой ты дал книгу про сновидения.Он кивает:— Не то чтобы ей это сильно помогло.Знал бы он. Видимо, это была та самая книга, из которой Адель узнала про осознанные сновидения и про вторую дверь. Мне хочется сказать ему об этом — нужно сказать ему об этом, — но сперва я хочу услышать окончание этой истории, а потом уже отвлекать его вещами, в которые трудно поверить.— Но когда она выросла, — продолжает он, — в общем, все… все казалось таким правильным. Ее, это неземное создание, не волновали мои мозолистые руки и мой никчемный папаша — она видела меня самого. И верила в меня. Если бы не она, я, наверное, никогда не пробился бы в медицинскую школу. Мы были так влюблены друг в друга. Я даже не могу этого описать. Так всепоглощающе можно любить лишь в юности. — Он на некоторое время умолкает. — А потом случился тот пожар.— Ты спас ее, — говорю я. — Твои шрамы.— Ну да. Ну да, спас. Я тогда даже не почувствовал ожогов. Помню только ощущение чудовищного жара. Помню, как подумал, что мои легкие, наверное, все пошли пузырями, но главным образом помню, как подумал, что она умерла. Она была без сознания и совершенно холодная на ощупь. Видимо, надышалась дымом или ядовитыми испарениями. Я не мог ее разбудить.Я вспоминаю, как думала то же самое, когда пыталась разбудить Адель. Ее холодная рука. Я трясу ее. Сколько времени у нее была вторая дверь? Я киваю ему, чтобы продолжал.— Это она устроила пожар? — спрашиваю я.— Не знаю. Тогда мне такая возможность даже в голову не пришла, но с тех пор… — Он умолкает. — Ходили слухи о поджоге. Полиция подозревала меня. И хотя я сам не исключал, что, возможно, дом кто-то поджег, у меня и в мыслях не было, что это могла сделать она. Кто-то из обиженных работников — вполне, а таких было немало. Адель в силу юного возраста не отдавала себе отчета в том, что представляют собой ее родители, но ее отец нажил свое состояние не сказать чтобы очень безгрешным путем. Но я никогда не считал, что это была она. Она ведь тогда сама едва не погибла. Если это все-таки была Адель, она очень рисковала.— Думаю, ей нравится рисковать, — замечаю я.— Возможно. Но она была так подавлена. Не могла спать. Таяла на глазах. Возможно, это было проявление чувства вины. Она твердила, что должна была проснуться. Что она могла бы спасти их.Сон. Сновидения. Где Адель вообще находилась, когда погибли ее родители? Может, она подожгла дом, а сама прошла через вторую дверь, пытаясь убедиться, что Дэвид придет ей на выручку? Или надышалась дымом и потеряла сознание, не успев ускользнуть?— А потом она познакомилась с Робом? На реабилитации?— В Вестландз, да. Он очень ей нравился, и их дружба действительно пошла ей на пользу. Поначалу мне это было очень не по душе, поскольку я считал, что заботиться о ней — моя обязанность, но я сам тогда еще не до конца оправился от ожогов, к тому же мне нужно было учиться. Адель настояла, чтобы я вернулся в университет, — она даже поручила своим юристам уладить все мои финансовые проблемы, как только смогла. Мне было очень неловко, но мы так или иначе собирались пожениться, и она велела мне не глупить. В общем, знакомство с Робом было ей на пользу. Я это понимал. Он находился рядом с ней, а я нет. Но мне очень не нравилась его привычка к наркотикам, и хотя я никогда не говорил об этом вслух, думаю, она это знала. Я надеялся, что их дружба сойдет на нет, когда они уедут из Вестландз, но потом она пригласила его в гости. В то время она была такая. Жаждала помогать людям. Ну или по крайней мере производила такое впечатление.— И что же произошло?Роб. Парень из тетрадки. Наконец-то я узнаю, какая судьба его постигла.— Я пересекся с ним всего однажды. Вернее, я приезжал на выходные, и, наверное, было бы более точным сказать, что я пересекся с ним всего на пару дней. Он оказался тощим прыщавым юнцом с брекетами на зубах. Ничего особенного. Не знаю, чего я ожидал. Большей харизматичности, наверное. Для восемнадцати лет он показался мне чересчур незрелым. Держался молчаливо, по крайней мере большую часть выходных. Лишь поедал меня глазами и бурчал что-то в ответ на мои вопросы, а потом принимался из кожи вон лезть, пытаясь быть общительным. Один раз с утра принялся ломать какую-то ужасную комедию, изображая из себя шеф-повара, и я ему даже попытался подыграть, но, по правде говоря, смотреть на это все было ужасно неловко. Адель утверждала, что он просто застенчивый, но мне он казался странным. Ей я, впрочем, этого не говорил. В конце концов мы с ним допоздна засиделись за разговорами в субботу вечером, когда Адель уже ушла спать, но разговор никак не клеился. Он настойчиво расспрашивал меня о наших отношениях. Я был совершенно уверен, что он ревнует. Уезжал я в воскресенье с тайной надеждой на то, что эта дружба постепенно кончится сама собой. — Он замолкает и сглатывает. — Мое желание исполнилось, но отнюдь не естественным образом.— Роб умер.В конце концов Дэвид кивает:— Я при этом не присутствовал. Это случилось десять дней спустя.Впервые за все время он поднимает голову и смотрит прямо мне в глаза:— Я знаю, где Роб, но не я его туда отправил.Роб мертв. Ну вот и все. Это факт. Это сообщение не становится для меня неожиданностью, и я понимаю, что в глубине души уже давно так считала.— Я знаю, — говорю я, и это чистая правда.Я абсолютно ему верю. Может, уже слишком поздно, но я все равно верю.— Я знаю, что это не ты.— Однажды утром она позвонила мне в полной панике, — продолжает он; его словно прорвало. — Сказала, что они принимали наркотики и Роб, видимо, принял слишком большую дозу, потому что, когда она пришла в себя, он был уже мертв. Я велел ей вызвать полицию и «скорую». Она плакала. Сказала, что не может. Когда я спросил ее почему, ответила, что запаниковала и сбросила тело в старый высохший колодец в чаще леса на краю поместья. Она была почти в истерике. Я не верил своим ушам. Это было просто… просто безумие какое-то. Я немедленно сорвался и поехал туда, надеясь, что смогу уговорить ее рассказать полиции всю правду. Но она уперлась. Твердила, что боится, что после случая с ее родителями, а теперь еще и после этой истории ее посадят. Решат, что она имеет к этому всему какое-то отношение. Сказала, что запаниковала, но теперь уже ничего нельзя исправить. Сказала, что, кроме нас двоих, никто даже не в курсе, что он вообще туда приезжал. Никто больше его не видел. Его родные ничего не знали. Она умоляла меня никому ничего не рассказывать. Сказала, что мы можем уехать из дома и никто никогда не узнает о том, что произошло.— Но знали вы сами, — говорю я.Он кивает:— Поначалу я считал, что смогу хранить этот секрет ради нее. Чтобы защитить ее. И я пытался. Пытался изо всех сил. Мы очень быстро поженились, но уже тогда было ясно: с ней что-то не так. Мне было тошно от того, что мы сделали, но думаю, я смог бы научиться жить с этим, если бы видел, что это не дает покоя и ей тоже, но она вела себя как ни в чем не бывало, как будто уже успела обо всем позабыть. Об этом мальчике, который лишился жизни. Исчез без следа, как будто его никогда и не существовало. Я думал, может, ее реакция была чем-то вроде защитного механизма — попыткой вытеснить все произошедшее из памяти, — но это было не так. Она в самом деле выкинула это из головы. В день нашей свадьбы она сияла от радости. Как будто нашу совесть ровным счетом ничего не отягощало. Потом она обнаружила, что беременна, и я думал, что она будет на седьмом небе от счастья, но она просто впала в истерику и настояла на том, чтобы сделать аборт — избавиться от этого чужого существа.Он умолкает, прерывисто дыша. Весь этот разговор дается ему с большим трудом. Необходимость вспоминать все это. Делиться этим с другим человеком.— Ты знаешь, любовь убить довольно сложно.Он устремляет взгляд на меня, и я крепко сжимаю его руку.— Я очень долго не мог ее разлюбить. Придумывал для нее оправдания, и потом, мне нужно было заканчивать обучение и проходить специализацию, так что я не всегда замечал, как сильно она изменилась. А она изменилась. Она сорила деньгами направо и налево, пуская на ветер астрономические суммы — даже при всем ее богатстве.— Поэтому ты теперь распоряжаешься ее состоянием?Он кивает:— Я переписал его обратно на нее в те же самые выходные, когда приехал навестить ее в Шотландии. Мне никогда не хотелось распоряжаться ее деньгами. Но еще меньше мне хотелось, чтобы она их промотала. А вдруг мы все-таки когда-нибудь решили бы завести детей? А вдруг это была какая-то эмоциональная реакция на травму прошлого? А вдруг она потом пожалела бы о своей расточительности? Она согласилась отдать управление мне. Сказала, что понимает: у нее есть проблема и ей нужен человек, который помог бы ей справиться с этим. Сейчас, оглядываясь назад, я думаю, что это решение было еще одним узлом на удавке, которую она готова была затянуть на моей шее. В общем, еще года три или четыре мы продолжали как-то жить, делая вид, что все в порядке, но я не мог забыть про Роба. Про его тело в колодце. И в конце концов я понял, что наша любовь умерла вместе с ним в ту ночь. Я не смог забыть про Роба и не смог принять то, что она смогла. Я сказал ей, что все кончено. Я ухожу, потому что больше не люблю ее.— Мне кажется, она восприняла это не слишком хорошо, — говорю я, и впервые за все время на его губах появляется полуулыбка.Веселой ее не назвал бы никто, но одно бесспорно. Это мой Дэвид. Он вернулся.— Можно и так сформулировать. Она закатила истерику. Заявила, что любит меня и не может без меня жить. Пригрозила, что заберет все деньги и оставит меня без гроша. Я сказал, что мне плевать на ее деньги и всегда было плевать. Мне не хотелось причинять ей боль, но жить так дальше я тоже больше не мог. После этого она вдруг стала очень спокойна. Это спокойствие очень напугало меня. Оно до сих пор меня пугает. Я уже понял: это верный признак того, что она задумала нечто опасное. Она сказала, если я уйду, она расскажет полиции, что на самом деле произошло с Робом. Я был в замешательстве. До меня не дошло, что она имела в виду. Тогда она сказала, что правда — понятие относительное. За нее очень часто принимают наиболее правдоподобную версию событий. Она заявила, что скажет полиции, что мы с Робом поссорились и я убил его, а тело сбросил в колодец. Я был потрясен. Это была неправда. Она сказала, что это не имеет никакого значения. Сказала, полиция спишет все на ревность, к тому же меня уже подозревали в том, что это я устроил пожар в доме ее родителей, и ее послушают.Я вспоминаю про мое письмо. Про то, в чем мне предстоит признаться ему, когда он закончит. Господи, Луиза, что же ты наделала?— А потом она выложила передо мной козырь. Улику, которая заставит полицейских безоговорочно поверить в ее правоту. Нечто такое, чем она сможет шантажировать меня до конца моих дней.— Что?Что она могла сделать?— Мои часы, — произносит он просто. Потом видит мое недоумение и поясняет: — Когда я получил ожоги, я не мог их носить. И отдал Адели, чтобы она носила, что-то вроде талисмана. Даже застегнутые на самую последнюю дырочку, они были ей велики, но ей нравилось их носить, а мне нравилось, что она их носит. Знал бы я, что они свяжут нас в этом аду навсегда.— А что случилось с твоими часами?— Когда она сбрасывала тело Роба в колодец, мои часы соскользнули у нее с запястья. Зацепились за его одежду. — Он некоторое время молча смотрит на меня. — Мои часы лежат в колодце вместе с его телом.Мои глаза расширяются.— О господи.Меня начинает подташнивать. Кто поверит в версию Дэвида при наличии такой улики?— Но больше всего я ненавижу себя за то, что позволил ей меня шантажировать. Я проявил слабость. Мысль о том, что меня посадят в тюрьму и, хуже того, что мне никто не поверит — что все будут считать, будто я совершил такую ужасную вещь, — парализовала меня. А вдруг смерть Роба была вовсе не случайностью, как она утверждала? Вдруг это она по какой-то причине его убила? Если тело поднимут, будет ли его смерть выглядеть как убийство? Мне было страшно об этом думать. Я оказался в ловушке. Она пообещала мне, что будет хорошо себя вести. Твердила, что мы сможем быть счастливы, что я смогу снова полюбить ее. Сказала, что хочет ребенка. В общем, обещала все, что, по ее мнению, должно было сделать меня счастливым. Это было настоящее безумие. Я и помыслить не мог о том, чтобы привести в этот ад еще и ребенка. Мечты о детях остались в прошлом. В конце концов я смирился с фактом, что в наказание за свою ошибку и свою слабость мне придется всю жизнь жить в этом браке без любви.Господи, какими же долгими должны были показаться ему эти годы, проведенные с Аделью, когда он балансировал на острие ножа. Мне срочно нужно выпить. Я уверена, что и ему тоже, но с выпивкой нам обоим на ближайшее время придется завязать. Он не может больше прятаться на дне бутылки, а мне необходима ясная голова.— Но она не могла постоянно удерживать в узде свою душевную болезнь. Она пыталась изображать идеальную домохозяйку, но потом на нее опять находило и у нее случались неконтролируемые приступы ярости на ровном месте.— Как тогда с Марианной.— Да, что-то примерно в этом роде, только началось все задолго до этого. Я был совершенно уверен, что она шпионит за мной. Она знала вещи, которых знать никак не могла. Она звонила моим коллегам, с которыми я имел неосторожность слишком сильно, по ее мнению, сблизиться, и оставляла им полные злобы сообщения. Некоторое время она даже работала, но потом, когда я сдружился с женщиной, которая держала цветочную лавку, там случился пожар. Улик, которые однозначно указывали бы на нее, не было, но тех, что были, мне вполне хватило, чтобы догадаться, что это ее рук дело. Из-за ее выходок мне приходилось каждые пару лет менять работу. Мы заключали пакты. Я обещал звонить ей как минимум трижды в день, а она за это соглашалась отдать мне свои кредитные карты. Я обязывался сразу же после работы идти прямо домой, а она отдавала мне свой мобильник. Я готов был на что угодно, лишь бы она прекратила портить жизнь нам — и всем остальным — своим безумием. Она агрессивная и начисто лишенная эмпатии социопатка, я совершенно в этом уверен. У нее есть понятия о том, что такое хорошо и что такое плохо, но они совершенно не совпадают с общепринятыми, а единственный человек, которого она любит, если это можно так назвать, — это я. Она пойдет на все, чтобы устранить любого, кто встанет между нами, и она способна быть очень убедительной. Кто мне поверит? — Он смотрит на меня. — Ты же не поверила. Ты купилась на ее россказни с потрохами.— Мне так стыдно, Дэвид. Я ненавижу себя.Я должна рассказать ему о снах. О том, каким образом Адель шпионила за ним. Откуда она все про него знала. Я должна быть честной с ним. Я раскрываю рот, чтобы заговорить, но он не может перестать, его прорвало, и он жестом останавливает меня.— Это не твоя вина. Она отлично играет свою роль, а я был всего лишь пьяным изменщиком. Зря я вообще заговорил с тобой тогда в баре. Я просто… мне просто хотелось немного счастья. И да, я должен был догадаться. — Он хочет хлопнуть ладонью по столу от досады, но вместо этого стискивает край столешницы. — Я должен был понять это, еще когда она была маленькая. Она еще тогда несла всякую околесицу.— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, вся подбираясь.Наверняка речь идет о снах. Я знаю это. Она любила Дэвида. Ну разумеется, она должна была попытаться поделиться с ним этим.— Когда мы в первый раз были вместе, мы выпили, и она попыталась рассказать мне, что во сне способна проделывать всякие безумные вещи. Она говорила очень обтекаемо, но звучало это как полный бред. Но хуже всего было то, что, возможно, в этом была доля моей вины, потому что идеи она, похоже, почерпнула из той эзотерической книжонки про сновидения, которую дал ей я, а потом нафантазировала вокруг них. Я посмеялся и решил, что она просто пытается меня заинтриговать, но она расстроилась, что я ей не поверил, и это должно было послужить для меня первым звоночком к тому, что эти ее завиральные идеи не сулят ничего хорошего. Она была слишком взрослой, чтобы списать все это на детские фантазии. Она уже тогда явно демонстрировала признаки формирования серьезного психического расстройства. Сама посуди, кто в здравом уме поверит, что человек может во сне выйти из собственного тела? Это уже что-то из репертуара тех, кто злоупотребляет ЛСД. Так что да, я уже тогда должен был заметить тревожные признаки. По крайней мере, вспомнить о них, когда мы стали старше. — Он устремляет взгляд на меня. — Потому-то я и был так счастлив, когда познакомился с тобой. Ты такая нормальная. — Он снова хватает меня за руки, как утопающий за соломинку. — Без этих дурацких заскоков. Твои кошмары — это всего лишь кошмары, и ты как-то с ними уживаешься. Ты никогда не поверила бы в подобную галиматью. Ты нормальный, вменяемый человек.О господи, знал бы он. И как я ему теперь расскажу? «Вообще-то, все, что она тебе говорила, чистая правда. А как, по-твоему, она за тобой шпионила?» Я не могу так с ним поступить. Я не могу поступить так с собой. Не сейчас. Ведь мне нужно еще рассказать ему о письме, которое я отправила в полицию. Ему нужны факты и действительное положение вещей. Всего остального он сейчас просто не перенесет.— У нее определенно большие проблемы, — только и выдавливаю из себя я. — С этим не поспоришь.Мы крепко держимся за руки, и он не сводит с меня глаз.— Ты правда мне веришь? — спрашивает он, и я киваю:— Да, я тебе верю.Это написано у меня на лице. Я верю ему безоговорочно. Он не убивал Роба.— Ты не представляешь, как здорово это слышать. Но я не понимаю, как быть дальше. Я сказал ей, что хочу развода. Один бог знает, что она теперь может выкинуть. Уйти она мне точно не даст. И я боюсь, как бы она что-нибудь не сделала тебе. Господи, ну и дурдом.Настает мой черед признаваться в том, что я натворила.— Все еще хуже, чем ты считаешь, — говорю я. Сердце у меня колотится. — И это я усугубила положение.— Да куда уж хуже, — с мягкой улыбкой говорит он. — Если после всего, что я сейчас тебе рассказал, ты по-прежнему способна хорошо ко мне относиться, ты по-прежнему способна мне верить, тогда все, во всяком случае для меня, уже обстоит гораздо лучше.Он даже выглядеть стал лучше. Взгляд уже не такой потухший, и даже плечи как-то распрямились, как будто с них свалился тяжкий груз, пусть и всего на несколько мгновений.И тогда я выкладываю ему все. Как я провела целое расследование в Интернете и отправила Ангусу Вигнеллу из Управления полиции Перта письмо, в котором перечислила все имеющиеся у меня причины считать, что доктор Дэвид Мартин причастен к смерти молодого человека по имени Роберт Доминик Хойл и что его труп должен до сих пор находиться где-то на территории поместья Адели. Теперь настает мой черед уткнуться в свою чашку, чувствуя, как горят от стыда щеки. И ведь не скажешь даже, что именно Адель надоумила меня сделать это. Это была моя собственная дурацкая инициатива. Закончив свой рассказ, я наконец поднимаю глаза.— Так что, как видишь, мне все-таки удалось усугубить положение, — подытоживаю я. — Может, конечно, они сразу отправят мое письмо в мусорку как не заслуживающее внимания. Может, Вигнелл его даже не увидит.Господи, пожалуйста, пожалуйста, пусть бы так и случилось.Дэвид откидывается на спинку своего стула и тяжело вздыхает:— Да нет, думаю, он его прочитает. Он тогда вцепился в меня бульдожьей хваткой, так ему хотелось найти какой-нибудь способ повесить на меня этот пожар.— Ты, наверное, меня ненавидишь.Мне хочется провалиться под землю и остаться там навсегда. Ну почему я вечно все порчу? Почему я такая импульсивная?— Ненавижу тебя?! — Он выпрямляется, и на его лице отражается нечто среднее между недоумением и смехом. — Ты что, совсем меня не слушала? Я тебя не ненавижу. Я… в общем, скорее наоборот. Я, пожалуй, даже восхищаюсь тобой за то, как ты поверила в Адель. За твое желание помочь ей. Я вполне способен понять такие вещи. И нет, я тебя вовсе не ненавижу. В определенном смысле для меня это даже какое-то облегчение. Это все упрощает.— В каком смысле?Он меня не ненавидит. Слава тебе господи. Мы все еще в одной упряжке.— Адель не знает про то, что ты отправила это письмо?Я качаю головой:— Думаю, нет. — Более точного ответа я ему дать не могу. Сложно быть уверенным, что Адель знает, а что нет, но посвятить его в эти подробности после всего сказанного я не могу. — И что ты собираешься делать?— Поеду туда. Пойду в полицию и выложу им все начистоту. Всю правду. Кто-то должен положить конец этой истории.Это не то, чего я ожидала, и какое-то время ошеломленно молчу, но понимаю, что так будет правильно.— Они тебе поверят, — говорю я наконец, хотя сама не вполне в этом убеждена. — Я тебе верю. И я смогу подтвердить твои слова. И Марианна тоже, я в этом уверена.Он с мягкой улыбкой качает головой:— Боюсь, для того, чтобы перевесить версию Адели, этого будет маловато. Там ведь мои часы, ты не забыла?— Зачем тогда это делать? — Я очень боюсь потерять его, не успев еще обрести. — Наверняка есть какой-то другой способ. Зачем ехать туда, если ты считаешь, что они тебя арестуют?— Чтобы положить всему этому конец. Раз и навсегда. Давным-давно надо было это сделать. Я так устал жить с грузом вины. Пора наконец похоронить этого парнишку по-человечески.— Но нельзя же допустить, чтобы ей все сошло с рук! — восклицаю я. — К тому же она опасна. Почему ты должен расплачиваться вместо нее? Ведь это она во всем виновата!— Может, я и не виноват, но невиновным меня считать тоже нельзя. К тому же для нее это будет лучшим наказанием.— Что ты имеешь в виду?Я смотрю в его гипнотические синие глаза. Они выглядят ясными и спокойными.— Кроме меня, Адели ничто и никогда не было нужно. Она любит меня — в своем собственном извращенном смысле. Всегда любила и всегда будет любить. Она одержима мной. Если меня посадят в тюрьму, я наконец-то окажусь вдали от нее. Она не будет больше надо мной властна. Я обрету свободу.Я чувствую, как слезы снова выступают у меня на глазах, и на этот раз не сдерживаю их.— А ты не можешь немного подождать? Чтобы мы могли хотя бы несколько дней побыть вместе?Он качает головой:— Если я не сделаю этого сейчас, то не сделаю никогда, а если мы хоть немного пробудем вместе, мне будет гораздо тяжелее. Мне достаточно и того, что ты веришь в меня.— И когда ты поедешь?Мне плевать на Адель. Я сама с ней справлюсь. Теперь я знаю ее секреты. Ощущаю укол вины. Я не хочу этого, и тем не менее у меня есть один секрет, который я никогда не смогу ему открыть. Она не смогла тоже.— Сегодня. Сейчас. Времени всего половина третьего. Домой мне нельзя, она поймет: я что-то затеял. Зато к тому времени, когда она сообразит, что я уехал, я буду уже на полпути к Шотландии. Позвоню тебе, когда доберусь.— Ты точно не хочешь как следует все обдумать? — Я эгоистична, мне хочется, чтобы он подольше побыл рядом со мной, не в тюрьме. — Все закрутилось так быстро. Так…— Луиза, посмотри на меня.Я подчиняюсь.— По совести говоря, разве я не делаю то, что правильнее всего? Вывожу наши чувства друг к другу за рамки всего этого?По его спокойному лицу я понимаю, что он уже знает ответ, и медленно киваю. Все обстоит именно так. Даже если все закончится плохо и никто ему не поверит, правду сказать необходимо.— Это несправедливо, — говорю я. Меня так и распирает изнутри от потребности что-то сделать с этим. — Может, мне стоит пойти к ней и…— Нет. Не вздумай. Она опасна.— Но я должна…— Луиза, она социопатка. — Дэвид стискивает мою руку. — Ты понимаешь это? Не вздумай к ней приближаться. Пообещай мне, что будешь держаться от нее подальше. На самом деле мне было бы спокойнее, если бы ты взяла Адама и уехала куда-нибудь из Лондона, пока я не сделаю то, что нужно. Но пообещай мне хотя бы не приближаться к ней.— Обещаю, — мямлю я.Несправедливо, что ей ничего не будет за сломанную жизнь Дэвида. Несправедливо, что ей ничего не будет за мою сломанную жизнь.— Хорошо. Я не переживу, если с тобой что-нибудь случится, и не хочу беспокоиться за тебя, пока разбираюсь со всем этим. Я люблю тебя, Луиза. Я очень тебя люблю.Он встает из-за стола, подходит ко мне, и мы целуемся. От него пахнет перегаром, мятными пастилками и кофе, но мне плевать. Он теплый, любящий, сильный и мой, и слезы вновь выступают у меня на глазах.— Все будет хорошо, — шепчет он, когда мы отрываемся друг от друга. — Честное слово. — Он улыбается мне. — Как ты относишься к посещению заключенных?Смеюсь сквозь слезы, которые никак не желают останавливаться.— Я всегда за новые впечатления.Он платит за кофе — это будничное действие придает всему происходящему оттенок еще большей нереальности, — и мы выходим на улицу, где я снова реву, уткнувшись ему в грудь, совершенно безразличная к тому, что нас могут увидеть.— Все будет хорошо, — повторяет он еще раз.Не будет. Ничего и никогда уже не будет хорошо, но я киваю, и мы снова целуемся: слезы, сопли, усталость и перегар. Нечего сказать, сладкая парочка. Я утыкаюсь носом ему в шею и вдыхаю его теплый запах, а потом он уходит, и остается лишь прохладный воздух и выхлопные газы. Я смотрю, как он удаляется в сторону станции метро. На меня он ни разу не оглядывается. Видимо, боится передумать.Это я во всем виновата, в тысячный раз думаю я и, привалившись к стене, принимаюсь рыться в сумке в поисках электронной сигареты. Я и мое дурацкое письмо. Просто поразительно, как быстро он уехал навстречу своей судьбе. Это каким же кошмаром должна быть жизнь, если человек испытывает облегчение, решившись сделать признание, которое, без сомнения, приведет к его аресту. Его карьере конец. Его жизнь и репутация безвозвратно погублены, а сам он будет доживать остаток дней с клеймом убийцы.Утираю слезы и подставляю лицо прохладному ветру. Я виновата во всем этом ничуть не больше, чем Дэвид. Мы оба всего лишь пешки. Адель — вот кого следует во всем винить. Думаю о единственном секрете, который мне пришлось утаить от Дэвида, — о сновидениях. О дверях. О безумии всего этого. Зачем она вообще поделилась со мной этим секретом, если так сильно меня ненавидела? Меня переполняет злость на нее, и она заглушает печаль за Дэвида и жалость к самой себе. Я должна перехитрить ее. Вывести ее на чистую воду — каким угодно способом. Может, когда до нее дойдет, что с Дэвидом ей уже в любом случае не быть, она скажет что-нибудь, хоть что-нибудь такое, что может помочь ему. Должен же быть какой-то способ заставить ее понять, что она творит. Донести до нее, что в игре, которую она затеяла, победителей не будет. И уж как минимум мне необходимо рассказать ей, что я о ней думаю. Настало время поговорить начистоту с моей так называемой лучшей подругой. Я сдержу слово, которое дала Дэвиду. Домой к ней ехать я не собираюсь. Но не говорить с ней я ему не обещала.Глава 52АдельЯ сижу в тишине кухни в компании одних лишь мерно тикающих часов. Этот звук до странности меня успокаивает. Иногда я даже размышляю об этом — о распространении по миру шумных часов, каждые из которых неумолимо напоминают нам об утекающем сквозь пальцы времени. Казалось бы, их тиканье должно наводить на нас ужас, и все же их повторяющееся тиканье почему-то обладает целительным воздействием на человеческую душу.Не знаю, сколько времени я уже так сижу. Вслушиваюсь в щелчки секунд, не обращая внимания на минуты и часы. Меня уже выкинуло на обочину моей собственной жизни. Я в ней лишняя деталь. Все уже почти кончено, и я чувствую опустошенность и печаль.Говорят, если любишь кого-то, отпусти его. Что ж, я наконец-то его отпускаю. Были и более простые способы сделать это, но нельзя сымитировать доверие, как нельзя сымитировать и веру, и прозрение. Это должно идти от сердца. Он должен был все это явственно увидеть в Луизиных глазах. Потрясение от осознания того, что она видела всю ситуацию в неверном свете. Его невиновность. Дать ему это было не в моих силах.Он в самом деле ее любит. Я не могу больше этого отрицать. Хей-хо, се ля ви. Теперь я могу сойти со сцены. Сижу и жду, прислушиваясь к тому, как по капле утекает из меня жизнь, и чувствую, будто меня уносит куда-то.Пронзительное пиликанье дешевого телефончика выдергивает меня из мечтательного полузабытья. Да, пожалуй, можно было сделать все по-другому, но так получилось куда интереснее. Пусть это будет моей лебединой песнью.Луиза на том конце линии так и фонтанирует энергией, гневом и расстройством. Полная противоположность моему спокойствию. Трубка буквально излучает все это мне в ухо.— И давно ты была в курсе? — осведомляется она. Судя по голосу, она с трудом сдерживается, чтобы не завопить на меня. — Я хочу знать, что за игру ты со мной затеяла!Она просто-таки клокочет от ярости, и ее настроение передается и мне.— А тебе не кажется, что это я должна была бы задать тебе этот вопрос? Это ведь ты трахалась с моим мужем.— Чего я не понимаю, — говорит она, пропустив мою шпильку мимо ушей, — так это зачем ты рассказала мне о сновидениях. Чего ради ты помогла мне, если был риск, что я найду вторую дверь? А после того, как найду ее, сложу два и два и получу четыре?Вот же дрянь неблагодарная.— Я тогда еще ничего не знала. — Старательно подавляю внезапно накатившую на меня волну гнева. — Считала тебя подругой. Пыталась помочь тебе. Я никогда не встречала никого похожего на меня и впервые за всю жизнь почувствовала себя не такой одинокой.Я чувствую ее недоверие. Еле слышную заминку на том конце провода.— Через вторую дверь можно попасть только в то место, которое тебе знакомо. — Я говорю медленно и раздельно, чтобы до нее точно дошло. — Место, в котором ты не была, нельзя увидеть. Необходимо визуализировать его во всех подробностях. — Прижимаюсь затылком к прохладной стене. — Однажды вечером, когда мне было одиноко и я скучала по тебе, я перенеслась через вторую дверь в твою квартиру. Мне хотелось увидеть тебя. Но вместо этого я увидела там его. С тобой. — Делаю паузу и выдавливаю из себя слезы. — Тогда все и выяснилось. С тех пор я и в курсе.Луиза для меня открытая книга. Я знаю, что ее мозг сейчас лихорадочно работает, вникая в логику моего объяснения. В голове у нее сейчас варится слишком много всего, чтобы вспомнить тот их разговор в офисе в самое первое утро Дэвида на работе — про их пьяную шалость в баре. В том самом офисе, по которому мне накануне устраивали маленькую экскурсию. А вот я этот разговор отлично помню. Весь, до последнего слова и жеста. Ее напряжение. Его панику. И тот жар, в который бросило их обоих при виде друг друга. Помню застилающую глаза пелену ярости, которую мне пришлось сдерживать до тех пор, пока мне не удалось подстроить нашу встречу, на которой она разоткровенничалась передо мной про свои ночные кошмары. После этого мой гнев переплавился в чистую радость. За эти несколько мгновений потенциальный враг обернулся даром небес. Но пока что мои слова кажутся ей вполне логичными. Кроме того, она получила от меня кое-какую важную информацию. «Необходимо визуализировать его во всех подробностях». Я просто ангел. Даже сейчас, после всего, что она мне сделала, помогаю ей.— Почему ты ничего не сказала? Зачем было рассказывать мне весь этот бред про Дэвида? Внушать мне всю эту чепуху? Всю эту ложь?Вечно в поиске ответов. Вечно хочет все знать. Ей надо было идти в детективы.— Правда и ложь отличаются друг от друга всего лишь углом зрения. А ты сама-то как думаешь? — Я сосредотачиваюсь на насущной задаче и слегка возвышаю голос, изображая боль и обиду. Она явно хочет услышать от меня признание, но моя игра еще не окончена. — Ты была моей лучшей подругой. Первой моей настоящей подругой за бог знает сколько времени. Я хотела, чтобы ты его возненавидела! Чтобы ты выбрала меня! Почему я должна терять вас обоих? Это, по-твоему, справедливо? Я никому ничего плохого не делала!Последнее утверждение, пожалуй, это уже несколько перебор, учитывая все то, что ей про меня известно, и должно производить впечатление психической ненормальности. Разумеется, в ее картине мира я и есть психически ненормальная.— Я хотела, чтобы ты любила меня больше всех. — Теперь мой голос звучит тише, как будто эта вспышка истощила мои силы. — Но ты любила его, а меня только жалела. Жалость и чувство вины — вот и все, что ты испытывала ко мне, пока сама как ни в чем не бывало спала с мужчиной, которого я люблю.Возможно, в моем положении смешно изображать из себя оскорбленную добродетель, но я не собираюсь отступать от позиции обманутой жены.— Это неправда, и ты это знаешь.Так, а вот и оборонительные нотки. Я так и вижу, как она вспыхнула. До чего же она все-таки предсказуемая.— Я была твоей подругой, — продолжает она. — И думала, что ты мне тоже подруга, и пыталась положить этому конец. Все началось еще до того, как мы вообще с тобой познакомились. Я не знала, что он женат. И пыталась прекратить эти отношения. И они прекратились.Теперь настал ее черед выдавать мне дозированную правду. Их отношения действительно прекратились, но лишь после моего вмешательства, благодаря которому он узнал про нашу дружбу. Дорогая Луиза и дальше продолжала бы раздвигать перед ним ноги за моей спиной, мучаясь угрызениями совести, если бы он не запаниковал и не порвал с ней. Защищая ее от меня. В этом весь Дэвид. Вечный спаситель женщин. Разумеется, это изложение событий не соответствует ее картине мира, поэтому она тешит себя мыслью, что в конце концов совесть в ней возобладала бы и она порвала бы с ним. Но я слишком хорошо знаю людей. Я слишком хорошо знаю ее.— Ну, теперь уж ты точно потеряла нас обоих, — с вызовом в голосе произносит она.— А вот и нет. Он от меня не уйдет. Он никогда от меня не уйдет.— Ты так ничего и не поняла. — Она разговаривает со мной как с малым ребенком. — Я поверила тебе. Я поверила всему, что ты сказала. И обратилась в полицию.— Что?! — почти ахаю я. В полном изумлении. Ну или в неплохой его имитации.— Я написала им письмо. На имя полицейского, расследовавшего пожар, в котором погибли твои родители. Того самого, который считал, что Дэвид был к нему как-то причастен. Я рассказала им все про Роба и про то, что я считаю, что его тело до сих пор находится где-то на территории поместья.— Что ты наделала? Зачем тебе это понадобилось? Я не говорила тебе этого делать!— Я сделала это, потому что была дурой и не видела, что ты ненормальная!— Они тебе не поверят, — бормочу я, вставая и принимаясь расхаживать туда-сюда по коридору с опущенной головой, как будто в мозгу у меня происходит лихорадочная работа. Она не видит меня, зато услышит мои шаги. Почувствует мою тревогу. — Они тебе не поверят!— Возможно. Возможно, они мне не поверят. — Она переводит дыхание. — Зато они поверят ему.Я застываю и спотыкаюсь на полуслове.— Что?! — переспрашиваю я.— Он сейчас едет в Шотландию, чтобы поговорить с ними. Он собирается все им рассказать. Всю правду.В трубке повисает долгое молчание, и лишь неумолчное тиканье часов нарушает эту тишину между нами.— Но этого не может быть! — выдавливаю я в конце концов. — Они не… Он не… Он ни за что бы…— И тем не менее он туда поехал. И нет, они не поверят ему. Для этого ты слишком хорошо все предусмотрела. Они арестуют его.Я слышу в ее голосе ликование, вызванное моим потрясением. Тем, как нам обеим сейчас больно. Я вижу всю ту нерастраченную любовь к нему, которую она так долго отрицала и которая теперь ярко горит внутри ее.— Мы обе знаем, что он не убивал Роба, — говорит она. — Почему ты не можешь просто произнести это вслух?— Они посадят его в тюрьму, — почти шепчу я. — Они заберут его у меня.На глазах у меня выступают слезы. Одна мысль о возможной разлуке с Дэвидом вызывает у меня физическую реакцию — даже теперь.— Почему ты не могла возненавидеть его? — Теперь настает моя очередь кричать на нее. — Почему? Зачем тебе понадобилось все это делать?Она ничего не отвечает, и я с утробным воем сползаю на пол.— Ты должна была просто его возненавидеть! — кричу я в трубку. — Ты должна была выбрать меня. — Я подтягиваю колени к груди и утираю слезы пополам с соплями рукавом шелкового халата, полностью растворившись в своей роли. — И что мне теперь делать? Он не может меня бросить. Не может. Он этого не сделает.— Уже сделал, — говорит она. Теперь из нас двоих Луиза являет собой образчик спокойствия, теперь она на коне. — Но ты можешь положить этому конец, Адель. Ты — единственная, кто может положить этому конец. Расскажи правду. Расскажи ее хотя бы мне, здесь и сейчас.Ну уж нет, дорогуша, хочется мне прошипеть ей в ответ. Не дождешься. Сначала я тебя хорошенько помурыжу.— Адель, ты нездорова.Вот спасибо тебе, Луиза, ты, несчастная похитительница чужих мужей. Мы обе прекрасно знаем, что на самом деле ты хочешь сказать «ненормальна».— Таблетки, которые ты не принимаешь, помогут тебе, — продолжает она. — Если ты пойдешь в полицию и во всем им признаешься — если то, что произошло с Робом, было несчастным случаем и ты запаниковала, — они отнесутся к тебе со снисхождением. Ты всего лишь спрятала тело. С Дэвидом они будут считать, что это было убийство. И хорошо еще, если они не решат, что он убил и твоих родителей.Я отмечаю, как она аккуратно обходит предположение, что я могла убить всех троих — чокнутая Адель.— К тебе они будут снисходительней. У тебя были смягчающие обстоятельства. Ты потеряла родителей и проходила лечение. Тебя в тюрьму не посадят, я в этом уверена.Ах ты, моя лапушка. Да, в тюрьму меня, может, и не посадят, но в психушку мне попасть тоже не улыбается, спасибо большое. Хрен редьки не слаще.— Зачем он это сделал? — стону я. — Зачем?— Он не любит тебя, Адель. Он давным-давно тебя разлюбил. Он просто пытался о тебе заботиться. Делать то, что для тебя лучше.Мне хочется дать ей оплеуху за ее лживое сочувствие и чтобы не воображала, будто ей так много известно о нашем браке. Но я сдерживаюсь, впившись вместо этого ногтями в собственные коленки, а она тем временем продолжает разливаться соловьем:— Зачем заставлять его страдать? Если ты действительно его любишь — а я думаю, что любишь, — ты можешь уберечь его от этого. Он все равно не останется с тобой. Ты не можешь привязать его к себе. Это не жизнь, ни для него, ни для тебя. Но, может быть, если ты скажешь правду, если ты защитишь его сейчас, когда он в тебе нуждается, тогда, может быть, у тебя получится хоть что-то исправить.— Ты лишила меня всего, — снова шепчу я в трубку. Она не дождется от меня никаких признаний собственной вины. Для этого игра зашла уже слишком далеко. — Что я буду без него делать?— Ты можешь поступить правильно. Доказать делом, что ты любишь его. Покончить со всем этим дерьмом. По крайней мере, может быть, тогда он не будет тебя ненавидеть. Может быть, тогда ты не будешь ненавидеть саму себя.— Да пошла ты, — шепотом цежу я, наслаждаясь ощущением грубых слов на языке. Еще некоторое время я сижу на полу, и меня бьет дрожь, а потом ярость прорывается наружу выплеском злобы. — Да пошла ты! — на этот раз уже ору я в трубку и заливаюсь слезами.Щелчок — и на том конце провода наступает тишина, и я вновь остаюсь один на один с неумолчным тиканьем часов. «Господи, как же меня иногда бесит эта ее покровительственная манера», — думаю я отстраненно, а потом поднимаюсь на ноги, убираю телефон в карман и вытираю слезы. Впрочем, кое в чем она права. Настало время мне все исправить.Глава 53ЛуизаЯ вешаю трубку, и меня начинает колотить.Удалось ли мне донести до нее хоть что-нибудь? Что она теперь предпримет? Позвонит в клинику? Разгромит дом, когда осознает, что я не врала? Я вспоминаю ее надломленный голос. Нет. Она поверила мне. Она знает, что он ушел. Пытаюсь дозвониться до Дэвида, но его телефон переключается на автоответчик. Он сейчас должен быть уже в поезде; видимо, там плохая связь. Чертыхаюсь себе под нос, но потом все же оставляю ему сообщение, что у меня все в порядке.Адам. Через час его нужно будет забирать. Как я смогу сегодня вечером разыгрывать перед ним семейное счастье, когда тут творится такое? Ох, мой малыш, я так его люблю, но сегодня мне совершенно не до него. У меня просто голова идет кругом. И потом, нельзя сбрасывать со счетов Адель. Она знает, где я живу. А вдруг ее горе переродится в ярость? Социопатка. Так Дэвид ее охарактеризовал. А вдруг она заявится ко мне, когда все это до нее дойдет? Можно, конечно, снять на какое-то время номер в отеле, но тогда придется потом как-то объяснять все это Иэну, когда они в следующий раз увидятся с Адамом. И потом, в глубине души мне хочется знать, насколько сильно снесет крышу у Адели. Если она явится сюда, мне нужно быть к этому готовой. Думаю, в отсутствие Дэвида она утратит контроль над собой. Я почти надеюсь, что именно так и произойдет. Это помогло бы подтвердить версию событий в изложении Дэвида.Звоню Иэну, дав себе обещание, что завтра непременно свожу Адама куда-нибудь поужинать в особой обстановке.— Привет, — говорю я, когда он, слегка встревоженный, берет трубку. Я никогда не звоню ему на работу. Это все давным-давно в прошлом. — Ничего не случилось. Я просто хотела попросить вас с Лизой об одолжении. Хотя, конечно, это из разряда таких вещей, о которых надо предупреждать заранее.— Что такое?— Ты не мог бы взять Адама сегодня к себе? Забрать его из группы пребывания? У меня тут все пошло кувырком, и я не успеваю сама забрать его вовремя, к тому же меня вечером пригласили на ужин.— Конечно! — говорит он. — Я позвоню Лизе, она съездит и заберет его.В его голосе мне слышится энтузиазм. Видимо, он решил, что я иду на свидание. У его бывшей жены наконец-то налаживается личная жизнь.— Спасибо. Ты чудо.— Не за что. И хорошего тебе вечера!Мы прощаемся и вешаем трубки. Как странно, что любовь способна перейти в ненависть, а потом в такую вот спокойную дружбу.Все это время я подавляю побуждение сбегать в магазин за бутылкой вина. Как бы я ни твердила себе, что выпью всего один бокал, в моем теперешнем настроении я до звонка Дэвида приговорю всю бутылку целиком, а мне не верится, что, запьянев, я не стану просить его передумать.К тому же не стоит забывать про Адель. Если она заявится ко мне, а я окажусь нетрезва, у меня не будет против нее вообще никаких шансов.Глава 54АдельВремя летит, так, кажется, говорят? Тик-так, тик-так. Минуты улетают со страшной скоростью. Минуты последнего дня моей жизни. Я не ожидала, что он настанет сегодня. Не думала, что в одиночестве встречу мой последний час. Я планировала проделать все в выходные, когда Адам будет в отъезде, а Дэвид дома. Возможно, будет спать, напичканный снотворным, но все-таки дома. Впрочем, звезды сошлись в мою пользу, и Адам сегодня ночует у отца, а Дэвид… что ж, Дэвид на всех парах мчится в Шотландию, навстречу собственному краху. Возвращается к корням с целью облегчить свою больную совесть. Оно и к лучшему. Меньше сложностей, да и к тому же главные роли в этой пьесе все равно отведены нам с Луизой. Дэвид всего лишь приз в этом перетягивании каната. И она, и я уже устали от борьбы. Настало время заканчивать игру. И определить, кто станет в ней победителем, а кто проигравшим.Декорации расставлены, все готово. Я привожу в порядок спальню, затем пишу письмо и в запечатанном конверте оставляю его на столе в кабинете Дэвида. Пришлось раскошелиться на новый недешевый канцелярский набор. Все отпечатки пальцев на нем принадлежат только мне. Никто не сможет сказать, что Дэвид заставил меня сделать это силой. Мой план продуман до мелочей и должен пройти без сучка и задоринки. Чтобы все выглядело как надо.Остается еще пара часов, и, отрепетировав все несколько раз, пока меня не начинает от этого тошнить, я принимаюсь бесцельно бродить по нашему пустому дому, прощаясь с ним. Сердце у меня колотится, во рту пересохло. То и дело бегаю в туалет. Впервые за все время вдруг понимаю: мне страшно.Дождь перестал, и я выхожу в дышащий вечерней прохладой сад, наслаждаясь ощущением мурашек на коже. Оно действует на меня успокаивающе. Как там было у Шекспира? Нужно просто натянуть решимость, как струну, и все получится?[4] Ветви деревьев нависают над лужайкой и цветочными клумбами, но они пышные и зеленые, дыхание приближающейся осени еще не тронуло листву. Прямо-таки одомашненная версия леса в поместье. Интересно, если ничего тут не трогать, через сколько времени вся эта благопристойно подстриженная и подровненная природа вернется к своему буйному состоянию? Я чувствую себя как этот сад. Буйным духом, втиснутым в рамки чужих представлений о благопристойности. Еще ненадолго задерживаюсь в саду, впитывая в себя все эти запахи, свежесть ветра и общую картину этого вечера, а потом, когда сумерки сгущаются, превращаясь в ночь, и я начинаю дрожать от холода, возвращаюсь обратно в дом.Минут сорок, если не дольше, нежусь под горячим душем. Время, кажется, начало течь быстрее, точно зная о моем усиливающемся ужасе и играя со мной. Подставляя тело дымящимся струям воды, я глубоко дышу, чтобы совладать с нервами. У меня все под контролем. У меня все и всегда было под контролем. И я не позволю себе сейчас, когда все уже почти кончено, раскиснуть и превратиться в хлюпающую носом, воющую, трусливую женщину.Сушу волосы, с удовольствием погружая пальцы в их блестящую густую массу, потом придирчиво изучаю себя в зеркале, прежде чем облачиться в свою лучшую шелковую пижаму. Тянет плакать, хотя я понимаю, что это нелепо, и чувствую к себе легкое отвращение. Потом еще раз проверяю, что все на месте, хотя самолично подготовила комнату всего пару часов назад и точно знаю: все нужное у меня под рукой. Прямо как Дэвид, то и дело перепроверяющий, не исчез ли его паспорт, в наши редкие выезды в отпуск. При мысли о Дэвиде я улыбаюсь. Она меня успокаивает. Это все ради него. Все и всегда было ради него. Я очень-очень его люблю.Бросаю взгляд на часы. Десять вечера. Примерно через полчаса или что-то около того будет уже пора. Вытягиваюсь на кровати и закрываю глаза.Глава 55ЛуизаПерезванивает он только в одиннадцатом часу, и к этому времени я уже готова лезть на стены. Меня медленно накрывает осознание того, что он затеял. В следующий раз мы с ним можем увидеться в комнате для свиданий в тюрьме. Меня мутит и потряхивает, как будто я перепила крепкого кофе, и голос Дэвида в трубке отзывается во мне волной невыносимого облегчения. Он в отеле в Перте, ждет Вигнелла, который уже едет на встречу с ним. Я радуюсь, что не поддалась желанию выпить. Если он держится, то и я тоже могу. Признаюсь ему в том, что позвонила Адели, не в силах больше держать это в себе.— Мне не удалось вынудить ее признаться. Голос у нее был виноватый, и она была явно раздавлена, но так и не сказала, что ты невиновен. Прости. Мне хотелось заставить ее осознать, что она натворила. Я надеялась, что она будет честна. Хотела попытаться убедить ее рассказать правду про часы, про то, что случилось.— Ничего страшного, Лу, — говорит он. Голос у него совсем не сердитый, просто усталый и безнадежный. Но мне нравится слышать такое сокращение от моего имени из его уст. Оно звучит как-то интимно. — Она не умеет говорить правду. Только прошу тебя, будь очень осторожна. Думаю, ты не до конца понимаешь, что она собой представляет. Я не перенесу, если с тобой что-нибудь случится.— Ничего со мной не случится. Честное слово. Я буду рядом, когда понадоблюсь тебе.Я говорю штампами, но меня это не волнует.— Похоже, это он, — торопливо говорит Дэвид в трубку, заметив кого-то в сотнях миль от меня. — Позвоню, когда смогу. Обещаю. И пожалуйста, не ночуй сегодня дома, ладно? Попросись хотя бы к соседке.— Дэвид, я…Не знаю, что ему сказать. «Я люблю тебя»? Ну или что-то с перспективой этого в будущем. Я никогда еще не была так уверена, что могу кого-то полюбить, как сейчас с Дэвидом.Но завершить мое полуобъяснение в полулюбви мне не удается. Связь обрывается: им завладевает полицейский.Напряжение, владевшее мной все это время, мгновенно отпускает. Все, дороги назад больше нет. Передумать не получится. Чувствую себя опустошенной и выпотрошенной и эгоистично жалею, что Адама нет дома и я не могу зайти в комнату к нему спящему и напомнить себе, что мне в жизни очень повезло. Вместо этого иду в кухню и достаю из буфета бутылку джина и апельсиновый тоник. Все лучше, чем ничего. Наливаю себе в бокал неразумно щедрую порцию, когда тренькает телефон. Сообщение!С сердцем, колотящимся где-то в районе горла, бросаюсь обратно в гостиную. Это от Дэвида? Полицейский сказал ему ехать домой и проверить свою собственную голову? Они отпускают его, даже не выслушав? Решили, что не стоит тратить на него время?Сообщение оказывается не от Дэвида. Оно от Адели. Я была настолько уверена, что оно от него, что какое-то время просто смотрю на телефон, прежде чем до меня доходит, и тут у меня холодеет под ложечкой. Что на этот раз? Что она собирается предпринять? Нажимаю кнопку, чтобы открыть ее сообщение.Ты была права. Я должна все исправить. Честно рассказать обо всем, что случилось. Я не могу жить без Дэвида, а они отберут его у меня. Но в психушку я тоже не пойду. Я не могу. Не хочу оказаться в каком-то ужасном месте среди психов. Это моя голова. Не хочу, чтобы в нее лезли. У меня не хватит сил это перенести, и жить без Дэвида тоже. Поэтому я собираюсь выбрать простой выход, чтобы спасти его. Может, конечно, на самом деле он вовсе не простой, но другого выхода у меня нет. Наверное, на самом деле так будет правильней всего. Надеюсь, ты счастлива. Может, когда меня не станет, он тоже будет счастлив. Я была твоей подругой, Луиза, пусть и недолго. Пожалуйста, помни об этом.Оторопело смотрю на текст, пытаясь его осмыслить. Что она собирается делать? Что пытается сказать? Выбрать простой выход? Что это значит? Где-то в мозгу тревожной сиреной звучит какая-то мысль, но у меня не получается ее уловить. Все это совсем не совпадает с тем, чего я от нее ожидаю. Но потом я вспоминаю, какой голос у нее был, когда она сегодня говорила со мной по телефону, раздавленная и захлебывающаяся слезами. Может, она и ненормальная, но она действительно любит Дэвида. Она не знает, что такое жить без него.Простой выход. Она собирается покончить с собой. Вспоминаю запас таблеток в их шкафчике. Она что, хочет принять их все? Именно это она задумала?Пытаюсь дозвониться до нее, но она не берет трубку. Черт, черт, черт. В ушах у меня звенит от напряжения. Что же мне делать? Звонить в полицию? И что я им скажу? А вдруг это все неправда? Это ведь Адель. А вдруг это какая-то проверка? Хитрость? А что, если нет? Даже после всего, что произошло, я не хочу, чтобы это было на моей совести, если окажется, что я могла ее спасти. Но как узнать?И тут в голову мне приходит мысль. Можно попробовать одну вещь. Мою собственную ненормальность, которую она во мне открыла. Мою новообретенную способность.Проглатываю половину джина с тоником и опускаюсь на диван. Если я смогу ее увидеть, тогда я пойму. Замедляю дыхание. Постепенно расслабляю мышцы шеи. И думаю о двери. Концентрируюсь, как никогда прежде, и — вижу переливчатую серебристую зыбь. Воспроизвожу в памяти дом Адели. Ее спальню. Дорогую кованую кровать. Стену с тремя зелеными полосами. Мягкость хлопкового постельного белья на кровати подо мной. Деревянные половицы. На мгновение мне кажется, что я вот-вот окажусь там, но потом дверь выталкивает меня обратно и исчезает. Слишком далеко. Я не могу перемещаться на такие расстояния. Пока не могу.Кляня себя, ее и все на свете, наконец усаживаюсь прямо и хватаю телефон. Загружаю приложение «Убера». Ближайшая машина может быть у меня через две минуты.«Я была твоей подругой, Луиза, пусть и недолго».Черт бы побрал все на свете. Черт, твою мать, черт, черт, надо туда ехать. Надо ехать. У меня нет выбора. Не захватив с собой даже куртку, я выскакиваю за дверь, в холодную ночь.Такси, как и было обещано, приезжает практически сразу же, едва я оказываюсь на улице. Бросив водителю адрес, оставляю на телефоне у Дэвида сообщение, куда я поехала и зачем. Если это какая-то ловушка и что-то пойдет не так, он, по крайней мере, будет знать, что со мной случилось. Кто со мной случился. Снова пытаюсь набрать ее номер. Она по-прежнему не берет трубку. Притопываю ногой, подавшись вперед на своем сиденье, словно пытаюсь заставить машину ехать быстрее.Сколько времени прошло с того момента, как я получила сообщение? Минут десять максимум. Но может быть, это уже на несколько минут больше, чем нужно. Неужели я уже опоздала?Выскакиваю из машины еще до того, как она успевает полностью остановиться, рассеянно прощаясь уже на ходу. Взлетаю по массивным каменным ступеням и трясущейся рукой жму на кнопку звонка. За дверью слышится его трель, но ни в одном из окон первого этажа не видно света. Снова нажимаю на кнопку и держу ее секунд пять, если не больше, но все без толку.Нагибаюсь и заглядываю в щелку почтового ящика.— Адель! Это я!Сквозь щель тянет едким запахом. Дым? В дальнем конце коридора, со стороны кухни, мелькают какие-то оранжевые сполохи. Черт. Твою же мать. Пожар.Что там написала Адель? Что она собирается все исправить? Выходит, она говорила скорее о своих родителях, чем о Робе? Ее родители погибли в пожаре, и в цветочном магазине, где она работала, тоже случился пожар. Так вот какие у нее методы? И с собой она в виде искупления тоже решила покончить тем же способом? Снова звоню в дверь, чувствуя, как горит от паники лицо, потом вспоминаю про ключ и принимаюсь копаться в вазоне с цветком. Перекопав весь горшок, я вынуждена признать, что его там нет. Она забрала его. В дом мне не попасть.Не знаю, что делать. А вдруг ее там нет? Вдруг она пытается подстроить все так, чтобы меня арестовали за поджог или еще за что-нибудь? А с другой стороны, вдруг она там, наверху, в своей комнате, напичкавшись таблетками, лежит и готовится сгореть, задохнуться в дыму, или каким там еще образом люди погибают при пожарах? Колочу в дверь кулаками. Она так близко и в то же время так далеко.Так близко.Думаю про вторую дверь. Я сейчас совсем рядом с ней. Может быть, отсюда у меня все получится. Сажусь на крыльцо и, устроившись в уголке, прислоняюсь спиной к перилам. Делаю несколько глубоких вдохов; поначалу они выходят прерывистыми, но постепенно мое дыхание становится ровным. Я очищаю свой разум, фокусируясь на серебристой двери. Теперь, когда я перестала бояться, это получается у меня все лучше и лучше. Я могу вызывать ее сознательно, а не ждать, пока она возникнет сама.Когда в темноте у меня перед глазами проступают яркие мерцающие очертания, я начинаю представлять спальню Адели. Картинка четкая и ясная. Стены, выкрашенные в цвета лесной зелени, накрепко связанные с чувством вины. Дверь в ванную в углу. Прохлада старинных кирпичных стен. Большое зеркало на дверце шкафа. Я вижу все это совершенно отчетливо, а потом вдруг прохожу через дверь и……Вот я уже внутри, парю под потолком комнаты. Свет не горит, но я вижу Адель — она лежит на кровати, неподвижная и безупречная, в пижаме из кремового шелка. Нигде нет ни намека на таблетки, ни воды, чтобы их запивать, но я ощущаю ужасающую пустоту, исходящую от нее, как будто она уже мертва. Какая-то безжизненная серость висит в воздухе вокруг ее тела, смешиваясь с первыми струйками дыма, которым уже тянет из коридора внизу.Ее тут нет, понимаю я. Она еще не умерла, но уже покинула свою телесную оболочку. Ей не хочется чувствовать, как она будет умирать. Не хочется при этом присутствовать. Может, она боится передумать? Запаниковать в самую последнюю минуту? Так вот что произошло с ее родителями.Приближаюсь к ней, хотя снизу уже доносится треск. Пламя распространяется не бесшумно, и, судя по звукам, которые я слышу, внизу уже полыхает в полную силу. Надо было вызвать пожарных. Надо было вызвать полицию. Надо было предпринять хоть что-то действенное. Кто-нибудь из соседей скоро заметит зарево, но будет уже слишком поздно. Не знаю, как Адель развела огонь, но он распространяется по дому. Нужно каким-то образом вытащить ее на улицу. Машинально тянусь к ней, но у меня нет рук, я бесплотна, я всего лишь сгусток энергии. Что мне делать? Как вытащить ее отсюда?В голове у меня кристаллизуется мысль, хладнокровная и отчетливая, как будто, освободившись от власти химических процессов в моем теле, я утратила способность испытывать панику. Это полный бред, и я понятия не имею, возможно ли такое в принципе, но это может быть моим единственным шансом спасти ее.Ее телесная оболочка пуста. А я тут, рядом. Понадобится всего минуты три-четыре, чтобы сбежать по лестнице вниз и выбраться из дома, и тогда мы обе будем в безопасности. Никакой другой возможности нет. Вскоре огонь перекинется на лестницу, и тогда выход будет отрезан. Здесь повсюду паркет, к тому же покрытый лаком. С какой скоростью огонь распространится по нему на весь дом?Я смотрю на ее тело, по-прежнему против воли восхищаясь ее красотой, а потом думаю о ее глазах. Орехового цвета. Представляю, как смотрю ими. Интересно, каково было бы оказаться в этом теле, таком подтянутом, крепком и стройном. Представляю, как становлюсь Аделью, проникаю в это тело, подчиняю его своей воле, а потом — одновременно с ощущением какого-то ужасающего толчка, сотрясающего самую мою сущность, меня охватывает чувство, что произошло что-то очень-очень неправильное, — я оказываюсь внутри ее.Глава 56ПОСЛЕ— В своем предсмертном письме она ничего не написала про пожар в доме ее родителей, — говорит инспектор Паттисон, — но, судя по результатам экспертизы, причиной стало возгорание в распределительном щитке.Это коренастый пузатый коротышка в костюме, который явно видал лучшие дни, но усталый от жизни взгляд выдает в нем кадрового полицейского. От него исходит ощущение надежности. Люди ему верят. Он спокоен.— Пожар, который она устроила в вашем доме, доктор Мартин, тоже начался с распределительного шкафа на кухне, так что, возможно, это косвенно указывает на ее вину.— Уже известно, что она использовала? — спрашивает Дэвид.Вид у него бледный и осунувшийся, какой обычно бывает у людей, которые только начинают отходить от шока. Ну еще бы. «Ура-ура, ведьма умерла».— Пропитанные скипидаром кухонные полотенца.Дэвид кивает:— Вполне логично. Она делала в доме ремонт.— Мы нашли ее предсмертное письмо, что-то вроде исповеди, на столе у вас в кабинете. Оно полностью подтверждает показания, которые вы дали инспектору Вигнеллу в Перте. Она сбросила тело Роберта Хойла в колодец на территории ее поместья, и на ней в этот момент были ваши часы. Мы получили из Шотландии подтверждение, что останки обнаружены именно там, где она указала. Естественно, они находятся в состоянии практически полного разложения, но мы полагаем, что методы судебной стоматологии помогут нам подтвердить личность погибшего. Кроме того, учитывая характер гибели вашей жены — передозировка героином, которую она указывает и в качестве причины смерти мистера Хойла, — можно сделать предположение, что она попыталась таким образом, если можно так это назвать, искупить свою вину. Возможно, на ее совести были оба эти эпизода: и ее родители, и мистер Хойл.— Но откуда она взяла героин? Уж чем-чем, а этим она совершенно не увлекалась.— Энтони, — говорю я, как будто эта мысль только что меня осенила. Горло у меня до сих пор саднит от дыма, и мой голос звучит сипло. — Энтони Хокинз. Я несколько раз видела, как он крутился поблизости от нее. Может, она поручила ему раздобыть эту дрянь?— Хокинз?Инспектор записывает себе фамилию.— Мой пациент, — поясняет Дэвид. — Точнее сказать, бывший пациент. Наркоман и обсессивный тип. Однажды даже заявился ко мне домой.Я вижу, как у него случается прозрение.— Дверь ему тогда открыла Адель. Может, его одержимость перекинулась на нее. Адель очень красивая… была.— Мы с ним поговорим. Что касается предсмертного письма вашей жены, оно написано ее почерком, и больше ничьих отпечатков пальцев ни на конверте, ни на бумаге нет, так что его, без сомнения, написала она. — Он вскидывает на нас глаза. — И это для вас очень хорошая новость. Хотя вам повезло, что оно не сгорело во время пожара.— В этом вся Адель, — замечает Дэвид с горькой полуулыбкой на лице. — Даже глядя в глаза смерти, она не смогла полностью освободить меня.Я едва слушаю, что он говорит. Все, о чем я могу думать, — это что Дэвид держит меня за руку, крепко сжимая ее в своей. Это давно забытое ощущение. Вчера ночью, несмотря на то что два дня перед этим нас водили по всем кругам полицейского если не ада, то чистилища, мы занимались любовью, смеялись, улыбались друг другу и сжимали друг друга в объятиях. Мне кажется, что я во сне.— А Дэвида не посадят в тюрьму? — с беспокойством спрашиваю я.— Не могу ничего сказать по этому поводу до окончания расследования. Потом, если вам будут предъявлены формальные обвинения, мы уведомим вашего адвоката. Впрочем, в этом деле есть смягчающие обстоятельства. На момент смерти мистера Хойла она находилась в болезненном состоянии, а он пытался защитить ее. Хотя, даже если его смерть наступила в результате несчастного случая, все равно остается тот факт, что Адель скрыла тело, а Дэвид в таком случае будет считаться соучастником.— Я понимаю, — говорит Дэвид. — И не буду оспаривать никакие обвинения.— И психиатрией, я полагаю, в ближайшее время заниматься тоже не будете?Вид у Паттисона сочувственный. Из всех преступников, которых ему довелось повидать за годы службы, Дэвид, должно быть, меньше всех подходит на эту роль.— Нет, — отвечает Дэвид. — Не буду. Я это заслужил. Впрочем, я не слишком расстроюсь. Наверное, крутые перемены в жизни — это именно то, что мне сейчас нужно.С этими словами он смотрит на меня и улыбается, и я до ушей улыбаюсь ему в ответ. Скрывать наши чувства от полицейского нет нужды. Про роман, новую любовь Дэвида, было все сказано в письме.Мне ли этого не знать? Ведь я сама его написала.Откидываю с лица непривычные светлые волосы, и мы с Дэвидом выходим из полицейского участка. Тело Луизы — теперь мое — до сих пор кажется мне чужим. Неожиданная необходимость таскать на себе лишние семь килограммов веса поначалу несколько замедляет мои движения, но иметь более пышную фигуру оказывается очень даже занятно, и если Дэвиду она нравится, значит так тому и быть. Но зато ей пора уже носить очки для дали. Думаю, сама она не успела еще этого осознать.Ах, Луиза, какая же она была умница. Как великолепно она действовала. Ну и себе тоже нужно отдать должное. Мой план прошел без сучка и задоринки. После неудачной попытки купить героин в том жутком железнодорожном переходе, когда нежная бедняжка Адель заработала тот самый фингал под глазом и едва не лишилась сумочки, судьба послала мне Энтони Хокинза. Он был просто счастлив возможности что-то для меня сделать. Наркотики, шприцы и прочие необходимые вещи — всего этого у него имелось в достатке.Мне хватило времени попрактиковаться с героином, чтобы определить, какую дозу я могу ввести себе — между пальцев ног, чтобы никто не заметил следов, — так, чтобы не отключиться сразу же после укола. Именно за этим занятием застала меня тогда Луиза, явившись к нам домой, но очень удачно списала мое состояние на таблетки. Неожиданный бонус.Вновь перебираю в памяти события того вечера. Подготавливаю все необходимое для пожара. Остается только поджечь. Дождавшись, когда станет уже достаточно поздно, отправляю ей сообщение с намеком на то, что я собираюсь покончить с собой. И наблюдаю за ней. Как она пытается увидеть меня, но у нее ничего не выходит. Прямо перед тем, как такси с Луизой тормозит перед домом, я зажигаю огонь и бегу по лестнице на второй этаж. Когда она в первый раз звонит в дверь, я ввожу себе точно рассчитанную дозу героина, а остатки наркотика прячу под кровать, где уже ждут своего часа хирургические перчатки, позаимствованные у Дэвида. Затем прохожу сквозь вторую дверь. Вижу ее на крыльце. И вот тут наступает самый ответственный этап. Выбрать нужный момент после того, как она покинула свое тело, и войти в него. Внимательно прислушиваться к себе в ожидании первых признаков внутренней дрожи, свидетельствующей о том, что происходит что-то не то. Уловить в воздухе вибрацию, говорящую о том, что она входит в мое тело. Если бы она решила вернуться в свое тело, меня оттуда наверняка выкинуло бы.Но фортуна благоволит смелым, и ее оболочка становится моей. Хватаю ключ из тайника над верхним косяком двери, куда заблаговременно его перепрятала, и в клубах дыма взлетаю по лестнице на второй этаж.Она слегка постанывает, лежа на постели с остекленевшим взглядом. Это все действие героина. При виде меня ее взгляд становится чуть более осмысленным. Моими глазами на меня в ее теле смотрит она, Луиза. Ей страшно, несмотря на действие наркотика. Кажется, она пытается выговорить мое имя. Во всяком случае, издает какой-то булькающий звук. Прощаться с ней я не собираюсь. На это у нас с ней нет времени. Натягиваю перчатки и достаю из-под кровати шприц с остатками героина. Вкалываю его ей (мне?) между пальцев ноги. Все, готово дело. Спи спокойно, моя девочка.Бросаю шприц на пол, сую перчатки в карман, чтобы избавиться от них позже, и стаскиваю ее с постели, благодаря себя за худобу, а ее за то, что успела немного подкачаться. Потом в дыму волоку ее по лестнице и вытаскиваю на крыльцо. В ночной темноте уже слышен вой сирен, а на улице перед соседним домом топчется та самая маленькая пожилая соседка в халате, прижимая к груди свою шавку.Дальше рассказывать практически нечего. Когда приезжают пожарные, я рассказываю им про сообщение и про то, как откопала из тайника в вазоне ключ и пыталась спасти ее. Впрочем, она к тому времени была уже мертва. Скорее всего, это произошло еще во время спуска по лестнице.Прощай, Адель, здравствуй, Луиза.Если любишь кого-то, отпусти его. Интересно, кто только выдумал эту чушь?Глава 57ТОГДА— Я именно этим и была занята, когда погибли мои родители, — говорит Адель. Они растянулись перед камином, книга Шекспира, которую она читала ему, забыта и отброшена в сторону. — Летала куда взбредет в голову. Как будто я ветер или что-нибудь еще в том же роде. Носилась над полями.Она возвращает косяк Робу, хотя он ему не очень-то и нужен. Он гонялся за драконом, как он это называет. Курил героин. Ну хотя бы не кололся. И на том спасибо.— Это началось, еще когда я была маленькая, — продолжает она. — Я читала про осознанные сновидения в старинной книжке, которую дал мне Дэвид, а потом, как только я это освоила, началось то, другое. Поначалу я могла делать это только во сне. Наверное, это было как-то связано с гормонами или с чем-то еще. Может, в детстве у меня не было таких способностей к самоконтролю. Но господи, это всегда было так прекрасно. Это тайное умение. Сначала у меня получалось переноситься только в те места, которые я могла представить. И только совсем недалеко. Но потом, с годами, у меня начало получаться все лучше и лучше. Ну или как-то естественней. Теперь я могу делать это вообще без усилий и летать куда захочу. Как-то раз я попыталась рассказать об этом Дэвиду, но он только посмеялся надо мной. Решил, что это какая-то шутка или еще что-нибудь. Я тогда поняла, что он никогда в жизни мне не поверит. Ну и никому больше об этом не рассказывала. Пока не познакомилась с тобой.— Так вот почему ты отказывалась спать, — говорит Роб.Он берет ее за руку и стискивает пальцы, и ей это приятно. Приятно иметь возможность с кем-то поговорить об этом. Поделиться всем этим с кем-нибудь.— Да, — произносит она тихо. — Это из-за меня мои родители погибли. Пожар начался самопроизвольно, что бы там кто ни говорил, но если бы я в тот момент была там, даже если бы я просто спала, то проснулась бы. Я могла бы что-то сделать. Но меня там не было. Я летала над лесом, наблюдала за совами и прочей живностью, которая не спит по ночам.— В жизни всякое случается, — говорит Роб. — Тебе нужно оставить это в прошлом и жить дальше.— Согласна, — говорит она. И потом добавляет, более откровенно: — Я не думаю, что смогла бы прекратить делать это, даже если бы попыталась. Это часть меня. Часть моей личности.— И что это за вторая дверь такая? — интересуется он. — Я уже видел ее пару раз, но струхнул. Я писал об этом в тетрадке.— Почему ты ничего мне раньше не говорил?— Не хотел, чтобы ты решила, что я псих.Теперь настает ее черед пожимать ему пальцы. Она любит Роба, она очень его любит. И может, Дэвид и отнесся к нему без особого восторга — хотя он ничего такого не сказал, она-то видела, — но она уверена, что со временем он привыкнет и полюбит его тоже.— Ну, если ты и псих, тогда мы с тобой оба одинаковые психи, — говорит она.Они дружно смеются. Она счастлива. И он тоже. А еще у нее есть замечательный Дэвид. Ее ждет чудесное будущее.— Здорово, что ты тоже можешь это делать. Это просто потрясающе.— Слушай, — говорит Роб, переворачиваясь на бок и приподнимаясь на локте. — Мне тут в голову пришла одна идея, которую можно попробовать. Это будет просто чума.Глава 58РобМы стоим у могилы, держась за руки. Сегодня мы хороним наше прошлое. Прощаемся с ним навсегда. Смотреть там практически не на что, лишь имя да две даты. А что еще мог Дэвид высечь там, на этом надгробии из черного мрамора? «Любящей жене»? Едва ли. Да и в любом случае, может, там и лежит тело Адели, но на самом деле на этом клочке земли погребена Луиза.Маленькая бедняжка Адель. Моя трагическая Спящая красавица. Такая милая и добрая — и такая недалекая. Я по-своему любил ее, я действительно ее любил. Но вышло как в «Ромео и Джульетте». Ромео считал, что любит Розалинду, пока не увидел Джульетту. Бывает любовь такой силы, что она сметает все остальное на своем пути.До сих пор до мельчайших подробностей помню тот миг, когда впервые увидел Дэвида. Адель, бегущая по усыпанной гравием дорожке, такая по-девчачьи восторженная, и я, мнущийся в темном углу на крыльце, полный негодования на его грядущее вторжение в наш маленький парадиз.А потом он вышел из этого своего драндулета и… меня словно ударило молнией. На мгновение я утратил способность дышать. Я почувствовал себя ослепленным и прозревшим одновременно. Это была любовь с первого взгляда — любовь, которая не может умереть. Адель с ее добротой и мягкостью немедленно поблекла в сравнении с ним. Те чувства, которые я испытывал к ней, оказались лишь пылью на ветру. Они развеялись в одну секунду. Дэвид был сильным. И умным. Меня в самое сердце поразила его сдержанность. Эта его спокойная уверенность. Я наконец-то понял, почему Адель так сильно его любит, но в то же самое время отчетливо видел, что она не даст ему двигаться вперед. Она была слишком ущербной для такого выдающегося человека, как Дэвид. Ему нужен был кто-то ему под стать. Ему нужен был я.Все выходные я едва мог говорить, лишь мямлил что-то невразумительное в ответ на его вопросы или выставлял себя полным идиотом, пытаясь быть смешным, и в глубине души хотел, чтобы Адель куда-нибудь свалила со своей суетой и оставила нас в покое, чтобы я мог насладиться его обществом. Тогда я понял: он должен быть моим. Просто обязан. Это была судьба.Обе ночи я провел без сна, слушая, как они смеются и трахаются, и меня просто корежило. Мне хотелось ощутить эти сильные крестьянские руки на моей коже. Я вспоминал, как в Вестландз отсосал санитару, чтобы он раздобыл мне травку, и представлял, как восхитительно было бы сделать это с кем-то таким, как Дэвид. С кем-то, перед кем я преклонялся. Мне хотелось прикоснуться к шрамам Дэвида и напомнить ему, что, если бы не она, ему не пришлось бы пережить эту боль. Я прошел сквозь вторую дверь и какое-то время подглядывал за ними, растравляя себя зрелищем его мускулистой спины, в то время как он раз за разом вонзался в нее, распластанную под ним. Мне хотелось на себе ощутить этот пыл. Эту любовь. Чтобы это я содрогался под ним, под напором его страсти.Когда он уехал обратно в университет, у меня было такое чувство, как будто у меня вырвали душу. Я был опустошен. Без него я не хотел жить. Почему он достался Адели? Глупой слабой Адели, которая даже не понимала своего счастья? Которая принимала его любовь за должное? Она получила целую кучу денег, а ей было на это ровным счетом наплевать. Если бы у меня было все это, да еще и Дэвид в придачу, я бы превратил его жизнь в сказку.Именно тогда все это и пришло мне в голову. Мой простой и леденящий душу план.— Ну что, пойдем? — говорю я и наклоняюсь поцеловать его полными губами Луизы.Он кивает:— Адам, наверное, уже заскучал.Мы идем в лучах осеннего солнца обратно к машине, и я размышляю о том, как прекрасна жизнь, когда любишь.Во второй раз все проще. С Луизой все прошло проще. Все страхи остались на этапе планирования. О том, что могло пойти не по плану. С Аделью я боялся, что ничего не получится, даже когда она согласилась на мою безумную идею. «А давай попробуем поменяться телами, всего на минутку! Неужели тебе никогда не было любопытно, как это — иметь член?»Луиза, разумеется, никогда не пошла бы на это, но Адель была совсем молодой, а молодость печально известна своей глупостью. К тому же она была обкуренная и радовалась возможности наконец-то поделиться с кем-то своим секретом. И разумеется, я ей нравился. Идеальный шторм. Я принял приличную дозу героина, но ровно такую, чтобы, если бы я сосредоточился, она ничего не заметила. Мы со смехом отправились в лес. Как там она сказала? «Если мы собираемся заняться магией вуду, надо делать это ночью на поляне». Так мы и сделали.А потом мы обменялись телами. Покинули каждый свое, сосчитали до трех и вошли в тела друг друга. Она даже не успела понять, что с ней случилось. Косяк-другой время от времени не мог подготовить ее к мощи героинового кайфа. А еще через несколько секунд игла вошла в кожу. И привет, передоз. Все в точности как с Луизой.Пока, Роб, здравствуй, Адель.Дотащить тело до колодца оказалось нелегким делом. Женские тела такие хилые, а для меня это оказалось полнейшей неожиданностью. На джинсы налипла прелая листва и грязь, все мое субтильное тело ломило; от усилий я взмок, и теперь на сыром пронизывающем ветру меня познабливало. Я ожидал, что мир переменится, но все вокруг выглядело ровно так же, как прежде. Единственным, что изменилось, был я сам. Часы, слетевшие с моей руки в колодец следом за ней, были незапланированной случайностью. Я, впрочем, не очень расстроился. Он ведь подарил их ей, а не мне. На мое тело, брошенное гнить в колодце, мне тоже было, в общем, плевать. Оно все равно никогда мне не нравилось. Оно совершенно не отражало моей внутренней сути. Я заслуживал чего-то получше, нежели эта щуплая прыщавая оболочка. Тетрадь, впрочем, я сохранил. Единственная ниточка, связывавшая меня с моей прошлой жизнью. Те страницы, на которых было написано про вторую дверь, я вырвал — нельзя было допустить, чтобы Дэвид случайно на них наткнулся, — а тетрадку спрятал в коробку с барахлом, оставшимся после родителей Адели. Она до сих пор у меня. Кто бы мог подумать, что она так мне пригодится? Как знать, может, этот раз был не последним.В тот раз, с Аделью, я действовал не блестяще. Надо было продемонстрировать больше угрызений совести по поводу трупа в колодце. Думаю, это стало для Дэвида первым звоночком. И это я еще не говорю о кошмарном известии о моей беременности. Мне так тяжело давалось привыкание ко всем прочим прибабахам женского организма и необходимости думать и говорить о себе в женском роде, что я даже и не вспомнил, что у меня должны были бы прийти месячные, и оказался абсолютно не готов к тому, что во мне растет совершенно отдельное существо. И потом, это был ребенок Адели, а не мой. А мне ничего связанного с ней в моей новой прекрасной жизни с Дэвидом было совершенно не нужно. К тому же я не настолько хорошо знал Адель. И их историю. Все это не могло не повлиять на любовь Дэвида ко мне. Мне пришлось симулировать слишком много нервных срывов, чтобы удержать его, и, разумеется, без шантажа дело тоже не обошлось.На этот раз все будет по-иному. Дэвид не настолько хорошо знал Луизу, а я наблюдал за ее жизнью, изучал и запоминал ее: ее привычки, ее вкусы, ее юмор. Впрочем, сейчас он меня любит, я вижу это в его глазах. Он свободен от власти прошлого. Может, на этот раз я даже рожу ему ребенка. Чтобы у нас была полноценная семья.— Куда ты хочешь поехать в свадебное путешествие? — спрашивает он, когда мы усаживаемся обратно в машину. — Выбирай.Мы поженились неделю назад, никого об этом не оповещая, в мэрии. В тот самый день, когда Адель в моем изначальном теле хоронили на занюханном маленьком кладбище в Эдинбурге. Но лишь сейчас, когда мы оба официально вольны делать все, что нам вздумается, мы начали задумываться о будущем. Я делаю вид, что обдумываю его вопрос.— В поездку на Восточном экспрессе, — говорю я. — А потом, наверное, в круиз.— Ты же ненавидишь корабли, — раздается с заднего сиденья тоненький голосок, и мне даже не нужно оборачиваться, чтобы увидеть мрачное выражение на лице Адама.Он чувствует: со мной что-то не так, но не может сообразить, что именно.— Ты всегда говорила, что ненавидишь корабли, — повторяет он упрямо.— Он все выдумывает, — говорю я Дэвиду, сжимая его бедро. — Просто беспокоится, что ты заберешь меня у него.Несмотря на улыбку, я готов скрежетать зубами. Чтобы наше счастье стало полным, необходимо устранить еще одну маленькую помеху. Дэвид, конечно, не успел пока хорошо изучить Луизу, а вот Иэн ее знает, и Адам тоже. С этим надо что-то делать. Положить конец дружбе с Софи было несложно: один намек ее мужу на ее возможные похождения на стороне — и дело было сделано. Адаму же придется исчезнуть из моей жизни при несколько более трагических обстоятельствах. За детьми так просто недоглядеть. И потом, горе сближает людей.— Я люблю тебя, Луиза Мартин.С этими словами Дэвид заводит двигатель, и мы уезжаем прочь, оставляя прошлое позади.— И я тоже тебя люблю, Дэвид Мартин, — говорю я. — Ты даже не представляешь себе, как сильно.Сара Пинборо

13 МИНУТ(роман)

Шестнадцатилетнюю Наташу нашли морозным утром в реке. К счастью, девушку удалось спасти. Она не помнит, что произошло в тот день, и ей кажется странным поведение друзей: они что-то скрывают.Сейчас главный вопрос для Наташи — как она оказалась ночью в реке и как с этим связаны ее лучшие подруги, Хейли и Дженни. Кто и почему хотел ее убить? А может, к глупому поступку подтолкнуло собственное безумие?..

Часть IГлава 1ОфелияОна была юна. Не больше восемнадцати. Возможно, и меньше. Ее волосы намокли, и в сумраке было не разобрать, светлые они или каштановые. Ее белая одежда ярко выделялась на фоне темной реки, словно подчеркивая белизну свежего снега, тяжело легшего на землю. Бледное лицо со слегка приоткрытыми посиневшими губами было повернуто к чернильному небу. Согнутые ветви, лишенные листьев и местами сломанные зимней непогодой, будто сами подхватили ее, чтобы спасти, удержать на плаву.Пар от его дыхания создавал подобие тумана. Несмотря на неистовый лай Бисквита, он слышал, как громко хрипело у него в груди, и, казалось, тревога, что привела его с дорожки к берегу реки, пришла откуда-то издалека. Он оцепенел. Было пять сорок пять утра, и в реке была мертвая девочка.«Я клише, — было его следующей связной мыслью. — Я гуляющий ранним утром собачник, который находит тело». Бисквит метался вверх и вниз по грязному снегу, добегая до края воды, взбешенный, нетерпеливый, встревоженный таким изменением их обычного распорядка, его неправильностью.Собака повернулась мордой к хозяину и заскулила, но он все еще не мог перестать пялиться, пальцы вцепились в телефон, лежащий в кармане толстой куртки.А потом он заметил это. Всего лишь легчайшее движение ее руки.Затем, через пару секунд, еще одно.Он выгуливал Бисквита так рано не по необходимости, а из-за тишины. Потому что время течет медленнее в часы, когда мир еще спит. Это было очень спокойное время, да и он никогда не любил много спать.Вечерняя прогулка предназначалась для вежливых разговоров с другими хозяевами собак, пока их питомцы бегали по лесу и парку. Утро же принадлежало только ему. Это был его распорядок, точный как часы, не нарушавшийся при любой погоде, только изредка его могла изменить болезнь. Подъем в пять, даже если он закончил записывать только в два часа ночи. Потом кофе. Выход из дома точно в пять двадцать. Однако этим утром они вышли на пять минут позже, что было редкостью. Бисквит спрятал ошейник, который в итоге нашелся под диваном. Затем прогулка через луг и вдоль извилистой реки, около часа в лесу, а после этого по пути домой он заходил за газетами, которые читал во время завтрака. Еще он брал теплый круассан в пекарне, если они уже были готовы. Это время было священным и принадлежало только ему и Бисквиту, дополнительные часы драгоценной жизни. Иногда он звонил младшей сестре в Нью-Йорк — успевая поймать ее перед сном и проверяя, вращается ли ее мир все еще в верном направлении, — и после горько-сладкого момента река жизни забирала сестру обратно и уносила от него. Иногда она удивляла его по утрам, звоня сама, и эти дни были самыми лучшими.Похожая на мрамор рука снова шелохнулась, и вдруг он почувствовал, как холодок пробежал по спине, ощутил собственное сердцебиение. Он ясно слышал громкий лай Бисквита, а затем телефон оказался уже возле его уха и к общему гаму добавился его голос. Закончив говорить, он бросил на землю телефон и снял куртку. Река не заберет эту девочку, пока не придет ее время.* * *Потом все происходило как в тумане. Весь воздух вышел из легких от шока, когда он шагнул в ледяную воду. Он поскользнулся. Почти ушел под воду. Судорожно дышал. Ухватившись за что-то онемевшими пальцами, тянул ее к берегу. Тяжесть ее промокшей одежды и неожиданная тяжесть его собственной. Он закутал ее обмякшее тело в куртку. Ломкость ее мокрых волос. Отсутствие теплого дыхания из ее рта. Он говорил с ней сквозь стучащие от холода зубы. Бисквит облизывал ее замерзшее лицо. Зазвучали сирены. Его завернули в плед. Пройдемте со мной, пожалуйста, мистер Мак-Махон, все в порядке, я вам помогу. Все хорошо, теперь мы этим займемся. Его поставили на ноги, которые еще плохо двигались, и повели к «скорой помощи». Но прежде он увидел мрачные лица. Покачивание головой. Дефибриллятор.Разряд!Пока они работали, стояла страшная тишина. Он, мир, природа — все замерло. Но не время. Время продолжало идти. Сколько минут? Сколько они просидели на берегу, пока она не начала дышать? Сколько прошло времени до того, как приехала «скорая»? Десять минут? Больше? Меньше?Я чувствую пульс! Я чувствую пульс!А затем он заплакал, горячими и внезапными слезами, вырвавшимися из глубины души.Стоящий возле него Бисквит придвинулся к нему, и он ощутил запах влажной шерсти. Пес царапал когтями его лицо, облизывал щеки, посапывая и скуля. Он обнял его, подтащил под плед, а затем поднял взгляд на зимнее небо, которое уже не было ни по-настоящему ночным, ни утренним, и подумал, что оно никогда так сильно ему не нравилось.Глава 2СУББОТА, 9.03ДженниПочему ты не берешь трубку? Возьми телефон! Твою мать.9.08ДженниУ тебя телефон на вибро? ПРОСНИСЬ!9.13ДженниЯ волнуюсь. Мама плачет. Думаю, она все еще пьяна. Хочет поехать в больницу. Какого черта??9.15ДженниВОЗЬМИ ЧЕРТОВУ ТРУБКУ!!!Что, блин, происходит?09.17ХейлиТут был отец Сью!!! Разбудил меня. Меня, блин, трясет. Какого хрена, какого хрена, какого хрена?!Наберу тебя из ванной. Удали эсэмэски.Вчерашний день 2. ЧЕРТ?!9.18ДженниК.09.19ХейлиНИЧЕГО НЕ РАССКАЗЫВАЙГлава 3— Ребекка!Голос ее матери, громкий и требовательный, прорезал мозг Бекки, и она натянула одеяло на голову, чтобы спрятаться от него и снова погрузиться в дрему. Была суббота. Слишком рано. Сколько бы ни было времени, еще слишком рано. И очень холодно. Пальцы ее ног были ледяными, и холодный воздух пробирался под одеяло в зазоры между ним и кроватью. Она, подтянув одеяло ногой, закуталась в него.— Ребекка! Спустись вниз! Это важно!Она не шелохнулась. Что бы это ни было, оно может подождать. Хотя бы пять минут. Она дышала неглубоко, не желая высовываться, чтобы глотнуть воздуха. Ее волосы пахли дымом, голова слегка болела — прощальный подарок вчерашней травки и табака. Если еще нет двенадцати, она убьет маму. Субботы принадлежали ей. Это был их уговор.— Сейчас же! Я серьезно!Она отбросила одеяло и села, злая. Что, черт возьми, может быть таким срочным? Она мысленно прошлась по замутненным воспоминаниям. Не было ночных перекусов, поэтому в кухне не должно было остаться никаких коробок от пиццы или банок из-под колы. Телевизор выключен. Она заперла дверь на оба замка. Все, что она сделала, — это вернулась домой, тихо прошла в свою комнату и выкурила последний косяк, выпуская дым в окно, прежде чем отключиться под какую-то дурацкую комедию на «Netflix»[5]. Даже не поздно пришла. Она взглянула на открытое окно и вздохнула. «Молодец, Бекс. Неудивительно, что тут как в Антарктиде». По крайней мере, в воздухе не было запаха застоявшегося дыма.— Бекка! — Пауза. — Пожалуйста, дорогая!— Иду! — крикнула она в ответ голосом, похожим на шорох гальки, и в голове застучало от этого усилия.«Теперь без обычных сигарет», — подумала она, натягивая спортивные штаны и надевая через голову толстовку. В груди было отвратительное ощущение. В комнате было как в холодильнике, и кожа у нее стала гусиной. Сок. Ей нужен был сок. И чашка чая. И сэндвич с беконом. Может, сойти вниз — не такая уж плохая идея. По крайней мере, там тепло. Но все же разговор с матерью с самого утра был не тем, в чем она когда-либо нуждалась. Она предпочитала вставать после того, как все уже уходили из дома. Побыть в тишине, для чего не нужно запираться у себя в комнате. Еще два года, и она сможет сбежать в университет. Уехать из этого дома, из этого удушливого города — и вперед, к свободе. Возможно, в Лондон. Определенно в большой город. Туда, куда Эйден мог бы поехать с ней, чтобы строить там свою музыкальную карьеру.Они бы жили как богема, и в конце концов однажды в журналах появились бы истории об успешной паре, когда-то сидевшей на лапше «Рамэн» в какой-то захудалой и закоптелой (но все же крутой) квартире и в то же время следовавшей за своей мечтой. Вот как это будет. Но все еще оставалось два долгих года до того, как это станет чем-то большим, чем фантазия под кайфом.Она с трудом собрала волосы в подобие хвостика, побрызгала их дезодорантом и, шаркая ногами, вышла из своего святилища, захватив с кровати телефон. Она нажала на кнопку возврата, чтобы посмотреть время. Десять тридцать четыре.Четырнадцать сообщений в «iMessage», шесть в «WhatsApp» и два пропущенных звонка. Она нахмурилась, удивленная списком имен. Она не была настолько популярна. У нее никогда не было с утра четырнадцати сообщений, разве что от Эйдена, когда он был под кайфом. Она пролистывала их, пока спускалась по лестнице. В основном это были групповые переписки. Это понятно. Ее многие добавляли в друзья в социальных сетях. Она не позволила крошечным иглам себя ужалить. Ну какое ей до этого дело?Слышали новости?Знаете, что пишут о Таше Хоуленд?Сумасшедшая история в новостях!Вы должны это увидеть!К тому времени, когда она прочитала все сообщения и дошла до кухни, она уже полностью проснулась. Во рту пересохло.Мать, стоя у кухонной стойки, смотрела маленький телевизор, установленный в углу, против покупки которого так боролся ее отец, — слишком много телевизоров, компьютеров, телефонов, везде технологии, никто больше не разговаривает, — но проиграл битву, два против одного. Перед ней на тарелке лежал нетронутый тост. Она, побледневшая, даже не оглянулась, не оторвала взгляд от экрана.Кожу Бекки покалывало, частично от мрачного предчувствия, частично от необъяснимого волнения.— Что случилось с Ташей? — спросила она. — Мой телефон разрывается.Тогда мама, повернувшись, заключила неуклюжую фигуру Бекки в свои объятия, обдав ее теплым ароматом крема для лица и духов с цитрусовыми нотками. Даже по субботам Джулия Крисп следила за собой. Ее тонкие руки под кашемировым свитером были мускулистыми, и Бекка при виде ее мгновенно начинала чувствовать себя толстым ребенком, каким она когда-то была, снова и снова. Поговорка «яблоко от яблони» совсем им не подходила.— Это ужасно. Она в коме. И это во всех новостях. — Мать гладила ее рукой по спине, но Бекка отстранилась, притворившись, что хочет лучше видеть телевизор.В присутствии мамы она чувствовала себя неловко. Переходный возраст возвел между ними барьеры, и ни одна из них не знала, как их преодолеть.— Я уверена, с ней все будет в порядке, дорогая. Я уверена, так и будет.— Она попала в автомобильную аварию?Наташа в коме? Этого просто не может быть. Такое дерьмо не случается с девочками типа Наташи. Это происходит с такими, как Бекка.Она выдвинула стул, села и начала смотреть новости, игнорируя жужжание телефона и мамино заботливое щебетание. На экране Хейли и Дженни, с красными глазами, но все равно выглядящие идеально, спешили в больницу с прицепившимися к ним, словно сухие листья к шерсти, родителями. Еще две Барби. Конечно они там. Поспешили к своему любимому лидеру.— Я знаю, что вы были близки, дорогая. Хочешь…— Шш. — Она заставила мать замолчать, даже не взглянув на нее.А тем временем репортер с покрасневшим от пронизывающего холода носом отбрасывала назад волосы, которые ветер задувал ей на лицо, и говорила в микрофон с той неискренней искренностью, на какую способны только журналисты.* * *Спустя час Бекка стояла на маленьком балконе в квартире Эйдена, дрожа рядом с ним, пока он прикуривал «Marlboro Light». Он протянул ей пачку, и она взяла сигарету, ее утренняя решимость бросить курить исчезла. К черту. Как бы то ни было, сейчас слишком рано для косяка, и даже в расслабляющей атмосфере дома родителей Эйдена явные наркотики были под запретом. Его мама, наверное, подозревала, что он курит травку, — наверняка чувствовала запах из его спальни, — но была далека от того, чтобы мириться с этим.— Говорят, что она была мертва тринадцать минут. — Бекка переступала с ноги на ногу, чтобы не так холодил ледяной воздух, пока они курили. — То, что ее смогли реанимировать, называют чудом.— Ей повезло, что так холодно. — Эйден смотрел на падающий снег. Сильный снегопад продолжался с рассвета.Бекка подумала, что он выглядит почти как ангел на фоне белого и серого, покрывающего мир. Возможно, не такой ангел, какими их представляют другие, но все же ангел для нее. Бледное лицо, острые черты, густые темные волосы и эти ясные глаза, сияющие синевой из-под длинной бахромы ресниц. Ангел или вампир. В любом случае, ей до сих пор приходилось иногда щипать себя, чтобы поверить, что он с ней.— Наверное, это ее и спасло, — сказал он. — Ледяная вода снизила температуру ее тела так быстро, что сердце стало работать в этаком режиме выживания.— Откуда ты об этом знаешь? — спросила Бекка.Он застенчиво усмехнулся:— Видел в каком-то старом фильме про подводных пришельцев.— Хотя это странно, да? Быть мертвой, а потом снова стать живой, — сказала Бекка. — Тринадцать минут — это много.— Интересно, видела ли она что-нибудь? Ну, яркий свет и подобную чушь.— Зная Наташу, даже если ничего такого не было, она все равно скажет, что видела, когда очнется. — Это прозвучало резковато, но она не смогла сдержаться.Ее чувства к Наташе были мотком колючей проволоки, который она не могла распутать. Она скучала по своей подруге детства, но не знала новую Наташу-Барби. Ее Наташа носила брекеты и любила ходить в шахматный клуб. Ее Наташа была лучшей подругой навечно. Бекка тогда не понимала, что это навечно продлится только до того момента, когда у Наташи вырастет грудь и ей снимут брекеты, и она вдруг станет горячей штучкой, а Бекка останется невзрачной чудачкой, которую вскоре отвергнут.— Если она очнется, — добавил Эйден, выдохнув длинное облако дыма. — В новостях сказали, что она была без сознания. У нее может быть поврежден мозг или что-то в этом роде.Бекка попыталась это представить. Она видела по телевизору снимки людей с нарушением работы мозга, и они никогда не выглядели так же, как до этого. Наташина смерть была бы, по крайней мере, трагично красивой. А образ Наташи с нарушением работы мозга, подключенной к приборам, которые всю оставшуюся жизнь помогали бы ей справлять нужду, пока она пускает слюни в суп, был ужасающим.— В любом случае, что она там делала? — спросил Эйден. — Ночью в лесу? Думаешь, кто-то затащил ее туда?— Черт бы меня побрал, если б я знала! — Бекка пожала плечами. — И никто, похоже, этого не знает. Все слишком заняты закатыванием истерик, чтобы сказать что-то полезное.Улей, как она иногда думала об их школе, гудел с тех пор, как появилась эта новость. Сообщения, «WhatsApp», фотографии красивого улыбающегося лица Наташи в «Instagram», твиты о том, как все шокированы и расстроены, вся школа, возвещающая о безмерной любви к ней, будто каким-то образом то, что с ней случилось, относилось и к ним тоже. Хэштег #TashaForeva, вероятно, сейчас был в трендовых. Жужжание всего этого было электризующим. Это жужжание выводило ее из себя.Бекка не загружала старые фотографии ни в «Instagram», ни на свои страницы в «Facebook» и «Twitter» отчасти из-за того, что не было времени. Ну а если честно, потому что у нее было не так много подписчиков и, наконец, из-за цепочки сообщений «Вы видели, что запостила Бекка Крисп? Примазывается к чужой славе!» у нее за спиной, которые бы, несомненно, последовали.Да, в течение некоторого времени она ненавидела Ташу, когда та столь бесцеремонно бросила ее, заменив на Дженни, и создала новое трио идеальных кукол Барби, но это было очень давно. Таша терпеть не могла, когда ей напоминали о том, какими плохими были у нее зубы и волосы в детстве, но даже сейчас Бекка не стала бы этого делать.— Пропала же еще девушка из Мэйпула несколько месяцев назад, — сказал Эйден. — Может, это сделал тот же тип.— Она, вероятно, просто сбежала из дому. — Бекка бросила окурок в кружку на столе, и он присоединился к остальным, гниющим в дюйме загустевшей коричневой воды на дне. У нее пересохло во рту и замерзли ноги. Она фыркнула.— Может, зайдем внутрь? Посмотрим фильм?Эйден задумчиво смотрел на нее, и волоски у нее на затылке слегка зашевелились от его испытующего взгляда.— Ты разве не хочешь пойти в больницу? — спросил он.— Зачем? — Этот вопрос заставил ее ощутить жгучую боль. — А ты? Испытываешь потребность проведать девицу, попавшую в беду?Он рассмеялся и притянул ее к себе.— Господи, ну ты и заноза! Я только один раз пригласил ее погулять. Почти два года назад. До того как у меня появился вкус.Она вдыхала запах его кожаной куртки. Он принадлежал ей. Она это знала. Не было ничего хуже, чем выглядеть излишне нуждающейся во внимании; не было ничего хуже, чем на самом деле нуждаться во внимании. Почему она не держала рот на замке?— Я знаю. — Она выдохнула теплый воздух, прижимаясь лицом к его груди.Он отступил на шаг.— И она повела себя как стерва. Мне плевать на Наташу Хоуленд. Но ты много лет была ее лучшей подругой. Тебе стоит сходить. Хотя бы ради ее родителей.Именно это сказала ее мать перед тем, как Бекка схватила пальто и на ходу сообщила, что идет на улицу. Почему-то, прозвучав из уст Эйдена, это показалось ей более разумным.— Ладно, — наконец отозвалась она. Нехотя. — Ладно, может, нам и стоит сходить. — Она подняла на него глаза и поцеловала его пахнущие сигаретами губы. — Но давай только заедем в «Макдоналдс» по дороге? Я умираю от голода.Он усмехнулся:— Вот почему ты моя девушка. Первоклассная. — Его телефон зажужжал, и он поморщился, читая сообщение. — Слушай, это странно.— Что?— Мне нужно идти в больницу по другому поводу. Но сначала мы заедем в одно место и заберем кое-какие вещи. Это Джейми. Он тоже там.Глава 4Было странно видеть мать Наташи, Элисон Хоуленд, настолько уязвимой и сентиментальной, и вдруг Бекка осознала, что тоже плачет. Надрывные всхлипы возникли из ниоткуда и отзывались болью в груди. Гэри Хоуленд стоял между ними, неловко положив руки им на спины, не зная своей роли в этом море женских эмоций. Его челюсти были крепко сжаты, а глаза широко раскрыты, но кроме этого да еще скованности ничто не выдавало его чувств. С другой стороны, Бекка его практически не знала. Он приходил и уходил в свой офис или в теннисный клуб, улыбался им, когда они играли, в то время как его мысли явно были где-то далеко. Бекка предполагала, что так ты начинаешь выглядеть, когда становишься богатым и успешным. Он не относился к тому типу отцов, которые вмешивались во что-либо. Наташа, без сомнений, была этому только рада.— Я так благодарна тебе, Ребекка, за то, что ты пришла! — сказала Элисон, вытирая слезы. Миссис Хоуленд всегда называла ее Ребеккой, никогда Беккой или Бекс, так же как и Таша для нее всегда была Наташей. — Ты хорошая девочка. Ты была Наташе хорошей подругой.Была. Бекка ничего на это не сказала, просто как-то неопределенно кивнула. Элисон, как и все остальные, была в курсе, что Бекка уже не входила в ближайший круг друзей. «Ближайший круг» стоял по другую сторону, их аккуратно подведенные глаза были слегка затуманенными, обе проверяли свои телефоны. Хейли и Дженни. Почти одинаковые и все же такие разные.Дженни была мягкой и чувственной, очень эффектной девушкой, тогда как Хейли была спортсменкой с привлекательной фигурой, из среднего класса. Она больше не лазила по деревьям, но, перестав быть сорванцом, не забросила спорт. Самая быстрая бегунья в школе. Ее никто не мог застать без блеска на губах. И всегда она была в самых коротких шортах, хотя ей много раз говорили, что их надо сменить. Обе девочки не обращали внимания на Бекку, и она снова сосредоточила свой взгляд на Элисон Хоуленд.— Я просто… Я просто хотела выразить вам свое сочувствие, — наконец сказала Бекка. — Моя мама тоже сочувствует вам и желает всего наилучшего. — Это было вполне нейтрально. — Я уверена, что с Ташей все будет в порядке. Я в этом не сомневаюсь.— Не понимаю, что она там делала. — Взгляд Элисон скользнул куда-то мимо Бекки, в ее собственный кошмар, но она обеими руками вцепилась в девушку, словно та была якорем, единственным, что удерживал Элисон от того, чтобы ее не унесло куда-нибудь. Ее ладони были сухими и жесткими, будто она выплакала всю влагу из своего тела. — Я имею в виду почему она вообще была там в такое время? В такую погоду? — Что-то в ее голосе, как и молчание Хейли, Дженни и Гэри, заставило Бекку думать, что эти вопросы мать Наташи задавала снова и снова в течение последних нескольких часов.У Бекки в тесном пространстве маленькой больничной комнаты для ожидающих родственников начался приступ клаустрофобии. Свет вдруг стал слишком ярким, а воздух слишком горячим и разреженным. Кожу защипало от пота — ну как ей было не вспотеть под толстым стеганым пальто? Она была здесь лишней.Как только она подумала о том, что, возможно, придется высвободиться из захвата Элисон Хоуленд и ненадолго присесть, открылась дверь. Элисон быстро повернула голову, а затем ее плечи поникли. Это был не врач.— Инспектор Беннет, что-то?… — начал Гэри, но инспектор отрицательно покачала головой.— Нет, — сказала она. — Я просто хотела поговорить с девочками. — Инспектор Беннет была не накрашена, а ее волосы были зачесаны назад и собраны в строгий хвост. Она выглядела уставшей, мягко улыбаясь Элисон. — Посмотрим, удастся ли нам воссоздать картину передвижений Наташи. Врачи говорят, что вы можете зайти и посидеть с ней какое-то время, если хотите.— Спасибо, — сказал Гэри, взяв жену под локоть.Инспектор придержала дверь, и родители Наташи быстро вышли. Элисон снова плакала. Все это было ужасно, заключила Бекка. Ярко и четко, реально и в то же время нереально. Где-то здесь Наташа боролась за жизнь. Наташа. Несломленная, идеальная Наташа.— Я могу подождать снаружи? — спросила Бекка.— Ты подружка Наташи?Бекка не знала, как честно ответить на этот вопрос.— Что-то в этом роде. Во всяком случае была. Мы ходим в одну школу, но вот уже несколько лет не общаемся близко. — Она взглянула на двух блондинок. — Хейли и Дженни — ее лучшие подруги.Хейли опустила глаза. Хейли, которая прыгала с ветки на ветку, пока Таша и Бекка то хихикали, то вопили, опасаясь, что она может упасть. Хейли, которая колебалась, когда Наташа ополчилась против Бекки. Украдкой приходила на чай раз или два, но затем приняла сторону победителей. Сторону крутых. Сторону Наташи. Да уж, Хейли может идти на хрен.Инспектор перевела взгляд с двух Барби на Бекку и обратно, составляя в уме историю. В этом не было ничего странного. Скучную подругу бросали ради более популярных, красивых подруг. Учитывая неряшливый внешний вид инспектора Беннет — сколько ей лет? Третий десяток? Меньше? В любом случае, она была старой, — возможно, к ней относились так же, когда она училась в школе.— Лучше бы ты осталась, — сказала женщина. — Это не формальный допрос. А у тебя может быть другой взгляд.«Ох, конечно, — подумала Бекка. — Могу поспорить, что другой».— Как вы думаете, что произошло? — спросила Дженни.— Мы пока ни в чем не уверены. Это мог быть несчастный случай. Шутка, в результате которой что-то пошло не так.— Кто-то причинил ей вред? — Глаза Хейли были широко раскрыты. — Гэри говорил, что вы ему сказали, что ее не… никто не…— Ее не изнасиловали, нет.Прямой ответ инспектора Беннет поразил Бекку, и она даже не ухмыльнулась внутренне из-за того, как Хейли произнесла Гэри. Этакая лжевзрослая. До сих пор она даже не думала об изнасиловании. Что было очень странно, потому что именно об этом чаще всего и говорили, даже если и не прямо. Не напивайся, потому что может что-то случиться. Не надевай это, ты подашь неправильные сигналы. Всегда возвращайся домой с другом или вызови такси. Не показывай никому дорогу. Бла-бла-бла. По крайней мере, когда она начала встречаться с Эйденом, ее мать перестала отпускать подобные комментарии. Будто теперь, когда у Бекки есть парень, он ее защитит. Она задавалась вопросом, понимает ли ее мать, насколько это глупо.— Нам нужно выяснить, что Наташа делала прошлой ночью и сегодня ранним утром. — Инспектор присела, и три девочки, как бараны, последовали ее примеру. — Тут никого ни в чем не обвиняют, ни у кого не возникнет никаких проблем, но если на нее напали, то очень важно, чтобы у нас было как можно больше информации.— Значит, ей причинили вред? — спросила Бекка. — Я имею в виду, кроме… — Она замолчала. Кроме того, что она была мертва тринадцать минут.— Пару порезов и синяков, но они могли появиться и в реке. Как я уже сказала, мы действительно не знаем, был это несчастный случай, или она сама сделала это преднамеренно, или в этом инциденте участвовал кто-то еще.Преднамеренно. Это слово, которое не совсем подходило к данной ситуации, лязгало у Бекки в мозгу, пытавшемся его осмыслить. Дженни, на удивление, первая справилась с замешательством и издала лающий смешок, который противоречил серьезной атмосфере, царящей в комнате.— Вы думаете, Таша пыталась покончить с собой? — спросила она.— Мы рассматриваем все возможные версии.— Нет, — сказала Дженни, мотая головой.Ее волосы были не такими длинными и идеально прямыми, как у Хейли, и она заправила выбившуюся прядь за аккуратно проколотое ухо. Гвоздик был с дешевым стеклом, не бриллиантом. Барби-Золушка с изнаночной стороны города.— Нет, Наташа бы этого не сделала. И не таким образом. Ни за что не бросилась бы в ледяную реку.— Нет, — подхватила Хейли, будто двух «нет» было недостаточно.Инспектор Беннет повернулась к Бекке. Та неуверенно пожала плечами. Для нее то, что здесь происходило, было чем-то большим, нежели просто полицейское расследование. Бекке нужно было осторожно подбирать слова. Она не хотела взбесить Барби или заставить их думать, что она к ним подлизывается. Особенно Хейли. Хейли была ее подругой и знала, как действовать Бекке на нервы так, как не смогла бы этого сделать Дженни. Дженни была никем. Но, что бы Бекка сейчас ни сказала, это могло вернуться к ней стервозными твитами, статусами и косыми взглядами. Слова разносились по подростковому сообществу этого маленького городка, как ток по колючей проволоке, готовой царапать, рвать и впиваться в тебя.— Я так не думаю. — Это было правдой. Если бы Таша собиралась покончить с собой, она бы выбрала что-нибудь намного более романтичное. Впрочем, Наташа была не из тех, кто мог бы убить себя. — Люди вздуваются, когда тонут, так ведь? — сказала она. — Если бы ее не нашли быстро, она бы выглядела ужасно. Ей бы такое не понравилось.Лицо Хейли окаменело. Сука. Чертова сука. Бекка читала мысли Хейли в жестком взгляде ее зеленых глаз, пристально глядя на нее. И что? Это ведь было именно тем, что Дженни имела в виду. Тем, о чем думала Хейли. Бекке хотелось рассмеяться им в лицо. Даже когда их лидер без сознания, они не могут снести и слова, сказанного против нее. Они были жалкими.— Так когда вы в последний раз видели Наташу? — Задав вопрос, инспектор Беннет не посмотрела на Бекку.— В школе, — ответила Хейли, и Дженни кивнула. — Мы говорили о том, что хорошо бы встретиться вечером, но у нее было какое-то событие в семье — день рождения бабушки или еще что-то, поэтому все зависело от того, когда празднование закончится.— И вы не переписывались и не разговаривали после этого? — спросила инспектор с полуулыбкой. — Я думала, в наши дни вы все приклеены к своим телефонам.Это было обезоруживающе, но испытующе.Дженни покачала головой:— Нет.— Вы обе гуляли вчера вечером?Опять отрицательное покачивание головой.— Погода была ужасной. И у нас обеих было домашнее задание. — Хейли взяла на себя ведущую роль: заместитель Наташи оправдывала ожидания. — Иногда нужно радовать родителей. — Она улыбнулась хитро, по-кошачьи. — И нам обеим, и Наташе нужно готовиться к прослушиванию. Мы в школе ставим «Суровое испытание»[6]. Это будет потрясающе.— То есть вы больше ничего не узнали от Наташи?— Нет.Бекка, почти забытая, обратила внимание на то, что вопрос прозвучал повторно.— У вас разве нет ее телефона? — спросила она. — Вы не можете сказать, с кем она говорила?Инспектор посмотрела на нее оценивающе.— Он поврежден, поскольку был в воде — находился у нее в кармане. Нам должны прислать записи ее телефонных разговоров. — Она помедлила. — Я так понимаю, ты вообще ее не видела? Ты тоже вчера осталась дома?Бекка отрицательно помотала головой. Тон инспектора был непринужденным, но Бекка чувствовала, как покраснела от вопроса, будто была в чем-то виновата, будто это она толкнула Наташу в ледяную воду и оставила там умирать.— Я была в гостях у парня и домой вернулась около полуночи. Он подбросил меня до дома, и я сразу пошла спать. Спросите у него, если хотите. Он должен быть где-то здесь. Нам нужно было привезти мистеру Мак-Махону какую-то одежду.Инспектор прищурилась:— Джейми Мак-Махону?Бекка кивнула.— Эйден работает с ним. Играет на гитаре и бас-гитаре, а Джейми пишет звуковые дорожки.— Кто? — спросила Хейли.Бекка ощутила дрожь восторга. У нее было что-то, чего не было у Барби. Причастность к тому, на что они не могли претендовать.— Мужчина, вытащивший Наташу из реки, — сказала инспектор Беннет, не поворачиваясь к Хейли. — Откуда мистер Мак-Махон знает школьника?— Эйден уже закончил школу, — пояснила Бекка. — Ему девятнадцать. В детстве мистер Мак-Махон был его репетитором по музыке.— Какой все-таки маленький городок… — сказала женщина, и снова полуулыбка тронула ее губы.— Слишком маленький, — подхватила Бекка, пытаясь улыбнуться ей в ответ. Ей снова стало не по себе, что было просто глупо. Она не сделала ничего плохого.— Значит, насколько вам известно, у Наташи все было в порядке?Все они утвердительно кивнули.— У нее есть парень?— Ничего серьезного, — ответила Хейли. — Наташа нравится мальчикам, но нет никого, кто бы ее действительно заинтересовал. И вокруг нее никто не ошивался или что-то в этом роде. Она бы нам рассказала.— Она часто ускользала из дома? — На этот раз она по очереди посмотрела на всех трех, будто предыдущие вопросы были несущественными, а просто подводящими к этому.Последовала многозначительная пауза, пока Хейли и Дженни решали, насколько честными им быть.— Иногда. Нечасто, — ответила Хейли. — Ее родители совсем не строгие, если честно. Они в основном позволяют ей делать все, что она хочет, но если бы она захотела сбежать ночью из дома, она бы вылезла из окна своей спальни и спустилась по дереву на заднем дворе. На нем так и осталась веревочная лестница, висит там с детства.— Родители Наташи, наверное, теперь подумают, не снять ли ее, — сухо сказала Беннет.Она задала еще несколько вопросов на отвлеченные темы, о школе и о других друзьях, которые могут быть полезны, а затем ушла, по-видимому, удовлетворенная полученной информацией.Несмотря на то, что в комнате людей убавилось на одного человека, она вдруг показалась Бекке намного меньше. Может, из-за того, что здесь остались только она, Хейли и Дженни, неловко чувствующие себя в обществе друг друга. Впрочем, это она чувствовала себя неловко. Вероятно, для этих двух это было не совсем так; они слегка повернулись друг к другу, вытесняя Бекку как постороннюю.— Может, принесем какие-то ее вещи, — тихо сказала Дженни, глядя на Хейли в ожидании одобрения; ее лицо напряглось, она грызла идеально накрашенный ноготь. — Ну, знаешь, музыку и подобную хрень из ее спальни. Это может помочь ей очнуться.Хейли кивнула:— Я попрошу у Гэри ключи от дома. Будет здорово выйти отсюда на часок — от нас уже, наверное, воняет дезинфицирующим средством.— Вам, вероятно, стоит сначала спросить об этом у детектива, — вставила Бекка. — Может, она не хочет, чтобы кто-то трогал вещи Таши.Хейли взглянула на Бекку, раздраженная тем, что та все еще здесь.— Твои волосы выглядят так, что им не помешал бы лечебный шампунь, Бекс. Может, попросишь бутылочку у медсестер?— Может, лучше тебе попросить что-нибудь от ехидства? — огрызнулась Бекка.Девочки смотрели друг на друга — презрение и тысяча социальных различий висели в воздухе, и теперь, когда женщина-полицейский ушла, не было нужды в притворной вежливости.— Боже, ты отвратительная! — сказала Дженни.— Как и ее парень. — Хейли даже не посмотрела на Бекку, направляясь к двери. — Довольствуется тем, что есть.— Но только таким нельзя размножаться.Бекка смотрела на экран телефона и делала вид, что листает что-то, пока они не ушли. У нее слегка скрутило живот. Ее уже давно не интересовало их мнение, так почему это должно измениться сейчас? Претенциозные, стервозные сучки, только и всего. Такой была и Наташа. Зачем она вообще сюда пришла? И куда запропастился Эйден? Будто прочитав ее мысли, на телефон пришло сообщение. «Везу Джейми домой. Вернусь за тобой. Может, через час? Извини».Отлично, блин. Ну, по крайней мере, Барби ушли.Она быстро написала Эйдену о'кей, сдержав свое раздражение, а затем отправилась на поиски автомата с напитками. Она по-прежнему ощущала сухость во рту после вчерашнего, к тому же в комнате ожидания было слишком жарко.* * *Она рылась в карманах пальто в поисках мелочи, когда к ней подошел Гэри Хоуленд.— Ребекка, позволь мне. Я все равно собирался выпить кофе.— Спасибо.Он выглядел уставшим, в помятом свитере, который он, несомненно, натянул в спешке, когда этим утром его мир рухнул. Хоуленды, и прежде всего Наташа, были неуязвимы, насколько Бекка могла судить. По крайней мере до этого момента. Это не могло их не шокировать.— Что тебе взять? — спросил он.— Диетическую колу, пожалуйста.Он нажал на кнопку, и бутылка с грохотом упала в лоток.— Миссис Хоуленд в порядке? — спросила она.Вопрос был глупым, но она не знала, что еще сказать. За все те годы, что она была лучшей подругой Наташи, пожалуй, в первый раз она оказалась наедине с Гэри Хоулендом. Элисон кормила их, забирала из школы и приносила им сок с бисквитами. Гэри был просто папой.— С ней все будет хорошо, когда Наташа очнется, — сказал он. Автомат жужжал, наполняя чашку жидким кофе и сухим молоком. Гэри явно не рассматривал вероятность того, что Наташа может не очнуться. — Но я не думаю, что пролитые у кровати слезы помогают Наташе. — Он взглянул на Бекку, и она впервые осознала, что он на самом деле довольно привлекательный мужчина. Слишком старый для нее, но все равно красивый. Без своего форменного костюма и галстука он выглядел моложе.— Хотите, чтобы я немного поговорила с ней? — Слова, выданные ее мозгом в ответ на внезапную волну жалости к отцу ее бывшей лучшей подруги, вырвались наружу, она не успела их удержать. — У меня есть немного времени.— Ты могла бы?Благодарность, которую он излучал, тяжело опустилась ей на плечи, и она проклинала себя за это. Ей нужно было просто послать маме эсэмэску, попросить, чтобы она ее забрала. Ей нужно было спуститься вниз и ждать Эйдена на морозе. О чем, черт возьми, она собиралась поговорить с Наташей?— Конечно, — ответила она. — Я тоже люблю Ташу. — У нее даже лицо стало покалывать от лжи.Глава 5Холодно, так холодно, что не могу дышать и паникую в воде, похожей на осколки стекла, и впервые думаю, что у меня действительно серьезные неприятности. Что я могу здесь и остаться. Мои белые спортивные штаны и толстовка такие тяжелые в ледяной воде. Легкие болят, их обжигает от холода, когда я пытаюсь вдохнуть, отчаянно стараясь держать подбородок над водой, но все тело отказывается работать — легкие, конечности, мозг. Холодная река побеждает. Она обжигает мои вены, будто огнем. Если мне удастся дотянуться до веток, я смогу выбраться на берег, если только я не погружусь, — и который час, который час? — и, ох, черт, я не чувствую рук. Тонкие ветки, словно скальпели для моей мертвенно-синей кожи, это ужасная ошибка, и который сейчас к черту час, и……Я делаю глубокий вдох, легкие снова разрываются от боли, но воздух теплый и сладкий, и нет душащей меня ледяной воды.— Наташа?— О господи, Наташа!— Таша!— Позовите врача!Мамино лицо нависает надо мной, и мне инстинктивно хочется отмахнуться от нее. Она слишком близко. Я в замешательстве. Все еще пытаюсь дышать. Сердце колотится. Я не понимаю, где нахожусь. Моргаю, моргаю и снова моргаю. Тут жарко, ярко и сухо. Хейли и Дженни в комнате. Я слышу их вопли, когда медсестра оттаскивает их, чтобы подойти ко мне.Думаю, я жива. И я испытываю такое облегчение! Я жива. Это больница.Я двигаю губами, но слов не слышно. Горло пересохло и охрипло. У меня в руке игла от капельницы. Сколько я здесь нахожусь? Какой сегодня день? Голова пульсирует.Вокруг меня слишком много суеты. Я пытаюсь повернуть голову набок, чтобы посмотреть на дверь, к которой спешат еще какие-то люди. Суставы и мышцы шеи вопят от боли. Я вижу разметавшиеся по подушке светлые волосы, что удивляет мой растерянный разум. У меня темные волосы. Это не мои. Нет, у меня были темные волосы. Я перекрасилась, чтобы быть, как подружки. Все блондинки. Взаимозаменяемые.Все что-то говорят, или мне это кажется. Поток шума. Я осознаю, что, помимо всего прочего, звучит знакомая музыка — где-то лежит «iPod», подключенный к колонке. Это мой? Кто его сюда принес? Сколько я здесь нахожусь? Разговоры и шум. Разговоры и шум. Всего этого слишком много. Трудно сосредоточиться. Внезапно я вспоминаю о Бекке.— Бекка была здесь? — спрашиваю я.Голос грубый, как наждачная бумага, он не похож на мой. Так может говорить одержимая девочка из ужастика. Думаю, это также шокировало и всех остальных, ведь на мой вопрос отвечают молчанием. В комнате ощущается какое-то странное спокойствие, блаженная тишина, пока они все смотрят на меня.— Бекка была здесь? — снова спрашиваю я.— Да, — отвечает мама. Ее сухая, как бумага, дрожащая рука крепко сжимает мою. — Да, она приходила вчера и говорила с тобой.— Я так и думала. — Я улыбаюсь и закрываю глаза.Глава 6Выдержка изКОНСУЛЬТАЦИИ ДОКТОРА АННАБЕЛЬ ХАРВИ ПАЦИЕНТКИ НАТАШИ ХОУЛЕНД, ПОНЕДЕЛЬНИК, 11/01, 09.00НАТАША: Это странное ощущение. Вы бы тоже странно себя чувствовали, не так ли? Я имею в виду, если бы умерли таким образом. В смысле, я думаю, что не была полностью мертвой, иначе меня бы сейчас здесь не было. (Смешок.) Но, вспоминая, что мое сердце не билось почти четверть школьного урока, когда я думаю об этом… Да уж, это приводит в ужас. Знаете, если бы тот парень, гуляющий с собакой, появился на две или три минуты позже или вообще его не оказалось бы там, что бы тогда произошло? Нехорошо, когда такие мысли в голове. Но сейчас я чувствую себя нормально. В смысле, ничего такого не было, я не видела туннель или яркие огни, или что-то в этом роде. Я ничего не помню. (Смешок.) Но тогда у меня проблемы с памятью, правильно?ДОКТОР ХАРВИ: Это сильно тебя беспокоит? Потеря памяти?НАТАША: Я думаю, что из-за этого чувствую себя более странно, чем если бы просто почти умерла. Я помню, как в четверг шла на обед во время перерыва. Это все. Я не помню, что я делала в тот вечер. Я ничего не могу вспомнить о пятнице или пятничном вечере. Такое чувство, что всего этого времени просто не было. Когда я очнулась прошлой ночью, я смутно помнила, что находилась в ледяной воде и паниковала, так как думала, что умираю. Кроме этого — ничего.ДОКТОР ХАРВИ: Та вспышка воспоминаний, которая у тебя была, о пребывании в воде — что ты в это время чувствовала? Не считая страха воды. Ты знала, что есть кто-то поблизости?НАТАША: Типа нападающего, кто-то в этом роде?ДОКТОР ХАРВИ: Попробуй не вешать мысленные ярлыки. Просто подумай о том, что ты помнишь.НАТАША: Я помню, как была в воде и пыталась добраться до берега. Я не знаю, был ли кто-либо еще неподалеку. Это просто мимолетное воспоминание… вроде как конец сна, который ты еще помнишь, проснувшись. Понимаете? Вы вроде бы помните его, но это просто обрывки чего-то. Я не знаю, вспоминаю ли я что-то или просто помню об этом воспоминании. (Смешок.) Это звучит дико, но вы понимаете, что я имею в виду?ДОКТОР ХАРВИ: Как думаешь, почему это время выпало из твоей памяти?НАТАША: Я не знаю. Мы ведь просто машины, не так ли? Я была мертва тринадцать минут. Это, наверное, повредило какие-то провода.ДОКТОР ХАРВИ: Значит, тебя ничто не насторожило? Из того, что ты помнишь.НАТАША: Вы говорите, как инспектор Беннет. Те же вопросы. Она разве не показывала вам свой отчет?ДОКТОР ХАРВИ: Да, показывала, но я бы хотела услышать это от тебя, чтобы лучше понять, как тебе помочь. Извини, если заставляю тебя повторяться.(Пауза.)НАТАША: И вы меня извините. Я знаю, вы просто пытаетесь помочь. Я просто… В любом случае, со мной все было в порядке. Я была не в духе из-за того, что пришлось вернуться в школу после каникул, но на самом деле даже это было не настолько плохо. Когда слишком долго общаешься с моей мамой, это становится в тягость. Она все время хочет делать что-то вместе, это, конечно, мило, но ее бывает слишком много. Я уже не ребенок.ДОКТОР ХАРВИ: Поэтому ты ускользнула из дома через окно?НАТАША: Я не знаю, сбегала ли я. Полагаю, раз родители говорят, что я сказала им, что ложусь спать, тогда, наверное, сбегала.ДОКТОР ХАРВИ: Входная дверь была заперта изнутри.НАТАША: Тогда я, должно быть, вылезла через окно. (Нервный смешок.) Вы больше меня знаете о том, что я делала. Я не знаю, почему пошла на улицу. Я бы хотела знать, но нет.ДОКТОР ХАРВИ: Что ты можешь сказать о сообщении, которое ты получила в ту ночь?НАТАША: Ничего. Номер мне незнаком. Он, по-видимому, не отвечает, когда полицейские звонят на него или пишут. Все сразу переадресовывается на голосовую почту, как будто он выключен. Кажется, инспектор сказала, что это был предоплаченный телефон. Большинство моих друзей подключены по контракту. Никто уже давно не пользуется предоплаченными телефонами.ДОКТОР ХАРВИ: Это тебя беспокоит?НАТАША: Что меня беспокоит?ДОКТОР ХАРВИ: То, что ты не знаешь, кто отправил сообщение. Что полиция не знает, кто его отправил.НАТАША: Это должно меня волновать? Не знаю. Наверное, это просто какой-то случайный парень, которому я спьяну дала свой номер.ДОКТОР ХАРВИ: Такое часто бывало?НАТАША: То, что я была пьяна или что дала свой номер? (Пауза.) Ну, а вообще, что значит часто? Иногда я даю свой номер. Иногда мои друзья так шутят.ДОКТОР ХАРВИ: В сообщении говорилось о встрече в 3 часа ночи в обычном месте. А ты посреди ночи ушла.НАТАША: Я знаю, но эти два события могут быть не связаны между собой. Я не ответила на сообщение, правильно? Нет, судя по тому, что сказала инспектор Беннет. Готова поспорить, что это сообщение не было предназначено мне. Кто-то мог ошибиться номером. Какое может быть обычное место с кем-то, кого я не знаю? У меня нет «обычных мест» со знакомыми. Даже с… (Пауза. Незначительная заминка и колебание.) Даже с самыми близкими друзьями.ДОКТОР ХАРВИ: Ты в порядке? Ты что-то вспомнила?НАТАША: Да. В смысле да, я в порядке. Нет, я ничего не вспомнила. Извините. Просто устала. (Ерзает на стуле.) Слушайте, я уверена, что ко мне вернутся все воспоминания и в них не будет ничего особенного. Наверное, я просто глупая и вышла на улицу потому, что мне стало скучно, а потом упала в реку в темноте. Возможно, это случайно попавшее ко мне сообщение застряло в моем подсознании, и из-за этого я решила выйти на улицу. Мы даже не знаем, во сколько я покинула дом. Возможно, позднее времени, указанного в сообщении. Не знаю. Может, я вспомню, но сейчас я не знаю.ДОКТОР ХАРВИ: У меня есть кое-что для тебя.(Пауза.)НАТАША: Для чего это?ДОКТОР ХАРВИ: Я хочу, чтобы ты вела дневник. Записывай туда свои мысли, чувства. События. Это часто помогает пациентам с провалами памяти. Ты не обязана показывать его мне.НАТАША: А это означает, что я не обязана его вести. Я просто хочу домой. Я хорошо себя чувствую, честно. Тут воняет дезинфицирующими средствами. Мне придется три раза помыться, чтобы смыть этот запах. (Смешок.) Тем не менее, думаю, это лучше, чем ледяная речная вода. Я могу идти?ДОКТОР ХАРВИ: Боюсь, от меня не зависит, когда тебя отпустят, но уверена, что врачи не будут держать тебя здесь дольше, чем это необходимо.НАТАША: Я пообещаю им, что теперь не буду выходить ночью из дома без надувных нарукавников. На всякий случай. (Смешок.)Выдержка изОТЧЕТА ИНСПЕКТОРА КЕЙТЛИН БЕННЕТ, ПОНЕДЕЛЬНИК, 11 ЯНВАРЯНа теле Наташи Хоуленд обнаружены следы ушибов и порезы, но отсутствуют явные признаки физического насилия. Штатный психолог больницы Аннабель Харви считает, что, несмотря на частичную потерю памяти, если бы Хоуленд получила психическую травму, такую, как при нападении, перед тем как упала или ее сбросили в реку, то в ее реакциях и поведении четко прослеживался бы посттравматический синдром. Сейчас она спокойна и хорошо себя чувствует.В записях телефонных разговоров Хоуленд не обнаружено необычной активности, кроме сообщения с незнакомого номера, полученного в 00.33: Встречаемся сегодня в три часа ночи. В обычном месте. Хоуленд утверждает, что номер ей незнаком, и он отсутствует в ее списке контактов.Сообщение было отправлено с предоплаченного телефона, купленного в магазине «Ван Селл Стоп» в торговом центре «Брекстон». Этот и еще один такой же телефон были приобретены за наличные 14 октября. Были запрошены записи с камер видеонаблюдения, установленные в торговом центре и магазине.Хоуленд полагает, что сообщение на ее номер отправлено ошибочно. Меня беспокоит отсутствие какой-либо ее реакции на это. После опроса более двадцати подростков из ее школы заявили, что в такой ситуации ответили бы на сообщение: «Кто это?», Хоуленд же не ответила. Хотя меня и беспокоит отсутствие ответа, это ничего не доказывает; она могла решить не отвечать на сообщение с неизвестного номера.Ни на берегу реки, ни в лесу неподалеку не было выявлено следов борьбы, хотя сильный снегопад в ту ночь и последующее утро сильно затруднял поиски. До того как к Наташе Хоуленд вернется память, полиция может лишь попытаться установить отправителя, опрашивая ее друзей и анализируя записи с камер наблюдения торгового центра.На данный момент нет оснований считать это уголовным расследованием.Глава 7В понедельник улей, как и ожидалось, гудел, и Бекка чувствовала, что ей вслед поворачивались головы, когда она шла по коридору. Все знали, что она была в больнице. Благодаря фотографу из местной газеты, который слонялся у входа, они пронюхали, что Эйден сотрудничает с мужчиной, который вытащил Наташу из реки. Они также были в курсе, что давным-давно Бекка и Наташа дружили и что Бекка была первой, кого Наташа упомянула, когда очнулась. Все это сегодня жужжало в телефонах.Ах да, я, пожалуй, это помню. Черт, Таша тогда носила брекеты, разве нет? Правда, что Бекка Крисп тогда была толстой? Прямо как свинья?Перешептывания. Бормотания. Взгляды. Она хотела, чтобы все это прекратилось. Ей это нужно было не больше, чем Таше. Изредка кто-то пытался заговорить с ней, но она просто старалась прошмыгнуть мимо. Тот, кто хотел новостей о Таше, мог обратиться к двум Барби. Вот они жаждали внимания.Не считая того, что она видела их в окружении толпы жадных до сплетен подражателей в общем зале на перерыве, Бекке удалось избежать встреч с Хейли и Дженни в первой половине дня, и она надеялась, что так и будет, пока не прозвенит последний звонок и она сможет сбежать. Это должно было у нее получиться. У Бекки последней парой было рисование, на которое не ходила ни одна из этих девочек.— Ты в порядке? — спросила Ханна.Она теперь была, можно сказать, лучшим другом Бекки, насколько таковым мог быть кто-то кроме Эйдена, и они, как это обычно бывало в обед в холодные дни, сидели на батарее в коридоре, куда выходили двери кабинетов естественных наук, и делились остатками чипсов. Ханна целый день не упоминала о произошедшем с Ташей — после того как Бекка вчера огрызнулась на ее сообщение, заявив, что не хочет говорить об этом, — но это все еще было между ними, темная точка на сером облаке, нависшем над всей школой. В глубине души Бекка хотела, чтобы Ханна все-таки спросила ее. Тем самым она показала бы, что в ней есть хоть какой-то чертов стержень. Ханна была милой и могла быть забавной, когда расслаблялась, и она была отличной слушательницей, когда Бекка либо воспевала Эйдена, либо злилась на него, но она, без сомнений, была мягкотелой. В их дружбе Бекка была главной. У нее были и другие друзья: Кейси из клуба театральных технологий, Эмили, с которой она сидела на английском, и, конечно, Эйден. Иногда возникало ощущение, что у Ханны была только Бекка. У нее никогда не было каких-то своих планов. И она всегда была рада видеть Бекку.Бекка осознавала, что, как ни крути, теперь ее лучшей подругой была серая мышка, чье имя лет через пять никто из соучеников и не вспомнит. Это было серьезным падением по сравнению с тем, что она была лучшей подругой Наташи Хоуленд. Сегодня это беспокоило ее больше, чем обычно. Но Ханна, похоже, не замечала этого.— Да, в порядке. Я бы покурила перед рисованием. Ты пойдешь?— Нет, я побуду в тепле.Ханна не раз говорила, что ее мать сойдет с ума, если от нее будет вонять сигаретами, но Бекка знала, что на самом деле именно Ханне был ненавистен этот запах. Если они где-то гуляли, она всегда стояла немного в стороне, когда Бекка курила, и она не умела настолько хорошо скрывать свои чувства, чтобы Бекка не заметила, что ей это неприятно. И она была права, это не просто неприятно, но даже противно. Но это также было проявлением бунтарского духа и беззаботности, да она уже и привыкла к сигаретам. Ей нравилось ощущать теплый дым глубоко в легких. Вкус, в котором содержалась тысяча «пошли на хрен», адресованных ее матери и улью.— Ладно, — сказала она, поднимаясь. — Позже спишемся. Удачи на географии.— Ох, спасибо. — Ханна улыбнулась и закатила глаза. — Ну, насмешила!* * *После посиделок на горячей батарее лютый мороз на улице кусал, и Бекка, спрятав лицо в воротник толстого пальто, шмыгала носом, пока обходила здание спортзала. К тому времени, как она пролезла через щель в заснеженной изгороди и оказалась на небольшом пятачке перед игровыми полями, сигарета уже была у нее во рту, а рукой она пыталась нащупать в забитом всякой всячиной кармане зажигалку. Хоть бы снегопад прекратился! Ноги в мокрых кедах немели и покалывали, гладкие подошвы скользили по раскисшей земле, когда она пробиралась к углу стены. Ее мама, как ни больно это признавать, была права. Кеды действительно были не лучшей обувью для такой погоды.— Значит, я даже покурить спокойно не могу.Бекка подняла голову, и ее сердце сжалось. А ведь она так надеялась, что избежит встречи с Барби до конца дня! Хейли, держа тонкую сигарету «Vogue», тоже не обрадовалась, увидев ее. Она слегка запрокинула голову и выпустила струю дыма, будто могла сдуть Бекку.— Не думаю, что бег и курение хорошо сочетаются.— Только если ты не бегаешь так же хорошо, как я.Бекка прикурила сигарету. Ее сердце нервно колотилось, и она не совсем понимала, почему. Это ведь просто Хейли. Плевать на нее.— Думаю, это помогает от лишнего веса. Я знаю, как для тебя это важно.Хейли многозначительно посмотрела своими идеально накрашенными глазами на Бекку и сказала:— Это же не я была толстой.Она прислонилась спиной к стене, светлые волосы развевались над ее меховым капюшоном, пока она курила, спокойная и непринужденная. Бекка не могла не признать, что Хейли весьма привлекательна. Может, даже красивее Наташи. Ее мама сказала бы, что она потрясающая. Элегантная. Даже в прошлом семестре, когда она упала с лестницы и была вынуждена несколько недель, почти до самого Рождества, ходить с перевязанной рукой, это выглядело стильно. Бекка пыталась представить, как Хейли взбирается на дерево, но вместо этого вспомнила только, как близки они были тогда. Вдруг она почувствовала себя слишком уставшей, чтобы размениваться на злобные насмешки. Какой смысл? Как только Наташе станет лучше и ее выпишут из больницы, о Бекке забудут, и они разойдутся по противоположным сторонам их социального спектра.— Ты в порядке? — в конце концов спросила она, злясь оттого, что это прозвучало с интонацией Ханны. Покорно. Кротко. Ей не хотелось чувствовать себя тряпкой.— Будто тебя это волнует! — парировала Хейли.Бекка на самом деле просто хотела что-то сказать, чтобы нарушить неловкое молчание. Она глубоко затянулась сигаретой, желая побыстрее ее выкурить.— Я просто спросила. А что, обязательно нужно быть стервой?Хейли опустила взгляд на свои сапожки. Конечно, на ней были настоящие угги. Бекка видела ярлык на заднике. Образ Дженни может состоять из подделок — у ее мамы-одиночки не было денег, но Хейли наверняка носила фунтов двести только на ногах. Она счистила снег с задника носком второго сапожка, испачкав его, будто показывая средний палец дороговизне обуви. Бекка видела, что угги промокли. Несмотря на их стоимость, у Хейли, наверное, ноги тоже замерзли.— Что-то узнала от Таши? — спросила Хейли, не поднимая глаз.Слова были легкими, как снежинки, но Бекка напряглась.— А должна была?— Я просто спросила, Бекс. — Хейли сымитировала ответ Бекки, но ее голос был уставшим, и на секунду лоск, который ей придавали курение, макияж и дизайнерская одежда, исчез. — Только и всего.— Нет, — ответила Бекка. — Ничего. — Она помедлила, держа сигарету возле самых губ, и посмотрела на Хейли, внезапно поняв причину ее вопроса. — А что? Ты тоже ничего не слышала?Хейли неопределенно пожала плечами, но ответ был понятен. Жирное «нет».— Знаешь, я просто переживаю за нее.— Разве ты не можешь ей позвонить?— Ее телефон сломан. Я пыталась звонить на домашний. Элисон сказала, что дала Таше свой «iPhone», а себе купила дешевый сотовый, с которого можно только звонить и отправлять сообщения. Она сказала, что наконец-то у нее мобильник, которым она умеет пользоваться. — Хейли слегка улыбнулась. — Ты знаешь, как у нее с техникой. — На самом деле Бекка не знала. Когда она в последний раз была в гостях у Хоулендов, телефоны и компьютеры не были для них так важны. Большую часть времени они строили укрытия и играли в пиратов. — Как бы то ни было, я потом звонила и писала сообщения, но она не ответила, — закончила Хейли.— Может, она плохо себя чувствует. Возможно, ей до сих пор дают успокоительные.Бекка не понимала, почему пытается успокоить Хейли. В конце концов, это Наташа была в больнице. Что такого, если она день не переписывалась с одной из Барби? Насколько они в ней нуждались? Она сделала медленную затяжку, в то время как Хейли бросила сигарету и затоптала ее в снег. Бекка докурила почти до фильтра, но ей не хотелось чувствовать себя неловко, возвращаясь в школу вместе с Хейли.— Да, наверное, так и есть. — Хейли оттолкнулась от стены. — А может, ей не очень-то разрешают переписываться. Мы с Дженни хотим проведать ее сегодня.— Круто. — Бекка не знала, что еще сказать. Жало старого неприятия все еще кололо ее, когда Хейли проскочила мимо и, изящно пригнувшись, прошла сквозь кусты. Она исчезла, даже не оглянувшись.Сука, подумала Бекка. Долбаная сука. Она потушила сигарету с большим усилием, чем требовалось.* * *После успокаивающего воздействия пары по рисованию с мисс Бордерс в расслабленной, словно у хиппи, атмосфере, уроков больше не было, и Бекка стала пробираться к коридору со шкафчиками старшеклассников сквозь толпу визжащих детей, бегущих к автобусам, машинам, в общем — к школьным воротам. Увидев собравшуюся там небольшую толпу, она нахмурилась. Это был редкий случай. В последние два года учебы требование находиться в стенах школы было не таким строгим, и, если не намечалось каких-то сборов или встречи с преподавателем, никого не волновало, что старшеклассники уходят раньше. То же относилось и к опозданиям. Как правило, к концу дня возле шкафчиков оказывалось всего несколько задержавшихся; большинство учащихся оставляли свои сумки в общем зале, если не брали их на уроки.— Ах, Ребекка! — донесся мужской голос из толпы, которая медленно разделялась на маленькие разрозненные рои общего улья.Она подняла глаза, пытаясь разглядеть говорившего сквозь просветы в толпе. Светло-каштановые волосы. Дружелюбная улыбка. Намечающиеся морщины на лице, которые постепенно станут глубокими, но сейчас они всего лишь делали его образ интересным. Старше нее. Пылкий.— Мистер Джонс, — отозвалась она, чуть подняв руку.Внезапно она поняла причину столпотворения. Мистер Джонс был руководителем драматического кружка, а сегодня должно было состояться прослушивание перед постановкой школьной пьесы.Он протиснулся к ней через стайку девушек, пытающихся привлечь его внимание.— Рад, что поймал тебя, — сказал он.Бекка подумала, что это его поймали здесь, в коридоре, — дельфин, попавший в сеть для тунца. Ей было интересно, чувствовал ли он этот жар шестнадцати- и семнадцатилетних девушек, вьющихся вокруг него. То, как они буквально светились в его присутствии.— Ты в этом году будешь участвовать в постановке? — спросил он. — Было бы здорово, если бы ты смогла. Ты лучшая. А сейчас, когда ты уже в старшей школе, ты могла бы всем этим руководить. Что скажешь?Позади него Бекка увидела Хейли и Дженни, но проигнорировала их.— А разве прослушивание не сегодня? — ответила она вопросом на вопрос. — Вы его отменили?— Нет, — сказал он, держа одну руку в кармане джинсов. — Просто перенес его на пятницу. Дженни попросила, чтобы мы подождали, пока Наташа выйдет из больницы, ведь она очень хотела попасть на прослушивание. Не мог отказать, да и задержка в несколько дней не сыграет особой роли.— Если она вернется в пятницу. — Взгляд Бекки продолжал порхать над его плечом — она незаметно наблюдала за Хейли и Дженни. Почему они не ушли? Они торчат тут, чтобы пофлиртовать с мистером Джонсом? Возможно. Как печально!— Да нет, она будет, — сказал он. — Я звонил в больницу, чтобы узнать о ее самочувствии. По-видимому, они собираются выписать ее утром. Ей очень повезло.— Она была мертва тринадцать минут, — произнесла Бекка. — Какое-то странное везение.— Не стоит об этом думать. — Его карие глаза излучали доброту. — Поверь, если думать обо всем этом, можно сойти с ума. С ней все будет хорошо, и именно это на самом деле имеет значение.Бекка не смогла сдержать улыбку. Мистер Джонс не нравился ей в таком смысле, как всем остальным девушкам, но все же он был ей симпатичен.— Ну так как, — сказал он, протягивая ей потрепанный экземпляр сценария, — я могу быть уверен, что ты сделаешь так, чтобы все это выглядело идеально, лейтенант? Тем более сейчас, когда я повышаю тебя до полковника?Она уставилась на книгу, а затем на исчезающие светлые головы Барби и их приспешниц, которые, без сомнения, решили подождать мистера Джонса возле его кабинета. Бекка, подняв руку, устало отсалютовала.— Ну что ж, давайте, сэр.— Отлично! — Он улыбнулся и подмигнул ей. — Я просто воспрянул духом. Прочти и поразмысли. Нарисуй пару эскизов, а потом встретимся и обсудим. Не нужно ничего заумного. Яркого и поразительного будет достаточно.— Лучше бы так выглядела моя анкета для университета, — сказала она.— Ты же все именно так и сделаешь. — Мистер Джонс сжал ей руку. — Я тебя знаю.— Да ладно! — Она закатила глаза, частично чтобы скрыть непонятно почему появившийся румянец, а потом подошла к своему шкафчику.— Приходи на прослушивание в пятницу, — крикнул он, удаляясь. — Поможешь мне справиться с хрупкими эго!Она фыркнула — он ее рассмешил. Мистера Джонса Барби тоже не смогли одурачить. Он мог с юмором относиться к их заигрываниям, но не более того. Телефон завибрировал. Ханна.Ты идешь домой? Или мечтаешь о горячем шоколаде в «Старбаксе»?Она надеялась, что это Эйден, но он не слал ей сообщения, если ему на самом деле нечего было сказать. Она, скорее всего, поговорит с ним лишь вечером, а увидит его только завтра, да и то всего на пару часов. Это единственная проблема, когда встречаешься с парнем, который уже закончил школу. Вы даже не можете делать вид, что вместе занимаетесь.Встретимся у ворот в пять.Горячий шоколад с Ханной мог быть хорошим окончанием дня.Глава 8Взято изМАТЕРИАЛОВ, СОБРАННЫХ ИНСПЕКТОРОМ КЕЙТЛИН БЕННЕТ:ВЫДЕРЖКА ИЗ ДНЕВНИКА НАТАШИ ХОУЛЕНДЯ просматривала местные газеты, лежащие на кровати, когда появились Хейли и Дженни. Было так странно читать все это, напечатанное черным по белому, подаваемое как сенсация. Видеть свое лицо, смотрящее на меня со страницы. Наверное, мама дала им это фото (я бы точно выбрала другое). Оно было сделано в прошлом году на семейном обеде. Я на нем выгляжу пухленькой. Еще было фото места, где меня вытащили из реки, и странное фото человека, который спас меня, Джейми Мак-Махона, которого камеры явно застигли врасплох, когда он выходил из дома. Он жил в Лондоне, работал в адвокатской конторе, но потом решил сменить род занятий — так было сказано в одной из газет. Почему, черт возьми, ты приехал сюда после жизни в Лондоне? Они прозвали его «герой-собачник». Музыкант-отшельник спасает «мертвого» подростка. Часто ли, говоря о смерти, используют кавычки? Он мало рассказывал — стандартное «любой поступил бы так же». Все мы знаем, что большинство так не сделало бы. Он сказал, что в то утро вышел поздно и просто счастлив, что не опоздал.«Ты счастлив? — размышляла я, глядя на его нечеткое фото. — А как ты думаешь, что я чувствую?» Я отложила газеты. Я просматривала их уже в третий раз и, перечитывая, обращала внимание на детали. Меня удивляло то, что они говорили обо мне. Интересно, что доктор Харви и ее пустые глаза увидят в этом? Будто я когда-нибудь позволю ей прочитать этот глупый дневник!Мне скучно и меня раздражает то, что все время приходится валяться в постели, я хочу на свежий воздух. Болят ушибленные места, и мышцы тянет почти постоянно. Такое ощущение, будто я долго бегала по пересеченной местности или что-то вроде того. В последнее время я много бегала, и это стало чем-то большим, чем просто пробежки. Чем-то более мощным. Я никогда не буду настолько быстрой, как Хейли, но я стала быстрее и крепче, чем была. Думая об этом, я смотрю сквозь оконное стекло в никуда. Я очень хочу домой.Сейчас только пять вечера, но на улице уже совсем темно. Пустая, холодная темнота. Обычно никто не закрывает занавески, и я не против. Моя палата находится на самом верхнем этаже. Никто не заглянет в окно. Мне нравится смотреть на темноту за стеклом, даже если она напоминает мне о той, другой темноте внутри леденящего холода. Той, которая отняла у меня дыхание и остановила мое сердце. Если я буду достаточно долго смотреть в темноту, я смогу бросить вызов страху. Я его больше в себя не впущу.Хейли и Дженни обе улыбались, когда вошли, но от этого сразу же возникла неловкость, будто мы вдруг стали чужими. Может, это больница так на нас действует. Такие места могут так влиять на людей.Что ни говори, это было странным ощущением, и они в дверях выглядели такими скованными, но я им улыбнулась (потому что, если честно, мне так наскучили визиты родственников, и даже если на первый взгляд это было странно, они все равно в миллион раз веселее моей бабушки) и поправила свои светлые волосы, теперь почти такие же, как у них. Атмосфера разрядилась, когда мы обнялись и они запищали от восторга, радуясь моему спасению, и поняли, что я тоже рада их видеть. Они сняли свои пальто и шарфы, и я даже физически ощутила, как они расслабляются в жарком помещении.Мама Дженни сохранила все газеты. Дженни сказала мне об этом, закатив свои красивые оленьи глаза, когда увидела их у меня на кровати. Судя по всему, они теперь в альбоме для вырезок, куда попадали и неудачные фотографии Дженни. Это выглядело так, будто всем хотелось взять себе частичку переживаний из-за того, что я чуть не погибла. Хотя это вызвало у меня улыбку. Мама Дженни не от мира сего. Она бедная, по крайней мере, если сравнивать с достатком среднего класса, в том числе и с нашими с Хейли семьями, и слишком часто выпивает. Она беднота, жалкая провинциалка, и Дженни очень сильно старается отмыться от этого — в переносном смысле. Но иногда ты все равно можешь почувствовать этот запах, исходящий от нее. Легкий аромат отчаяния. Я знаю, это недостойные мысли, но это правда.— Я что, через много лет буду смотреть на эти вырезки и думать: «О-о… а ведь Таша однажды чуть не утонула! Как мило!» — покашливая как старушка, сказала Дженни.Я отметила техническую ошибку в ее заявлении. Я утонула. Там не было никакого чуть не. Но я промолчала.Затем настала очередь Хейли. Она не смотрела на меня. Сложив газеты и заправив идеальные волосы за уши, она небрежно сказала:— Я писала тебе.Она держалась настолько бесстрастно, что я поняла: ее очень обидело то, что я не ответила на ее сообщение. Я все еще их лидер. Даже после всего этого. Может, сейчас даже в большей мере.— Меня навещала бабушка, и телефон был в беззвучном режиме, — пояснила я, нагло соврав. — Тут не особо приветствуют телефоны в палатах. — Это было правдой, но я могла им пользоваться, потому что медсестры меня жалели.Они сидели близко друг к другу у изножья кровати, две мои лучшие подруги. Наблюдали за мной. Им хотелось расспросить меня о случившемся, но они не знали, с чего начать.— Итак, — сказала Хейли, когда Дженни достала шоколадку и чипсы из сумки, — ты уже что-нибудь вспомнила?Я ничего не помнила. И я покачала головой. Так странно. Я ничего не помню, начиная с обеда в четверг и до того момента, как я очутилась здесь. Я пожала плечами, и какое-то время Хейли молчала. Она просто изучающе смотрела на меня, затем слегка улыбнулась этой своей загадочной улыбкой. Я всегда знала, что происходит у нее в голове, но теперь могла лишь строить предположения на этот счет.Дженни по-прежнему была увлечена содержимым своей сумки, в которой всегда трудно было что-либо найти, и я не видела ее лица, пока наконец она с улыбкой не вытащила три шоколадных батончика. Мои любимые.Я взяла их, но сразу отложила в сторону. Как говорит моя мама, надо считать каждую калорию, а все, чем я здесь занималась, — это лежала в постели.— Со мной все будет в порядке, — сказала я. — Я уверена, в какой-то момент воспоминания вернутся.Затем мы немного поговорили об этом и о том, что я делала в тот день. Пошла в школу, вернулась домой, затем по непонятной причине ушла. Все это звучит так скучно — до момента, когда я оказалась в реке.— Мы так боялись за тебя! — изливала чувства Дженни, перед тем как сообщить, что все в школе только и говорят обо мне, будто я еще этого не знала.У нее это от мамы, эта привычка внезапно что-то ляпнуть. У нее получаются фразы-обрывки. Она не может контролировать себя, и это просто порывы чувств, облеченные в слова. Пока она говорила, ее лицо покраснело, а взгляд метался по комнате. Выглядело это так, будто она нервничала, но я думаю, она просто не знала, как вести себя в подобной ситуации. Может, она чересчур старалась вести себя нормально. В конце концов Хейли ее оборвала, в противном случае, я думаю, она бы рассказывала о школе всю ночь.— Эта женщина-полицейский вообще подумала, что ты, возможно, пыталась покончить с собой. — Хейли ухмыльнулась, сказав это. — Но это же бред!Меня это тоже рассмешило. Я рассказала им о докторе Харви, о том, что мне нужно ходить к ней на консультации, и, закатив глаза и посмеиваясь, о том, какая она пресная и скучная (она действительно такая). Но я не рассказала им об этом дневнике. О том, что я должна все записывать. Во-первых, это личное, и я делаю это только потому, что мне очень скучно, а во-вторых, я не хотела, чтобы они думали, будто я записываю все, что мы говорим и делаем тут, и что кто-то еще может захотеть это прочесть. (Этого не произойдет! Доктор Харви может даже не пытаться залезть в мою голову.) Я не хочу, чтобы они из-за этого беспокоились.— Ты правда в порядке? — спросила Хейли.Это прозвучало настойчивее, чем предполагалось, и с их лиц внезапно исчезли улыбки. На какое-то мгновение я смогла увидеть, что у них под масками, потому что маски — это то, в чем мы, все три, так сильны. И я увидела, что они встревожены. Мы оказались на новой территории — в неизведанных водах. Я чуть не умерла. Я фактически умерла, и не помню почему. Это все меняет.Я ответила:— Да. — Мой голос уже не похож на глухое рычание, но все еще звучит так, будто у меня ужаснейший тонзиллит.Я добавила, что очень хочу выйти отсюда, и Хейли сказала, что понимает меня, потому что тут везде пахнет стариками.Это действительно так, мы все рассмеялись, и напряжение спало. Хейли не часто шутит, да и получается это у нее суховато. Все изменилось, но наш старый дух товарищества не так-то легко истребить, он жив — как и я.Дженни вытащила из сумки экземпляр сценария «Сурового испытания». Наверное, взяла его у мистера Джонса. Она призналась, что пыталась найти мой экземпляр, когда они искали «iPod» и другие вещи, чтобы принести мне, но не смогла. Она слегка покраснела, говоря об этом. Я подумала, что они на самом деле основательно порылись в моих вещах. Сколько ящиков вы проверили? Все? Коробки у меня под кроватью?Экземпляр сценария, который она мне вручила, был сильно потрепан, но мне понравилось ощущение прикосновения к бумаге. По-видимому, теперь прослушивание будет в пятницу. Они упросили мистера Джонса его перенести, чтобы и я могла поучаствовать.— Из тебя получится замечательная Эбигейл, — сказала Дженни.На самом деле она думала, что замечательная Эбигейл получилась бы из нее, но никогда бы этого не сказала. Она не делала этого раньше и точно не сделает сейчас. Даже если ей предложат эту роль, могу биться об заклад, она убедит мистера Джонса отдать ее мне. Дженни так любит угождать. Во всяком случае, большую часть времени. Но дело в том, что она, скорее всего, ее получит. Я, конечно, хороша — намного лучше, чем думает мистер Джонс, — но Дженни просто блистает на сцене. Хотя она этого не осознает. Не вполне. Я думаю, что на самом деле она милая. В своем роде. Мы можем быть непохожими, три лучшие подружки, но всем нам нравится театр — в жизни и на сцене. Нам всем нравятся школьные спектакли. И тут мы правим.— Может, он предложит Джеймсу Энсору роль Джона Проктора, — пошутила Хейли.Мы рассмеялись. Я два раза ходила на свидание с Джеймсом, после того как по пьяни поцеловала его на вечеринке. Самый горячий парень в школе — так о нем говорят. Мне показалось, что его язык похож на мокрую рыбу, а руки у него какие-то неуклюжие и трясутся. Отношения так и не зашли дальше, но Джеймс с тех пор волочился за мной. Я никогда не говорила этого Хейли и Дженни — даже у нас есть свои секреты, — но я не совсем понимаю, в чем прикол секса. Я хихикаю и визжу вместе с ними, когда мы говорим об этом, но я, наверное, единственная девочка в школе, делающая вид, что все зашло дальше, чем на самом деле. Я остаюсь равнодушной при мысли об этом. Возможно, я в некотором роде как та река. Может, мне нужно быть Элизабет Проктор, а не Эбигейл.Но это было бы не в стиле Барби, как нас называют в школе, а я Барби.Я сказала, что мистер Джонс может сам сыграть эту роль и что не представляю, как с ней справится подросток, даже Джеймс. Для этого нужна более грубая кожа и крепкие руки. Затем я посмотрела на подруг. Они обе думали об одном — непрошеная фантазия о голом мистере Джонсе, который занимается этим; неправильность этой мысли делала ощущения даже сильнее. Эбигейл, Джона Проктора и все остальное заслонил образ всеми обожаемого преподавателя актерского мастерства. Я даже ощутила, как накаляется температура в комнате.— Но, надеюсь, не предложит, — добавила я наконец. — Это было бы странно. И даже немного противно. Я имею в виду спать с кем-то такого возраста. Даже просто изображать это. — Я сделала вид, будто меня сейчас вырвет. — Жуть.Они издали соответствующие звуки отвращения — конечно, они так сделали, но выглядели виноватыми. (Иногда они так предсказуемы!) Несмотря на это, я подумала о них с теплотой. Может, мне не стоит так много с ними играть?— А что насчет того, кто тебе писал? — спросила Дженни, снова заговорив о моей истории — моем событии, чтобы перебрать все до последней детали. — Инспектор спрашивала нас об этом номере, но мы его не знаем.Она пыталась говорить непринужденно, но я на это не купилась. Я сказала, что тоже его не знаю и что, должно быть, кто-то ошибся номером, и это не имеет никакого отношения к тому, что произошло со мной.— Она и Бекку спрашивала, — сказала Хейли. Она перелистывала книгу, но смотрела на меня сквозь прямые волосы, спадающие на глаза, и я заметила, что ее брови изогнуты просто идеально. Мне тоже нужно подправить свои. — Будто Бекка могла что-то знать.— Она была здесь, — тихо произнесла я. — Она читала мне, пока я была без сознания.— Ты ее слышала? — спросила Дженни. Ей не было дела до Бекки. Она не участвовала в моем с Хейли предательстве. И она никогда не дружила с Беккой. — Это было бы странно.— Я не знаю, — ответила я и, немного помолчав, продолжила: — Возможно, но как сквозь сон. — Я не была в этом уверена, но это то, что они хотели услышать.— Как насчет… — Дженни наклонилась ближе, — …когда ты… ну, знаешь…— Умерла? — закончила я.Хейли шокировало это слово. Она ненавидит смерть. Как и все мы, когда осознаем, что однажды это случится с нами, хотя, наверное, я достигла этого момента немного быстрее, чем мои подруги. Мы ее ненавидим и восхищаемся ею, но Хейли испытывала настоящий ужас при мысли о смерти. Я думаю, она действительно это осознавала.Несмотря на свою идеальность, она была хорошо осведомлена о хрупкости своей плоти. Я видела, как она переживает из-за веснушек, когда думает, что никто на нее не смотрит. У нее умер кто-то из близких, когда она была ребенком? Не помню. Возможно. Может, это было то, о чем она не хотела говорить, но из-за чего перестала лазить по деревьям и взбираться на стены и строительные леса, — нечто большее, чем появление груди.— Ну, это же правда, — помолчав, произнесла я.Я улыбнулась, но могла думать только о темноте и подавляюще грандиозном страхе в том воспоминании, когда пыталась дотянуться до веток. Будто темнота ждала меня. Будто она надо мной смеялась. От этого у меня слегка перехватило дыхание. Но я не могу позволить этому проявиться. Я хочу выбраться отсюда в ближайшие несколько дней. Я должна. Мне необходимо оставаться нормальной. Я сказала им, что ничего не помню. Смотря на лицо Хейли, я не поняла, как этот ответ отразится на множестве ее страхов. Может, она хотела услышать историю про яркий свет, туннель и ангелов.Когда пришла медсестра, чтобы сообщить, что мама Хейли приехала за ними, я на секунду задумалась о том, откуда она знает, кто из них кто, а затем вспомнила, что они все выходные прорыдали у моей кровати. Странно, что я была одновременно и здесь и не здесь. Я все еще вздрагиваю, думая об этом, несмотря на то, что в палате тепло. Это выглядело так, словно они справляли по мне поминки, а я была кем-то вроде вампира, восставшего из мертвых.Подруги были разочарованы, но медсестра сказала, что мне нужен отдых (мне так надоело отдыхать!), и посмотрела на меня с такой теплотой, будто искренне меня любила. Она, должно быть, хорошая медсестра.— Скоро уже принесут твой обед, — сказала она мне, а затем, прищурившись, посмотрела на чипсы и шоколад. — Если после всего этого в тебя еще что-то влезет.Она была крупной, полной женщиной, но это не мешало ей чувствовать себя комфортно. Сомневаюсь, чтобы она когда-нибудь не доела шоколадный батончик. Она хоть раз чувствовала давление идеалов внешности? Да, я хочу шоколада. Такая, как она, съела бы сладкую вкусняшку, не раздумывая. Я ей почти завидовала.Хейли и Дженни обняли меня, и мы превратились в сплетение волос, пальто и горячего дыхания. Поджарые руки сжимали меня крепче, и я знала, что это была Хейли. Когда они отстранились, я почувствовала, что кожа лица стала влажной от нашего дыхания.— Пиши нам, — сказала Хейли. Она выглядела грустной. Помедлив, она добавила: — Мы правда тебя любим, Таша. Ты перепугала нас до смерти.Дженни кивнула:— Быстрее возвращайся в школу. Нам тебя не хватает.Прошел всего день. Интересно, как они могли по мне соскучиться, если, без сомнений, все время говорили обо мне? Я знаю, что это плохая мысль. Я должна радоваться, что мы снова друзья.В конце концов, именно этого я и хочу. В последнее время в наших отношениях появились трещины.— Мне тоже вас не хватало, — сказала я.В этой фразе я использовала прошедшее время, но они этого не заметили. Я скучала по ним по-своему. Они были моими лучшими подругами.Может, сейчас все будет по-другому.Глава 918.20ДженниЭто было слишком странно. Не думаешь?18.21ХейлиТы серьезно будешь писать мне с заднего сиденья?;-)18.22ДженниХочу об этом поговорить. Ррррр, твоей маме. И что это за дерьмовая музыка?18.23ХейлиОтстой из девяностых.18.24ХейлиДа уж, было странно. Она и правда ничего не помнит.18.24ДженниДумаешь, вспомнит? Мне страшно.18.24ХейлиМне тоже. Я позвоню тебе позже.18.25ДженниЯ хотела, чтобы она умерла.18.25ХейлиУДАЛИ! Все будет в порядке.18.25ДженниУдалить весь разговор или только это?18.26ХейлиРазговор.18.26ДженниЭто такое идиотское дерьмо.18.26ХейлиНе волнуйся. Давай, удаляй.Глава 10Эйден скручивал косяки быстрее, чем кто-либо из знакомых Бекки, и они у него получались ровные. Его косяки были чертовски хороши, заключила Бекка, глубоко затягиваясь и наблюдая, как бумага тлеет оранжево-красным, а маленькие семена травки трескаются внутри. Три, пять или семь листов бумаги для самокруток — все они всегда были одинаковыми: идеальный баланс травки и табака, — и тебе не нужно было тянуть слишком сильно, и никакая хрень никогда не попадала в рот, как в случае, если самокрутка свернута слишком слабо.Она хихикнула и закашлялась, когда ее начало накрывать, согревая лицо, которое все еще покалывало от холода, хотя в комнате было очень жарко. Мама Эйдена не экономила на отоплении. И да здравствует она хотя бы только за это. И еще за пиццу, которую она им купила.— Хорошая дурь? — спросил Эйден.Бекка, положив голову ему на плечо, смотрела в потолок.— Хорошая дурь, — сказала она и улыбнулась. — А теперь покорми меня пиццей.Он вытащил большой кусок из коробки и поднял его у нее над головой. Она потянулась, чтобы откусить, и он отодвинул его так, что она не могла достать.— Меняемся.Она поводила перед его лицом косяком, а затем с усилием поднялась, не обращая внимания на разлохматившиеся волосы. Улыбаясь ему, она откусила большой кусок гавайской пиццы, сыр вытянулся в длинную нить и, оторвавшись, мокро шлепнулся на ее подбородок.— Сексуальненько.Она пожала плечами:— Я не Барби. Какая мне разница?— Барби? — Эйден выдул ей в лицо полные легкие сладкого дыма, и она вдохнула его, убрав в сторону вредную пищу.— Ну, знаешь, как Наташа и ее банда. Такое впечатление, что они никогда не едят. И, наверное, вызывают у себя рвоту. Как же это чертовски печально!— Я думаю, что ты страдаешь булимией и амнезией, — задумчиво произнес Эйден. Он усмехнулся. — Ты объедаешься, а потом забываешь выблевать это.— Засранец! — Она произнесла это не совсем отчетливо, потому что ее рот был набит ананасами и сыром. Бекка доела кусок и забрала у него косяк.— Послушай, а почему ты вообще сейчас о них заговорила? Какое тебе до них дело? С Наташей все в порядке. Вся эта хрень скоро уляжется.— Знаю, — ответила она. — Я думаю, что эта ситуация просто все вернула. Воспоминания о том, как хреново они со мной обошлись. — И даже более того, хотела сказать она, это вернуло мысли о том, как сильно я хотела быть с ними. Что я позволила бы им быть со мной стервами, если бы только могла оставаться в их кругу. Я такая неудачница! Правда, о некоторых унижениях лучше не распространяться, если хочешь удержать парня. Никому не нужно знать, какой тряпкой она могла быть, а особенно Эйдену.— Джейми ходил ее навестить, — сказал Эйден, — но она, по-видимому, очень устала от всего этого. Думаю, поэтому он почувствовал себя идиотом. Он и в лучшие времена не очень-то ладил с людьми. — Она протянула ему косяк, но он покачал головой: — Докуривай. Мне скоро нужно будет поиграть на гитаре.Это было единственным, что раздражало Бекку в работе Эйдена с Джейми Мак-Махоном, — они записывались по вечерам, с семи или восьми и до полуночи, а иногда и дольше, если сроки поджимали. Это означало, что иногда она не видела Эйдена по нескольку дней. А если бы они работали днем, как все нормальные люди, то он был бы свободен по вечерам.— Если бы он спас меня, я бы захотел его увидеть, — продолжил Эйден. — Хотя бы просто чтобы поблагодарить.— Она и Хейли не отвечает на сообщения. Может, ей не настолько хорошо, как все думают. Когда я читала ей в больнице, она была такой неподвижной. Было трудно поверить, что она не умирает. Она была как мертвая или что-то вроде того. Наверное, не так уж легко оправиться от подобного.Почему она вдруг начала защищать Наташу? Как долго умирают старые привычки?— Все равно странно. И это очень в ее стиле — наплевать на то, что он проделал такой путь, чтобы повидать ее. Она могла уделить ему хоть пять минут.— И правда, — согласилась Бекка. — Ее мама звонила моей. По всей видимости, Наташа мало что помнит. А из того дня вроде как вообще ничего.— Все больше оснований думать, что ей было бы желательно увидеться с ним.— Да, но это Таша. Я не уверена, что свидания в больнице — это для нее.Эйден вопросительно смотрел на нее.— Без макияжа. Без выпрямителя для волос. Без бюстгальтера пуш-ап.— О, мяу. — Эйден рассмеялся, притянув ее к себе. — Ты можешь быть такой стервой, — произнес он почти ласково и запустил руку ей в волосы, наклоняясь, чтобы поцеловать.Ей нравилось, как он целуется. Трепетное и сладкое ощущение. Под кайфом было еще лучше — а так они проводили большую часть времени, если честно. Покалывание языка, и вот наркотик уже в венах, и всего через пару секунд все ее тело начинало пульсировать. Она никогда не уставала от Эйдена. Никогда. Наташа сглупила, отказав ему.Она подобрала Наташины объедки. Бекка пыталась не думать об этом. Эйден любил ее, Бекку. Он бы никогда не полюбил Наташу, по крайней мере, так. Она бы не стала его второй половинкой. Но ее все еще беспокоило то, что он хотел Ташу, считал ее красивой. Она действительно красивая. От осознания этого Бекке было только хуже. Но даже если бы они стали встречаться, это продлилось бы недолго. В конце концов он нашел бы Ребекку. Как только с Таши стерлась бы сияющая позолота и под ней проявился дешевый металл, он бы понял, что Бекка — его бриллиант. Конечно, он бы это понял.— Что? — спросил он, отстраняясь, будто почувствовав ее отвлеченность. Его глаза были мутными и красными, а улыбка — мягкой.— Ничего, — ответила она. — Ерунда.У них оставалось всего полчаса или около того, прежде чем он отвезет ее домой, а потом отправится работать над очередным саундтреком, который записывал мистер Мак-Махон. Она не хотела провести это время, думая о Наташе Хоуленд. Она была частью ее прошлого, пусть там и остается. Даже если Таша приползет к ней — чего она никогда не сделает, — Бекка не захочет иметь с ней ничего общего. Если бы это Бекка оказалась возле реки, кто знает, вытащила бы она свою лучшую подругу? Вот тебе и навечно. Только умереть можно навечно. От этой мысли у нее похолодело внутри. Умереть и любить Эйдена. Она еще крепче обняла его за шею. Это — навсегда. Она была уверена в этом.Глава 11Выдержка из газеты «Брекстон Геральд», среда, 13 январяНесмотря на то, что до сих пор неясно, как получилось, что шестнадцатилетняя Наташа Хоуленд (на фото слева вместе с матерью) оказалась в местной реке, где ее нашли в субботу утром, полиция на данный момент не рассматривает версию умышленного преступления.По словам источников из больницы, мисс Хоуленд, старшеклассница Брекстонской муниципальной школы, успешно восстанавливается после того, как ее вытащили из воды, и сегодня утром ее уже выписали из больницы. Когда ее нашли, возникли опасения, что она мертва, так что ее спасение и врачи, и семья восприняли как настоящее чудо. Она все еще не помнит, что с ней произошло той ночью. Хотя у этой истории счастливый конец, похоже, ее началу суждено остаться загадкой. Семья Хоуленд и полиция просят всех, кто мог видеть Наташу в ночь с пятницы, восьмого января, на субботу, сообщить об этом.Глава 12Взято изМАТЕРИАЛОВ, СОБРАННЫХ ИНСПЕКТОРОМ КЕЙТЛИН БЕННЕТ: ВЫДЕРЖКА ИЗ ДНЕВНИКА НАТАШИ ХОУЛЕНДМама отправилась за покупками и взяла меня с собой. Неудивительно, что она так поступила. Чего ей не хватает, так это умения общаться, и она восполняет это наличными. Полагаю, что это, в общем-то, неплохая замена, учитывая, что папа зарабатывает достаточно, чтобы поддерживать тот порядок, к которому мы привыкли. Ненавижу эту фразу. Мама постоянно ее произносит, причем так, чтобы это прозвучало как шутка, но на самом деле это не шутка. Это, скорее, угроза. Напоминание о том, что делает брак крепким. Я уверена, что она любит папу, но только до тех пор, пока он в состоянии нас обеспечивать. Она старается быть с ним милой, хорошо выглядеть для него, ходит в зал и ухаживает за лицом, но все это имеет цену. А он, похоже, и не против. Ему нравится что-то покупать ей. Даже те вещи, которые ей совсем ни к чему, — например, уже несколько месяцев не используемый «MacBook Air»[7], такой же, как у меня, соответствующий подарок — как мило! Ее «iPad-mini» — единственное, что она хоть иногда берет в руки, а еще у нее есть «Kindle»[8] и множество других электронных устройств, которые, по его мнению, облегчают ей жизнь. А они просто накапливаются в доме. Если, конечно, я не нахожу им применения.Все, чего мама действительно от него хочет, это чтобы он продолжал ежемесячно выплачивать задолженность по кредитке, когда она тратит несколько сотен на туфли, обеды и «вино для девочек». И он, конечно, так и делает. Потому что таким образом показывает свою любовь. Но это их жизнь, не моя. Я просто еще один аксессуар. Если от этого безумия они счастливее, то кто я такая, чтобы открывать им глаза? Особенно учитывая сумму на карманные расходы, которую получаю каждый месяц. И свободу. Все это в мою пользу.Из больницы мы возвращались как семья, но как только переступили порог дома и они убедились, что я не инвалид, папа не знал, куда себя деть. Он отправился поработать в свой кабинет, так что у нас появилось достаточно времени, чтобы поиграть в дочки-матери. Не знаю, как отнеслась к этому мама, но я от такой перспективы мысленно застонала. Я просто хотела расслабиться в своей комнате. Сделать то, что мне нужно было сделать. Подумать. Возможно, почитать пьесу перед прослушиванием. Подготовиться к возвращению в школу. Пойти на шопинг в одиночку. Я проверила на телефоне все свои страницы в социальных сетях, пока она заваривала чай и отрезала порции от шоколадного торта — совсем тоненькую для себя и побольше для меня, но такая доброжелательность начинала надоедать. С тех пор как стало ясно, что я не собираюсь продолжать свое оборвавшееся свидание со смертью, излияний любви стало значительно меньше. Драма закончилась. Хотя это окончательно произойдет, когда я вернусь в школу. Я посмеиваюсь над собой из-за этого — из-за всей этой суеты.После того как мы допили чай и съели по куску чересчур сладкого торта, мама заявила, что ей придется отказаться от обеда, чтобы компенсировать калории, даже несмотря на то, что она худая как жердь. И я подумала, не стоит ли и мне пропустить обед, ведь я съела еще и батончики, и эта мысль меня раздражала. Мне не нужно худеть. Я знаю, что у меня хорошая фигура. Так же, как и у нее. Я с трудом поборола соблазн сказать ей, что худоба не всегда идет стареющей женщине, но зачем портить момент?Интересно, в молодости она была такой же худой и подтянутой? Ее кожа отличается от моей. В некоторых местах она уже начинает обвисать. Моя же упругая, плотно прилегает к мышцам, мое тело — отлаженный и сильный механизм. Ее тело местами совсем старое. Обвисшая грудь. Свисающая кожа на локтях. Я никогда раньше не замечала этого шепота физической смертности. Последние пару дней я стала замечать за собой одержимость темой смерти. Думаю, этого стоило ожидать. Моя комната сейчас кажется мне немного странной. Войдя в нее после того, как я сбежала от разговора про калории, я уставилась на окно — надежно запертое, — а потом на дерево с веревочной лестницей на некотором расстоянии от дома. Выпало много снега. Я бы не хотела лезть по ней в такую погоду, несмотря на то, что я сильная.Я сидела на кровати, лениво листая «Суровое испытание», и размышляла о том, когда меня позовут. (Она безумно предсказуема, моя мать. Но ведь большинство людей такие.) Оказалось, через двадцать минут. Я уже собрала сумку и обулась, когда она постучала в дверь, чтобы предложить мне проехаться по магазинам.— Я бы хотела подарить тебе что-нибудь миленькое, — сказала она, будто это помогло бы мне разобраться с тем, что со мной случилось. — Может, новое пальто для такой ужасной погоды?У меня достаточно пальто, в чем можно убедиться, заглянув в мою гардеробную, но одежды никогда не бывает слишком много. Я улыбнулась в ответ. Во многих отношениях у меня далеко не худшая мать, это точно.* * *Я надела шапку и заправила под нее волосы — чтобы меня труднее было узнать. Не то чтобы я была знаменитостью, но сегодня утром под больницей были репортеры и фотографы, и могу поспорить, что я хреново получилась на их фотографиях. Они хотят сделать фото со мной и Джейми Мак-Махоном. Может, я и соглашусь. Я не могу решить, хочу я говорить с ним или нет. Я не захотела общаться с ним в больнице, но есть вероятность, что это может быть интересным. Мне кажется, что я уже знаю его. Может, стоит с ним увидеться. Подумаю об этом позже. Это не срочно.Мы шли мимо магазинов, в которых в середине недели было безлюдно из-за противной погоды, и через час или около того — все-таки немало времени заняла покупка трех топов, юбки, пальто и пары зауженных джинсов — я упомянула, что хотела бы подарить Хейли и Дженни браслеты дружбы или что-то в этом духе, чтобы они знали, как много для меня значило их присутствие там. Я опустила глаза на свои ботинки и попыталась не покраснеть. Я не хотела выглядеть слишком благодарной за то, что они навещали меня, и не хотела, чтобы они думали, что я очень нуждалась в этом.— В больнице у меня возникло странное ощущение, — объяснила я. — Я осознала, насколько все хрупкое.Это правда. Мысль о том, что я чуть не умерла — по-настоящему, а не просто на тринадцать минут, — все еще вызывает у меня дрожь.— Тогда давай так и сделаем, — сказала мама, улыбнувшись. — Но пусть для тебя это будет праздником вашей дружбы, а не страхом потери.Иногда она слишком сентиментальна, но, возможно, в данном случае была права. Я тоже улыбнулась. А как же иначе? Мне ведь нужна была ее кредитка, чтобы за все заплатить.— А что насчет Ребекки? — неуверенно спросила она, когда мы уже выбрали тонкие браслеты с брелоками и серебряными сердечками с надписью «Друзья навсегда». Может, они выглядели немного детскими — ладно, совсем детскими, — но они точно были не безвкусные. Цена это подтверждала.Я ненадолго задумалась. Бекка. Конечно. Но не браслет. Это было бы смешно, учитывая все, что произошло, но у меня появилась другая идея.* * *Когда мы пришли домой, позвонила невыносимо серьезная инспектор полиции Беннет — хотела убедиться, что все хорошо и я спокойно добралась домой. Она сказала родителям, что в данный момент расследование приостановлено, но чтобы они сразу же звонили, если я что-нибудь вспомню. Она говорила все это моему отцу, будто я из какой-то далекой страны и ни слова не знаю по-английски или, и того хуже, словно я пятилетка.Ну а что, если именно отец толкнул меня в воду? Что, если это так, миссис умная инспектор полиции? Едва ли я смогу попросить у него твой номер, чтобы позвонить и сказать: «Эй, угадай-ка, что я вспомнила». Потерять память плохо и без того, что другие вдруг стали считать меня отупевшей.Когда они договорили, папа спросил, хочу ли я заказать где-нибудь обед. Мы редко заказывали еду на вынос. Мама гордилась своими кулинарными навыками, но при этом настолько стеснялась быть домохозяйкой, что нам пришлось нанять горничную, которая приходит дважды в неделю и занимается глажкой. Среди ее подруг отказ от работы — это символ статуса, но иногда я думаю, что так много вина в обеденное время — не показатель полноценной жизни. Когда-то давно, до моего рождения, она работала. Тогда же она и встретила папу. Как бы то ни было, мама отлично готовит и гордится тем, что каждый вечер ставит на стол полезные, но вкусные блюда. Это как раз тот момент, который я стараюсь не пропускать, потому что тогда моя жизнь становится проще. Мои родители, похоже, не сильно озабочены тем, что не знают, где я нахожусь каждую минуту, но им действительно нравится, когда мы ужинаем всей семьей, даже если мама просто грызет салат, делая вид, что ест. Обычно я выделяю на это минут пятнадцать, а они, как правило, считают это приемлемым.Видимость. Это все только видимость. Я думала о том, что мы пополдничали тортом. Думала про лишние калории. «Хрен с ними!» — в конце концов заключила я. Я ведь чуть не умерла.— Было бы неплохо заказать китайскую еду, — сказала я.— Значит, китайскую, — согласился папа. — Как пожелает моя принцесса. — Он взял кофе и направился обратно в кабинет.Было уже больше двух часов дня. Мне следовало пошевеливаться. У меня были дела.— Я хочу отвезти эти подарки, — сказала я. — Чтобы для них это был сюрприз, когда они вернутся из школы.Мама начала было говорить, что она отвезет меня, но я ее прервала:— Все будет хорошо. Обещаю.Я была твердой и крепкой. Как и моя кожа. И я знала, что она не станет со мной спорить. Она практически никогда не спорит. Если честно, за исключением этого почти смертельного происшествия, у нас все было гладко, а ведь я делала в общем-то все, что хотела, с шести лет. Никаких проблем или ужасных инцидентов. Кроме случая с классным хомяком в первом классе и того, что случилось с идиотским выходным платьем Бекки, когда нам было по шесть лет, но все это быстро забылось. Взрослые прощают детей. Это были хорошо усвоенные уроки.Я пообещала, что вернусь приблизительно через час. Я не буду долго гулять. Я все еще чувствую себя уставшей. Последняя фраза была ложью. Я не была уставшей. Даже наоборот, я чувствовала себя бодрой.Мама согласилась. Я надела новое пальто — только чтобы угодить ей. В целом я хорошая дочь. По крайне мере стараюсь быть таковой. А пальто это отличное, красное. Оно подходит к моим светлым волосам, но подойдет и к темным, если я перекрашусь. Хоть мне и нравится, что мы сейчас выглядим одинаково, я скучаю по темному цвету волос. Мне иногда хочется снова стать брюнеткой.Я торопилась. На улице похолодало и надвигались снеговые тучи, а я уверенно шагала по ледяной каше. Это лучший способ. Падает на льду всегда тот, кто слишком осторожен. Я должна быть смелой. Решив начать с менее близкой подруги, я направилась к дому Дженни.На пороге мне пришлось пережить удушающие объятия ее мамы, а потом я спросила, могу ли оставить подарок для Дженни на ее кровати. Лиз прослезилась, и ее слезы стали черными. Она плакала дешевой тушью.— Ох, дорогая, это так мило! Они действительно переживали о тебе, обе. Знаешь, мне кажется, она совсем не спала с тех пор, как мы узнали. Она и не подозревает, что я в курсе. Я понимаю, что вам, девочкам, нужно собственное пространство, но я слышала, как она посреди ночи говорит по телефону. Слышала, что она встает попить. Наверное, в школе заметили, в каком она состоянии, потому что даже звонил один из учителей, спрашивал, все ли с ней в порядке. И, конечно, где же ей и быть, как не у тебя в больнице вместе с Хейли? — Она гладила мои волосы. — Вы трое как сестры, не так ли? Двойняшки.Я хотела указать на ее математическую ошибку, но вместо этого пробормотала да и взлетела по лестнице, на ходу расстегивая сумочку. Моя мама, наверное, наливает себе первый за день стакан, но Лиз, должно быть, уже прикончила бутылку. Не знаю, как Дженни справляется с этим.Я сделала то, зачем пришла, — оставила красиво упакованную коробочку и маленькую открытку на ее подушке и насладилась моментом удовлетворения, перед тем как спуститься в гостиную. Лиз не пошла за мной. Наши спальни — это наши святилища, и Дженни способна была закатить истерику, если бы мама стала рыться в ее вещах. Лиз позволено только оставлять чистое белье Дженни у нее на кровати. Дженни нравится самой складывать свои вещи. У порога я опять обняла Лиз, а затем пошла к Хейли. Я считала повороты между их домами. Тринадцать. Я постаралась выбросить это число из головы.У Хейли было легче. Ее мама больше похожа на мою — она заботливая, но сдержанная в проявлении чувств. Она пустила пару слезинок на пороге, увидев меня здоровой, но они не образовали разводов туши на ее щеках. На ее лице я читала облегчение от того, что это я чуть не утонула в реке, а не Хейли. Она смотрела на меня, на мои светлые волосы, а я понимала: она думает, что на моем месте вполне могла оказаться ее красивая дочь. Я также понимала, что она испытывает чувство вины из-за такой мысли, а затем облегчение от того, что в конце концов все хорошо закончилось. Я умею читать по лицам.Ее объятия были слабее, чем у Лиз, а проводив меня к лестнице, она так и осталась там стоять, пока я не вернулась. Она не трогала мои волосы, не изливала своих чувств. Я управилась с визитом за пять минут.Более странно было дома у Бекки. К тому времени, как я туда добралась, мое лицо разрумянилось от холода, а из носа начало течь. Я не считала повороты. Не хотела опять насчитать тринадцать. Я позвонила в дверь, и мое сердце заколотилось в груди от неожиданного волнения. Давно я здесь не была. Годы прошли.При виде меня Джулия Крисп открыла рот от удивления, а затем сменила это выражение на радушное. Я видела, что она оценила мое пальто, гладкие волосы, все мое великолепие «соседской девочки». Я видела, что она размышляет о том, как выглядела бы Бекка, если бы мы все еще дружили. Она бы выглядела такой же запущенной, как сейчас? А может, она бы не была такой невзрачной?Честно говоря, я не знаю, невзрачная Бекка или нет. В школе она всегда выглядит угрюмой в своих черных футболках, поясах с шипами и с бесцветным макияжем. Почти как гот, но не совсем. Скорее рокер. Как бы то ни было, Бекка может выглядеть намного лучше, и Джулия это знает.Они переделали кухню, с тех пор как я была здесь последний раз, и сделали ремонт в коридорах. Не знаю, почему меня так шокировало то, что теперь здесь все выглядит иначе. Я не заходила сюда четыре года, может, и больше. Я не решилась оставить подарок в комнате Бекки — было бы странно попросить об этом, да и не было такой необходимости, — так что я вручила его Джулии. Я чувствовала себя неловко и даже покраснела.— Это просто… ну, своего рода благодарность, что ли. Знаете, за проведывания в больнице. Она не была обязана. И за то, что читала мне, ну и все остальное.Беря коробку, она улыбалась так широко, что я думала, ее лицо сейчас расколется пополам.— Ох, Наташа, какая ты внимательная! Я уверена, что она обрадуется. Вам всегда так нравилось вместе играть в шахматы.Это был недешевый комплект — шахматные фигурки, вырезанные вручную из мыльного камня. Чуть больше ста фунтов. Интересно, как я могу научиться что-либо ценить, если моя мама готова так много тратить на знаки благодарности для моих друзей?Нам нравилось играть в шахматы, в чем Бекка была очень сильна. Хоть и не настолько, как я.— Жаль, что вам не удалось сохранить «шахматный клуб», — сказала она. — Бекка все еще иногда играет с отцом. — Она пожала плечами. — Наверное, шахматы просто недостаточно крутое занятие для подростков.Я пожала плечами в ответ. Она была права. Шахматный клуб? Ну уж нет. Даже у меня не получилось бы одновременно быть хоть немного крутой и играть в шахматы. Да я и не особо хотела. Я видела лузеров, которые до сих пор играют. Сомневаюсь, что и Бекка сейчас практикует это, пусть даже она и торчит регулярно с Ханной Альдертон, которая фактически царапает дно социальной шкалы.Хоть я никому и не говорю об этом, я иногда играю в шахматы на телефоне, в одном из тех приложений, где ты выступаешь против компьютера. Я все еще достаточно хороша в этом деле. Но это не то же самое, что играть с Беккой. Стоя тут, в ее кухне, я почувствовала, как мне ее не хватает. Остро не хватает. Ну разве это не странно?* * *К тому времени, как я вернулась домой, я действительно очень устала. Устала как собака. Глаза закрывались. «Слишком много свежего воздуха», — заявила мама и отправила меня в спальню вздремнуть перед ужином. Если я собиралась вернуться в школу в пятницу, мне нужно было как следует отдохнуть. Она, конечно, права.Постель была только из стирки, и я наслаждалась запахом свежего белья. Переплетения нитей будто хранили в себе воспоминания из детства и вызывали чувство безопасности. Было почти четыре часа, и небо уже стало темно-синим на пороге тьмы.Лежа на боку, я смотрела на него. Синева была красивой, но темнота наполняла меня ужасом. Я закрыла глаза. Эта темнота была еще хуже — она была внутри меня. В моей голове. Поедала меня. Тринадцать поворотов по пути. Тринадцать минут смерти. Я начала задыхаться и села. Мне нужно было взять себя в руки.Я в порядке. Я знаю, что это так.Я зажгла ночник и сделала три глубоких вдоха. Я не слабая. Я выжила. Это была просто темнота. Не смерть. И все же я оставила лампу включенной и опять легла. Когда я снова закрыла глаза, мир за веками был красновато-оранжевым, что напомнило мне об осени. С этим я могу справиться.Темнота все же наступила, ну а как же иначе? Она охватила меня, когда дыхание замедлилось, а разум опустел. Она тянула меня вниз. Я запуталась в ветвях. Течение тянуло меня ко дну. Подо мной была пустота. Непроглядно темная. Голодная. Мир растворился — не было льда, холода, прутиков, царапающих мою замерзшую кожу. Просто темнота.И что-то ждало меня в ней.Глава 13— Он помнит меня, — сказала она, когда Бисквит начал прыгать на нее, а затем, играя, прижался к полу; его хвост молотил по ковру, выбивая пыль, а потом он снова стал подпрыгивать.— Должен помнить, — согласился Джейми, хотя Бисквит вел себя так со всеми — как с незнакомцами, так и со знакомыми.Этот сумасшедший клубок вонючей шерсти, который практически не поддается дрессировке, был ошалелым, чересчур дружелюбным и жадным. Но сейчас, наверное, только Бисквит не чувствовал себя неловко. Джейми точно было неудобно, как и матери Наташи, которая сидела на самом краю дивана, сложив руки на коленях и одним глазом настороженно наблюдая за собакой. Если Элисон Хоуленд и любила животных, то выглядела она как человек, который, скорее, завел бы кота.— Я заварил чай. — Эйден, застыв на секунду в дверях, вошел с подносом и поставил его на кофейный столик, пролив немного молока из доверху наполненного молочника. Еще на подносе было шоколадное печенье — остатки от их перекусов в студии наверху.— Эй, Эйден, как ты? — сказала Наташа, сверкнув идеальной улыбкой темноволосому парню. — Я едва узнала тебя.— Хорошо. — Он пожал плечами, его взгляд скользнул с нее на Джейми. — Пойду наверх. Мы должны закончить записывать трек, а я хочу, чтобы партия второй гитары звучала идеально.— Спасибо. — Джейми явно хотелось к нему присоединиться.— Я надеюсь, мы не очень отвлекли вас от работы. — Элисон уже разливала чай, и Джейми на секунду задался вопросом, как она может выглядеть такой неловкой и в то же время держаться так уверенно в чужом доме. Противоречивая. Как и ее дочь.— Нет, все в порядке. Мой рабочий график достаточно гибкий. — В отличие от Эйдена, Джейми не мог оторвать взгляд от Наташи.Нет, он не испытывал к ней сексуального влечения, хотя она и была очень красивой девушкой, к тому же в поре идеально цветущей юности, — дело было в том, что она выглядела такой живой. Такой здоровой. Сегодня был четверг, так что видел он ее в последний раз меньше недели назад, и тогда она была холодной, синей и не дышала. В газетах, конечно, размещали ее фотографии, но они были сделаны раньше. Тогда она была другой. Ну, начать с того, что она была темноволосой.Она вопросительно посмотрела на него, и он залился румянцем.— Извини, просто это так странно — и, конечно, здорово — видеть тебя такой, но когда мы сталкивались в последний раз, я думал, что ты мертва. Это как встретить привидение.— Я очень даже живая. — Она улыбнулась, слегка покраснев. — Благодаря вам. — У нее были идеально ровные белые зубы. Он не заметил этого, когда доставал ее из воды. Ее рот был приоткрыт, но он мог видеть только ужасную синеву ее губ. Теперь же эти губы были покрыты бледно-розовым блеском. Вроде как и не накрашены. Взрослая, но недостаточно. — Хотя все могло обернуться по-другому, если бы вы вышли гулять позже. — Ее голос звучал непринужденно, когда она взяла чашку чая, которую ей подала мать, но светлые волосы закрывали ее лицо, и он вдруг испытал ничем не обоснованное чувство вины.— Ты знаешь, я тоже об этом думал, — сказал он. Потом наклонился и почесал собаку за ухом. Мокрый язык прошелся по его пальцам. — Это Бисквит виноват. Он спрятал свой ошейник.— Я читала об этом, — отозвалась Наташа. — Но он также нашел меня в реке, так что я его прощаю.Гостьи не брали печенье, и пес начал пускать слюни. Джейми взял тарелку и протянул им, но обе Хоуленд отрицательно покачали головами.— Дома нас ждет ужин, — с улыбкой пояснила Элисон.Эта более старая версия дочери хорошо выглядела. Джейми полагал, что в ее дневном рационе было не слишком много пирожных или печенья.— Тогда я уберу его, — сказал он. — Бисквит не может устоять перед соблазном и в два счета утащит что-нибудь с тарелки, я не зря его так назвал. Наверное, хорошо, что у меня нет детей. У меня не очень получается приучать к правилам.— Я просто хотела извиниться, что не смогла пообщаться с вами в больнице, — вставила Наташа. Она гладила Бисквита, но Джейми заметил, что делала она это осторожно, чтобы не нацеплять шерсти на одежду. Он ее не винил. Пахнуть мокрой собакой не очень-то приятно в любом возрасте, но точно не круто для подростков. — Это, вероятно, было грубостью с моей стороны, — закончила она.Джейми покачал головой:— Нет, конечно нет. — Это не было до конца правдой. Когда его не пустили к ней, он почувствовал себя идиотом, особенно когда репортеры на улице потребовали рассказать, каково ее состояние.— Я попросила их сказать вам, что отдыхаю, но это было не совсем так. — Ее большие глаза, устремленные на него, были полны извинений и просьб о понимании. — Я просто еще не была готова… ну, встретиться с вами. Это, наверное, странно звучит. Мне казалось, что, если я вас увижу, мне придется признать, что все это действительно случилось. Я же старалась думать, что все в порядке, но когда происходили странные вещи — ну, например, возможность увидеть вас, — меня это сбивало с толку.— Я понимаю, — сказал он. — И все в порядке, правда. Самое главное, что тебе уже лучше.— Хотя она до сих пор не может вспомнить, что произошло, — сказала Элисон, наклоняясь над столиком. — Ничего. Я бы хотела, чтобы она вспомнила. Я имею в виду, слава богу, что на нее не напали, но мне все же хочется знать, почему она там оказалась.— Мама! — Наташа, смутившись, закатила глаза. — Это не должно волновать мистера Мак-Махона.— Я бы хотел вам помочь, — сказал Джейми, — но я видел только девочку в реке. Никого больше. И не было никаких признаков того, что там был кто-то еще.Он снова и снова перематывал свои воспоминания, переживая, что упустил что-то в то утро. Он был уверен, что нет, но все его внимание — та малость, что осталась вследствие шока, — было приковано к Наташе, и как только он вошел в воду, его чувства будто атрофировались.— Не обращайте на нее внимания. Пожалуйста, — сказала Наташа.Девушка явно была смущена, но Джейми удивило то, что она говорит о маме, как будто той здесь не было, будто они поменялись ролями ребенка и матери. Он еще больше удивился, что это сошло ей с рук. Элисон ничего не сказала, только виновато пожала плечами. Может, она просто испытывала огромное облегчение от того, что ее дочь вернулась домой практически целой и невредимой, и не хотела ее одергивать, но в этом было что-то давно укоренившееся. Наташа так привычно произнесла это.— Мы знаем, что если бы вы что-то вспомнили, то рассказали бы полиции, — добавила она. — И я уверена, что память ко мне вернется, когда я буду готова, и окажется, что в этом виновата я сама, что это просто глупость, несчастный случай.Она попивала чай. Сверху, из студии на чердаке, донеслись звуки гитары. Эйден, вероятно, неплотно закрыл дверь.Бисквит, всегда искавший, что бы могло его привлечь, выбежал из комнаты, услышав шум.— Растаяло очарование, — сказала Наташа.— Ему нравится находиться в студии. Вечером там всегда теплее всего.— Вы работаете по ночам? — Глаза Наташи моментально расширились. — Допоздна?— Иногда. Когда втягиваюсь в работу.Она казалась ошеломленной.— Вау. А как же вы тогда гуляете с собакой так рано? Вы это делаете перед тем, как лечь спать?— Время от времени да, но я никогда не был любителем поспать. Как правило, я сплю не больше четырех часов. И предпочитаю вымотать Бисквита пораньше, иначе он потом сводит меня с ума.— У меня тоже проблемы со сном, — мягко сказала она. Совершенство ее юности немного омрачилось, но ненадолго. Она снова заговорила о собаке. — Он такой милый! — Она погрозила Джейми пальцем: — Но не позволяйте ему снова прятать свой ошейник! От этого может зависеть еще чья-то жизнь.Джейми рассмеялся вместе с ней, радуясь, что она может шутить над этим. Это облегчило его необъяснимое чувство вины. Она была в порядке. Все закончилось хорошо. Наташа поднялась, и мать последовала ее примеру.— Что ж, нам пора. Я еще хотела успокоить вас насчет фотографий, которые просили сделать газетчики. Я им отказала. Я знаю, что вы частное лицо, — газеты не переставая об этом жужжали — и, честно говоря, я просто хочу вернуться в школу и привести свою жизнь в порядок. Могу поспорить, что вы тоже.Джейми не мог не испытать облегчения.— Да. Я бы согласился, если бы ты попросила, но это совсем не мое. Если бы я жаждал внимания, то играл бы в группе, а не работал над саундтреками.— Я так и поняла. — Она поднялась на цыпочки и коснулась губами его щеки. — Еще раз спасибо.Он смотрел на них, пока за ними не захлопнулась дверь. Бисквит, уловив какое-то движение внизу, сбежал по лестнице и теперь метался у его ног. Оставив поднос на столике, Джейми понес свой чай в студию.— Они ушли? — спросил Эйден.Он кивнул.— Она, похоже, хорошая девочка.Эйден пожал плечами:— Да, наверное.Джейми хотел спросить, что он имел в виду, но решил промолчать, когда увидел, что Эйден опустил голову так, что его лица не было видно за волосами. Иногда Джейми забывал, что Эйден сам не так давно закончил школу. Ту же, в которую ходила Наташа. Может, между ними что-то было. Впрочем, его это не касалось, и он не собирался совать свой нос куда не следует. Сев за стол, он впился взглядом в экран монитора.— Правильно, — сказал он. — Давай сделаем из этого микс. И закрой дверь. Тебя слышно внизу.Бисквит проскочил внутрь и плюхнулся на свою лежанку; дверь закрылась и, не слышимый внешним миром, Эйден начал играть.Глава 14Бекка не знала, как отнестись к комплекту шахмат. То, как сверкнули мамины глаза, когда она вручила ей подарок, мгновенно заставило Бекку его возненавидеть. Мама будто говорила: Смотри! Смотри! Ты тоже можешь быть Барби, просто надо прихорошиться. Ты могла бы стать такой дочерью, какую я всегда хотела. Ты могла бы быть девочкой, которую выловили из реки, а не сидеть на скамейке запасных.Но он и правда был красивым, все фигуры были изящными, а в руке они ощущались объемными. Ей нравились их размер и вес. В школе они всегда играли небольшими фигурками, и почему-то Бекке это казалось неправильным. В шахматах был важен каждый ход. Данные фигуры отражали это.— Красивые, правда? — спросил папа, когда она разложила доску на журнальном столике.Ей пришлось согласиться. Они действительно были такими.У нее засосало под ложечкой, когда она осознала, ужасаясь этому, что воодушевилась. Может, Наташа решила снова стать ее подругой? Может, они будут, как раньше, играть в шахматы долгими зимними вечерами, сев по-турецки на полу и жуя какой-нибудь фастфуд? Это была глупая мысль. Они слишком взрослые для такой фигни. Их жизнь была много чем загружена. Тем не менее внутри вспыхнула маленькая искорка, этакий звенящий светлячок, от которого она не могла избавиться.Ты не Барби, прошептал голос из глубины души. Помни об этом. Помни, как они к тебе относились. Но все же, когда она подписывала открытку с благодарностью, которую ее мама должна была завезти Хоулендам на следующий день, Бекка уже с нетерпением ждала момента, когда Наташа вернется в школу.Это чувство продлилось примерно до 9.05 четверга, когда, пока она убирала шарф и перчатки в свой школьный шкафчик, гудение улья не достигло ее ушей. О боже, вы видели браслеты Хейли и Дженни? Разве они не красивые? Прошло еще пару часов, до того как она сама их увидела во время перерыва. Она их не рассмотрела, просто заметила вспышку серебра, сопровождавшуюся побрякиванием подвесок и воркованием: Ох, это так мило, друзья навеки. Так классно! Боже, вы, должно быть, так рады, что она в порядке. Вы трое так близки…После этого Бекка полностью абстрагировалась. На их браслетах с подвесками было написано «Друзья навеки». Может, Наташа действительно считала этих двух таковыми. Она прикусила язык и отвернулась, чтобы не сказать им всем, что Наташа когда-то была ее лучшей подругой навеки, и посмотрите, что из этого вышло. Она не хотела, чтобы кто-то решил, что это ее волнует. Ей все равно. Разве могло быть иначе? Это было давно. Теперь шахматный комплект казался ей громоздким и глупым. И у нее, конечно же, отпало всякое желание прикасаться к нему.Она несколько раз срывалась на Ханне во время ланча и объяснила свою нервозность воображаемой менструацией, когда увидела, что подруга расстроилась, но пытается это скрыть. Под конец дня, когда в три пятнадцать вместе с последним звонком пришло облегчение, она отправилась прямо к Эйдену и вволю накурилась травки. Потом они занялись смешливым, сонным сексом, и она пыталась не издавать звуков, пока его мама заваривала чай в соседней комнате. Секс не был отличным — она не была уверена, что уже знает, какой он, отличный секс, — но этот был теплым и близким, и ей нравилось слышать, как его дыхание у нее над ухом все ускоряется. Будто из-за нее он теряет над собой контроль. Из-за нее. Бекки. Не Барби. Из-за простой замарашки. Это заводило ее больше всего остального.Когда они закончили, ему нужно было снова возвращаться к мистеру Мак-Махону, хотя он уже пробыл там почти весь день. Но сначала он завез ее домой, от морозного воздуха она немного пришла в себя, так что вполне могла встретиться со своими строгими родителями.— Значит, Таша завтра уже будет в школе, — сказал он, когда машина остановилась.Она кивнула.— По крайней мере теперь все может вернуться в свое русло.— Да уж, — отозвалась она, глядя сквозь ветровое стекло на снег, лед и чистое темное небо.Стекло не полностью оттаяло за короткую поездку до ее дома, и потрескавшийся лед все еще покрывал его в тех местах, куда не доставал теплый воздух от нагревателя, обрамляя вид. Она думала о том, какие чувства испытываешь, когда погружаешься в черную ледяную воду. Наверное, это как вывалиться в открытый космос, где из тебя медленно высасывается кислород. Впервые за все это время она действительно задумалась о том, что произошло с Ташей в ту ночь. Полицию это, похоже, не сильно заботило — она больше не видела инспектора Беннет, так что все это еще оставалось загадкой. Наташа. Всегда в центре внимания.— Да, я думаю, именно это имеет значение.Она подумала, а не разбить ли ей этот комплект шахмат?* * *— Привет.Бекка не ждала прослушиваний с нетерпением и редко на них ходила, но мистер Джонс натолкнулся на нее в коридоре во время обеда, улыбаясь и махая расписанием перед ее носом, вот и все. С другой стороны, почему она не должна идти? Ей действительно нравилось работать с декорациями и светом, следить за тем, чтобы все прошло гладко, а в этом году ей предстояло руководить всем этим. Мистер Джонс прав. Такие вещи могут как сделать, так и испортить шоу.Первая пятница в двухнедельном школьном расписании была лучшим днем. Первой пары не было, значит, можно подольше поваляться утром, а после обеда опять было окно. Совсем не думая о пьесе до этого, она использовала свободное время, чтобы, найдя тихий уголок возле батареи, пробежаться по тексту, записывая идеи о том, как можно было бы воплотить на сцене это суровое и сильное произведение. Все должно быть просто. Можно было придерживаться черно-белой гаммы, которая бы подошла по тематике и соответствовала одежде пуритан.Она должна была признать, что это великая пьеса. Произведения Шекспира ее не трогали — слишком много усилий приходилось прикладывать, пытаясь докопаться до глубинного смысла поэтических фраз, а вот история Миллера об истерии, лжи и правде взывала к ней. Столько эмоций! Ничего общего с романтической любовью, о которой мечтали все. Это был рассказ о темной, всепоглощающей страсти, и некоторые места она читала, затаив дыхание. Ложь честной обиженной женщины, пытающейся спасти мужа. Защита доброго имени и все, что с этим связано. Она видела себя в роли Элизабет. Не блестящей Эбигейл, или робкой Мэри Уоррен, или кого-либо из остальных девушек, танцующих под заклинание Титубы, — это были Барби. Будет сложно поставить ее как следует, но мистер Джонс выбрал идеальную пьесу для этой своры злобных сучек.Какое-то время она была полна энтузиазма, но когда прозвенел последний звонок, нервы у нее снова стали как натянутые струны. Если бы Ханна, ее преданная помощница, не встретила Бекку, чтобы вместе пойти в театр, она бы, наверное, слиняла. Придумала бы предлог, чтобы пропустить прослушивание, если бы не было другого выхода. Благодаря сегодняшнему расписанию она весь день не видела Наташу, к тому же они с Ханной провели обеденный перерыв у батареи в коридоре, куда выходили двери кабинетов естественных наук. Они там прятались, хотя никто из них не признался бы в этом. Улей был слишком оживленным и шумным, и сегодня рой кружился вокруг Наташи, Хейли и Дженни. Бекка не хотела всего этого видеть, она подождет, пока это жужжание утихнет.Она пришла на прослушивание рано, зная, что остальные будут толочься у своих шкафчиков или пойдут перекурить перед тем, как отправиться в театр. Барби решат прогуляться и придут на десять минут позже остальных, чтобы их появление стало событием. Мистер Джонс уже был на месте, и она села на стул возле него, лицом к входу. Благодаря этому она должна была чувствовать себя более сильной, но это не сработало. Она ощущала себя незащищенной. Бекка, опустив голову, стала шуршать бумагами, но лишь для видимости, а когда подошла Ханна, чтобы поговорить о новой осветительной установке, она огрызнулась, заявила, что это может и подождать. Начали собираться люди, первыми пришли одиннадцатиклассники, потом кое-кто из десятиклассников — талантливые придворные особы, как называл их мистер Джонс. Все выглядели беззаботными, будто было неважно, кому какая роль достанется.Бекка ощутила появление Барби раньше, чем даже услышала их голоса. Всплеск энергии прошелся по прохладному помещению. Для нее это не имело значения. Ей все равно. Ей давно уже было все равно.Почему же тогда она так странно себя чувствовала?— Привет, Бекс.Она подняла голову и увидела Наташу, светившуюся жизнью. Невредимую. Здоровую.— Привет, — сказала Бекка. Она была уверена, что ее шея покрылась пятнами из-за внезапно охватившего ее жара. — Рада, что ты в порядке. Спасибо за шахматы, — торопливо пробормотала она.— А я рада, что они тебе понравились! — Таша улыбнулась. — Мама купила Хейли и Дженни браслеты, но я подумала, что ты предпочла бы шахматы. Не думаю, что браслеты с подвесками — это твое.На мгновение кровь в жилах Бекки буквально вскипела, когда она решила, что это издевка, намек на то, что она приземленная мужланка или что-то в этом роде, но в Наташином голосе не было и тени ехидства, а боковым зрением Бекка увидела, что Барби смотрят на них. Она бросила взгляд в их сторону. Несколько девушек, выбирающих, где лучше сесть, уставились на нее с презрением, недоверием и даже оттенком ужаса. Это могло быть чем угодно, но точно не подставой. Мама купила Хейли и Дженни браслеты. Наташа не выбирала их сама.— Что ж, мне пора поискать место. Просто хотела поблагодарить за то, что приходила в больницу, и за все остальное.— Все нормально.Мистер Джонс хлопнул в ладоши, чтобы привлечь их внимание.— О, сегодня будет вечеринка, хочешь пойти? — поспешно сказала Наташа, наклоняясь вперед. — После прослушивания мне нужно на этот идиотский сеанс психотерапии, но тусовка все равно начнется не раньше девяти или даже десяти. У Марка Притчарда. — Она развернула к себе блокнот Бекки и, нацарапав на листе адрес и телефон, вырвала его и вручила Бекке. — Тут адрес, где будет вечеринка, и еще мой номер, пока полиция не вернет мне телефон. Они не разрешают мне купить новую сим-карту. — Она поморщилась. — Хрен знает почему. В общем, будет здорово, если ты придешь.Бекка взяла листок и кивнула, не зная, что сказать, но ее спас мистер Джонс, который начал зажигательную речь перед прослушиванием. Таша поспешила занять место в зале, и, наблюдая за ней, Бекка поймала взгляд Хейли. Спокойный, холодный, оценивающий взгляд. Бекка ответила таким же. Давай, сучка!— Что все это значит? — прошептала Ханна, подвинув стул так, что оказалась чуть позади Бекки. — Ты в порядке?— Да. Просто вечеринка. Сегодня.— Она тебя пригласила? — недоверчиво уточнила Ханна, и Бекке захотелось повернуться и врезать ей кулаком в лицо. Что вообще эта Ханна знает? У нее никогда не было много друзей. Никогда не было такой подруги, какой Наташа была для Бекки в детстве. Может, едва не умерев, Таша вспомнила об этом.— Да.Длинная пауза. Пит Крамер и Дженни читали первыми. Они были хороши, но Бекка не могла сконцентрироваться. Хотя этот разговор был коротким, они сказали друг другу больше, чем за все последние три года. Почему она была так взволнована? Что это было? И разве она сразу побежит только потому, что Наташа предложила? Ни за что! С какой стати? Бекка посмотрела на Хейли и Дженни, самодовольных и совершенных. Как же они будут злиться, если Наташа опять начнет разговаривать с Беккой! Они не будут знать, что делать.— Я, наверное, не пойду, — сказала она, чувствуя тяжесть на сердце от тревожного взгляда Ханны. — Мы с Эйденом договорилась встретиться сегодня вечером.Она не смотрела на Ханну, когда шептала ей это. Это было ложью. Она, скорее всего, пойдет, но ей не хотелось брать Ханну с собой. Если она и пойдет, то одна. Может, там будет дерьмово, они поведут себя, как стервы, и если так, то ей совсем не нужно сострадание Ханны. Кроме того — и эта мысль расползалась нефтяным пятном вины, — если она возьмет с собой Ханну, то над ними точно все станут смеяться, и в результате они будут весь вечер сидеть в углу, мечтая оказаться где-нибудь в другом месте. Бекка не считалась крутой, но она была особенной. Ханна же была просто пустым местом в социальной конструкции улья.— Будь осторожна, — сказала Ханна. — Ты знаешь, какие они.Бекка не могла понять, что звучало в голосе Ханны — неодобрение или обида. Наверное, и то и другое. Голос у нее был как у жертвы.— Я же уже сказала, что, скорее всего, не пойду. — Бумажка, зажатая у нее в кулаке, становилась влажной, и она убрала ее в карман.Наташа выступала с Джеймсом Энсором, который был в очереди на роль Джона Проктора. Таша хотела быть Эбигейл, это ясно. Она тоже была бы хороша в этой роли — не настолько, как Дженни, но хороша, — и она, судя по всему, репетировала те сцены, которые смотрелись бы выигрышно. Когда они закончили, собравшиеся разразились аплодисментами, а Таша покраснела и улыбнулась. До этого они не хлопали друг другу.— Они аплодируют ей только за то, что она жива, — пробормотала Ханна. — Будто это что-то большее, чем случайность или судьба.Бекка ничего на это не сказала. Ханна, конечно, права. Но в этом было нечто большее. Они хлопали, потому что хотели ее одобрения. Она стала особенной. Все они хотели с ней дружить, теперь даже больше, чем раньше.* * *— Ты же придешь завтра, правда? — спросила Ханна, когда они направлялись к воротам после окончания прослушивания.Наташа больше не разговаривала с Беккой, но озарила ее улыбкой и, обернувшись, произнесла одними губами: «До встречи вечером», уходя вместе с Барби.— Завтра? — Она нахмурилась. — А что завтра?— День рождения моей мамы. — Ханна выглядела обиженной, ее близорукие глаза на одутловатом лице, которое так и не очистилось полностью от подростковых высыпаний, оставивших на подбородке розовые шрамики, были печальны.— Придешь на обед?— Да, извини, — сказала Бекка. Конечно она все время помнила об этом. Это просто на секунду выскользнуло из ее памяти. — Да, я приду.Ханна засияла, и Бекка внезапно ощутила, как ее переполняет нежность к ней. Ханна ее подруга. Она должна об этом помнить. То, что она не такая яркая, как Наташа, и то, что Бекка иногда расстраивается из-за отсутствия у нее внутреннего стержня, совсем не значит, что она плохой человек. Она хорошая. И умная. И умеет слушать.Может, она и не пойдет на вечеринку. Может, будет просто смотреть фильмы дома.Может быть.Глава 15Выдержка изКОНСУЛЬТАЦИИ ДОКТОРА АННАБЕЛЬ ХАРВИ ПАЦИЕНТКИ НАТАШИ ХОУЛЕНД, ПЯТНИЦА, 15/01, 18.30НАТАША: А чего вы ожидали? Что все быстро станет на свои места только потому, что я снова нахожусь в школе и дома?ДОКТОР ХАРВИ: У меня не было никаких ожиданий. Это то, чего ты ожидала?НАТАША: Боже, да вы действительно психотерапевт! (Смешок, затем пауза.) Наверное, моя мама этого ждала. Думаю, она хочет знать, как я оказалась в реке, даже больше, чем я.ДОКТОР ХАРВИ: А ты разве не хочешь этого знать?НАТАША: Нет. Думаете, это странно? Нет, не отвечайте. Вы скажете: «Но не считаешь ли ты, что это странно?» Может быть, немного. Но я нормально себя чувствую. Меня не избили, не изнасиловали, ничего такого. Полицию это больше не беспокоит. И я полагаю, что можно сойти с ума, размышляя об этом, не так ли?ДОКТОР ХАРВИ: Как прошел день в школе?НАТАША: Хорошо. Знаете, все пялились на меня, но с этим я могу справиться. У нас было прослушивание — будем ставить пьесу. Все прошло отлично. Хейли и Дженни — я считаю их своими лучшими подругами — прилипли ко мне как банный лист, что, в общем-то, мило. Мне так кажется.ДОКТОР ХАРВИ: Звучит неубедительно.НАТАША: Нет, все хорошо. Они чудесные, пытаются избавить меня от любого, кто начинает задавать вопросы. Это довольно смешно выглядит. Будто у нихсамих нет вопросов.ДОКТОР ХАРВИ: Каких именно вопросов?НАТАША: В основном о том, на что это было похоже. (Пауза.) О том, как это — быть мертвой.ДОКТОР ХАРВИ: Что ты им говоришь?НАТАША: А что я могу им сказать? Я ничего не помню. Я думаю, они ждут, что я расскажу что-нибудь про яркий свет и тоннели. (Пауза.) Я пригласила Бекку на вечеринку.ДОКТОР ХАРВИ: Вечеринку?НАТАША: Сегодня. Ее устраивают в честь того, что я все еще жива. Я пригласила Бекку. Даже не знаю почему.ДОКТОР ХАРВИ: Ты уже собираешься на вечеринку? Не рано ли?НАТАША: Ха, в вас больше родительского, чем в моих предках.ДОКТОР ХАРВИ: Они не против, что ты пойдешь?НАТАША: О, уверена, что против. Хотя они этого не скажут.ДОКТОР ХАРВИ: Бекка, похоже, важна для тебя.НАТАША: Она была моей лучшей подругой. Очень давно. Я просто заметила, что стала больше о ней думать после того, как все это случилось. Раньше были я и она. Потом я, она и Хейли. Затем я, Хейли и Дженни.ДОКТОР ХАРВИ: Вы поссорились?НАТАША: Нет. Не совсем. Просто… в школе все меняется и все такое, правда же? Другие вещи становятся более важными. То, с кем ты общаешься. Что-то в этом роде.ДОКТОР ХАРВИ: Но ты пригласила ее на вечеринку.НАТАША: Да. Но она, наверное, не придет.ДОКТОР ХАРВИ: Значит, Бекка была твоей первой лучшей подругой? Сколько вам было лет, когда вы познакомились?НАТАША: Может, нам было по семь. Я не уверена. Мне кажется, я всегда ее знала.ДОКТОР ХАРВИ: Возможно, ты с ней чувствуешь себя защищенной?НАТАША: Что?ДОКТОР ХАРВИ: В каждом из нас живет ребенок. Тебе шестнадцать. Ты почти взрослая. Но этот случай… Полученная тобой психическая травма могла повлиять так, что тебе захотелось почувствовать себя в безопасности, как в детстве. Возможно, твои родители не могут вполне удовлетворить это желание. И может, ты ждешь этого от Бекки?НАТАША: (Смеется.) Мне кажется, вы слишком много об этом думаете. (Пауза.) Кстати, у меня бессонница.ДОКТОР ХАРВИ: Почему?НАТАША: Я не знаю.ДОКТОР ХАРВИ: Что мешает тебе уснуть?НАТАША: Ничего. В моей комнате все так же, как и было.ДОКТОР ХАРВИ: Может, ты не такая же.НАТАША: (Молчит.) Это темнота. Я боюсь темноты.ДОКТОР ХАРВИ: Что тебя в ней пугает?НАТАША: (Длинная пауза. Ерзанье. Кашель.) Я думаю, в ней что-то есть. Что-то плохое.Глава 16Бекка особо не наряжалась, во всяком случае, оделась не так, как обычно одеваются на вечеринки, — просто черная футболка на одно плечо и джинсы, но она сделала боевую раскраску, обвела контуры глаз темным карандашом, нарисовала длинные стрелки. Она думала, что благодаря этому будет выглядеть жесткой. Она была жесткой. Хотя до того момента, как она остановилась перед домом, который буквально пульсировал от музыки, не была уверена, что таки пойдет на вечеринку.Она сказала маме, что встречается с девочками из школы и может остаться у них ночевать, успокоив ее, взволнованно кудахчущую, фразой: «Конечно я сообщу, когда мы будем дома», а потом написала Эйдену, чтобы узнать, сможет ли он забрать ее около часа ночи, может, раньше, и добавила, что ее отпустили на всю ночь. Вспомнив об этом, она улыбнулась, несмотря на то, что сильно нервничала.Марк Притчард не был так богат, как Наташа, но у его семьи был большой дом с двумя гостиными внизу, просторной кухней и небольшим кабинетом в тыльной части, окна которого выходили в сад. Сначала, когда Бекка зашла с холода и ее живот вдруг скрутило от волнения, она никак не могла сориентироваться. Люди в яркой разноцветной одежде, которые топтались повсюду, выглядели, как вспышки. Некоторых она знала только в лицо. Несколько парней, выпускников прошлого года. Музыка, звучащая в холле, была слышна во всем доме. Тут она никогда не найдет Ташу. Бекка решила, что прийти сюда было самой большой глупостью, которую она когда-либо совершала. Они все будут над ней смеяться?Все. Плюнь на это. Кто такие все? Ты ведь только Барби имеешь в виду. Ты не Ханна. Никто больше не посмеивается над тобой. Тебя не замечают, но ты не та, над кем шутят. Но, может, она только выходкам Барби и придавала значение. А если они сделают что-то, чтобы унизить ее здесь, перед всеми сверстниками, тогда она точно станет посмешищем. Еще одной Ханной. Может, ей прямо сейчас стоит написать Эйдену. Может, ей просто…— Бекс!Она подняла голову. Со стороны кухни ей помахала рука, а затем Наташа начала пробираться мимо пьющих и разговаривающих в коридоре людей. И вот она схватила Бекку за руку.— Разве тут не отлично? Мама Марка даже оставила нам запас еды и выпивки. Пойдем!Пути назад не было.Она сняла пальто в кухне, приветственно кивая всем, кто попадал в ее поле зрения, и осторожно отыскивая взглядом Хейли и Дженни, а Наташа тем временем наливала им обеим крепкий коктейль, состоящий из водки и клюквенного сока.— Ну, давай! — Они чокнулись пластиковыми стаканчиками. — За то, чтобы быть живыми.Пока Бекка пила — слишком быстро, нуждаясь в заряде для уверенности, — она думала, что Таша никогда не выглядела лучше, чем сейчас, после того как чуть не умерла. Ее кожа сияла даже под бронзатором, мерцающим, как звездная пыль, на обнаженных руках и шее. Она выглядела изящной, просто идеальной в своих зауженных джинсах и блестящем полосатом топе. Рядом с ней Бекка почувствовала себя регбистом во всем облачении. Она опустила взгляд на свои удобные ботинки «Doc Martens», а потом на Наташины кремовые десятисантиметровые шпильки. Они и правда были лучшими подругами? Как так вышло, что они теперь настолько отличаются друг от друга?— Так рада, что ты пришла! — От Наташи пахло духами и жевательной резинкой. От Бекки же, без сомнений, разило сигаретами. — Можешь спасти меня от Марка? Он начинает меня бесить. Сколько раз мне нужно сказать «нет»? Тебе не кажется, что как-то странно хотеть встречаться с девушкой в основном из-за того, что она чуть не утонула? Он мог бы встречаться с Хейли. Ей он как раз нравится.— Где Хейли? — Она пыталась говорить непринужденно, но взглядом настороженно сканировала тусовщиков.— А, она и Дженни пошли поразвлечься. Они скоро вернутся. Пойдем потанцуем.Бекке впервые совсем не хотелось танцевать, поэтому, прежде чем последовать за Ташей туда, где играла музыка, она схватила бутылку водки и налила себе так много, что от клюквы остался еле заметный розовый след. До сих пор «танцевали» только пять или шесть девочек, покачиваясь в такт музыке, смеясь и разговаривая. Они кинулись обнимать Наташу и подвинулись, освободив для нее место. Затем одна из них, Викки Спрингер, которая тоже была на прослушивании, посторонилась, впуская в круг Бекки.— Бекка! Если ты знаешь, как мистер Джонс распределил роли, давай, поделись! А еще лучше, если бы ты вычислила, кого из нас он бы трахнул, я бы заплатила за информацию! — Ее глаза были стеклянными — видно, она немало выпила. Наверное, рано приехала на вечеринку. — Он вполне может на это рассчитывать. Ты скажи ему. Учитывая, насколько он популярен, думаю, ему не терпится добраться до кого-нибудь из нас.— Может, он разрешит избраннице поделиться с нами, — подхватила Джоди.Все взвизгнули и расхохотались. Спиртное ударило Бекке в голову, и она тоже смеялась, соглашаясь с тем, что мистер Джонс — горячий парень, и все они хотели бы с ним перепихнуться, хотя она совсем об этом не думала и не могла представить, что можно изменить Эйдену с кем угодно. Они порхали вокруг нее, желая услышать больше подробностей о нем, будто у Бекки был «специальный допуск», раз она занималась оформлением сцены. Может, так оно и было, но, возможно, еще и потому, что она была единственной, кто не пытался залезть ему в штаны.«А здесь довольно весело», — подумала она, в то время как ее взгляд метался по комнате. Все парни делали вид, что им пофиг, но тайком наблюдали за танцующими красотками, а девушки думали о том, как бы переспать с кем-нибудь намного старше их. У нее слегка кружилась голова, и она смеялась без причины, покачиваясь вместе с остальными. Она часто курила травку, но пила не так регулярно, и водка сразу ударила ей в голову. Теперь она была в улье и участвовала в гудении. Осознав это, она громко рассмеялась.Внезапно появился Марк и схватил Наташу за руку. Она пыталась высвободиться, но он наклонился и прошептал что-то ей на ухо. Она кивнула, а затем взяла Бекку за руку:— Пойдем. Они вернулись.Было непривычно ощущать теплые тонкие пальцы Наташи на своей руке. Она почувствовала себя снова десятилетней, отправившейся на поиски приключений со своей лучшей подругой навеки. Это казалось странным сном, где прошлое растворилось в настоящем и все стало каким-то нереальным. Она одновременно чувствовала себя как дома и при этом не в своей тарелке. Последнее чувство взяло верх, когда она втиснулась вслед за Барби и парой парней в кабинет и за ней закрылась дверь.— Ну, ты в деле? — спросила у нее Хейли, пока Дженни собирала деньги у семи, а может, восьми подростков, которые были здесь. — Если да, то понадобится наличка. Дженни собирает на университет. Так что без халявы. — Она пристально смотрела на Бекку.— Будто Дженни поступит хоть в какой-то, — хихикнул Марк. — Маленькая Мисс Пересдача математики.— Я заплатила за грамм, — сказала Наташа, — так что Бекка может взять у меня, если хочет. Не будь такой стервой. — Это было сказано беззаботно, но Бекка видела, как Хейли дернулась. — Марк, это и тебя касается. Дженни умнее, чем ты думаешь.Хейли не сводила холодного взгляда с Бекки на протяжении всего разговора, а на этой фразе ее взгляд метнулся к Дженни, потом к Наташе и снова остановился на Бекке.— Ты будешь или нет? — спросила она.— Что это? Мет[9] или кокс? — спросила Бекка.— Мет, — ответила Дженни, засовывая свернутые купюры в кошелек. — Качественная хрень. Унесет все твои заботы. — Она достала упаковку сигаретной бумаги и отдала ее парням, которые уже начали разворачивать свои порции. — Лучше не нюхай, а выпей. Так сильнее накрывает. Да и держит дольше. И ты не будешь следующие полчаса думать, что у тебя горит нос.— Остаться друзьями с дилером, с которым встречалась твоя мама, лучшее, что ты когда-либо делала, — сухо сказала Хейли.Когда парни начали аккуратно насыпать мерцающий белый порошок на сигаретную бумагу, Бекка посмотрела на их сверточек, лежащий на кофейном столике, чувствуя на себе тяжелые взгляды Барби.— Конечно. Почему бы и нет? — сказала она.— Так начнем же вечеринку! — воскликнула Наташа.— Уверена, что тебе тоже стоит? — спросила у нее Бекка, сразу же возненавидев себя за то, что проявила благоразумие. — Ну, знаешь, после того, что случилось.— Я физически хорошо себя чувствую, — сказала Наташа.— Да, точно. — Марк подмигнул ей и, сунув в рот завернутый в бумагу наркотик, запил пивом.Наташа посмотрела на Бекку и закатила глаза. Хейли слегка выставила вперед свой идеальный подбородок. Дженни переводила взгляд с одной подруги на другую, насыпая наркотик на бумажки. Бекка задала себе вопрос, было ли это расколом в лагере Барби? Из-за идиота вроде Марка Притчарда?— Поехали, — сказала Дженни, протягивая руку с четырьмя свернутыми бумажками на ладони. — Они все одинаковые, так что берите любую.Они выжидающе смотрели на Бекку, и она глубоко вздохнула. Значит, она первая. Это что, какая-то проверка? Пожалуй. В улье все было проверкой. Она взяла одну порцию. Не закончится ли все это плохо? Ну, не хуже, чем выглядеть идиоткой перед крутой школьной компанией. Она положила пакетик в рот, думая, не засунуть ли это за щеку или еще каким-то образом не проглотить. Вариантов не было. Хрен с ним, решила она. Поехали. Она подняла стакан и сделала большой глоток, запивая самодельную таблетку.Бекка вызывающе посмотрела на Хейли.— Так начнем же вечеринку! — сказала она.* * *К полуночи ее накрыло. Все происходило постепенно. Когда бумага в желудке растворилась и наркотик начал всасываться в кровь, она сначала ощутила покалывание, а затем внезапный всплеск тепла и яркости. Сердце забилось быстрее. У Бекки мелькнула мысль: я не уверена, что мне это нравится, — но тут же эту мысль унесла волна блаженства. Музыка проходила как бы сквозь нее, и ее тело пульсировало в такт. Наташа танцевала, но Бекка получала удовольствие, просто наблюдая за всеми. Это не ее сцена. Ей нравилось быть невидимкой.Она пошла в кухню и налила себе водки. Хейли и Дженни в углу комнаты были увлечены разговором, наклонив свои светлые головки друг к другу. Они посмотрели на Бекку, и даже сквозь дымку наркотического опьянения она уловила их антипатию. Была ли это неприязнь? Настороженность? Что-то было. Когда они подошли, она, не в силах сдержаться, по-идиотски им улыбнулась. Если бы они только могли быть друзьями! Если бы они только…— Что тебе надо, Бекка? — тихо спросила Хейли.— Что она тебе сказала? — подхватила Дженни.Она покусывала нижнюю губу, ожидая ответа Бекки. Та еще раз улыбнулась. По крайней мере, она думала, что это была улыбка. Ее челюсти сжались, и она понимала, что вместо улыбки могла просто гримасничать как ненормальная.— Вы такие красивые! — сказала она. — В смысле это правда. Даже без всего этого искусственного дерьма типа макияжа и тому подобного. Вы правда красивые.— Ты издеваешься? — произнесла Хейли.Бекка нахмурилась. Взгляд Хейли был жестким. Такой же был и у Дженни. Как вышло, что они не были такими же убитыми в хлам, как она?— Что происходит? — спросила Бекка. — Что с вами двумя?Они переглянулись, их взгляды выражали идеальное взаимопонимание.— Пусть тебя это не беспокоит, — сказала Дженни и потянула Хейли прочь, оставив Бекку в одиночестве.Барби. Ей никогда их не понять. Она вдруг осознала, что соскучилась по Эйдену. Вернее, не столько соскучилась, сколько ей отчаянно захотелось его увидеть. Обвиться вокруг него и навечно закрыться в их мире для двоих. Она его любила. Очень сильно любила.Они были половинками одного целого. Так она чувствовала. Хейли и Дженни могут смотреть на нее свысока сколько хотят. Но у нее-то был Эйден. И никто другой не имел значения. Даже Наташа.Она достала телефон и чуть влажными пальцами набрала сообщение — спрашивала, скоро ли он освободится. Потом Бекка взяла пальто и вышла в холодную ночь покурить, не защелкивая входную дверь, чтобы попасть обратно.От наркотика ей стало жарко, а колючий холодный воздух бодрил. Она села на ступеньку и затянулась, глядя на звезды над головой. Ночь была ясной, значит, к утру слякоть и снег превратятся в ненадежный лед. Она слышала, как в доме гремит музыка и шумят люди, но ей казалось, что это происходит где-то вдали от ночной тишины. Все остальные курильщики были на заднем дворе, откуда было легко добраться до выпивки в кухне. И Бекка, осознав это, мысленно подытожила весь свой школьный опыт: всегда в стороне от всего.Она улыбнулась. Ее это не беспокоило. Как бы то ни было, сейчас она всех их любила. Все эти попытки прослыть крутыми, вписаться в компанию и быть совершенными… На самом деле они все одинаковые. Ее ровесники, одноклассники. И она любила их.Телефон зажужжал. Эйден. Он заберет ее через десять минут. Она широко улыбнулась. При мысли о скорой встрече с ним испытала еще один прилив наркотического удовольствия. Хорошая хрень, чем бы она ни была. Так же мягко действует, как и травка, но остается ясность восприятия, чистота эмоций. Так тепло! Ей это нравилось. Может, Эйдену удастся достать немного, и они попробуют это вместе. А потом займутся этим. Она хихикнула от собственной шутки.— Что смешного?Бекка повернулась и увидела Наташу, закрывающую за собой дверь.— Ничего, просто глупые мысли.— Хорошее дерьмо, да? — сказала Таша, присаживаясь возле Бекки на ступеньку. Ее зрачки были расширенными, напоминая черные дыры, поглотившие вселенную ее глаз.— Да уж. — Бекка протянула Таше сигареты, но та отрицательно покачала головой. Хотя Бекка только что докурила, тут же прикурила вторую сигарету. Было приятно затягиваться. Это усиливало приливы. — Ты часто пробуешь?— Нет. Просто сегодня захотелось оторваться.— Ну, это твое дело.— А ты почему здесь сидишь?— Жду Эйдена, — ответила Бекка. Она не поэтому пошла туда, где было потише, но это подходило в качестве объяснения.— Уже уходишь?— Да, у меня завтра много дел. И все же спасибо, что пригласила, было весело. — Она помолчала. — Даже несмотря на то, что Хейли и Дженни явно против моего присутствия.Лицо Наташи омрачилось, и она глубоко вздохнула, выпустив пар в ночь.— Они бывают странными, но в последние несколько дней были такими милыми, не отходили от меня, как сторожевые собаки, в общем, снова стали нормальными.— Что ты имеешь в виду? — Бекка неотрывно смотрела на нее. — Не все было в порядке?Наташа пожала плечами:— Я не совсем уверена. Просто это как-то странно. — Она сжала руку Бекки. — Но все, что произошло, заставило меня по-другому посмотреть на вещи. Наверное, поэтому я захотела вернуть нашу с тобой дружбу. Я просто… Это тяжело объяснить. Я думала о тебе, когда очнулась, и знала, что нужно загладить перед тобой свою вину. Я была такой сукой.— Не переживай, — сказала Бекка то, что на самом деле хотела сказать. Может, из-за мета, может, из-за того, что Наташа чуть не умерла, или потому, что с тех пор утекло много воды. — Мы выросли очень разными. Нам, наверное, было суждено разойтись. А с Хейли и Дженни, ну, наверное, вам судьба была сблизиться.Наташа опять пожала плечами и опустила взгляд на свои туфли.— Полагаю, что так. Но мы все меняемся. Иногда я думаю… не знаю. Они…Из-за поворота показалась машина и медленно поехала в их сторону, водитель пытался разглядеть в темноте номера домов.— Это Эйден. — Бекка поднялась, но потом нахмурилась и повернулась к Таше. — Что — они?— А, ничего. Я говорю глупости. Просто пьяна. И под кайфом. Лучше пойду в дом. — Она протянула руку, и Бекка помогла ей встать. — Мои поклонники будут волноваться, не зная, куда я пропала. Ну, по крайней мере Марк будет. — Она изобразила рвотные позывы, и они обе заулыбались. — Я оставила его с Хейли. Может, она начнет действовать и спасет меня.— Он не так уж плох, — сказала Бекка. — Ты слишком строга к нему.Эйден подъехал к тротуару и помигал фарами. Бекка помахала рукой в ответ, а затем повернулась к Таше и обняла ее.— Еще раз спасибо.— Желаю хорошего продолжения вечера, — сказала Таша, подмигнув Бекке. Она посмотрела в сторону машины. — Я видела Эйдена вчера. Он так изменился! Типа такой взрослый. Что между вами? Это действительно любовь?Бекка кивнула.— Да. Действительно.Таша улыбнулась.— Круто! Ну иди, вынеси ему мозг.Они обе рассмеялись, Таша выглянула из-за Бекки и помахала Эйдену рукой.— До скорого, — сказала Бекка и метнулась вниз по дорожке.— До скорого! — крикнула Таша ей вслед.* * *В машине Эйдена было тепло, как в кружке с горячим шоколадом. Бекка, скользнув на пассажирское сиденье, первым делом захотела его поцеловать. Она обхватила его лицо холодными руками и прижалась губами к его рту. От ощущения теплого, влажного поцелуя, приливы кайфа накрывали ее снова и снова. Наркотик был удивительным. Может, он и другая дурь вредны, но они реально крутые.— Потише, нимфоманка, — со смехом сказал он, отодвигая ее от себя. — Давай для начала уедем отсюда.Бекка, улыбаясь, откинулась на спинку сиденья, затем взяла наполовину выкуренный косяк из пепельницы и подкурила его.— Хорошая вечеринка?— Было довольно круто. — Травка и мет оказались классной комбинацией. Уличные огни кружились и мелькали в темноте, пока автомобиль несся по улицам.Эйден взглянул на нее.— Вы с Наташей вроде как стали ближе.Бекка пожала плечами. Что это с ним? Она нахмурилась, на секунду отвлекшись от приятных ощущений в теле и вспышек огней снаружи.— Ты не говорил, что виделся с Наташей.— Они с мамой приходили к Джейми. Я их практически не видел — принес им напитки, а потом свалил обратно в студию.Бекка уставилась в ночь. Даже находясь под действием мягкого наркотика, она почувствовала укол ревности. Сначала ему понравилась Наташа. Бекка же появилась позже. Была на втором месте.Эйден потянулся к ней и игриво ткнул ее в бок, от чего она закашлялась, выпустив целое облако душистого дыма.— Не дури из-за этого. Пустая и недалекая Наташа мне абсолютно неинтересна.— Она не так плоха, — сказала Бекка.— Дай ей время прийти в себя. — Он забрал у нее остаток косяка и, докурив его, выбросил окурок в темноту. — Тогда ты изменишь свое мнение.— Я думаю, это все Хейли и Дженни, — ответила она. — Мне кажется, это они ее изменили.— Или она изменила их.Бекка промолчала. Она на самом деле не хотела слишком активно защищать Ташу — вдруг Эйден снова влюбится в нее. Бекке внезапно стало смешно. Она зря переживает. Он никогда не любил Ташу — он ее практически не знал, просто когда-то давно пригласил ее прогуляться. Смотри на вещи проще, Крисп, сказала она себе. И успокойся, наконец. Но Наташа, без сомнения, была горячей штучкой. И, возможно, Эйден иногда думал об этом жаре, когда двигался между ног Бекки.— Может, и так, — сказала она, сев боком, чтобы смотреть на него, и подтянув колени к подбородку, насколько позволял ремень безопасности. Она не хотела думать о Наташе. Они снова общались, как подруги, и ей не стоило позволять своей паранойе изгадить все это. — Какая разница, в конце концов.— Вот именно.— Ты такой красивый! — сказала она. Слова исходили из самого сердца. — Ты правда-правда такой. Ну, в смысле очень привлекательный. Как нарисованный. — Она захихикала, и Эйден присоединился к ней.— Я так тебя люблю, — продолжила она. — Правда. Ты удивительный. — Он пару секунд смотрел на нее изучающим взглядом, а затем она увидела, что он наконец-то все понял.— У тебя глаза убитые, — сказал он. — Ты под чем?— Неважно. Ну, немного мета.— Кто тебе его дал?— У Дженни был. Я не покупала, Таша поделилась со мной своей порцией. Было бы невежливо отказаться. — Она вдруг почувствовала, что защищается, будто говорит с родителями.— Что-то осталось? — наконец спросил он.Она покачала головой.— Он был не мой. — Эйден был таким красивым, и он принадлежал ей. Она хотела к нему прижаться. — Твоя мама никуда не собиралась уходить? — спросила она.— Не знаю. Она не сообщает мне о своих планах. А что?Она по-кошачьи потянулась, ее ноги слегка раздвинулись, а футболка задралась, обнажив живот.— Я хочу пошуметь, — промурлыкала она.Бекка ощущала себя сексуальной. Живой. Она видела, как задвигался его кадык, когда он с трудом сглотнул. От этого она почувствовала себя сильной. Он хотел ее. Не Ташу. Только ее. Ее рука потянулась к его бедру и, наблюдая за его реакцией, она дразнила его прикосновениями, а потом ее рука скользнула к промежности. Он прижал ее руку к твердой выпуклости.Они не доехали до его дома. Заехав на парковку возле леса, Эйден выключил фары. Она за считанные секунды сняла джинсы и оседлала его; стараясь, чтобы он поглубже проникал в нее, она прыгала на нем так, будто ей все было мало. И так оно и было. Впервые секс для нее не был чем-то таинственным. И когда он с остекленевшими глазами, тяжело дыша, задрал вверх ее футболку и лифчик, она одной рукой начала ласкать себя, продолжая трахаться.— Господи, Бекка! — произнес он, и острое желание, прозвучавшее в его голосе, усилило ее похоть.Она отдалась ощущениям, прыгая на нем и мастурбируя. Чувствуя, как он пытается контролировать желание кончить, она застонала, сильно и по-взрослому. Наконец она упала на него, уткнувшись лицом в плечо, и наступила его очередь вскрикнуть. И желание, и злость, и похоть, и любовь вбивались в нее с его несколькими последними толчками.Когда они, насытившись, немного пришли в себя, то заулыбались друг другу и захихикали. Пока Бекка надевала джинсы, ее ноги успели замерзнуть — двигатель не работал и обогреватель был выключен. Эйден скрутил еще один косяк, и они раскурили его в уютной тишине, глядя в ночь и наслаждаясь послевкусием. Бекку уже не накрывало, но она все еще была под легким кайфом, поэтому не чувствовала неловкости после секса, как это часто с ней бывало. Обычно она думала о том, что хорошо бы не заморачиваться и делать то, что ей нравится. Сегодня же было, как в первый раз. Только теперь она чувствовала себя не девушкой, а настоящей женщиной.Когда они передавали друг другу косяк, Эйден смотрел на нее чуть ли не с благоговением, и она была поражена мыслью, что нет ничего плохого в том, чтобы наслаждаться своим и его телом, и что, возможно, ему на самом деле может понравиться, если она просто будет делать все, что ей хочется. Тут нечего было стыдиться. Он не разлюбит ее из-за этого. Судя по тому, как он сейчас на нее смотрел, от этого он может только сильнее ее полюбить.Секс получился странным. А может, он не был настолько странным, каким казался из-за наркотиков. Все время, пока ты взрослеешь, тебе говорят, что ты не должна этого пробовать. Затем ты пробуешь и чувствуешь себя прекрасно. Почему никто никогда не говорит об этом? Ну, секс, по крайней мере, — это не что-то запрещенное, но почему-то испытываешь чувство вины, делая то, чем можно было заниматься с шестнадцати лет. Хотя этот возрастной лимит мало кого останавливал в школе. Взять ту же Дженни. Все знали, что она спит со всеми. Даже мама Бекки знала. Когда они столкнулись с Дженни, которая со своей мамой покупала одежду, они вежливо поприветствовали друг друга и сразу разошлись, и тогда мама Бекки, посмотрев им вслед, фыркнула: яблоко от яблони. Это было все равно, как если бы она прошипела: шлюхи. Это читалось в ее взгляде. А может, маме было просто завидно. Может, папа в спальне был не на высоте. Это были та мысль и тот образ, которые она хотела поскорее отогнать, — всех наркотиков мира не хватило бы, чтобы ей захотелось представить, как занимаются сексом ее родители, поэтому она включила радио и позволила музыке себя отвлечь.Когда они докурили косяк, Эйден завел двигатель, и они поехали к нему домой. Бекка положила голову ему на плечо, хотя ей пришлось неудобно выгнуться. Ей было все равно. Она любила его. Ей нравилось к нему прикасаться.Уже перевалило за два часа ночи, когда они, голые, заползли в его холодную постель, прижимаясь друг к другу под одеялом, пока не согрелись ноги, а когда утихла дрожь, они занялись этим еще раз. На этот раз спокойнее. Нежнее. Заниматься любовью — вот как это называется, подумала Бекка, и эта мысль заставила ее съежиться. Но именно этим они и занимались.Глава 17Взято изМАТЕРИАЛОВ, СОБРАННЫХ ИНСПЕКТОРОМ КЕЙТЛИН БЕННЕТ:ВЫДЕРЖКА ИЗ ДНЕВНИКА НАТАШИ ХОУЛЕНДЯ позволила Марку Притчарду поцеловать меня. Хейли видела это, и я смотрела прямо на нее, как победительница. Я и была победительницей. Она же выглядела как Снежная королева, будто это она замерзла чуть не до смерти, а потом ожила. Возможно, Хейли красивее меня, но у нее нет того, что есть у меня. У нее нет моей загадочности. По крайней мере сейчас. И за ней не бегает Марк Притчард.Мы встретились с ней взглядами, когда он прижал меня к стенке. Он пытался вести себя как мужчина, но чересчур торопился и больно придавил меня спиной к бетонному выступу. Несмотря на это, я больше внимания обращала на Хейли, чем на него. Мы смотрели друг на друга, пока он облизывал мои губы, проталкивал толстый язык мне в рот. Она попыталась улыбнуться, но ее шея покрылась пятнами, будто она злилась из-за того, что потерпела поражение.Я притворилась, что сделала это потому, что была очень пьяна, и якобы по той же причине мне захотелось поехать домой, а не к ней вместе с Дженни, но это была неправда. Я не знаю, в чем правда. Я не хотела зажиматься с Марком. Мне просто было приятно видеть Хейли побежденной. Сдержанную, невозмутимую Хейли. Звезду атлетики. Крастоку с идеальным прессом. Девушку, которая после меня была вторым номером, а сейчас становится самостоятельной. Иногда я думаю, что они мне чужие. Мы все чужие, хотя постоянно соприкасаемся.Я наблюдаю то же самое у мамы и ее подруг из «группы дамских обедов». Они шутят, смеются и говорят, как сильно любят друг друга, но также верно и то, что они все равно выискивают у каждой слабые места. Щели в броне. Мне кажется, мужчины не такие. Они как собаки. А женщины как кошки. Индивидуалистки по своей природе. Мы не стадные животные. А теперь мы, неразлучная троица, обожаемые правители школьного насеста, стали почти женщинами, и, возможно, это начинает проявляться.Хейли не кричала на меня, не огрызалась, ничего такого. Она делала вид, что все хорошо. Она сказала, что он ей вовсе не нравится и я могу забрать его себе. Это меня рассмешило. Мне не нужен Марк Притчард. Он придурок. Думаю, большинство парней в школе — придурки. Может, для Хейли было еще хуже услышать, что я его не хочу. Это было жестоко. Честно, но жестоко. Я просто хотела показать ей, что могу его получить, что он предпочел меня.Дженни не так хорошо умеет скрывать свои чувства. В конце концов, она наша овечка. Милая, смешная, сексуальная овечка. Иногда мне кажется, что у нее вообще нет своего мнения или это просто смесь мнений моего и Хейли. Дженни пребывала в замешательстве. Собиралась что-то сказать, но промолчала. Когда я заявила, что поеду домой, а не к Хейли, никто особо не протестовал. Похоже, они даже испытали облегчение. Думаю, так и было. Они опять шепчутся между собой, как иногда делали до того случая со мной. Они думают, что я не замечаю, но я все вижу. Может, поэтому я и зажималась с Марком. Может, мне нужно было напомнить им, кто главный.Мне все еще жаль, что я не пошла к Хейли, несмотря на то, что так было лучше. Не стоило идти, пока я еще была под кайфом.Если бы я пошла к Хейли, я бы могла не уснуть. Я думала, что, если буду под чем-то, это избавит меня от страха темноты. Думала, это защитит меня от кошмаров. Но это не помогло. В конце концов я все же уснула, а проснулась вся в поту и подумала, что вновь оказалась в реке, попав в ее ловушку навсегда.Я не могла вспомнить весь сон. Только фрагменты. Я была в ужасной бесконечной темноте. Она поглощала меня. Я была одна. Было неимоверно холодно. Я не могла дышать. Я не должна была там оказаться, это было неправильно. Я пыталась плыть брасом к поверхности воды, но почему-то не двигалась. Во всяком случае, не думаю, что двигалась. Трудно сказать. Я ничего не ощущала — ни воды, ни течения, затягивающего меня. Я просто была подвешена в темноте.А потом кто-то прошептал мое имя.Я замерла, оставаясь в невесомости, не в состоянии ничего разглядеть. Опять этот шепот. Я знала, что этот голос должен быть мне знаком. И вот он звучит уже ближе. А потом я беззвучно закричала в темноте.Глава 18Барби, наверное, умерли бы от стыда, если бы их увидели в настолько невзрачном заведении, как «У Френки и Бенни», но Бекка, все еще немного возбужденная, не отошедшая после вчерашнего, была рада калорийной углеводной пище, тем более что уже было два часа дня.«И все же, — думала она, допивая еще одну диетическую колу и мечтая о том, чтобы во рту было не так сухо, — как-то неправильно приглашать свою лучшую подругу на праздничный обед по случаю дня рождения твоей мамы». Празднование родительских дней рождений и в старые добрые времена было обузой — и явно не лучшим событием, чтобы заставлять еще кого-то проходить через это. Но, с другой стороны, не все так ладили со своими семьями, как Ханна. Бекка посмотрела на них. Все улыбались и явно были рады находиться вместе. Может, это было следствием того, что ты самый некрутой ребенок в школе? Поэтому приходилось дружить с родителями?— Ханна говорила, что ты занимаешься декорациями для сцены и дизайном, — сказала Аманда, мама Ханны. — Это большая ответственность.— Она занималась этим и в прошлом году, — вставила Ханна, будто Бекке нужна была поддержка, несмотря на то, что Аманда, женщина с тестообразным телом и обвисшей грудью, сама была тем человеком, который всегда поддержит. — И это было прекрасно. На самом деле. — Ханна улыбнулась ей, и на мгновение Бекка увидела в ней копию мамы, более худую версию Аманды, но преисполненную того же стремления жить для кого-то, вместо того чтобы рискнуть пожить для себя.— В прошлом году большую часть работы выполнила Кэти Грауд, но она теперь в университете.— Уверена, что все будет замечательно. — Аманда перевела взгляд с Бекки на Ханну и обратно. — Я даже мысли не допускаю, что может не получиться, учитывая, что вы будете над этим работать вдвоем.В ее взгляде и улыбке было столько тепла, что Бекка чуть не покраснела. Ханна умная и сдаст все экзамены на отлично, а потом, без сомнений, уедет учиться в Оксфорд или в какое-нибудь подобное место, но иногда Бекка думала, что именно она в глазах родителей Ханны выглядела наибольшим школьным достижением дочери. Раз у Ханны есть такая подруга, как Бекка, значит все не так плохо. Она не из тех девочек, у которых нет друзей и над которыми издеваются онлайн, после чего те вешаются.Бекка хотела сказать Аманде, что ей не стоит волноваться. Над Ханной не глумились даже тогда, когда они были в младших классах. Она была для этого слишком слабой и незаметной. Всегда была такой и всегда будет. По крайней мере в школе. Одноклассников меньше всего заботят издёвки над Ханной. Бекка впилась в свой бургер, сок стекал по подбородку, а в животе урчало. До чего же она дожила — стала лучшей подругой Ханны! Как же это произошло? Наверное, оказалась не в том месте и не в то время. Они обе ходили на пары по естественным наукам как раз тогда, когда Наташа бросила ее. И вот где в результате она оказалась — в кафе «У Френки и Бенни» на дне рождения мамы Ханны, будто они все еще были детьми. Это угнетало, несмотря на то, что она считала такие мысли неправильными.— Ну а как твой парень? Нет ли у него хорошего друга для Ханны? — спросила Аманда.— Мам, пожалуйста! — Бледная кожа Ханны вспыхнула румянцем. — Пап, скажи ей.— Не позорь ее, Аманда, — пробормотал мистер Альдертон из-за горки липких ребрышек.— Что такого? Я просто спросила.— Он в прядке. — Бекка прожевала кусок бургера и говорила, ощущая на зубах остатки мяса; она старалась побыстрее ответить и не позволить Аманде зайти дальше. Мама Ханны, в отличие от дочери, не обладала скромностью девственницы. — Но я сомневаюсь, что кто-то из его друзей подойдет Ханне.Бекка поймала взгляд Ханны, оборонительный и сигнализирующий об обиде.— Ханне нужен какой-нибудь интеллектуал, — добавила Бекка, улыбаясь. — Она слишком умна для большинства знакомых Эйдена. Ей бы подошел кто-то вроде доктора.— Тут ты права. — Аманда одобрительно кивнула. — Она просто академик. Ей нужен кто-то ей под стать.— Пойдем со мной в туалет, — сказала Ханна, потянув Бекку за рукав. — Восстановим душевное равновесие.— Я думал, то, что девушки ходят в туалет парами, — просто стереотип, — сказал мистер Альдертон. — О чем вы там можете сплетничать, если обедаете только с нами?Аманда игриво шлепнула его по руке салфеткой.— Они подростки. У них всегда есть о чем посплетничать, разве не так? — Она подмигнула девочкам, и они, послушно улыбнувшись в ответ, быстро выскользнули из-за стола.Это какая-то дешевая комедия, подумала Бекка. Ханна живет в ситкоме, где комичные ситуации случаются ненамеренно. Ей вдруг стало ее жалко. Должно быть, тяжело, когда ты все время нравишься своим родителям. Приходится постоянно быть милыми друг с другом. Она не помнила, чтобы Ханна хоть раз угрюмо буркнула Аманде: «Привет!», когда они приходили к ним после школы. Ни разу. Всегда была улыбка и недолгий разговор о том, как прошел день, пока они брали себе напитки и закуски. У нее дома было все иначе: от одного только немного странного взгляда матери Бекка могла, что типично для подростка, убежать в свою комнату.— Извини за это, — сказала Ханна, когда за ними закрылась дверь женского туалета. — К сожалению, она становится все невыносимее.— Она все равно лучше моей мамы, — сказала Бекка, хотя на самом деле не была уверена, что захотела бы поменяться местами с Ханной.Потом они молча, зная, что их могут услышать посторонние, зашли в соседние кабинки и позволили мочевым пузырям опустошаться.— Ты вчера ночевала у Эйдена? — спросила Ханна через тонкую перегородку. — Ты выглядишь уставшей. И твои глаза еще немного пьяные.— Да, — ответила Бекка и вспыхнула румянцем.Ханна вышла как раз в этот момент, они подошли к раковинам. Бекка опустила голову, сосредоточившись на мытье рук.— Я заходила на вечеринку.— Наташину? — Ханна с недоумением уставилась на нее.— Я недолго там была. Просто подумала, что стоит появиться, ну, знаешь, она же пригласила меня, и все такое.Ей было неловко. Она не хотела говорить Ханне про то, что была на вечеринке, но это было бы глупо. Ханна все равно услышала бы об этом в школе. И в самом деле, почему она должна врать? Она не сделала ничего плохого. Ханна все равно бы не захотела идти. Это просто вечеринка. Ничего страшного.— Конечно, — сказала Ханна.Она замолчала, хотя явно сказал не все, что хотела.— Что?— Просто будь осторожна.— Что ты имеешь в виду?— Ты знаешь. Это Наташа. Будь осторожна. Я ей не доверяю. Она может быть жестокой. Помимо всего прочего.— Ты ее не знаешь, — резко произнесла Бекка. Может, она жестокая с тобой. Она хотела сказать это вслух, но прикусила язык, потому что да, Наташа и Барби глумились над Ханной все эти годы, но они также насмехались и над Беккой. Ханна об этом знала. И Бекка знала. — Слушай, — сказала она уже спокойнее, — я не планирую снова с ней сближаться. Тех дней не вернуть. Она пригласила меня, и я подумала, что было бы невежливо не пойти. Всего-то. В смысле, она чуть не умерла, и мы все еще не знаем, из-за чего это произошло.Ханна пожала плечами:— Я просто беспокоюсь о тебе.— А теперь ты говоришь, как моя мать. — Бекка закатила глаза, а потом сжала Ханне руку. — Ну ладно, я действительно хочу того шоколадного мороженого, от которого тебя под конец начинает тошнить.Возвращаясь к столу, они хихикали, и Аманда одобрительно улыбнулась им.Как раз тогда Бекка заметила на экране телефона сообщение.Если хочешь, приходи к 18.00? Покутим4/5? Дай знать. Таша.Сердце забарабанило. Что происходит с Ташей и остальными Барби? Почему она захотела встретиться с Беккой, а не с Хейли и Дженни? Или они тоже будут там? Почему Таша опять стала дружелюбной? Она набрала ответ:Конечно приду. До встречи.— Эйден? — спросила Ханна. — Он тебя люююбит? Он хочет тебя поцеловать?Бекка улыбнулась.— Типа того, дурында.Это даже не было откровенной ложью. Она не врала. Она же не сказала, был это Эйден или кто-то другой. Это не имело значения. Им обеим позволялось дружить и с другими людьми. Пусть Ханна тоже с кем-то подружится, если когда-нибудь появятся желающие.Она съела только половину мороженого, а когда они вышли на холод и Ханна взяла ее за руку, Бекку не покидало чувство, что она в какой-то степени ее предает. Может, не идти к Таше? Может, написать ей, что она будет занята?* * *Было странно снова находиться в Ташином доме. Элисон достала остатки огромного шоколадного торта и отметила, что Бекка выглядит по-современному, отрезая им по большому куску, несмотря на уверения Бекки, что в нее уже ничего не влезет, но это, похоже, только вызвало еще большее одобрение Элисон Хоуленд. Они сидели за кухонным столом, вежливо беседуя, пока Бекка, ставшая из-за своей застенчивости неуклюжей, не разлила колу на стопку журналов, аккуратно лежащих на тонком «AirBook».— Не волнуйся, все в порядке, — сказала Элисон, когда Бекка схватила салфетку, чтобы вытереть газировку. — Они мне не нужны. Намокло всего лишь лицо какой-нибудь знаменитости. — Она подняла мокрый журнал. — Видишь?— Ну, мы уже пойдем наверх, — сказала Наташа. — Идем, Бекс. — На ее тарелке остался почти нетронутый торт, как и у Бекки, которая с облегчением встала из-за стола.— Рада была снова увидеться с вами, миссис Хоуленд.— И я, Ребекка. — Женщина сжала ее руку. — И спасибо за то, что была там. Это правда помогло.— Не стоит благодарности. — Бекка сильно покраснела.Благодарность взрослого подростку — это нечто странное. И немного пугающее. Будто теперь они были на равных, а значит, подросток уже не мог чувствовать себя в безопасности. Ее детство кончилось. Она находится в комнате ожидания на пороге взрослой жизни. На ничейной земле. Временами это было чудесно. А иногда совсем хреново.* * *Наташина комната изменилась. Розовые стены и постеры мальчиковых групп заменили бледно-желтые обои, стильные зеркала и туалетный столик. На одной из стен висел фотоколлаж, и Бекка стала его разглядывать. На нем в основном были селфи Барби, причем сделанные год или два назад, еще до появления «Instagram». Теперь их жизни были полностью онлайн. На виду у восхищенных зрителей, а Барби, безусловно, в них нуждались.— Если хочешь, можешь курить. — Наташа заперла дверь на замок, а потом открыла окно.— Твои родители позволили тебе врезать замок? Они так отличаются от остальных!— Девушке нужна личная жизнь. Я уже в том возрасте, когда не хочу, чтобы неожиданно сюда зашел папа и увидел мою грудь. Или и того хуже.— Как грубо, Таша. Большинство отцов обычно стучат.— Ты же знаешь моих родителей, им нравится спокойная жизнь. Я хотела замок — я его получила.Они обе свесили по одной ноге через старый подоконник и сидели наполовину внутри, наполовину снаружи Наташиной комнаты. С одной стороны — холодный воздух, а с другой — тепло центрального отопления. Они много раз так делали в далеком прошлом, но сейчас Бекка почувствовала себя Алисой в Стране чудес, когда та пила или ела что-то, от чего росла. Подоконник казался значительно меньшим, чем раньше. Когда Бекка в последний раз так сидела, ей не нужно было пригибать голову, а ее свисающая нога не ощущала силы тяжести. Она приподняла ее и поставила на ветку старого дерева, по которому Наташа спустилась в ту ночь, а потом оказалась у реки. До него было легко дотянуться.Она не настолько комфортно чувствовала себя на высоте, как Таша или Хейли, но и она без проблем добралась бы до веревочной лестницы и спустилась в сад. Ветви были толстыми и надежными, и Бекка сразу определила, какие Таша использовала в качестве опоры, — некоторые ветки потоньше были сломаны, чтобы не мешали спускаться. Снег на улице наконец начал таять, и на дереве его уже не было, как, скорее всего, и в ту ночь.— Ты до сих пор ничего не вспомнила? — спросила Бекка и быстро добавила: — Извини, тебе, наверное, надоел этот вопрос. Судя по всему, ничего не прояснилось.Таша покачала головой:— Ничего. Ничего реального. Иногда мне что-то снится, но обычно — что я в воде и очень напугана. Кажется, там что-то есть, что-то, чего я не могу разглядеть.— Может, это твоя память пытается вернуться. — Бекка выпустила длинную струю дыма. — Просто что-то вне досягаемости?— Ты говоришь, как психоаналитик. — Таша бросила взгляд в комнату. — Она заставляет меня писать дневник. Записывать, чем я занимаюсь и о чем думаю. Я не собиралась делать это, но… Наверное, это помогает. — Она пожала плечами.Наташа явно было смущена. Было странно видеть ее такой неуверенной, и сердце Бекки немного оттаяло. Она взглянула на блокнот и ручку, лежащие возле кровати. Должно быть, это мучительно — не знать, как все произошло.— Я очень надеюсь, что ты не писала о наркотиках, — сказала она с улыбкой.— Нет! Я собиралась просто понаписывать там что-нибудь на случай, если она когда-либо попросит меня почитать его. Кстати, может, пофантазировать, чем можно заняться втроем с мистером Джонсом и мистером Герриком, преподавателем английского?— Фу, какая гадость, — сказала Бекка.— Ну, не все же могут быть паиньками, как ты.— Как вышло, что у тебя нет парня? Ты не хочешь?Солнце уже садилось, раскрашивая горизонт в оранжевые тона, пламенеющие под сгущающимися холодными темно-синими. Бекка смотрела на закат, и ей в голову внезапно пришла дикая мысль, будто Таша сейчас заявит, что сделала ужасную ошибку, все это время она любит Эйдена и надеется, что Бекка сможет его ей одолжить, и они все равно останутся подругами.— Не думаю, что хочу, — тихо ответила Таша. — Я просто не понимаю, из-за чего все так суетятся. Я, конечно, не могу сказать это Хейли и Дженни. Они не поймут. Дженни трахается, как кролик, практически все, что ты о ней слышала, — правда, причем не вся. А Хейли переспала бы с Марком Притчардом и даже с его отцом, если бы после этого они начали встречаться. Но я не очень понимаю, в чем прикол — иметь парня.Слова были резкими и грубыми, особенно из уст Таши. Она не такая. Хотя Бекка вынуждена была признать, что теперь не знает, какая она.— У вас все в порядке? — спросила Бекка.Она изучала Ташу. Худое колено одной ноги под подбородком, другая все еще висела за окном. Она сидела, сгорбившись. Задумчивая. Лицо напряжено, глаза потемнели. Но она все равно была красива.— Думаю, да.— Просто вчера ночью ты собиралась что-то о них сказать, но передумала. — Она потушила сигарету о нижнюю часть карниза, а затем перекинула ногу через подоконник, чтобы пойти в туалет и смыть окурок в унитаз. Она во многом завидовала Таше. Замок на двери и собственная ванная. Не нужно кричать через дверь, чтобы ее не беспокоили. Не нужно, завернувшись в полотенце, стараться побыстрее проскочить лестничную площадку. Она думала, сможет ли когда-нибудь перестать завидовать Наташе Хоуленд, или это ее судьба.— Все как-то странно, — наконец сказала Таша. Бекка села на кровать. — Не знаю, просто раньше все было иначе. До этого несчастного случая.— Как — иначе?— Сложно сказать. Такое впечатление, что я им уже не так нравлюсь.Бекка не могла этого представить. Наташа была ядром Барби. Дженни и Хейли были просто спутниками.— Может, я стала третьей лишней, — закончила Таша.Бекка прикусила язык, чтобы сдержать колкость о том, каково это, когда вдруг остаешься не у дел, когда тебя прогоняют, как последыша, самого слабого из помета, и даже миллиона метафор не хватит, чтобы передать, насколько это больно. Таша извинилась. И это было очень давно. Они все выросли, стали другими, лучше или хуже.— Но это было всего лишь сразу после того. Сейчас они ведут себя вполне нормально. Даже лучше, чем обычно. Постоянно пишут эсэмэски, интересуются моим состоянием. Хотят прийти в гости. Мне пришлось сказать им, что должна съездить в больницу после обеда, просто чтобы они на какое-то время отстали.— По крайней мере, их это заботит.— Думаю, что-то в этом роде. Эй, — внезапно воскликнула Таша, — может, сыграем партию в шахматы?— Что, сейчас?— А почему нет? Давай начнем, а потом будем писать в сообщениях, какой следующий ход. Ты можешь дома расставить фигуры на доске, которую я тебе подарила, так, как они будут стоять здесь в конце.— Тогда ладно. — Лицо Бекки прояснилось. Она не скрывала своей радости. Часы пошли вспять, назад к лучшим временам. — Хотя ты все равно выиграешь.— Может быть. — Глаза Таши блеснули азартом. — Так или иначе, это может быть нашим секретом.Бекка кивнула. Конечно, это будет секретом. Сплетни о Наташе Хоуленд, играющей в шахматы с Ребеккой Крисп, были нежелательны. Бекке стало интересно, когда наконец эти вещи перестанут быть важными, если такое вообще когда-либо случится.Через полчаса игру прервал папа Наташи, постучав в дверь.— Быстро! Прячь сиськи, — сказала Таша, схватившись за грудь, что заставило Бекку захихикать. — Тревога, папа!Играли они не торопясь, чередуя ходы с разговорами о школе и заявлениями типа того, что обе разучились играть после такого длительного перерыва. Хотя Бекка подозревала, что Таша тоже иногда брала в руки доску после развала «шахматного клуба».— Я вам тут кое-что принес, — сказал Гэри.Он стоял в дверях с двумя банками колы, Таша поднялась и забрала их у него. Он несколько удивленно окинул взглядом комнату. Волосы у него были влажными и взъерошенными. «Как из раздевалки теннисного клуба», — подумала Бекка. Струя цитрусового аромата геля после бритья столкнулась с остатками сигаретного дыма. Если Гэри и заметил это, то не подал виду. Он удивленно посмотрел на Бекку и сразу же улыбнулся:— Извини, я услышал голоса и подумал, что это Хейли.— Нет, это я.— Рад тебя видеть. Что ж, я вас оставлю. Помни, что тебе рано ложиться, Таша-птичка. Это предписание врача.— Да, пап, — сказала Таша, закрывая перед ним дверь.— Он до сих пор называет тебя Таша-птичка? — со смехом спросила Бекка.— Это было забавно, когда мне было девять, — сказала Таша. — Мне пришлось накричать на него, чтобы он перестал называть меня так на людях.Она нахмурилась, явно раздраженная, что удивило Бекку. Наверное, милые семейные прозвища не вызывают умиления, когда ты Барби. Бекка посмотрела на часы. Было еще рано, но она чувствовала себя уставшей из-за недосыпа и вчерашних наркотиков, и если ей не удастся отдохнуть и собрать себя в кучу, завтра она будет совсем изможденной, а ее мама хотела, чтобы они в воскресенье всей семьей выбрались куда-нибудь пообедать. Ей нужны были ее восемь часов сна. Когда была возможность, она позволяла себе все десять.— Я уже пойду домой, — сказала она. — Сообщу тебе свой следующий ход эсэмэской, когда у меня голова будет лучше работать. Я все еще никакая после вчерашней ночи.— Ого! — Таша иронически приподняла бровь.— Не от этого. Ну, может, немного и от этого. — Она усмехнулась.Говоря с Ташей о сексе или о чем-то подобном, она чувствовала себя более опытной. Многое изменилось с тех пор, как они разошлись. Пусть Бекка не Барби, но у нее есть парень, уже закончивший школу, и они занимаются сексом. Ну и что, если это был тот, кого Таша отвергла?— Как бы то ни было, спасибо, что позвала к себе, — сказала она, когда они спускались по лестнице.— Было очень здорово! Я была рада с тобой увидеться. — Таша сжала ее руку. — Правда. И я… знаешь… — Она покраснела и смутилась, устремив взгляд вниз. — Еще раз извини. За все.— Забудь, — сказала Бекка. — Правда. — В этот момент она так и считала. Вся боль, слезы и неприятие не имели значения. По крайней мере пока.В кухне что-то шкварчало, до Бекки донесся запах обжаренного на сковородке лука. Что бы Элисон ни готовила, это отлично пахло. Несмотря на то что Бекка не была голодна, у нее все равно заурчало в животе.— Спасибо за гостеприимство, миссис Хоуленд.— Приходи в любое время, Бекка.— Да, и еще кое-что, — тихо сказала Таша, когда они стояли на крыльце и обе дрожали от сырого холодного воздуха. — Не говори об этом никому, ладно? Ну, знаешь, в школе.— Конечно. — Бекка почувствовала себя обиженной, и это, наверное, было заметно.— Дело не в тебе — я просто хочу прикрыть тылы от Хейли и Джен. Мне не хочется, чтобы они потом устраивали сцены. Я не хотела их сегодня видеть, а они этого не поймут.Бекка улыбнулась.— Все в порядке. Я ничего никому не скажу.Ей это вполне подходило. Значит, Ханна тоже ничего не узнает. Не то чтобы Бекке нужно было что-то скрывать от нее, но она знала, что Ханна точно этого не одобрит. Учитывая то, что она сказала в туалете в кафе. И более того, ее ведь ранило то, что Бекка солгала. На секунду она испытала чувство вины, хотя тут, на пороге дома Таши, она думала о своих взаимоотношениях с Ханной как о чем-то очень далеком.— Увидимся в понедельник, — сказала Таша.— Класс! Уже будут результаты пробного экзамена по английскому.— Ох, черт! Но, может, будут и результаты кастинга для постановки.— Действительно. Удачи! — Для Бекки не имело особого значения, кто какую роль получит. Она отвечала за сцену. Это был ее мир.Таша притянула ее к себе и крепко обняла на прощанье, и Бекка почувствовала себя при этом неловко. Затем дверь закрылась, и она отправилась домой. Единственное, чего ей хотелось, — это свернуться калачиком в постели и уснуть. Но сначала она расставит шахматные фигурки. Она закурила. Они начали разыгрывать партию Рюи Лопеса[10] — ничего удивительного! Но что это давало? Может, она выведет второго слона. Она слишком устала, чтобы сейчас думать об этом. Играть против Наташи было совсем не то, что против папы. Он был импульсивным и никогда не думал больше чем на ход вперед. И Бекка воспринимала это не совсем как игру в шахматы. Она тяжело вздохнула. Боже, она просто ботан! Неудивительно, что Таша предпочла держать все это в тайне. Несмотря на это, она улыбнулась. Не могла сдержаться. Было приятно снова иметь друга.Глава 1918.03ДженниВозьми трубку!18.04ХейлиНе могу. С папой в машине. Забираю еду на вынос.18.05ДженниОна соврала. Она не ходила в больницу. Почему?18.07ХейлиЧто? Ты уверена? Откуда ты знаешь?18.09ДженниПроезжала мимо ее дома на велосипеде. Свет был включен, поэтому я немного подождала напротив. Видела, как выходила Бекка Крисп. Они даже обнялись на прощанье???18.10ХейлиЧего?18.12ДженниПочему она нас проигнорировала? Мне страшно. Думаешь, она начинает вспоминать?18.14ДженниТы тут?18.15ХейлиЯ думаю.18.16ДженниЕсли она вспомнила, то почему ничего не сказала? Может, нам с ним поговорить? Рассказать ему? Я думаю, что следует.18.18ХейлиНет! Он придет в ярость. Может, она не помнит, но мы вроде как поругались. Просто продолжай вести себя как обычно.18.20ДженниЯ переживаю.18.22ХейлиМожет, она просто хотела провести время с Беккой. А нам не хотела говорить. Она знает, что меня это разозлило бы. Может, она хотела узнать результаты прослушивания? Думает, что Бекс это знает?18.23ДженниЕсли она вспомнила, то могла рассказать Бекке. Мне плохо.18.24ХейлиОна бы не стала. Не в ее стиле. Я позвоню, когда буду дома. Удали, удали, удали!18.25ДженниЯ знаю!!18.26Дженни;-)Глава 20Взято изМАТЕРИАЛОВ, СОБРАННЫХ ИНСПЕКТОРОМ КЕЙТЛИН БЕННЕТ:ВЫДЕРЖКА ИЗ ДНЕВНИКА НАТАШИ ХОУЛЕНДПосле того как Бекка ушла, я невольно думала о сексе, пока мама не позвала пить чай. Даже у Бекки был секс. Было странно размышлять об этом.Когда Марк Притчард целовал меня, я чувствовала через джинсы, как его член выпирает. Он терся им об меня, будто это должно было меня впечатлить. Может, я и должна была впечатлиться.Я уже как-то раз видела член, стручок, пенис — как бы это ни называлось. Твердый и оголенный. От всех этих слов я немного съежилась. Это было в прошлом году с Альфи Джонасом на вечеринке перед выпуском тринадцатого года[11]. Вначале я рассмеялась. Не могла сдержаться. Он так странно выглядел, торчащий из клубка волос у него в паху, такая необычная бледная колонна из кожи и вен. Из дырочки наверху, на окружности перед складками, вывалилась капля жидкости, а он сидел и ждал, чтобы я его потрогала. Он выглядел таким уязвленным, когда я хихикнула, и я сделала вид, что смеюсь над тем, как у него наполовину спущены штаны и трусы, но на самом деле смеялась от того, что это жалко выглядело. И почему вокруг этого столько шума? До этого Альфи мне немного нравился. Он нежно целовался. Неагрессивно.Было неловко. Он смотрел на меня, как нетерпеливый щенок, а я не знала, что делать. Я коснулась его. На нем кожа была нежнее, чем я ожидала, вся твердость оказалась внутри. Альфи положил свою руку на мою и, будто я была куклой, сделал так, чтобы я его сжимала, пока он двигал мою руку вверх и вниз, и кожа двигалась вместе с рукой.Тогда, к счастью, все закончилось довольно быстро — просто стон и влажная липкая субстанция у меня на руке. Мы никогда с ним больше не общались. Во всяком случае, при мне он больше не был в таком виде.Бекка делает это — и гораздо больше — с Эйденом. Не знаю почему. Долговязый Эйден с неформальной прической, когда волосы закрывают большую часть лица. Эйден, который даже не мог нормально посмотреть мне в глаза. Эйден, который шлепнулся, приглашая меня на свидание, и просто сидел на земле, молча уставившись на меня, пока я смеялась. Он выглядел таким обломанным, и от этого я только сильнее смеялась, хотя это было ужасно и оскорбительно. Я ничего не могла с этим поделать. А потом Хейли и Дженни тоже начали смеяться, и все смотрели на него так, будто он был больным на всю голову.А теперь Бекка его любит. Он уже не такой странный неудачник, каким был в школе, но и привлекательным его не назовешь. Думаю, он и сейчас бросил бы ее, чтобы переспать со мной, если бы я позволила. Не представляю, как они спят. Она, наверное, даже берет его штуку в рот.В моем представлении секс — это нечто отвратительное. Я знаю, что так не должно быть. Но это так. Может, я никогда не стану этим заниматься. Думаю, иногда ты имеешь власть как раз потому, что не занимаешься этим. Я чувствую в себе ее, когда вижу, как на меня смотрят мальчики. Они так этого хотят! Но насколько хорошо это может быть со мной? Так же, как и с любой другой девушкой? Но они хотят меня потому, что не могут получить. Вот взять Дженни. У нее ни над кем нет власти. Она говорит, что это ее не волнует, но я не уверена, что это на самом деле так. Это ей только вредит, также как и ее маме. Я это чувствую. У меня такое впечатление, что после несчастного случая я стала интуитивно чувствовать, и это странно. Ей кажется, что это все, что у нее есть, и она просто хочет быть любимой. Насколько это ужасно? Она делает это в обмен на «любовь». Не думаю, что хотела бы, чтобы меня так же любили.И тем не менее они так этим гордятся. Бекка и Дженни, и даже Хейли, которая, как мне кажется, еще ни с кем не спала, но точно мастурбировала кому-то. Гордятся липкой, хлюпающей спермой. Будто это какая-то тайна. Может, именно это секс и дает людям. Тайны.Но у меня уже есть свои тайны. И секс мне для этого не нужен.

Часть IIГлава 21Выдержка из газеты «Таймс», понедельник, 18 январяТело, найденное прошлой ночью в реке Риббл, между Мейпулом и Брекстоном, графство Ланкашир, опознали как пропавшую более двух месяцев назад из своего дома в Мейпуле девятнадцатилетнюю Николу Монро.Выдержка из газеты «Мейпул Газет», понедельник, 18 январяРодители Николы Монро официально опознали тело дочери после того, как ее нашли в реке Риббл в ночь на воскресенье. Источники утверждают, что опознание проводилось по вещам мисс Монро и затем подтвердилось по слепку зубов, поскольку из-за двух месяцев в воде и большой степени разложения лицо и тело девушки стали неузнаваемыми. Отец Николы, Джерард Монро, изъявил желание, чтобы его семье позволили скорбеть в узком кругу. Супруги Монро собираются подать жалобу на полицию из-за того, что, разыскивая их дочь, они не искали в реке. Никола Монро была в академическом отпуске, после которого собиралась продолжить учебу в университете Лидса и стать бакалавром музыкальных технологий. Она недавно вернулась из поездки в Таиланд, где преподавала английский язык как иностранный, и работала на полставки в пабе «Нэг и Пайнэпл» на Честер-стрит.Выдержка из газеты «Брекстон Геральд», вторник, 19 январяПричина смерти Николы Монро, чье тело было найдено в реке неподалеку от Брекстона в воскресенье ночью, остается загадкой, поскольку полиция отказывается разглашать какие-либо подробности. Все еще не ясно, тело мисс Монро отнесло течением к месту, где оно было найдено, или оно пробыло там все эти два месяца. То, что тело обнаружили вблизи участка реки, где спасли подростка из Брекстона Наташу Хоуленд, заставило здешнее сообщество заговорить о связи между этими случаями. Мисс Хоуленд, которую спас местный музыкант Джейми Мак-Махон во время прогулки с собакой, находилась в состоянии клинической смерти тринадцать минут, прежде чем ее реанимировали медики, а теперь она снова готовится к выпускным экзаменам в Брекстонской муниципальной школе. Она не помнит, что происходило в день, предшествующий инциденту. Ее семья отказалась от комментариев.Глава 22В среду на последнем уроке никто, даже Дженни, которая, как ни странно, любила уроки английского и на них блистала, не обращал особого внимания на мистера Геррика. Когда день за окном незаметно превратился в темноту, Эмили под столом что-то писала своему парню, а Бекка набрасывала эскизы декораций для сцены. Мистер Геррик опоздал и, захлопнув за собой дверь, стал что-то бормотать об экзамене, который бывает только раз в году, и о других абсолютно неинтересных им вещах, прежде чем неловко улыбнулся и взял сборник «Свадьбы на Троицу» Филипа Ларкина.Бекка надеялась, что он на больничном и их отправят в учебную зону старших классов, поручив какую-нибудь «работу». Но нет — он явился на урок. Мистер Геррик входил в экзаменационную комиссию и проводил много времени, комплектуя курсовые работы и разбираясь с пересдачей экзаменов.По мере того как приближался конец урока, ёрзанье на стульях становилось более явным. На этот предмет ходило много старшеклассников, около двадцати, и это по крайней мере означало, что можно было среди них затеряться. К тому же мистер Геррик был отнюдь не глуп и знал, что последний урок — не лучшее время, чтобы заставлять кого-то активно работать. Если бы было подходящее видео, он мог бы вместе со всеми его посмотреть.Бекка размышляла, сможет ли она убедить его показать им фильм «Суровое испытание». Может, он согласится. В этом смысле он классный. Он не такой крутой, как мистер Джонс, и на пару лет его старше, но зато добрый. Милый. Как классический неуклюжий профессор, только выглядит получше. «Да, наверное, стоит его попросить, — решила она. — Даже те, кто не участвует в постановке, будут не против. Все же лучше этих нудных стихов».Она подумала о Таше. Бекка хранила их тайну про воскресенье и ожидала, что ее будут полностью игнорировать в школе, но этого не случилось. На самом деле они не общались, но несколько раз в коридоре приветствовали друг друга взмахом руки. Ханна это заметила. Она была немного ошарашена всем этим, особенно тем, что вчера Бекка обедала с Ташей, обсуждая пьесу. Ханна выглядела очень уязвленной, и Бекка сделала вид, что не обратила внимания, как быстро она ушла.В понедельник был назначен сбор исполнителей ролей — в обед на доске объявлений появился список, вызвавший много восторженных возгласов, и, как она и предполагала, Барби были на высоте. Таше досталась роль шикарной, энергичной, но мстительной Эбигейл, Дженни предстояло играть несколько пугливую Мэри Уоррен, а Хейли получила роль холодной, спокойной Элизабет Проктор. Бекка особо не расстроилась, частично потому, что сама никогда не хотела быть на сцене, и частично оттого, что это был действительно сильный актерский состав. Она видела, как Хейли и Дженни сияли от радости за Ташу, получившую роль Эбигейл, будто она значительно превосходила их в актерском мастерстве, но Бекка знала, что, хотя она отлично подойдет для этой роли, Дженни справилась бы лучше, и была практически уверена, что Барби тоже об этом знают. Но Дженни нужно было пересдать экзамен по математике, чтобы получить четверку в аттестате, и мистер Джонс не хотел ее перегружать. «Правильное решение», — подумала Бекка. К тому же роль Мэри Уоррен была непростой, во многих отношениях даже сложнее роли Эбигейл.— Этот урок никогда не закончится, — пробормотала Эмили, все еще пряча телефон за открытым сборником стихотворений и водя пальцами по экрану.Бекка тихо согласилась, но ей не было скучно — она наблюдала за Хейли и Дженни, сидящими впереди. Барби передавали друг другу исписанную бумажку, ведя какую-то переписку, и делали они это прямо перед носом у мистера Геррика. Он, наверное, решил их игнорировать. А может, ему вообще было пофиг.Бекка сделала еще пару эскизов. После уроков должна была состояться первая полная репетиция, и она хотела проверить осветительные приборы и все остальное вместе с Кейси, пока была такая возможность. Кейси завалила экзамены, и было маловероятно, несмотря на то что театральные технологии — один из ее предметов, что она сможет в полную силу заниматься постановкой. Самим представлением — да, но не репетициями и подготовкой. Получалось, что Бекке будет помогать только Ханна, которая отлично справлялась под чьим-то руководством, но была недостаточно уверенна, чтобы проявлять инициативу. Бекка весь день не видела Ташу, и если та не появится, придется читать за нее, вместо того чтобы заниматься технической подготовкой.— Ну наконец-то, блин! — простонала Эмили, когда раздался звонок. Они с Беккой вскочили до того, как он успел прозвенеть. Эмили, набросив сумку на плечо, направилась к двери. — До завтра, сучка.— Пока, шлюшка, — отозвалась Бекка.Она взглянула на Хейли и Дженни, которые все еще собирались. К черту, подумала Бекка. Почему она должна нервничать из-за того, что предстоит с ними поговорить?— Привет, — сказала она, подойдя к их парте. — Где сегодня Таша?Хейли посмотрела на нее с презрением:— Какая тебе разница?— Хейли, можно тебя на пару слов? — сказал мистер Геррик, которому явно не нравилось то, что между тремя девочками ощущалось напряжение.Бекка его понимала.— Конечно. — Хейли посмотрела на Дженни: — Я тебя догоню.— До свидания, мистер Геррик, — сказала Дженни, улыбнувшись, и Бекка пробормотала то же самое.Дженни протиснулась мимо нее, но Бекка не отставала. Был подходящий момент для разговора — Барби разделились.— Я просто хотела узнать, стоит ли сегодня устраивать читку. Если Таши нет в школе, я скажу мистеру Джонсу.— Я скажу мистеру Джонсу, — заявила Дженни. — Ты что, нянька? — Она уставилась на Бекку. От возмущения ее грудь вздымалась, и она не сразу смогла продолжить. — Я не знаю, что сейчас происходит между тобой и Ташей, но она уже предавала тебя раньше. Помнишь? И она сделает это снова.— А тебе какое дело? — огрызнулась Бекка. — Она моя подруга, поэтому не может быть твоей? — Последнюю фразу она произнесла издевательски, с хныканьем, как обиженный ребенок, и выражение очаровательного лица Дженни стало таким, будто ей дали пощечину. — Как бы то ни было, изначально она была моей подругой, — закончила Бекка, зная, насколько по-детски это прозвучало. Но это было правдой. Она, пожалуй, знала Ташу лучше, чем кто-либо из одноклассников, ну, может, не считая Хейли.Да и вообще, блин, кто такая эта Дженни? Тупая шлюха из муниципального района, у которой просто подходящий внешний вид. Она может идти на хрен.— Да, была, — сказала Дженни, подойдя ближе, так что ее розовые губы, слегка накрашенные блеском, оказались всего в паре сантиметров от лица Бекки. — И что? Теперь она тебе рассказывает все свои секреты? Что, например, Бекка? Что Таша тебе рассказала?В ее голосе звучало отчаяние, а глаза были широко раскрыты и в них блестели слезы, но было видно, что она все еще злится. Теперь, когда они стояли лицом к лицу в коридоре, Бекка заметила, что ее зрачки расширены. Дженни под кайфом? В школе? Под чем? Она сразу же взглянула на нос Дженни. В ней было слишком много запала, как для травки.— Ты что, под чем-то? — спросила она. — Что-то с тобой не так.— Отвали, Бекка, — сказала Дженни, вдруг немного ссутулившись. — Просто отвали.— Ребекка?Она повернулась и не сразу смогла узнать женщину, назвавшую ее имя. Знакомое лицо, но не из тех, с кем она общается. Кто-то, с кем она встречалась. Кто-то…— Инспектор Беннет. Мы виделись в больнице, — сказала женщина. Она по очереди посмотрела на девочек, в том числе и на Хейли, которая уже вышла из класса, поговорив с мистером Герриком. — У вас все в порядке?— Да, — сказала Бекка. — Все хорошо. — Дженни кивнула, неохотно соглашаясь, но для Беннет этого было вполне достаточно. Ее не волновали их разборки.— Я бы хотела с тобой поговорить, — продолжила женщина-полицейский.Бекка решила, что она имеет в виду Барби, но женщина назвала ее имя и смотрела сейчас тоже на нее. Бекка внезапно похолодела.— О чем?О чем инспектору нужно с ней поговорить? Дженни и Хейли отошли, но не очень далеко, чтобы все слышать. Наверное, паника отразилась на ее лице, потому что инспектор улыбнулась:— Не переживай. Это всего лишь несколько стандартных вопросов. Не из-за чего так нервничать.— Наташа была с вами? — спросила Хейли у инспектора. — Это касается того несчастного случая?«Значит, они тоже не знают, где сегодня была Таша», — подумала Бекка. Парочка хитрых сучек. Почему они постоянно пытаются ее унизить? Они что, не могли сказать прямо?— Наташа пошла на прием к психологу. Она скоро вернется домой, — сказала Беннет, игнорируя вопрос Хейли. — Это стандартный опрос, — продолжила она, обращаясь к Бекке. — Пойдем в кабинет директора. Когда закончим, я попрошу кого-нибудь подвезти тебя домой.— Но у нас репетиция пьесы! — слабо возразила Бекка. Почему-то ее пугала заботливость этой суровой женщины. Она никуда не хотела с ней идти.— Репетицию отменили.Глава 23Выдержка изКОНСУЛЬТАЦИИ ДОКТОРА АННАБЕЛЬ ХАРВИ ПАЦИЕНТКИ НАТАШИ ХОУЛЕНД, СРЕДА, 20/01, 16.30НАТАША: На вашем цветке тринадцать листьев. Вы знали? (Пауза.) Ну, так и есть. Посмотрите. Пересчитайте.ДОКТОР ХАРВИ: Это так важно?НАТАША: Тринадцать. Я продолжаю везде видеть это число. Будто этот номер преследует меня. Тринадцать горошин осталось на папиной тарелке. Тринадцать капель на окне. Тринадцать человек на втором этаже автобуса. Это число везде.ДОКТОР ХАРВИ: Почему так?НАТАША: (Смеется.) Вы серьезно? Будто вы сами не знаете.ДОКТОР ХАРВИ: Ты же понимаешь, что это лишь приблизительное число. Нельзя наверняка сказать, сколько времени ты была в таком состоянии. Это могло длиться четырнадцать минут, а могло двенадцать.НАТАША: Но было тринадцать. Я просто хочу, чтобы это число оставило меня в покое.ДОКТОР ХАРВИ: Ты все еще видишь плохие сны?НАТАША: (Длинная пауза.) Интересно, там ли она утонула.ДОКТОР ХАРВИ: Кто?НАТАША: Та девушка из Мейпула. Никола… как ее там?ДОКТОР ХАРВИ: Никола Монро.НАТАША: Да, точно. Они считают, что ее смерть и случившееся со мной могут быть связаны.ДОКТОР ХАРВИ: А ты что думаешь?НАТАША: Я ничего не помню. (Ерзает на стуле.)ДОКТОР ХАРВИ: Тебя что-то беспокоит?НАТАША: Я думала о ней еще до того, как инспектор Беннет пришла поговорить со мной. С тех пор, как узнала об этом из новостей. Ну, знаете, ее нашли в реке рядом с тем местом, где и меня. Мне от этого поплохело. Я глотала воду, в которой она гнила. Она умерла там. Я умерла там.ДОКТОР ХАРВИ: Ты не умерла. Тебе не стоит так на это смотреть.НАТАША: Вам легко говорить. Мое сердце остановилось так же, как и ее. Я так же, как она, не дышала. Может, это ее я вижу во сне. В темноте.ДОКТОР ХАРВИ: Тело Николы обнаружили только в воскресенье ночью — у тебя и до этого уже были кошмары.НАТАША: Может, она злится, что я не умерла. Завидует.ДОКТОР ХАРВИ: Никола Монро умерла задолго до того, как ты оказалась в реке. Она уже не способна проявлять какие-либо эмоции. Может, у тебя чувство вины выжившего. Ты живешь, а она умерла. Ты знала Николу Монро?НАТАША: Нет.ДОКТОР ХАРВИ: Тогда ты не можешь делать предположений о том, какие чувства она могла бы испытывать. Даже если бы она и сейчас могла что-то чувствовать, наверняка было бы естественнее радоваться тому, что одна из вас выбралась из воды живой.НАТАША: (Смеется.)ДОКТОР ХАРВИ: Что в этом забавного?НАТАША: Вы хоть что-нибудь знаете о девочках-подростках? (Молчит. Шмыгает носом.)(Спокойнее.) Не думаю, что он имеет к этому какое-то отношение. Я правда так считаю. Да, я не могу ничего вспомнить, но я уверена, что почувствовала бы что-то. Ну, знаете, когда увидела его.Взято изМАТЕРИАЛОВ, СОБРАННЫХ ИНСПЕКТОРОМ БЕННЕТ: 20 ЯНВАРЯ(КОПИЯ ТАКЖЕ ПРИОБЩЕНА К ДЕЛУ НИКОЛЫ МОНРО)Учитывая крайнюю степень разложения тела Николы Монро, все еще неизвестно, была ли она под воздействием наркотиков или алкоголя перед смертью. Образцы тканей отправлены на исследование. Также неизвестно, была она живой или уже мертвой, когда оказалась в воде. Помимо местонахождения ее тела, существуют следующие сходства с делом Наташи Хоуленд:1. Обе девушки попали в воду полностью одетыми, хотя Монро была одета значительно теплее Хоуленд — на ней были зимнее пальто и сапоги.2. У обеих девушек с собой были мобильные телефоны.3. В обоих случаях нет очевидных признаков нападения или изнасилования, хотя в случае Монро судмедэксперт не может утверждать это наверняка, учитывая состояние тела.4. Обе девушки белой расы, из среднего класса, среднего и старшего подросткового возраста.5. Обе блондинки.6. Обе знали Эйдена Кеннеди.Взято изЗАМЕТОК ИНСПЕКТОРА БЕННЕТ (НЕОФИЦИАЛЬНАЯ ЗАПИСЬ) ВО ВРЕМЯ БЕСЕДЫ С НАТАШЕЙ ХОУЛЕНД И РЕБЕККОЙ КРИСП 20 ЯНВАРЯ, 14.00/15.45 СООТВЕТСТВЕННО.ОБЕ ДЕВУШКИ СОГЛАСИЛИСЬ С ТЕМ, ЧТО ДИРЕКТОР ШКОЛЫ КРИСТИНА СОЛСБЕРИ ВЫСТУПИТ В КАЧЕСТВЕ ОТВЕТСТВЕННОГО ВЗРОСЛОГОНаташа ХоулендТо, что тело Монро обнаружили так близко к месту, где была найдена Наташа, явно выбило ее из колеи. Несколько раз упоминала о том, что они обе находились в воде в одно и то же время. Менее собранная, чем во время предыдущих разговоров. Я задавала стандартные вопросы. Подняла вопрос об Эйдене Кеннеди. Обе девушки знакомы с Кеннеди.Хоуленд видела его дважды с момента происшествия: один раз дома у Джейми Мак-Махона, когда они с матерью ездили его поблагодарить, а второй раз — когда он забирал Бекку с вечеринки у Марка Притчарда в ночь с пятницы на субботу. Ее смутили мои вопросы. Удивилась, что я упомянула имя Эйдена. Не имела с ним ничего общего с тех пор, как он пригласил ее на свидание два года назад. Стыдится этого. Говорит, что посмеялась над ним. (Это интересно!) У Джейми Мак-Махона он вел себя с ней как обычно — по ее словам, Э. К. никогда не смотрит ей в глаза. (Застенчивость? Чувство вины? Одержимость?) Говорит, что, насколько она знает, у него серьезные и сексуальные отношения с Ребеккой Крисп, и Крисп выглядит счастливой. Она спрашивает, почему нас интересует Эйден. Какое он имеет к этому отношение. Неподдельное удивление. Никаких вспышек воспоминаний. Закончив беседу, отправила ее еще раз посетить врача. Нужно вернуть ей память. Сбивает с толку!Ребекка КриспУмный ребенок в скорлупе. Спрашивает, почему я говорю с ней, а не с двумя другими девочками. Интересная подростковая динамика. Спросила ее о ночи происшествия. Она подтверждает, что была с Эйденом, пока он не завез ее домой около полуночи. Разговаривала ли она с ним после этого? Отвечает, как и в прошлый раз, что уснула, смотря ТВ-программы на компьютере. На вопрос, куда он отправился после этого, отвечает, что домой. Из ответов ясно, что она не может знать этого наверняка, просто он ей так сказал. Занимает оборонительную позицию — осознание чего-то? Неуверенная. Злая. Напуганная. Советует спросить об этом у матери Эйдена. Затем спрашивает, проверили ли мы это. Упоминает о том, что Э. К. приглашал Н. Х. на свидание. Как он о ней отзывается? Крисп взрывается эмоциями. Плачет. Они не говорят о ней. Это было давно. (Ревнует? Чувствует себя неуверенно из-за Н. Х.? Он говорит о Н. Х.?) Не сразу успокаивается. Крисп подтверждает, что у них сексуальные отношения. Ничего аномального. (Ей явно неловко. Не дерзит. Может, в сексуальном плане не удовлетворяет все его потребности? Э. К. разочарован? Фантазирует о других?) Видится ли Э. К. с другими девушками? Он когда-либо изменял ей? Злится. Нет, они любят друг друга. (Умница!) Ненадолго прерываюсь. Делаю записи. Она спрашивает, почему я задаю так много вопросов об Э. К. Настороженная. (Нервничает?) Я спрашиваю, знала ли она, что Эйден был знаком с Николой Монро, девушкой из Мейпула…Глава 24— О чем она говорит? — Бекка осознавала, что кричит, но ничего не могла с этим поделать. Ее трясло с того момента, как инспектор ее отпустила. — Почему ты не отвечал на мои звонки?Теперь, когда они оказались лицом к лицу, она хотела наброситься на него. Из школы она побежала к нему домой, а потом к мистеру Мак-Махону, и за это время ее гнев не утих. Он был там. Потрясенный, бледный и красивый. Он пытался удержать ее, но Бекка отстранилась. Она была слишком злой. Слишком злой и расстроенной, и ужасно напуганной.— Со мной не было телефона. Они его забрали. Я пошел и купил другой, как только они меня отпустили. — Он вытащил дешевый мобильник из кармана. — Но в нем не записан твой номер. Я пришел сюда, чтобы посмотреть, есть ли он в телефонных квитанциях Джейми. Я иногда звоню тебе с его городского — ты же знаешь, какая в этом доме хреновая связь.— Почему бы нам всем не успокоиться? — Мистер Мак-Махон — Джейми — стоял в углу гостиной, чувствуя себя неловко в собственном доме. Пес сидел у его ног, периодически грустно поскуливая. — В любом случае, это всего лишь недоразумение.— Она говорит, что ты ее знал! — Бекка практически выплюнула эти слова Эйдену в лицо, а потом, к своему стыду, расплакалась.Сильные руки, большие, чем у Эйдена, взяли ее за плечи, и она почувствовала, что ее ведут к дивану. Она тяжело опустилась на него, боевой дух ее покидал.— Эй! — Джейми присел рядом и протянул ей носовой платок, который вытащил из кармана. — Он мятый, но чистый.— Спасибо, — промямлила она, ненавидя себя за слабость. — Извините.— Все в порядке. — Голос у него был мягким. Добрым. Ей снова захотелось расплакаться. Весь ее мир если не выбили у нее из-под ног, то очень сильно встряхнули. — Но ты же знаешь, что это просто недоразумение, так ведь?Бекка подняла глаза на Эйдена, который сразу подошел и сел рядом. От него пахло чистотой. Шампунем и мылом, а еще она улавливала его собственный уникальный запах. Она так сильно любила Эйдена, что могла сломаться от всего этого. Даже сейчас.— Они сказали, что у Николы Монро была копия телефонных контактов на «MacBook». — Его голос дрожал. — Там был и мой номер.Мир вокруг Бекки стал мерцать, свет резко преломлялся на краях кофейного столика, когда она смотрела на него, не в силах взглянуть на Эйдена.— Почему? — спросила Бекка. — Откуда у нее взялся твой номер?— Я не знаю. — Эйден беспомощно пожал плечами, и ей одновременно захотелось и обнять его, и ударить. — У меня тоже есть ее номер. Она ведь была музыкантом. Я хожу на музыкальные тусовки, и там все знают, что я занимаюсь музыкой профессионально. Думаю, мы обменялись номерами на какой-то из них.— Почему ты ничего не сказал?Обменялись номерами. Это имело значение. То, о чем говорят, хихикая, девочки в школьных раздевалках, или в автобусе, или в «Макдоналдсе». Обменялись номерами. Писали сообщения. Переписывались по почте. Это было прелюдией к первому поцелую. Все об этом знают.— Это не приходило мне в голову. Когда мне вернут телефон, можешь посмотреть, сколько там номеров. Я не знал, что у меня есть и ее номер. Наверное, я был под кайфом, когда она мне его дала. Ну, знаешь, одно из этих знакомств в баре после концерта.Она не знала и плохо это представляла, но все равно кивнула. Иногда три года разницы между ними совсем не ощущались, но иногда казались целой жизнью.— Ты должна верить мне, Бекка. — Он взял ее за руку. Его ладонь была потной. — Послушай, ну какое я имею ко всему этому отношение? Как и к Наташе?— Значит, ты никогда не приглашал Николу на свидание? — Она ненавидела себя за то, что в ее голосе прозвучали сомнение и подозрительность.Эйден отшатнулся, в его голубых глазах, в которых она могла утонуть, читались обида и боль.— Нет. Не приглашал. Охренеть, Бекс, на что ты намекаешь? Получается, если я приглашу девушку на свидание и она откажет, я просто брошу ее в реку и позволю ей умереть?Бекка уставилась на него. Она чувствовала себя глупой. Нет, не глупой. Чувство мучительной неуверенности росло, вызывая странные ощущения в животе.— Нет, конечно нет. Я просто… просто не понимаю.— Почему они спрашивают вас об этом только сейчас? — произнес Джейми. — Никола Монро пропала несколько месяцев назад. Они наверняка проверили ее звонки и контакты еще тогда.— Проверили, но я не был важен для следствия. До тех пор, пока ее тело не нашли рядом с местом, где ты нашел Ташу. Наверное, всю информацию передали этой инспектору Беннет, и мое имя оказалось ей знакомым. Мы с ней разговаривали, когда я забирал тебя из больницы.— Она и со мной там говорила, — сказала Бекка. Она чувствовала себя уставшей. Чрезвычайно уставшей. — Извини, извини. Я просто напугана. — Снова потекли слезы. — Она задавала мне все эти вопросы о нас с тобой, а потом о тебе и Таше, а потом, когда она упомянула Николу, похоже, я окончательно запуталась. — Она обняла его за шею и разрыдалась так, что его кожа стала мокрой от ее горячих слез.— Все нормально. Все в порядке. — Он крепко ее обнимал. — Ты знаешь, что я ничего такого не делал, и я знаю, что ничего такого не делал, вот и все. Это просто совпадение. И вовсе не странное совпадение. Мы же живем не в каком-то огромном городе. Если подумать, то нет ничего удивительного в том, что у меня был номер девушки моего возраста, которая ходила на все местные концерты. — Он чуть отстранился. — Просто мне чертовски не повезло. — Он улыбнулся. — Ты разволновалась больше, чем моя мама. Думаю, даже больше, чем я.— Я уже успокаиваюсь. Просто для меня это был шок.— Я тебя понимаю.— Они и с вами говорили? — спросила она у Джейми.— Угу, — ответил он. — Я мало что смог им сказать. Только то, что Эйден абсолютно нормальный — во всех смыслах — и счастлив с тобой, и никогда при мне не упоминал ни об одной из этих девушек. Тем более, сказал я им, что он знает, что я гуляю с Бисквитом каждое утро, очень рано, поэтому он должен быть очень глупым, чтобы толкнуть Наташу в реку, зная, что я могу в любую секунду проходить мимо того места.Эта простая логика успокоила ее больше, чем все проникновенные заверения Эйдена. Он не был тупым. Даже если он был сумасшедшим маньяком, нападающим на женщин, — и от таких мыслей она почувствовала себя еще более безумной, — он бы не стал так рисковать из-за возможности быть пойманным.— Они должны проверить все версии, — сказал Джейми. — Это их работа.Бекка знала, что это имеет смысл. Она глубоко вздохнула. Беннет просто расставляла все точки над «i», как сказал бы ее папа. Конечно, она должна была проверить Эйдена. Иначе она бы не выполнила свою работу. Вдруг Бекка почувствовала, как глупо было сразу же нестись к Джейми, по крайней мере, примчаться сюда в таком взвинченном состоянии.— Ребята, вы же работали? — спросила она. — Я пойду. Извините. Я не должна была вести себя как идиотка.Ей хотелось на свежий воздух. Нужно было взять себя в руки. Она вела себя как какая-то истеричная стерва. И почему она так разволновалась? Это после разговора с инспектором она начала подозревать Эйдена или из-за того, что у него был номер мертвой девушки, а он никогда не говорил ей об этом? Она хотела думать, что по первой причине, но не была полностью в этом уверена. Бекка знала, что эта неуверенность может сделать из нее сумасшедшую ревнивицу. Она и так все время боялась, что Эйден влюбится в кого-то другого. В какую-нибудь утонченную музыкантшу. Она пыталась как-то с этим справиться или, по крайней мере, не показывать этого.— Да, работали, — сказал Эйден. — Я считаю такое твое эмоциональное поведение нормальной реакцией. И ты не идиотка. Только дай мне свой номер, я позвоню тебе перед сном.Она взяла у него мобильник и записала номер в контакты под своим именем, а потом отправила себе сообщение, чтобы у нее тоже был его новый номер.Он проводил ее до двери, и она почувствовала себя почти так же неловко, как когда они уже испытывали взаимное влечение, но ни у кого не хватало смелости заговорить об этом.— Извини, я вела себя как дура, — наконец сказала она.— Ты не вела себя как дура. Извини, что полиция решила, будто я могу быть сумасшедшим маньяком.Она рассмеялась, он присоединился к ней, и напряжение совсем спало, когда они поцеловались на прощанье. Это же Эйден, теплый, красивый и раскованный! Ну и что, что в его телефоне был номер какой-то музыкантши? Он не ребенок. Это ничего не значит.— Я позвоню тебе позже, — сказал он. — Люблю тебя.— И я тебя люблю.Дверь закрылась, и она глубоко вдохнула влажный воздух. Думать, что Эйден имел какое-то отношение к тому, что произошло с Ташей, было сумасшествием. Она была с ним в ту ночь. Он был расслабленным и довольным. Они оба. И он был не совсем в себе. Он был не в состоянии бросить кого-либо в реку.Когда она направилась вниз по гравийной подъездной дорожке к короткому проходу, ведущему к главной дороге, ее телефон завибрировал. Это была Ханна. Поскольку репетицию отменили, она хотела узнать, куда пропала Бекка и все ли с ней в порядке. Это было так похоже на Ханну! Никогда не хватает духу разозлиться. Если бы Бекка была на ее месте, ее сообщение выглядело бы примерно так: «Где, блин, тебя носит???» Она быстро набрала ответ, пообещав позвонить ей позже, и спрятала руки в карманы, чтобы не мерзли. Снег уже растаял, но все еще было холодно, особенно вблизи реки.Дойдя до короткого прохода, она заметила что-то странное. Отблеск металла за ветками. Кто-то припарковался в переулке. Кто-то следил за домом Джейми Мак-Махона. У нее душа ушла в пятки. Это инспектор Беннет или кто-то из ее подручных, они следят за Эйденом! Сразу же забыв про холод, она начала набирать ему сообщение, но потом остановилась. Зачем его волновать? Пусть смотрят! Они ничего такого не увидят. Эйден невиновен. Иди на хрен, инспектор Беннет, подумала она. Иди. На хрен.Глава 25Взято из МАТЕРИАЛОВ, СОБРАННЫХ ИНСПЕКТОРОМ КЕЙТЛИН БЕННЕТ:ВЫДЕРЖКА ИЗ ДНЕВНИКА НАТАШИ ХОУЛЕНДИтак, у меня наконец есть зацепка и союзник в том, чтобы выяснить, что на самом деле произошло в ту ночь. Мне уже немного лучше. День был долгим, но я хочу все это записать перед тем, как (попытаюсь) уснуть.У меня что-то зудит в голове, и это досаждало мне всю прошлую ночь, так что даже когда я проснулась (хватая ртом воздух, что уже вошло в привычку с тех пор, как я вернулась домой), это было первым, о чем я подумала. Не о шепчущем голосе в пустоте моих снов. Не о числе тринадцать, которое мне мерещится повсюду. (Вчера на моей расческе осталось тринадцать волосков. Точно тринадцать. Я осторожно вытащила их и пересчитала. Я разложила их на туалетном столике. Тринадцать мертвых минут, тринадцать мертвых волосков. Поди разберись.) И не о Николе Монро и ее раздутом трупе. Я, пожалуй, считаю, что это подсознательное нечто есть дар. Но ощущается это так, будто это короста, которая зудит и сводит меня с ума.Они думают, что Эйден имеет какое-то отношение ко всему этому. Но это же смешно. Он не убивал Николу Монро и уж точно не бросал меня в реку. Я это знаю. Я знаю это, поскольку что-то зудит в моей голове. Не память — она все еще не возвращается, — но что-то другое. Что-то, что я должна была уловить, но оно остается вне досягаемости.Когда я проснулась, была всего лишь половина пятого утра, но я вытащила свою форму для бега с нижней полки шкафа. Я оделась в темноте, собралась, а потом вылезла в окно, спустилась по дереву и вышла через боковую калитку, так же, как должна была сделать в ту ночь. Я поймала свой обычный темп и позволила моему сознанию расслабиться. Странно, что мне так понравилось бегать. Мне этого не хватало всю прошлую неделю или около того, и я радовалась возможности размять ноги и стряхнуть с них тяжесть бездействия. Я выросла сильной. Мне нравится чувствовать, как работают мышцы и сухожилия, когда я бегу по темным дорожкам. Через пару минут я уже не чувствовала холода и раскраснелась, хотя мне было не так уж тяжело дышать. Я знала свой ритм. Интересно, как бы это прокомментировала Хейли, если бы меня увидела? Наташа бегунья. У всех свои секреты.Было темно, и город почти весь еще спал. Я держалась подальше от главной дороги, и тут было устрашающе тихо, только глухой стук кроссовок и мое ровное дыхание. Я бежала через лес вдоль реки. Я думала, что мне должно быть страшно находиться здесь одной в темноте и так близко к реке, но это было не так. Я, пожалуй, ощущала себя воодушевленной. Когда я направилась домой сразу после пяти, я хорошо себя чувствовала. Гордилась собой. Я даже могла бы проигнорировать то, что мысленно считала шаги и начинала заново каждый раз, когда доходила до тринадцати.День прошел как в тумане. В школе, встретившись с Хейли и Дженни, я рассказала им о том, что полицейские думают, будто мое происшествие и смерть Николы Монро могут быть связаны. Но на самом деле мысли мои были не об этом. Они спросили, почему полиция решила допросить Бекку, и я пожала плечами. Я не сказала им про Эйдена. И хотя они обе кивнули, я видела, как они переглянулись, и короста в моей голове зачесалась сильнее. Я думала о том, что они скрывают. Было ли что-то, о чем они мне не говорят? В течение всего дня они душили меня своим обожанием, и когда после уроков мы пошли на репетицию, я уже с трудом могла это переносить. У меня было такое чувство, что я снова в реке.Я улыбнулась Бекке. Она выглядела уставшей. Интересно, она уже проснулась, когда я бегала этим утром? Она улыбнулась в ответ, и я видела, что она испытывает облегчение от того, что между нами все в порядке. Рядом с ней стояла Ханна, которая смотрела на меня, как мышка на кошку. Я лишь мельком взглянула не нее. Она на самом деле никто. Возможно, Бекка решила, что я буду игнорировать ее из-за этой неразберихи с Эйденом. Она ошиблась. Я подумала, а не отправить ли ей эсэмэску с моим следующим шахматным ходом, пока я не участвовала в читке пьесы? От мыслей об эсэмэсках короста снова зачесалась. Я посмотрела на Хейли и Дженни. Короста в голове затихла, и я поняла, что меня терзало: сообщение с незнакомого номера.Тогда я осознала, что нужно поговорить с Беккой.* * *Она, конечно, не хотела выходить на улицу, потому что собиралась встретиться со своим парнем. Бекка все спрашивала, какого черта мы тут делаем и как это поможет Эйдену. Но я нуждалась в ней, а она никогда не могла мне отказать. Она продолжала ворчать, хотя я видела, что она испытала облегчение от того, что я никому не рассказала о том, какие вопросы полиция задавала нам об Эйдене. Она замерзла и выглядела жалкой, да и я так толком ничего ей не объяснила, но мне нужно было, чтобы она пошла со мной. Чтобы тоже увидела это, если там вообще есть на что смотреть.У нас были фонари, огромные отцовские квадратные фонари из нашего гаража, не такие, как мамы держат под раковиной. Я сказала маме, что буду у Бекки, она предупредила свою, что будет у меня. Они обе не обрадовались бы, если бы узнали, что мы отправились в лес в темноте. Пожалуй, они обе впали бы в истерику.— Это касается сообщения, которое я получила в ту ночь, — пыталась объяснить я, наклоняясь, чтобы не задевать ветки.Тропинки были скользкими от грязи и талого снега. От фонариков перед нами падали широкие полосы белого света, и казалось, будто мы идем при свете двух лун.— А что с ним? — спросила она.— Мне незнаком этот номер, так что оно могло быть от кого угодно, но в нем говорилось о встрече в обычном месте.— И?Бекка, идя позади меня, выругалась себе под нос, зацепившись за ветку.Я продолжала энергично шагать, на ходу все еще пытаясь разъяснить Бекке ситуацию. Я сказала полицейским, что мне это ни о чем не говорит, что было правдой. Не говорило. Но потом я подумала, что это из-за того, что я не знала, чей это номер. В противном случае, возможно, это что-то значило бы. Я идеально рассчитала конец пути и рассказа — для драматического эффекта. Отодвинув последнюю ветку, я вышла на круглую поляну — наше с Хейли и Дженни тайное место встречи.Узнав, что мы здесь встречались, Бекка удивленно распахнула глаза.Мы не встречались здесь постоянно, но это всегда было нашим местом, куда можно было уйти от всех. Место, где мы могли бы нанюхаться. Слушать музыку. Ничем не заниматься.Я видела, что это ранило Бекку из-за того, что она не была частью этого.— Мы иногда его так называли, когда по телефону назначали встречу. «В обычном месте?» или «На нашем месте?» — очень похоже на то сообщение.— Но почему ты тогда не ответила? — спросила Бекка. — И зачем бы кому-то из них использовать другой телефон?Хорошие вопросы. Я не знаю на них ответов. Бекка курила, глубоко затягиваясь.— Я не знаю, — медленно произнесла я. — Но мысли об этом не дают мне покоя. Я весь день думала об этом, и у меня возникло странное ощущение, как будто ко мне возвращается память. Может, мы приходили сюда в ту пятницу ночью? В смысле, могут ли они действительно подтвердить свое алиби? Они сказали, что были дома, но я тоже должна была быть дома. А в моих снах я нахожусь в ужасной темноте и слышу, как эта девушка шепчет мое имя, и не могу пошевелиться. Может, это не страх воды. Может, это имеет какое-то отношение к ним.Бекка пристально смотрела на меня, и я не могла понять, считает она меня сумасшедшей или нет. Я бормотала, как идиотка, это точно. Нужно было найти доказательство. Нормальное доказательство, чтобы убедить ее.Я стала светить фонарем на землю, двигаясь в сторону упавшего бревна.— У меня целый день зудело в голове, и я все-таки решила прийти сюда и посмотреть. Мне нужно было, чтобы ты пошла со мной, я не хотела идти одна. Давай все здесь осмотрим, может, что-нибудь тут и найдем. И тогда я перестану думать, что схожу с ума.Было видно, что Бекку тронуло то, что я обратилась к ней. Но кого, как не ее, я могла попросить? Кому я могла доверять так, как доверяла ей?Бекка светила фонариком, внимательно все осматривая, я занималась тем же. Мы обе затихли.— Смотри. — Бекка присела и уставилась на что-то.Я тоже посветила туда, и свет стал таким ярким, что даже резало глаза.А потом я их увидела. Грязные и разваливающиеся, после того как пробыли какое-то время под снегом, но я знала, что это. Что это означает.Она произнесла это первой.— Окурки от сигарет «Vogue», — сказала она, взяв один.Хейли.Я стала рассуждать.— Они не могут быть слишком старыми. Она не так давно курит эти сигареты. С тех пор как пару месяцев назад она упала и ходила с фиксатором запястья. Тогда она и перешла на них — я это помню, потому что Дженни написала «Vogue» на ее повязке. Но мы очень давно не приходили сюда. Наверное, не были здесь с прошлого февраля.Бекка задумчиво посмотрела на меня.— Может, ты и не была, а они приходили? Ты говорила, что они странно себя ведут. Стали скрытными? Может, они ходили сюда без тебя.Я тоже размышляла об этом. Бекка на самом деле умнее, чем она считает. Поэтому она хорошо играет в шахматы. Она просчитывает все возможные ходы и помнит предыдущие. Я повернула фонарик, луч скользнул по земле к дереву, и там блеснуло что-то золотое и серебряное. Легче заметить, чем окурок. Обертка от шоколадного батончика. Я произнесла это вслух, для Бекки:— Я была здесь: «Кранчи» стали моим шоколадным наркотиком только в этом году.Бекка осторожно пересекла небольшую поляну. Она не прикасалась к обертке.— Дженни вечно на диете, а Хейли ест шоколад, только когда тренируется перед зачетным забегом, — я снова размышляла вслух.— Ты и правда ничего не помнишь?Я покачала головой, совершенно сбитая с толку. Уже была ночь, начинало холодать, и мы в свете фонариков, наверное, выглядели, как персонажи какого-то псевдодокументального фильма ужасов.— Ну да, в последнее время Хейли и Дженни ведут себя иначе, будто они что-то от меня скрывают, но они ведь не причинили бы мне вреда, правда?Я уставилась на Бекс, ожидая услышать от нее подтверждение этому, но она промолчала и посмотрела за дерево, а потом начала водить лучом вниз и вверх по стволу. Ее лицо было напряженным, серьезным. Она побледнела, и не только от холода.— В смысле, это же ненормально, — сказала я. Вдруг мне захотелось покурить, несмотря на то, что я вообще-то не курю, так, пробовала один раз, когда мне было тринадцать, но у меня тогда сильно закружилась голова и меня чуть не вырвало. Все становилось слишком реальным. — Это сумасшествие. О чем я вообще думаю? Они мои лучшие подруги.— Посмотри вон туда, — сказала Бекка. — С той стороны дерева.Я подошла ближе, чтобы увидеть то, на что она указывала. Это был обрывок потертой веревки, зеленой палаточной веревки, из-за мха на коре дерева почти не различимой.— Может, они привязали тебя к дереву, — сказала Бекка. — Твою ж мать! В смысле охренеть, Таша. Как они могли такое сделать? Сделали ли бы они такое?Пару секунд мы молчали, тишину нарушало только наше прерывистое дыхание. У нас обеих учащенно забилось сердце даже от одной лишь мысли об этом.— Зачем им это делать? — спросила я.Она не ответила. Я заметила, что она напряглась, насторожилась. Стала сосредоточенной. Бекка предложила осмотреть всю поляну, искать что-то странное, и я, как и она, нагнувшись, стала выискивать любую подсказку для понимания того, что здесь произошло. Мы низко склонились над раскисшей землей. У меня текло из носа, видно, у Бекки тоже, потому что мы обе громко шмыгали.— Но зачем им меня связывать? — все же спросила я через несколько минут. — И зачем потом отпускать?Бекка снова посмотрела на дерево.— Может, тебе удалось освободиться и ты убежала? Может, это была шутка, которая зашла слишком далеко? Может, ты упала в реку после того, как убежала?Я уставилась не нее:— Но мы же говорим о Хейли. Хейли и Дженни.Она, не пытаясь сгладить впечатление, еще раз прошлась по фактам:— Мы все еще не знаем, что здесь произошло, но вот что известно: в сообщении предлагалось прийти на обычное место. И оно выглядит так, будто вы все тут были, к тому же недавно. И если вы все тут были и просто проводили время… — она сделала паузу, чтобы подчеркнуть то, что я не хотела слышать, — …тогда почему они ничего тебе об этом не сказали? Почему они ничего не сказали, когда тебя нашли?— Я не знаю, — пробормотала я, притопывая, чтобы согреться.— Раз ты привела меня сюда, — продолжила Бекка, — значит, какая-то часть тебя считает, что они как-то с этим связаны.— Но что случилось с Николой Монро?— А что с ней? — Бекка выпрямилась и снова принялась рассуждать. — Ее нашли в реке. Это не доказывает связи с тем, что произошло с тобой; она могла упасть в реку или ее бросили выше по течению, возле Мейпула, а потом ее снесло сюда. Эйден пока остается единственным связующим звеном, а он практически ее не знал, да и вообще не сделал ничего плохого. — Меня умилило то, как вызывающе Бекка вскинула подбородок, говоря это. Хотя ей не нужно было меня убеждать в этом. Я ей верю. Я знаю, что Эйден невиновен. — И он же не преследовал тебя или что-то в этом роде, так ведь? — закончила она.Ей явно хотелось, чтобы вопрос прозвучал как утверждение, но я уловила в нем сомнение — ей была необходима поддержка.— Конечно нет. Я уже практически о нем забыла. — Я очень осторожно подбирала слова. Даже если мне этого было не понять, он был целым миром для Бекки. Я не хотела ее расстроить или оттолкнуть. Она мне нужна.— Вполне возможно, что случившееся с ней и с тобой — это никак не связанные события, — заключила Бекка, окидывая взглядом поляну. — Может, стоит позвонить этой Беннет. Рассказать ей об этом. — Она посмотрела на меня. — Я не могу этого сделать, она подумает, что я просто пытаюсь избавить Эйдена от неприятностей.Я поняла, что я ей тоже нужна.— Но что это доказывает? — Я беспомощно пожала плечами. — Ничего. Просто не так давно мы все были здесь. Или они могут сказать, что приходили сюда без меня и одна из них съела этот батончик. Или что кто-то совершенно незнакомый выгуливал собаку тут в лесу. Здесь нет ничего, что бы доказывало, что мы приходили сюда той ночью.Она знала, что я права. Это выглядело в лучшем случае неубедительно. И они мои подруги. Я не хочу идти в полицию и обвинять их в том, в чем сама не уверена. В смысле, черт… А что, если у меня просто проблемы с головой? Они, наверное, тут вообще ни при чем.Бекка положила окурок своей сигареты в карман — наверняка не хотела наследить на месте происшествия, — а потом прикурила другую. Она прищурилась, о чем-то напряженно размышляя.— Нам нужно выманить их, — наконец сказала она. — Проверить.Лицо стало щипать от холода, я так разволновалась, что у меня внутри что-то начало вибрировать.— Притворись, что начинаешь вспоминать, — сказала Бекка; она оживилась, когда в ее голове начал выстраиваться план. — Ничего серьезного, просто скажи, что время от времени возникают расплывчатые образы, но ты пока не понимаешь, что они означают. Держись с ними слегка настороженно. Что-то в этом роде.— И что потом? — Я знала, что она собирается сказать, но хотела услышать это от нее.— Посмотришь, как они будут реагировать. Что будут делать.Она уже дрожала от холода, и мы пошли обратно, осторожно пробираясь между деревьями к такой знакомой мне узкой тропинке, а потом к реке. Наконец мы вышли на главную дорогу. Когда мы уже могли спокойно идти рядом, я взяла ее под руку, будто она была моим парнем. С тех пор как мы в последний раз так ходили, прошло много времени. Я ощущала ее тепло, и меня это успокаивало. Мне не хватало Бекки, я была удивлена, осознав это.— Я напишу тебе, приглашу пообедать с нами, — сказала я. — Тогда я это и сделаю. Так мы обе сможем понаблюдать за их реакцией.Бекка, к моему облегчению, не попросила пригласить и Ханну. Я правда не хочу, чтобы кто-то видел, как я обедаю с Ханной. Это не должно иметь значения, но имеет. Бедная Ханна, ее так легко бросают!Бекка все еще пыталась разобраться в случившемся.— Что-то произошло в тот промежуток времени, которого ты не помнишь, — сказала она. — Должно было произойти. Что-то вынудило тебя встретиться с ними посреди ночи и, в конечном счете, чуть не погибнуть. — Она говорила еле слышно, будто это было настолько ужасно, что невозможно было говорить об этом громко.— Но что могло случиться? Мама говорит, что в четверг ночью я была дома, в своей комнате, а в пятницу, как всегда, пошла в школу. Судя по тому, что говорят все остальные, это был совершенно обычный день.— Может, со стороны это так и выглядело, — заметила Бекка. — Но кто знает, как оно было на самом деле? Моя мама понятия не имеет, чем я занимаюсь. Если бы ее спросили, что я делала в прошлую пятницу, она бы и словом не обмолвилась о наркотиках и выедании мною мозга у моего парня.— А что, если они ничего не сделали? Если они просто мне угождают? — спросила я.— Тогда все Барби воссоединятся и…От этих слов я замерла и пристально посмотрела на нее.— Барби? — переспросила я. — Даже ты нас так называешь?Ее рука под моей напряглась.— Иногда. Это просто прозвище. Я была первой, кто вас так назвал. Несколько лет назад. — Она помедлила. — И тогда это не было комплиментом.— Да ну? — Настала моя очередь высказаться. — Барби, — повторила я. — Значит, это ты придумала. Ну ты и сука!Я буквально чувствовала, как от болезненного румянца на щеках Бекки исходит жар, и вдруг рассмеялась. Я так хохотала, что нам пришлось остановиться. Бекка смотрела на меня как на сумасшедшую, а потом тоже начала смеяться, и в конце концов мы обе стали задыхаться и плакать между приступами неконтролируемого смеха. Барби. Так это ее оскорбительное прозвище мы взяли и присвоили. Мы, наша троица, гордились тем, что нас так называют. Барби. И я, и Бекка видели нас такими. Пустыми, пластиковыми, но красивыми. Я все еще этим гордилась. Ничего не могла с собой поделать. Я действительно Барби.В конце концов мы перестали смеяться, и нам снова стало холодно. Я вытерла слезы, чувствуя, что лицо болит от хохота, и сказала:— Ладно. Давай все должным образом спланируем.Нам уже было не до смеха. Дело серьезное.Мы пригоним коней на водопой и посмотрим, станут ли они пить. Мне нравится планировать, обсуждать все детали. Я не люблю импровизировать. Но мы обе играем в шахматы, и если кто и может устроить хорошую ловушку, так это мы.Глава 26Когда Джейми принес кофе, Эйден сидел, согнувшись над телефоном, и можно было подумать, что он увлекся перепиской со своей девушкой, но не было слышно характерных звуков. Заинтересовавшись, Джейми перегнулся через стол, за которым сидел Эйден, делая вид, что ищет провод от усилителя. Парень едва это заметил. Он ссутулился, плечи его были напряжены — слишком напряжены для обычной переписки, и он рассеянно покусывал нижнюю губу. На телефоне был открыт «Гугл», и в поисковой строке значилось: Системы видеонаблюдения на улицах Брекстона.— Кофе уже здесь, — сказал Джейми.Почему парня интересовало, где находятся уличные камеры? И почему он выглядел таким взволнованным? Это имело какое-то отношение к полицейскому расследованию? Конечно, он хотел бы, чтобы полиция знала, где он тогда находился. Может, он этого добивается. Может, он хотел убедиться, что они смогут отследить его передвижения в ту ночь после того, как он завез Бекку домой.— Давай, покури и попробуем доделать этот трек, а потом можем закругляться, — сказал он.— Конечно. Хорошо. — Эйден неохотно положил телефон на стол и вышел на балкон.Он никогда не был слишком разговорчивым, но, как правило, атмосфера здесь была раскрепощенной, а не такой напряженной, как сейчас. Эйден физически был тут, но мысленно находился совсем в другом месте.Джейми успел взглянуть на экран до того, как он погас. Из того, что он увидел за эти пару секунд, на всякий случай закрывая собой телефон от Эйдена, парню было не о чем беспокоиться. В Брекстоне хватало камер контроля скорости и систем уличного видеонаблюдения вдоль главных дорог. Если полиция их проверит, у него все будет в порядке.Все утрясется, он был в этом уверен. Бисквит, лежавший в своей корзине, вилял хвостом, будто соглашаясь с хозяином. Да, думал Джейми. Ничего страшного не произойдет. Но он надеялся, что все закончится до того, как придет время сдавать работу. Привлекать другого гитариста на этом этапе стало бы головной болью.Глава 27Это действительно разумный план, думала Бекка, стараясь выглядеть непринужденной и расслабленной в углу Барби в общем зале для старшеклассников, хотя и говорила мысленно сама с собой. Она потягивала капучино, который купила в «Starbucks» за углом, как только начался перерыв на обед, но ничего не ела. Да и свой любимый напиток пила без особого удовольствия. Она старалась пить кофе не часто — от него становилось тревожно и даже немного подташнивало, но поймала себя на том, что, несмотря на это, все равно покупает его.— Расслабься, — сказала Таша, сидящая напротив Бекки. — Они скоро будут здесь.— Да, я знаю. Просто терпеть не могу ждать.Это была правда, как и то, что Бекка немного волновалась — не могла ничего с этим поделать — из-за того, что придет Ханна, увидит, как она мило беседует с Ташей, и обидится. Ее снова не пригласили. Бекку можно было уже много раз обвинить в том, что она бросала Ханну ради Таши во время репетиции пьесы, тем более что Ханна тоже участвовала в постановке. В этот раз Бекка не захотела оправдываться, она струсила и не ответила на эсэмэску Ханны насчет обеда. Рисование было у Бекки последним уроком, поэтому она надеялась, что Ханна будет искать ее в классе, — иногда она задерживалась, если не успевала все сделать за урок. Господи, это же смешно! Почему она вообще переживает? Ханна же не ее парень или кто-то вроде того, так почему она чувствует себя виноватой за то, что пару раз с ней не пообедала?— Вот они, — тихо пробормотала Таша, склонив голову над салатом.— Привет, — сказала Дженни. — Что происходит? — Она говорила непринужденно, но Бекка заметила, как взгляд ее слегка воспаленных глаз забегал между Беккой и Ташей. — Ты не отвечала на наши сообщения.— Я решила пообедать с Беккой, только и всего, — сказала Таша.Она ковырялась в салате, немного ссутулившись. Она выглядела неловкой. «Идеально играет», — подумала Бекка. Ничего удивительного — ведь из них двоих Таша была актрисой. Бекка молчала и потягивала горький кофе, пока девочки усаживались.— Везучая ты, Бекс, — сухо сказала Хейли. — Аудиенция с королевой. Первый ланч вместе за сколько лет?Дженни метнула на Хейли предостерегающий взгляд через стол. Предостерегающий или испуганный? Бекка не могла решить. В любом случае, в нем читался укор.— Я не против, — сказала Дженни. — Мы так нормально и не раззнакомились. — Она улыбнулась Бекке нерешительной, кривой улыбкой, которая, тем не менее, была красивой и располагающей. Бекке стало интересно, как часто она ее практиковала. — Хейли ничего такого не имела в виду. Ей просто нравится играть сучку для показухи.Бекка вспомнила о найденных в лесу окурках, обертке от батончика, потертом куске веревки. «Насколько далеко они могли зайти ради показухи?» — подумала она и попыталась улыбнуться в ответ.— Знаете, если это проблема, я могу уйти, — сказала она.— Нет! — резко и чуть ли не испуганно воскликнула Наташа. — Не уходи.— Ты в порядке? — Хейли нахмурилась. — Ты странно себя ведешь.Тогда Наташа подняла глаза на своих друзей навеки, как бы оценивая их. Ее явно что-то беспокоило. Она опустила глаза и начала ковырять кожу возле ногтя.— Мне кажется, я начинаю вспоминать кое-что. Знаете, то, что происходило до несчастного случая со мной.Тогда Бекка это почувствовала. Как напряглись Хейли и Дженни, застыв на своих стульях. Такая неподвижность вообще не была характерна для школы, где все энергично жестикулируют и постоянно слышен гул голосов. Все вокруг как бы замерло, будто они вчетвером сидели в пузыре из чего-то практически неосязаемого. Бекка подумала, что даже если воображаемые пистолеты еще не вытащены, то руки наверняка зависли над кобурой.— Вау, — произнесла Хейли после чересчур долгой паузы. — Это здорово.Она не смотрела на Бекку, ее взгляд был сфокусирован на Наташе. Хейли нервно сглотнула. Бекка чуть не пропустила это предательское движение, но оно было. Страх? Или просто естественная реакция на такую новость?— Что-то, что можно рассказать полиции? — помолчав, спросила Хейли.— Пока нет. — Таша отодвинула тарелку с салатом. — Это как вспышки. Обрывочные картинки. Ничего, чем я могла бы поделиться. Я пока не понимаю, что все это означает. Если это вообще хоть что-то значит.Дженни стала дергать прядь волос, накрутив ее на палец. В другой ситуации это выглядело бы сексуально или кокетливо, но сейчас она явно была напугана и ошарашена услышанным.— Что ж, если ты захочешь об этом поговорить, дай знать, — сказала Хейли. — Мы всегда можем зайти к тебе вечерком, если тебе это будет нужно.— Было бы здорово! — нервно и чрезмерно возбужденно произнесла Дженни. — У моей мамы новый парень. Они каждую ночь пьют и сношаются. — Она поморщилась. — Это отвратительно. Звуки, которые они издают. Спасите меня!— Странно, что мы не были у тебя с тех пор, как это произошло. — Хейли была королевой хладнокровия, но все же ее голос прозвучал с надрывом. Она явно ощущала себя отстраненной. Теперь она смотрела на Бекку с упреком, будто обвиняя ее в этом.«Что им известно? — задавалась вопросами Бекка. — Они что-то подозревают? А может, они на самом деле ни в чем не виноваты?»— Может, и поговорим, — сказала Таша. — Но я ничего не понимаю. Как-то странно себя чувствую. — Она подняла глаза. — Похоже, мне нужно личное пространство. Не знаю, почему. — Она колебалась, прежде чем произнести следующие слова, и все три девочки слегка подались вперед. — Это, возможно, прозвучит глупо, — продолжила Таша, — но не ругались ли мы в тот день? Почему у меня ощущение, что так и было?— Если тебе нужно личное пространство, то почему здесь Бекка? — спросила Хейли.Дженни засмеялась. Вернее, это было истерическое хихиканье.— С чего бы нам ругаться? — сказала она.— Нет! — заявила Хейли. — Мы не ссорились. — Она помолчала. — Тебе надо как-то расслабиться. Не напрягай память. Твой мозг, наверное, вытворяет всякую хрень, пытаясь заполнить свободное место. Знаешь, это называется ложными воспоминаниями.— Возможно, — сказала Таша. — Скорее всего.— Может, нам надо попробовать совсем об этом не думать и не говорить, — добавила Хейли.Ты бы обрадовалась, подумала Бекка, не так ли? Если бы она никогда ничего не вспомнила?— Мне пора, — сказала Дженни, резко встав. — Нужно поговорить с мистером Герриком об экзамене по математике. Я ношу с собой мамин чек за пересдачу уже несколько дней. Если я его не отдам, а на счете опять будет недостаточно средств, она меня прибьет.— Тебе прямо сейчас нужно это сделать? — спросила Хейли.Дженни, не ответив, сорвалась с места, перекинув волосы вперед, чтобы они не цеплялись за ремень сумки. Она шла, покачивая бедрами, по-видимому, совсем не задумываясь об этом; ее тело было гибким и подтянутым. На нее смотрели не только мальчики, но и девочки тоже, и на их лицах Бекка видела стремление заполучить хоть немного того великолепия, что исходило от Дженни. Желание обладать этой магией Барби.— Прямо как в старые времена, — заметила Хейли, переводя взгляд с Бекки на Ташу. — Разве что Бекка наполовину меньше, чем была тогда.— Охренеть, как смешно, — сказала Бекка. — А от тебя как от личности осталась половина.— Это был комплимент, — огрызнулась Хейли. — Господи, я не помню, чтобы ты была такой обидчивой!Телефон Бекки завибрировал. Ханна. Где ты? Я у батареи. Как всегда!— Вот уж личность… — с презрением бросила Хейли.Это был болезненный укол. Хейли явно намекала на социальную неразвитость Ханны. Но что Бекка могла поделать?— Не будь сукой, — осадила Таша Хейли, и у той глаза расширились от удивления.— Серьезно? Будто ты не говорила кое-что и похуже!— Мне нужно идти, — сказала Бекка.Ее сердце по-прежнему колотилось — ее напрягала эта игра в кошки-мышки, которую они с Ташей затеяли, и она не хотела, чтобы Хейли вспоминала, какие гадости они говорили о Ханне. И хотя Бекка начинала стыдиться ходить с ней, Ханна все равно была ее подругой. К тому же Таша может узнать больше, оставшись наедине с Хейли. Дженни и Хейли что-то скрывали, это точно. Но что? Они действительно могли столкнуть Ташу в реку? Да, она уже это допускала — определенно, допустила вчера ночью в лесу, — и все же здесь, в ярко освещенном и таком привычном общем зале, это казалось чем-то нереальным.— Я напишу тебе позже, — сказала она Таше, наслаждаясь тем, что это явно взбесило Хейли. — Не забудь о репетиции после уроков.— Мы не забудем, — съязвила Хейли.Бекка бросила быстрый взгляд через плечо, когда дошла до двери общего зала. Они обе молчали. Лицо Хейли было напряженным. Задумчивым. Бекка заговорщически подмигнула Таше, и та подмигнула ей в ответ.Извини, меня тут кое во что втянули, написала она Ханне. Потеряла счет времени. Нужно заскочить в туалет. Увидимся там.Конечно она придет. Бекка вздохнула. Ханна никогда бы не ответила: Ладно, увидимся позже, мне лень идти. Ханна всегда ждала ее.* * *В женском туалете была занята только одна кабинка, и в тишине Бекка услышала доносившийся оттуда звук, будто что-то сильно втягивают носом, а потом два-три коротких шмыганья. Наконец дверь открылась. Это была Дженни. Увидев Бекку, она отшатнулась, и ее рука инстинктивно взлетела к носу, чтобы его вытереть, но белый порошок еще остался на нем.— Что? — Она настороженно посмотрела на Бекку. — Ну что ты уставилась?— У тебя порошок под носом. — Бекка не знала, что еще сказать. Она была поражена. Покурить за школой — это одно дело, но нюхать кокаин или что-то еще в обеденный перерыв?! Это было как небо и земля.— Что, черт возьми, происходит, Дженни? — выпалила она. — В смысле что это за хрень?— Ой, отвали, — сказала Дженни, и ее глаза вдруг наполнились слезами. — Что ты вообще знаешь? Ты не поймешь.— Чего я не пойму?Дженни икнула, это было похоже на что-то среднее между всхлипом и смехом.— Смешнее всего то, что, даже если я тебе скажу, ты все равно не поймешь.Пульс Бекки ускорился, она слышала, как сердце стучит в ушах. Что происходит? Дженни чуть не призналась? Она вспомнила леди Макбет из прошлогодней пьесы, которую чувство вины довело до безумия. Дженни принимала наркотики, чтобы справиться со всем этим?— А ты попробуй.— Да уж, конечно. А ты что, моя подруга? Я вижу, как ты на меня смотришь. Будто я какой-то мусор. — Она оттолкнула Бекку и подошла к раковине. — Тебя волнуют только собственные проблемы, Бекс. Я не знаю, какую игру ты ведешь, но мне не нужна твоя жалость.Дверь открылась, и поспешно вошла Ханна, прижимая толстую папку на кольцах к своей плоской груди. Растерянная, и все же олицетворение нормы.— Вот ты где, — сказала она. — Господи, мне так не хочется идти на географию! Уверена, он хочет, чтобы мы умерли со скуки. Почему все так сложно для тех, кто сдает экзамены второго уровня? Я дождаться не могу репетиции. У меня есть несколько идей по поводу декораций, хотела обсудить их с тобой. — Поток ее речи оборвался, и взгляд начал метаться от Бекки к Дженни и обратно. Как у жертвы, а не охотника. — Все нормально?— Да, все хорошо, — резко ответила Бекка.Ханна посмотрела на Дженни:— А ты как, Джен? Выглядишь расстроенной.— Я в порядке, — сказала Дженни. То ли она смогла взять себя в руки, то ли то, что она нюхала в туалете, начало действовать и придало ей уверенности. Она улыбнулась Ханне. — Спасибо.— Не за что, главное, что ты в порядке.Бекка удивилась тому, что Ханну это вообще волновало. С каких это пор она интересовалась Барби? Они существовали в разных мирах, и Ханна была просто букашкой у них под ногами. Она же наверняка это знала!Дженни кивнула.— Да, ничего страшного. Увидимся на репетиции. — Она прошла мимо Бекки, будто ее здесь и не было, а потом исчезла за дверью.— Что все это значит? — спросила Ханна.— Не знаю. Она уже была такой, когда я пришла.— Ну, ты могла бы быть с ней и поласковей. Бедняжка.— Что значит бедняжка?То, что Ханна, это бесхребетное существо, подобие девушки, может сочувствовать кому-то столь величественному, как Дженни, было за гранью понимания Бекки. И Дженни сильно огорчилась бы, если б узнала об этом. Бекка подумала, что это стоит добавить в свой арсенал, на всякий случай. Это раздавило бы Дженни. Ханна Альдертон жалеет ту, которая могла причинить вред Таше, которая, возможно, даже пыталась ее убить.— Мне просто ее немного жаль, вот и все, — сказала Ханна. — Ей пришлось нелегко. Ее отец не самый лучший человек, судя по тому, что говорит моя мама.— Что твоя мама может об этом знать?— Она работала в больнице где-то за Глиброу. И видела, как они туда приходили. Дженни с мамой. До того как отец Дженни сбежал. Она слышала рассказы врачей.— Что, например? — Бекка была заинтригована.— Такие вещи, которые я обещала никогда никому не рассказывать.— Даже мне? Ой, да ладно!Ханна была такой старомодной! Кто держит в секрете такие вещи? Они же лучшие подруги, так ведь? Ей стало стыдно при этой мысли. В последнее время Бекка вела себя совсем не как лучшая подруга, а Ханна была кем угодно, но не дурой. Она это знала.— Даже тебе. Она и мне этого не должна была говорить, — сказала Ханна и заперлась в кабинке. — Достаточно того, что теперь у Дженни все хорошо, учитывая обстоятельства.— Ну, как хочешь, — раздраженно пробормотала Бекка.— И, чтобы ты знала, она лучшая из них, с моей точки зрения. Мне она кажется доброй. Нежной, под этой оболочкой.Бекка думала, сколько времени Ханна потратила на изучение Дженни. Она умирала от зависти и в то же время фантазировала, что Дженни на самом деле добрая красавица? Какая хрень! От Ханны она такого не ожидала.— Так чем ты занималась в перерыв? — спросила Ханна, когда они отправились на следующий урок.— Да ничего особенного, — ответила Бекка, не отрывая взгляда от истертого линолеума на полу школьного коридора. — Я заговорилась с Ташей и никак не могла уйти. Она купила мне кофе в «Starbucks», а там была очередь, поэтому я вернулась в школу позже, чем рассчитывала. — Она пыталась не думать о том, с какой легкостью врет. Чем я занималась в обед? Да все как всегда. Знаешь, я пыталась разобраться, могли ли две девочки чуть не убить свою подругу на прошлой неделе. Все как обычно.— Я так и подумала, — тихо сказала Ханна. — Вы снова становитесь закадычными подругами. Но я все еще считаю, что тебе стоит быть с ней осторожней. Она способна на подлость. Я училась с ней в первом классе. Она уже тогда была задирой. Хочешь, я расскажу, что случилось с классным хомя…— Ты что, мой телохранитель? — огрызнулась Бекка, не дав ей договорить. — Не допускаешь, что она могла повзрослеть? В последнее время она не поступала со мной подло. Она подарила мне дорогие шахматы в благодарность за то, что я ее навещала. Я что, должна была игнорировать ее? — Она поняла, что это звучало как оправдание, и попыталась держать себя в узде. — Как бы то ни было, я бы не называла нас закадычными подругами. Она просто прилично себя ведет. А что, это так важно?— Нет, — сказала Ханна, вызывающе вскинув подбородок. — Полагаю, не важно. — Они дошли до места, где им надо было расходиться. — Увидимся на репетиции, — и она, даже не посмотрев на Бекку, зашагала прочь.Бекку это задело — кто такая Ханна, чтобы так себя с ней вести? — но тут же вспомнила, как всегда хотела, чтобы у Ханны появился хребет. Нельзя было совместить несовместимое. Ханна просто бывает чересчур заботливой, только и всего, а Бекка чуть не отгрызла ей голову за это. И ты соврала, мысленно добавила она. Ты соврала своей подруге из-за девочки, которая когда-то тебя бросила. Бекка повернулась, чтобы ее окликнуть, но Ханна к этому времени догнала девушку, которую Бекка не знала, и они уже что-то обсуждали. Она смотрела, как Ханна смеялась над словами своей знакомой. Это тоже ее укололо. Может, у Ханны все же есть еще друзья. Бекка не могла разобраться в своих чувствах по этому поводу.Перестань быть такой стервой, говорила она себе, направляясь на урок театральной техники. Иначе ты превратишься в Барби. Одну из тех самых Барби. Кем бы они ни были.Глава 2814.10ХейлиПочему ты так резко свалила? Оставила меня там?14.11ДженниМне стало плохо. Таша начинает вспоминать!!! Видела Бекку в туалете. Она сука. Могу поспорить, она знает!:-(14.12ХейлиНе думаю. Она что-то сказала??? Все равно не знает, что Таша вспоминает. Если вообще хоть что-то. Ничего толком не говорила, когда остались вдвоем. Просто странно так на меня смотрела.14.12ДженниОна сказала, что мы поругались! Она помнит это! Хочу заболеть. Мне кажется, что я не могу дышать.14.13ХейлиНе думаю, что она действительно помнит. Она бы сказала.14.13ДженниОткуда ты знаешь? Ты всегда считаешь, что все знаешь.14.13ХейлиНет! Просто пытаюсь успокоиться.14.14ДженниСерьезно подумываю о том, чтобы сбежать. Бежать и не останавливаться.14.15ХейлиУ тебя нет денег. Думаешь, он даст тебе денег??? Тебе не нужно уходить.14.15ДженниЯ не могу нормально думать.14.16ХейлиЭто потому, что никогда не была нормальной (;-)) Может, мне стоит быть более милой с Беккой? Мы же были подругами. Посмотрим, может, удастся выяснить, рассказывала ли ей Таша о чем-то. Не могу понять, почему они опять так подружились.14.16ДженниОна скоро все вспомнит:-((14.16ХейлиПока не вспомнила. Нужно кое-что выяснить.14.16ДженниЯ просто хочу, чтобы все убрались подальше. Забыть обо всем этом.14.17Хейли:-((14.17ДженниИзвини за резкость. Я не это имела в виду. Просто мне страшно.14.17ХейлиЯ знаю. Цём-цём. Лучшие друзья. Ха!;-)14.18ДженниЛучшие друзья.;-) Теперь удаляй. (Я первая!)Глава 29Взято изМАТЕРИАЛОВ, СОБРАННЫХ ИНСПЕКТОРОМ КЕЙТЛИН БЕННЕТ:ВЫДЕРЖКА ИЗ ДНЕВНИКА НАТАШИ ХОУЛЕНДНа репетиции мы мало читали пьесу. Мистер Джонс сказал, что это по сути игра характеров. Эти люди на самом деле существовали. Джон Проктор погиб, потому что не захотел пойти против своих убеждений. Он не мог признаться в том, чего не делал, даже чтобы спастись.Я считаю, что Джон Проктор должен был хорошенько подумать, прежде чем совать свой член служанке-подростку между ног.Мистер Джонс ходил взад и вперед, пока рассказывал, и все девочки восхищенно смотрели на него, приоткрыв рты, — подсознательно готовые к тому, чтобы переспать с ним или что-то вроде того (боже, я стала более грубой после того, как умерла), будто он был каким-то голливудским сердцеедом. Мистер Джонс зацепил даже мальчишек. Он обладает всем, чего они хотят. Уверенность, легкость. Пьеса была сексуально заряжена, и помещение буквально вибрировало от этой энергии. Иногда мне кажется, что в школах больше сексуального напряжения, чем где-либо еще. Даже я иногда это чувствую. Как тут, в зале.Мы стали репетировать общую сцену, где мне нужно было вести своих танцовщиц. Тех девочек, которых Эбигейл Вильямс берет с собой в лес, чтобы наложить заклятие на бедную Элизабет Проктор. Когда мы попытались сымпровизировать то, что они делали, я размышляла над тем, сколько во всем этом иронии, и хотела сказать Дженни: «Ох, подтекст!», когда она подошла, нервная и робкая, как и ее персонаж Мэри Уоррен. Руки, подергиваясь, висели вдоль туловища, а глаза были опущены, хотя мы еще не начинали играть, но я сомневаюсь, что Дженни знает, что такое подтекст. Я вспомнила о той поляне в лесу — нашей поляне. Окурки, обертка от шоколадного батончика. Пока я болтала с Мейси и Эллой (Рут Путнем и Мерси Льюис — обе изливали на нас с Дженни свой восторг, будто, получив эти роли, они стали почти что Барби), могу поспорить, Дженни тоже об этом думала. У нее покрасневшие глаза. Слезы? Недостаток сна? Наркотики? Зная Дженни — а я ее знала, — это, скорее всего, наркотики, но, может, и всё вместе. Может, мне снилась темнота, а ей — лес.Я осмотрелась в поисках Хейли — за это время насчитала тринадцать тонких деревянных панелей на стене, — она была в другом конце зала, репетировала с Джеймсом Энсором. Им нужно было сымпровизировать ненаписанную сцену, где Элизабет узнает о романе Проктора с Эбигейл, то есть со мной. Она подняла глаза, будто почувствовала, что я смотрю на нее, и нерешительно улыбнулась, а я задалась вопросом, часто ли она смотрит в мою сторону. Шутки ради я не ответила ей тем же. Она побледнела. Мне было это видно даже на таком расстоянии.Они мои Барби. Тут моя власть. Пока еще.Бекка сидела в сторонке за столом, чертя схемы на большом листе бумаги. Ханны рядом с ней не было. Она была где-то за кулисами, перебирала костюмы в шкафу и доставала заготовки для мизансцены и панелей. Тем не менее я слышала, как она говорила Бекке, что будет делать. Интересно, они ругались? Ханна пыталась быть жесткой, но она всегда чувствовала чужую боль.Бекка метнула взгляд вверх, наверное, к занавесу и такелажу, раздумывая, что она может с этим сделать. Она на самом деле очень креативная, хоть у нее все и основывается на логике — как раз то, что нужно нашему театру. Так как это школа исполнительских искусств, музыкальное и драматическое отделения приносили больше всего прибыли. Местные любительские труппы (насколько это трагично? Печальные обломки людей, цепляющихся за давно ушедшие мечты) использовали наш зал для своих летних выступлений, когда школьники были на каникулах.Во время перерыва, когда остальные сбились в кучку, я подошла к ней. Сказала, что это хорошо выглядит, хотя не совсем понимала, что передо мной. Она делала зарисовки углем, и это было, как будто ты видишь дизайнерский эскиз платья и пытаешься представить, как эта вещь будет выглядеть в реальности.— Я думаю сделать сцену в центре, — сказала она, — чтобы зрители сидели со всех сторон. Тогда основной состав все время будет на сцене, и актеры, когда они не задействованы, просто будут отходить в сторону и наблюдать за происходящим.— Это круто, правда, — сказала я, действительно так считая. — Это умно. Акцентирует внимание на том, что общество всегда наблюдает за каждым.Она улыбнулась.— Правда, нужно, чтобы еще мистер Джонс это утвердил.— Что это?Мы обе подняли глаза на Хейли. В ее тоне звучало скорее любопытство, чем недовольство.— Вот здесь. — Подойдя ближе, она ткнула пальцем в то место на эскизе, где находился угол сцены.Бекка терпеливо объяснила, что так она обозначила осветитель. Она бросила на меня заговорщицкий взгляд, в котором читался намек на наш тайный союз.— Нужно будет сделать так, чтобы источники света были расположены по сторонам квадрата. С этим не должно быть проблем, Кейси может этим заняться, она классно все делает на высоте. А первую линию осветительных приборов мы можем оставить на месте — вдруг директор захочет провести здесь какое-то мероприятие до спектакля.Бекка была на коне, чувствовала себя комфортно в своей стихии, но я видела, что Хейли ее не понимает. Логическое мышление — не ее конек, так что для нее это были просто наброски на бумаге.— Я собиралась пойти перекурить, — сказала она. — Пойдешь? — Она не смотрела на меня, но у нее на скулах появились ярко-розовые пятна.— Конечно, — ответила Бекка через мгновение. — Почему бы нет?Она была хороша. Даже не оглянулась, когда они неторопливо побрели к выходу. Я посмотрела на Дженни. Они с Хейли в ту же секунду обменялась взглядами.У всего этого был подтекст, тут, в этом гуле театра. Внутри нас жужжали секреты.Что за паутину вы плетете? Я думала об этом, переводя взгляд с одной идеальной лучшей подруги на другую. Дженни, нервная Дженни, ошеломленно смотрела на меня. Я, опустив голову, стала рассматривать наброски Бекки.— Хороши, правда? — Голос был похож на звуки, издаваемые потекшим краном, хлюпающие и раздражающие. Ханна.Я не ответила, просто пренебрежительно посмотрела на нее, хихикнула и отошла. Ханна взяла сумку и ушла. Я видела, что она кому-то пишет эсэмэску. Наверное, сообщает Бекке, что уходит. Она злилась на меня, и, несмотря на это, все еще была прихвостнем Бекки. Она всегда была такой. Еще в детском саду. Я помню, как она три раза описалась. Она была такой девочкой.* * *Наконец репетиция закончилась и нам похлопали за наши экспромты. Все были радостно возбуждены, как будто знали, что эта пьеса может стать чем-то особенным, если постановка будет удачной. Мы должны стать командой, сказал мистер Джонс, он имел в виду пирамиду, выстраиваемую группой поддержки. Те, кто внизу, поддерживают тех, кто наверху.После того как все мы напились воды, которую мистер Джонс принес из своего колодца, он покинул театр, и группа раскололась. Дженни пробормотала что-то про шкафчики и направилась к главному зданию школы, а я, Хейли и Бекка шли не спеша, стараясь держаться непринужденно, хотя внутренне были напряжены.Бекка шла посередине — веточка терна меж белых роз, — когда мы вышли в морозную ночь. Несмотря на позднее время, в школе все еще было многолюдно. Кроме нашей репетиции, были и другие внеклассные занятия. Мальчишки в грязной футбольной форме залезали на задние сиденья ожидающих их внедорожников или, смеясь и дурачась, направлялись к магазинам, где, несомненно, набьют свои сумки жирными чипсами.У меня заурчало в животе. Как чудесно быть парнем, иметь возможность есть все, что захочется. И даже гордиться этим, а не чувствовать себя преступником.Кто-то нас окликнул:— Наташа! Хейли! — и помахал нам рукой.Я нахмурила брови, поскольку не могла разглядеть, кто это, только силуэт на фоне яркого света фар. Фигура в темноте. Интересно, прошепчет ли она сейчас мое имя? Я не считала припаркованные машины. Я знала, что их тринадцать.— Это твой папа? — спросила Бекка.Да, точно, он. Я испытала невероятное облегчение, а потом почувствовала себя глупо из-за того, что запаниковала. Мне не из-за чего было паниковать. (Если доктор Харви когда-либо это прочтет, она действительно решит, что я чокнутая и запрет меня. Лучше я это сожгу.)Потом Хейли радостно спросила:— Что он здесь делает?Мне кажется, что она немного влюблена в моего отца, как бы дико это ни звучало. Мы наконец подошли к нему, сначала Хейли, потом я, а после нас Бекка, неловкий хвостик. Он, наверное, рано освободился, поэтому приехал, чтобы нас подвезти. Дойдя до дороги, мы увидели, как он улыбается, приятно удивленный.— Я бы могла сама дойти, пап. — В моем голосе улавливалось недовольство, но его улыбка не дрогнула. Он был настроен оставаться довольным.— Но я уже здесь. И на улице холодно, — сказал он. — Хейли, поужинай с нами, если хочешь. У нас всегда наготовлено на целую роту.Он наконец увидел Бекку, сбоку-припёку, которая слегка махнула ему рукой, а потом, снова уткнувшись в телефон, стала набирать сообщение. Без сомнения, она переписывалась с Ханной, пыталась с ней помириться. То, что папа удивился, увидев ее, напомнило Бекке, что она не Барби. Кем бы она ни была, но она не одна из нас.— На самом деле я очень устала, — сказала я. — И мне еще делать домашнее задание. — Я улыбнулась Хейли — ну просто сама невинность, и она сразу же начала мне поддакивать, хотя я знала, что она крайне разочарована.— Тебя подбросить? Я могу завезти Ташу, а потом тебя. Пять минут дела.В этот жуткий момент меня осенило, что, возможно, папе тоже немного нравится Хейли. Я видела, что она растерялась. Было холодно, а ехать в автобусе в час пик — это просто ужас. Я молчала и сохраняла бесстрастное лицо, и она не знала, как поступить.— Нет, все в порядке, Гэри, — наконец сказала она и стала что-то говорить о встрече с Дженни, но это был всего лишь предлог, вежливый отказ.Как только она это сделала, я предложила Бекке подвезти ее — и будто всадила нож в спину Хейли и слегка его крутнула.— Нет, не стоит, — сказала Бекка. — Все в порядке. Честно.Я не спорила. На самом деле мне хотелось проехаться в тишине, да и мы с Бекс не могли говорить при моем папе о том, что было для нас важно. Он бы подумал, что мы сумасшедшие. Что он вообще о нас знает? Наши родители думают, что понимают нас, но это не так. Для них мы все еще дети.Я надеялась, что Бекка не будет сегодня вечером встречаться с Эйденом. Может, он сильно переживает из-за того, что его могут арестовать, и не захочет с ней увидеться. А может, его уже арестовали. Нет. Это не так. Я бы знала — мне бы сказали. Я та золотая девочка, что умерла на тринадцать минут. Меня раздражает то, что у Бекки он все время на первом месте. И правда, Эйден! Я этого не понимаю. И это важно. Это вопрос жизни и смерти. Это я.* * *Они извивались, как червяк на крючке, мои лучшие подруги. Именно так я подумала, когда закончила говорить с Беккой. Я лежала на кровати и похлопывала телефоном по одеялу, размышляя над этим. Мой взгляд рассеянно блуждал по шахматной доске. Бекка передает разговор практически слово в слово — знает, что надо запоминать. Без расплывчатых ну, они вроде так сказали или там было что-то в этом роде. Детали имеют значение, и Бекка это знает.Она сказала, что, когда они вышли покурить, Хейли засыпала ее вопросами. Неудивительно. Хотела узнать, что я вспомнила. Бекка сказала, что не имеет ни малейшего понятия. Хейли очень старалась быть с ней милой. Раздраженная. Нервная. Извинялась за то, что вела себя как стерва, и ностальгировала по былым временам. Сказала, что нам всем нужно чаще гулять вместе. Бекка подыгрывала ей, но не перестаралась. Была милой, но держалась слегка настороженно. Она спросила у Хейли, правда ли, что мы поссорились, и Хейли опять отрицала это, но Бекка сказала мне, что она напряглась. Не смотрела ей в глаза. Так что Бекка сменила тему, не желая слишком сильно давить на нее.Интересно, что для начала они решили попытаться снова подружиться с Беккой, возможно, думая, что она будет им за это настолько благодарна, что расскажет все, что я «вспомнила» (если бы!). Наверняка они понимают, что им это не удастся, но, похоже, у них нет выбора. Может, они уже впали в отчаяние, поняв, что я выстраиваю линию фронта. У меня скрутило желудок, когда я об этом подумала. Все выбилось из колеи.Я проверила «Facebook» с телефона. Ни одна из них не была онлайн, и они не обновляли свои страницы. Это странно, особенно для Хейли. Нам нравилось собирать лайки, а потом сравнивать их количество. Я знаю, Хейли просто счастлива, когда у нее их больше, чем у меня. Будто она может со мной соперничать.Я продолжаю проверять уведомления. Мой пост, который я написала, вернувшись домой, о том, как мне нравится пьеса и люди, участвующие в ней, собрал уже больше сорока лайков и двадцать комментариев, а девочки, которых я отметила, перепостили его, в восторге от того, что я их упомянула. Я не читала комментарии. После случившегося со мной лайкать все, что бы я ни написала, стало законом «Facebook». Хотя, честно говоря, до этого все было практически так же. Я отправила Бекс запрос на добавление в друзья. Я должна была сделать это раньше, но некоторые вещи не терпят спешки. Сейчас подходящее время. Теперь у нас есть свои секреты. И нам стоит быть друзьями хотя бы в «Facebook».Я, сама не знаю почему, зашла на страницу Эйдена. У него информация скрыта, поэтому я могла видеть только его фото, на котором он запечатлен играющим на гитаре на сцене какого-то дерьмового клуба. Его мокрые от пота волосы упали на лицо (о боже, это же клише образа всех так называемых рок-звезд, и, о боже, какая же я стерва), а на обложке было размещено фото какой-то группы, о которой я никогда не слышала и не хотела слышать. Но на странице еще было написано, что он в отношениях с Ребеккой, Бекс, Крисп, и что он работает музыкантом. Я вспомнила его выражение лица, когда я смеялась над ним, лежащим на земле, и мои пальцы пробежались по маленькой клавиатуре. Я кликнула сначала на «добавить друга», а потом на «написать сообщение».Привет, просто хотела поздороваться и сказать, что не думаю, что ты как-то связан с произошедшим со мной. Просто чтобы ты знал. Обнимаю, целую, Таша.Когда я это отправила, в животе завибрировало от волнения, и я все еще думала, что, может, не стоило ему писать, особенно после того, как им заинтересовалась полиция, но что сделано, то сделано. Я еще раз поискала в онлайне Хейли и Дженни, но они пока не появлялись.Посмотрев на шахматную доску, я вдруг ясно увидела свой следующий ход. Бекка забрала коня и две пешки, но мы обе играли агрессивно, и у нее тоже были потери. Вдруг я поняла, как заставить ее ферзя покинуть безопасную позицию и забрать одного из ее слонов. Я послала ей сообщение со своим ходом.И еще я отправила сообщение Дженни, чтобы немного ее встряхнуть. Пусть они обе попотеют в выходные.Что ты сделала, Джен?Я знаю, что вы с Хейли что-то сделали.Телефон сразу завибрировал, но это была Бекка.Хороший ход! Корова!Так и есть, решила я, не дождавшись ответа от Дженни. Это был хороший ход. Они запаниковали и уже созвонились? О чем они говорят? Я представила их, извивающихся на крючках, и в моем воображении они постепенно превратились в опарышей, слепых и тупых, отчаянно пытающихся освободиться.* * *Я все еще думала об опарышах, когда легла спать. Не хотела, но думала. Представила, как они кишат в раздутом посиневшем трупе Николы Монро. Я представила, как обвисшая кожа сползает с нее, пока ее вытаскивают из реки, и, возможно, при этом опарыши или что-то подобное, извиваясь, падали в ледяную воду. От этих мыслей у меня все тело зачесалось. Я стала глубоко дышать и пыталась думать о другом. Пьеса. Неровная почва моей дружбы. Поляна. Мне хотелось надеть спортивные штаны и пойти побегать, чтобы ни о чем этом не думать, но тогда мне бы пришлось объясняться с родителями — мою тайную пробежку выдали бы грязные, пропитанные потом вещи, и ни мама, ни папа не поняли бы меня, испытывающую потребность в уединении.Я выключила свет в положенное время, прокричав до этого обязательное пожелание спокойной ночи и закрыв дверь на замок, чтобы мама не могла вторгнуться в мое личное пространство. Раньше она соглашалась с тем, что оно мне необходимо, но после этого происшествия стала довольно назойливой. Она гладит мои волосы, как в детстве, а если она теряет бдительность — обычно, когда выпивает слишком много вина, — я вижу страх в ее глазах. Она страшится того, что могло случиться, что почти произошло. Мне ее жаль, но я не могу ей помочь. Я пережила это. Это я была мертва тринадцать минут. Если я могу с этим справиться, то она тоже сможет.Чтобы я могла уснуть, доктор Харви предложила мне принимать нитол[12], после того как я перестала пить сильное снотворное. Я не хотела ничего сильнодействующего. Ничего, что могло насильно погрузить меня в сон. Я должна контролировать ситуацию. Не знаю, действуют они или нет, но я все равно их принимала. Думаю, что слабо, но действуют. Я чувствовала, как мое дыхание замедлилось, несмотря на то, что я боролась с затопляющей меня темнотой, цепляясь, в том числе и головой, полной опарышей, за ветви сознания.В конце концов бесконечная тьма заявила на меня свои права. Возможно, какая-то часть меня хочет уйти в пустоту. Она ужасает меня, но также и очаровывает. Она холодная, необъятная. И я снова слышала шепот.На этот раз я слушала.Глава 3010:14ДженниВот что она мне только что написала. Она знает. Эта чертова сука помнит! Ненавижу ее. Я, черт возьми, ее ненавижу.10:16ХейлиОна же не говорила, что на самом деле помнит? Не такими словами.10:17ДженниЭто Таша. Кто ее знает? Она точно что-то помнит! Это такая лажа.10:17ХейлиОна нас проверяет. Не думаю, что она помнит. Не все.10:18ДженниПрекрати говорить так. Откуда ты знаешь? Как же мне это надоело! Я не выдерживаю чертов стресс из-за того, что все время притворяюсь. Она скоро вспомнит. Что мы тогда будем делать??10:19ХейлиЯ что-нибудь придумаю.10:19ДженниТогда думай быстрее.10:20ДженниИ не говори мне удалять. От этой фигни я тоже устала.:(10:21ХейлиНо ты же удалишь?10:22ДженниДа.10:22ДженниЛучше бы она умерла. Она должна была умереть.10:23ХейлиДа уж, должна была.:(Я что-нибудь придумаю.Глава 31Выдержка из газеты «Мейпул Газет», суббота, 23 январяПолиция все еще не назвала официальную причину смерти местного подростка Николы Монро, чье тело было найдено в реке между Мейпулом и Брекстоном в прошлое воскресенье. Сотрудник пресс-службы подтвердил, что полиция прорабатывает версии по этому делу, но отказался комментировать возможность связи между смертью мисс Монро и инцидентом, произошедшим с Наташей Хоуленд, которая чуть не утонула.В пабе «Нэг и Пайнэпл», в котором работала Никола, в субботу с двух часов дня будут собирать для семьи Монро средства на погребение.Выдержка из газеты «Брекстон Сандей Геральд», воскресенье, 24 январяНаш источник из Килморнского центрального полицейского участка подтвердил, что детективы ведут расследование в отношении подозреваемого, который может быть причастен к смерти девятнадцатилетней Николы Монро, чье тело было найдено на прошлой неделе в реке Риббл, и нападению на шестнадцатилетнего подростка Наташу Хоуленд, в результате чего ученица Брекстонской муниципальной школы была практически мертва в течение тринадцати минут.Сотрудники полиции, как мы полагаем, допрашивали девятнадцатилетнего молодого человека из Брекстона, который знал обеих жертв, но до этого времени не было никаких заявлений о его аресте. У этого молодого человека, музыканта, бывшего ученика Брекстонской муниципальной школы, сейчас отношения с одной из старшеклассниц этой же школы.Глава 32Они начали рано. Был полдень, но все равно слишком рано для Джейми. Эйден курил у боковой двери — Джейми был уверен, что он выкурил по крайней мере один косяк, — и когда кофе уже закипал, покой тихого пригорода был нарушен шуршанием шин по гравию. Они едва успели обменяться взглядами, Джейми — удивленным, а Эйден — напуганным, когда раздался звонок в дверь.— Я открою, — сказал Джейми.Первое, что он увидел, был полицейский значок, потому что она держала его прямо перед его глазами. Лицо при исполнении. Сколько официоза! Он улыбнулся — не мог сдержаться. Она была совсем не тем человеком, кого он ожидал увидеть. Еще при первой встрече он подумал, что она на самом деле очень красивая, несмотря на жесткую внешнюю оболочку. А может, как раз эта оболочка делала ее такой привлекательной.— Не нужно мне это показывать, инспектор Беннет. Разве время, проведенное со мной в больнице, ничего для вас не значит? — У него плохо получалось заигрывать с женщинами, тем более что и момент для флирта был неподходящий. Он понял, что сказал пошлость, и съежился.— Эйден Кеннеди здесь? — спросила она, будто не услышав последнюю фразу.— Да. — Улыбка Джейми пропала, когда он осознал, насколько серьезна ситуация. — Но вы, конечно, с ним уже разобрались?— Мы можем войти? — спросила она, не ответив на его вопрос, и он кивнул.Она протиснулась мимо него, ей удалось сделать это, не касаясь его, но у него возникло такое ощущение, будто его оттолкнули в сторону. Констебль в форме последовал за ней, кивнув ему вместо извинения. Они направились в кухню. Беннет не спешила. Она двигалась целеустремленно, но неторопливо. Эйден даже не шелохнулся.— Мы хотим, чтобы вы проехали с нами в участок, мистер Кеннеди, — сказала Кейтлин Беннет. — У нас есть к вам еще несколько вопросов.— Вы что, не можете задать их здесь? — спросил Джейми.Высокий, долговязый Эйден, стоящий в дверном проеме, выглядел так, будто у него только что удалили часть позвоночника. Он немного согнулся, будто хотел свернуться в шар. Может, и хотел.— Вам нужно проехать с нами в участок, — сказала она, игнорируя Джейми. — Появились новые улики, о которых мы хотели бы с вами поговорить.Улики. Джейми уставился на Эйдена. Поиск уличных камер в «Google». Темные круги у него под глазами. Его резкость, игнорирование звонков Бекки, хотя вначале он всячески пытался успокоить ее. «Ох, Эйден, — подумал он, — что ты натворил?»— Вы меня арестовываете? — спросил Эйден, погасив сигарету. Его голос был глухим, в нем слышалось смирение.— Нет. Просто будет проще поговорить в участке.Он кивнул.Джейми понял, что он этого ожидал. Может, не в этот момент. Но, что бы они ни раскопали, Эйден не был убийцей. В этом Джейми не сомневался.— Хочешь, чтобы я поехал с тобой? — спросил Джейми. — Я могу поехать следом на своей машине.Эйден опять кивнул.— Мы предоставим вам дежурного адвоката, который будет присутствовать на допросе, если у мистера Кеннеди есть такое желание.— Я и есть адвокат. — Джейми явно был доволен, напомнив об этом. — По крайней мере, был. И теперь снова могу им стать.— Мистеру Кеннеди решать, — сухо произнесла Кейтлин.Джейми было интересно, каким ей представляется Эйден. Наверное, она видела перед собой угрюмого молодого человека, явно чувствующего себя виноватым. Этакого одиночку под кайфом, слушающего тяжелый рок и хеви-метал. Она наверняка причисляла его к тому типу людей, которые привыкли глубоко прятать свои переживания, способные в какой-то момент выплеснуться вспышкой насилия. Может, таким его видело большинство людей. Но Джейми знал, что Эйден не такой. Он был милым ребенком. Застенчивым. Чувствительным. Отличным музыкантом. Не одиночкой, а просто очень разборчивым в контактах и не распространяющимся о своей личной жизни.— Я хочу, чтобы Джейми поехал со мной, — тихо сказал Эйден.— Хорошо, приятель. — Джейми сжал его руку. — Я с тобой. — Он встретился взглядом с инспектором Беннет, и на этот раз он ей не улыбнулся. Возможно, сейчас она и не враг, но она сильно ошибается насчет Эйдена. — Поехали, — сказал он. — Давайте выясним это раз и навсегда.Глава 33Бекка надеялась спрятаться в зале в обеденный перерыв и поработать в одиночестве. Она была не в настроении с кем-либо общаться, и ее даже не заботили сумасшедшие Барби. Она два дня практически ничего не ела и в воскресенье вечером поскандалила с мамой, когда та не смогла принять того, что Бекке просто хочется побыть одной. Ты поругалась с Эйденом? В ответ на эту фразу она захлопнула дверь. Или это связано с Наташей? Уловив нешуточную обеспокоенность в последнем вопросе, Бекка окончательно потеряла контроль над собой. Она гаркнула просто отвали, при этом ее лицо пылало от злости, а потом ей пришлось слушать крики внизу, где ее родители спорили о том, как им теперь поступить. Папа особенно громко требовал тишины.Она спустится, когда проголодается.При чем тут это, Джим? Ты прекрасно знаешь, в чем дело!Она воткнула в уши наушники и вытащила их, когда пыталась в очередной раз дозвониться до Эйдена. Он не отвечал. Снова. Наконец, когда ее уже начало подташнивать от волнения, он прислал эсэмэску, в которой говорилось, что он все выходные проболел и поэтому целыми днями спал. И пообещал позвонить завтра. Она не без язвительности ответила, что он мог сообщить об этом в субботу, потому что тогда она погуляла бы с Ханной или занялась бы чем-то еще, и поняла, как печально прозвучали бы эти слова, если бы она произнесла их вслух. А как она себя вела — сидела в комнате, ожидая звонка от него! Слава богу, рядом не было Таши, которая сразу поняла бы, что она расстроена и обижена. Таша заставила бы ее все рассказать, а потом заявила бы, что она тряпка. К счастью, Таша уехала с семьей на празднование бабушкиного дня рождения, которое было перенесено на эти дни. Как бы она хотела не думать об Эйдене все это время! Они с Ташей немного попереписывались, но не о Барби, а о забавных случаях с родственниками, следующем ходе Бекки в шахматной партии, о всякой всячине. Бекка была рада, что они оставили эту тему. Это позволило ей немного разгрузить голову. Она не могла одновременно думать о дерьмовой ситуации с Хейли и Дженни и о том, что Эйден ее игнорирует.Понедельник был тяжелым днем. В школе ее буквально разрывали на части. И Хейли, и Таша писали ей на переменках, и каждый раз, когда телефон вибрировал, ее сердце подскакивало при мысли, что это Эйден. Она не возражала, что Таши было так много, но продолжать притворяться перед Хейли было тяжело, тем более что она вела себя, как та давняя Хейли. Бекке следовало быть осторожной и не забываться. Хейли и Дженни были первоклассными суками, и она должна была помнить об этом.Она обедала с Ханной — единственным человеком, которому могла открыть душу, рассказать про Эйдена. И все было бы хорошо, если бы ей не продолжали приходить эсэмэски. Ханна в конце концов не выдержала и сказала: «Ты сегодня так популярна! Значит, опять в старой компании?» Она смотрела на Бекку с жалким выражением лица типа «не делай мне больно». Но что Бекка должна была делать? Не отвечать? Она чуть не рассказала Ханне, что происходит на самом деле, только чтобы ее заткнуть, но она не могла предать Ташино доверие. Не ради Ханны. Теперь это было их секретом. Только их. По крайней мере до тех пор, пока они не смогут что-то доказать.Наконец, сразу после уроков, ей позвонил Эйден. Он сказал, что все еще болен. Вообще-то голос у него был уставший, низкий и тихий, но ее задело то, что он хотел побыть один. Когда он как-то заболел гриппом, они целый день лежали на его кровати и смотрели фильмы. За это время он израсходовал три рулона туалетной бумаги на сморкание. Чувство незащищенности и неуверенности в себе подкрадывались изнутри, оттуда, где оно затаилось, и ей вдруг снова стало плохо.Теперь был вторник, обеденный перерыв, а ей все еще было плохо, и она отчаянно пыталась переключиться на подготовку к сегодняшней репетиции, чтобы не думать о своем хреновом парне и не слушать не менее отвратительный внутренний голос, твердящий, что он ее больше не любит, что он разозлился из-за того, что она тогда налетела на него. Она фактически обвинила его в убийстве, так разве после этого он может ее любить? Ни за какие коврижки. Тебе не повезло, маленькая пухленькая Ребекка Крисп.Она отогнала эти мысли и стиснула зубы. Он просто заболел. Только и всего. Она пыталась не думать о том, что его телефон был отключен начиная с 11.30. Он никогда не отключал телефон. Избегает. Он тебя избегает.Мистер Джонс сказал, что ее идеи относительно освещения и мизансцен просто классные, но сначала он хотел бы попробовать поставить в круге какую-нибудь одну сцену, прежде чем решиться ставить так весь спектакль. Она рассчитывала на помощь Кейси, но та была на дополнительных занятиях, и Ханна настояла на том, что поможет ей вместо нее. Они наклеивали малярную ленту, отмечая пространство для действа, когда появились Барби — сначала Таша, потом Дженни и Хейли.Ханна делала вид, что ее это не волнует, но Бекка заметила, что она стала двигаться как-то неуклюже. Это выводило Ханну из равновесия.Барби напоминали ей о ее положении в улье. Бекка была уверена, что именно из-за таких девочек Ханна так и не создала аккаунт в «Instagram» или «Twitter». Она была на «Facebook», но в друзьях у нее было всего человек тридцать, и среди них ее мама.— Это будет здорово! — сказала Таша, стоя возле Бекки и переводя взгляд с чертежей на разметку на сцене. — Ты такая умная, Бекс!Бекка видела, что Хейли пытается как-то в этом поучаствовать, но не знает, с какой стороны подойти. Ее здесь игнорировали. Она — незваный гость. Угроза. Теперь ты знаешь, как это, сучка, подумала Бекка. Теперь ты в стороне. Она была полна решимости выяснить, что Хейли сделала Таше. Если они правы и какая-то ссора между Барби стала причиной того, что произошло с Ташей, тогда Хейли была виновата и в том, что Бекка и Эйден поругались.— Еще какие-то воспоминания всплыли за выходные, Таш? — сладким голом спросила Бекка. — Возможно, раз уже есть первые проблески, однажды воспоминания хлынут потоком.— Надеюсь, — сказала Таша. — Я подумываю о гипнозе. Он может помочь вытащить их все.— Круто! — буркнула Хейли, едва взглянув на Ташу. — Хотя я слышала, что от этой фигни могут быть проблемы с головой. Может, тебе лучше с этим не торопиться.— Думаешь? — сказала Таша. — Возможно, ты права. А может, ты просто не хочешь, что бы я вспомнила, из-за чего мы поругались?— Я уже говорила тебе, — огрызнулась Хейли. — Мы не ругались. — Ее взгляд метнулся от Таши к Бекке, будто она рассчитывала на ее поддержку.Бекка молча смотрела не нее, как она надеялась, с видом, говорящим: «Кого ты хочешь обмануть, тупая потаскуха?»— Черт, ты стала параноиком, Таша, — наконец сказала Хейли.Она попыталась улыбнуться. Было странно видеть обладавшую ледяным спокойствием Хейли такой неуравновешенной. Она не умела врать, это ясно. Что-то, определенно, случилось в тот промежуток времени, о котором Таша ничего не помнит. И, судя по выражению лица Хейли, нечто ужасное. Все же это было хоть какой-то уликой. Даже если выражение лица — совсем не то, с чем они могли бы пойти в полицию, это было уже кое-что.— А может, тебе и стоит попробовать гипноз. Тогда все вернется в свое русло, — заключила Хейли, пытаясь, чтобы ее голос звучал беззаботно, но у нее это не вышло.— Ну ладно, остыньте, — сказала Бекка. — Возможно, ничего такого и не случилось.Это была ее роль, они с Ташей так решили. Она должна в чем-то поддерживать Ташу, но и Хейли не отталкивать. Хейли должно казаться — ну возможно же такое! — что Бекка та, кому она может довериться, и тогда она начнет колоться.— Эй, Ханна! — позвала Дженни, стоявшая возле сложенных друг на друга стульев. — Не пройдешься ли со мной по моим репликам?— Конечно, — согласилась Ханна, кроткая, мягкая и послушная.Бекка совсем забыла, что Ханна здесь. Пока она была увлечена противостоянием между Хейли и Ташей, Ханна молча расставила отметки по углам сценического пространства и наклеила малярную ленту между ними, очерчивая его. Получилось не так аккуратно, как хотела Бекка, но она прикусила язык, чтобы не сказать что-нибудь лишнее. Они должны были выполнить эту работу вдвоем, а Ханна сделала все сама.— Я тут закончила, — сказала Ханна, бросив на Бекку отнюдь не пламенный взгляд — Ханна была неспособна на ярость, в этом взгляде читались упрек и обида.«Постоянно из-за чего-нибудь обижена, — подумала Бекка. — Я отвлеклась от работы всего на пять минут. Черт, Ханне нужно наконец повзрослеть!»Если Хейли изо всех сил пыталась быть дружелюбной, то Дженни явно не испытывала такого желания. Она отошла от них как можно дальше, постоянно шмыгала носом и вытирала его тыльной стороной кисти. Возможно, утром она и нанесла тональный крем, но он уже давно стерся, по крайней мере возле носа. Края ноздрей у нее покраснели и шелушились, будто у нее был насморк, а золотистые волосы, гордость и радость Дженни, были собраны в слабый пучок. Сегодня она выглядела не очень-то сексуально. И она явно была раздражена. Наверняка нанюхалась слишком много порошка в туалете. Бекка задавалась вопросом, стоит ли ей плотнее заняться Дженни. Было похоже, что вскоре она не сможет держать в себе то, что ее терзало. Она даже не могла смотреть на Ташу.Бекка достала телефон, чтобы еще раз проверить, не пришла ли эсэмэска от Эйдена, — не пришла, — и выругалась, увидев, который час. Уже прошла почти половина обеденного перерыва. Если она не хотела подвести всех, ей нужно было собраться. Она посмотрела вверх, на осветительную установку, а потом на сценическое пространство в центре зала. Она пыталась представить, как все будет происходить: Элизабет, Проктор и Мэри Уоррен, горячая перепалка между ними, когда Мэри вернулась из здания суда. Эбигейл не участвовала в этой сцене, но Бекка подумала, что Наташа могла бы стоять сразу за углом квадрата, за сценической площадкой. Затем, в тот момент, когда Элизабет Проктор осознает, что ее тоже обвинили, передвижной осветитель наверху наклонится, направив свет на Эбигейл и сделав ее видимой, и она будет смотреть на происходящее в тени, стоя как бы под фонарем.Если удастся так сделать, это будет превосходно! Но если во время их единственной попытки сегодня вечером не получится так, как она хочет, мистер Джонс не включит это в свой режиссерский план. Хотя она и не мечтала переспать с ним, как все остальные девочки, но все же хотела произвести на него впечатление. А еще она хотела чувствовать, что творит вместе с режиссером, а не просто является рабочей лошадкой за кулисами.Бекка подошла к тому месту, где будет стоять Таша, и проверила положение осветителя. Сердце у нее оборвалось.— Ох, черт возьми!Хейли и Таша оторвались от чтения сценария.— Что случилось? — спросила Таша.— Осветитель — тот, который должен быть над тобой, прямо здесь, Кейси разместила не в том месте. Нам сначала нужно было сделать разметку на сцене. К черту все! — Она постоянно отвлекалась, и из-за этого возникли проблемы. Эйден, не отвечающий на звонки, безумие Барби, Ханна — все это. Господи. — Он всего на пару футов дальше, но этого достаточно, чтобы разрушить весь эффект. Он должен быть прямо над тобой.Хейли посмотрела на прислоненную к стене лестницу.— Ну а ты не можешь его передвинуть?— Я боюсь высоты, — сказала Бекка, помрачнев.— Я это сделаю, — решительно заявила Хейли.— Правда? Было бы здорово! — Испытав невероятное облегчение, Бекка даже на время забыла о том, что Хейли нельзя доверять и что никто не должен прикасаться к осветительным приборам, не пройдя специального курса обучения. Но Хейли же будет это делать под ее присмотром, и это не так уж сложно. С этим справился бы и семиклассник. — Это очень просто, — сказала она. — Надо ослабить болты зажимов на подвижной части осветителя и двигать его, пока я не скажу стоп, после чего затянуть болты. И тебе нужно будет сначала снять страховочную цепь, а потом опять ее прицепить. Инструменты вон там, мы взяли их у завхоза. Думаю, среди них есть и гаечный ключ для болтов.— Без проблем, — сказала Хейли, уже приставляя лестницу. — Ты сразу и проверишь?— Нет, я не попаду в кабину управления до конца уроков. Но все должно быть готово к началу репетиции.Наташа и Бекка держали лестницу, хотя она была достаточно устойчивой, пока Хейли поднималась по ней. Она ни разу не посмотрела вниз, а добравшись до верха, оперлась коленом на маленький серебристый выступ и начала откручивать болты.— Хорошо, куда толкать? Пусть Наташа станет там, где она должна стоять.Бекка поставила Наташу сразу за одной из угловых отметок сцены, и Хейли поднялась еще на одну ступеньку и потянулась за страховочной цепью, которая дребезжала, пока она снимала ее и клала на лестницу, чтобы сдвинуть осветитель. Казалось, для Хейли это не составляет труда, но у Бекки все сжималось внутри, когда она смотрела на нее.— Будь осторожна!Было странно видеть Хейли там, наверху. Взгляд в прошлое на девочку, лазившую по деревьям.— Не беспокойся! — отозвалась Хейли.— И постарайся не уронить прибор, — сказала Наташа. — Он выглядит тяжелым.— А вы все на всякий случай отойдите, — тихо произнесла Хейли. Она стала сдвигать осветитель, держась за надежные металлические опоры установки для равновесия, а затем, наконец, закрепила страховочную цепь. — Все, я закончила. — Она уперла руки в бедра, с легкостью балансируя в пятнадцати или больше футах[13] над землей. — Вуаля!— Спасибо, Хейли, — сказала Бекка, когда проворная девушка спустилась вниз.С того места, где стояла Бекка, все выглядело отлично. Ей было так неловко. Почему бы тебе просто не рассказать нам, что случилось, Хейли? Тогда все это дерьмо прекратится.— Ну почему ты лезешь не в свое гребаное дело! — донесся до них голос Дженни, такой злобный и гневный, что Бекка чуть не подпрыгнула.— Я только спросила, не заболела ли ты. — Ханна выглядела и говорила так, будто была контуженной. Она сделала три шага назад. — Всего лишь. Я беспокоилась.— Мне не нужно твое чертово беспокойство! — Дженни сунула свою копию сценария в сумку. — Со мной все в порядке.— Это хорошо. — Ханна подняла руки, будто Дженни наставила на нее пистолет.— Эй, что происходит? — спросила Бекка.Дженни резко повернула голову, теперь ее внимание было сосредоточено на Бекке. Ярость горела в ее воспаленных глазах.— Тебе какое дело? Какая же ты жалкая! Думаешь, мы не видим, как ты радуешься тому, что Таша теперь так мила с тобой? Как будто ты забыла все то дерьмо, все, что она о тебе говорила, забыла, что она над тобой смеялась.— Заткнись, Дженни! — пробормотала Хейли.Она с тем же успехом могла и промолчать, Дженни все равно ее не слышала. Она разошлась не на шутку.— Как же, блин, все это отвратительно! И ты думаешь, что знаешь ее, потому что вы были друзьями раньше? Ну какая же ты отсталая! Думаешь, люди не меняются? Значит, ты тоже такая же, как была тогда, Бекка? Может, ты все еще жирная внутри, потому что это единственное объяснение тому, что ты настолько глупая и хочешь все забыть.Бекка была не в состоянии говорить. Она осознавала, что стоит с открытым ртом и пылающим лицом, но не могла заставить ни мозг, ни язык работать. Каждое слово ранило ее.— Ты просто сука, — сказала Дженни, уже без запала, будто в ней не осталось энергии огня. — Ты ведешь себя как самая настоящая сука по отношению к Ханне.— Неправда! — выкрикнула Бекка визгливым голосом.— Так и есть. — Затем Дженни посмотрела на Ханну и заговорила еще мягче: — Ханна, ты заслуживаешь лучшей подруги, чем та, которая бросает тебя каждый раз, когда ее поманит королева сук.— Что происходит, Дженни? Я ведь тебе ничего плохого не сделала! — сказала Наташа.Она прерывисто дышала, почти задыхалась, и Бекка знала, что она чувствует. У нее самой бешено колотилось сердце. Все девочки стояли внутри отмеченной части помоста, все они стали участницами этой отвратительной сцены.— Почему вы обе так странно себя ведете? — спросила Наташа.Дженни рассмеялась:— Но ведь это не мы тебя избегаем, Таша.— Я вас не избегаю!— Пойдем, Джен. — Хейли подошла к ней и схватила ее за руку, но Дженни вырвалась. Хейли попробовала использовать другую тактику: — Давай выйдем на улицу, и ты постоишь со мной, пока я покурю.— Перестань указывать, что мне делать! Я в порядке! — Она посмотрела на Наташу. — И если ты нас не избегаешь, то почему ты сказала, что тебе нужно было сходить в больницу в прошлую субботу, а сама не пошла? Я видела, как Бекка выходила из твоего дома. Почему ты не могла просто сказать, что не хочешь нас видеть?Ханна посмотрела на Бекку:— Это было на день рождения моей мамы. Я думала, что ты встречаешься с Эйденом после кафе. Ты же сказала, что эсэмэска была от него.— Я этого не говорила. — Бекка внезапно осознала, что ее тогдашнее оправдание, будто бы это не совсем ложь, ничего не стоило. Почему они пришли сюда в обед? Почему она не разобралась со всем этим дерьмом сама? Даже если бы свет оказался не на месте, это все же было бы лучше, чем весь этот ужас. — Ты сама это предположила, а я не хотела говорить, что это Таша, чтобы тебя не расстраивать. — Это звучало так банально. Да и было банально.— Вот видишь! — сказала Дженни, глядя на Ханну.Несколько секунд было тихо. Пять девочек замерли в молчаливом противостоянии, содержимое душевных ран вытекало в воздух, делая его тяжелым. А потом Ханна очень медленно подошла к столу и взяла свою сумку.— Ханна… — начала было Бекка, но подруга отвернулась и направилась к двери.Она чувствовала себя самым настоящим дерьмом. Она и была дерьмом. Эйден ее бросил, а теперь Ханна ее возненавидела. «Молодец, Бекс, — мысленно произнесла она. — Королева провалов. И ты сама во всем виновата, потому что была такой сукой».Дженни, казалось, сейчас скажет что-то еще, но тут прозвенел звонок, и она промолчала. Бекка испытала такое облегчение, что едва не упала на пол. Конец перерыва!Дженни и Хейли молча направились к выходу. Хейли обернулась и наградила Бекку и Ташу долгим ледяным взглядом, а потом вышла вслед за взвинченной Дженни.— Что, блин, происходит с Дженни? — спросила Таша. — Это чувство вины? Из-за случившегося в ту ночь? Она точно ненормальная.— Да уж. — Бекка слушала вполуха.Она напишет Ханне, когда у них будет английский. И все ей объяснит. Она станет ей хорошей подругой. Расскажет про всю эту фигню с Барби и почему была такой отстраненной. Она расскажет, что Эйден знал Николу Монро. Она расскажет ей все, что уже должна была рассказать своей лучшей подруге.Бекка знала, что такие мысли приходят от отчаяния, и еще она знала, что, скорее всего, уже невозможно что-то исправить. Она видела выражение лица Ханны. Обиженное, но и злое. Никому не нравится, когда его жалеют, — Бекка знала это из собственного опыта — и никому не нравится, когда ему врут из жалости. Она же сделала и то и другое.— Не переживай, — сказала Таша. — Все утрясется.— Я знаю.Бекка попыталась улыбнуться. Ее мутило. На самом деле она так не думала. И теперь она уже не считала, что переписка на английском что-то даст. А еще ей не хотелось встречаться с Хейли и Дженни. Ей нужна была передышка. И чтобы Эйден наконец ответил на ее сообщения.— Ох, к черту все это! — вдруг сказала она. — Надо вернуть завхозу инструменты.— Не нервничай, — сказала Таша, взяв коробку с инструментами. — У меня окно, я отнесу их. — Она вдруг обняла Бекку свободной рукой и прижала ее к себе. Ее мягкие волосы пахли яблоками.— Не знаю, что бы я без тебя делала, Бекс, — сказала она. — Правда. Спасибо, что ты опять моя подруга. Эти двое сбивают меня с толку. — Она отстранилась. — А теперь возьми себя в руки, увидимся позже.Выйдя из зала, Бекка почувствовала, что внутреннее напряжение слегка спало. Ханна все поймет. Должна. Может, она и Таша даже когда-нибудь подружатся. Бекка нужна была Таше. Она ей верила. Как только Бекка все объяснит Ханне, как только выяснится, что на самом деле случилось в ту ночь и что сделали Хейли и Дженни, тогда она поймет, почему Бекка так странно себя вела. Она должна понять, а иначе она была бы довольно дерьмовым человеком, но ведь это не так. Ну а если она не поймет, то, может, это будет означать, что пришло время прекратить эту дружбу. Как сказала Дженни, люди меняются.Глава 34Они сидели в небольшой комнате для допросов за обычным столом, по одну сторону — Джейми и Эйден, по другую — Кейтлин Беннет и сержант. Стены были выкрашены в синий, но неяркий цвет. Мертвенно-синий, лишенный жизни, приводивший в отчаяние. И все же он почему-то не гармонировал с зеленым ковролином и черными пластиковыми стульями. В сочетании с болезненно-желтым люминесцентным освещением и отсутствием окон это создавало эффект замкнутого пространства. Джейми подозревал, что здесь все так устроено намеренно. Стоявший на полке громоздкий магнитофон работал, хотя пока от Эйдена не удалось добиться чего-то, что стоило было записать. Он практически все время молчал, разве что вначале подтвердил свою личность.Он был напуган, и Джейми это видел, в отличие от Кейтлин Беннет. А может, Беннет допрашивала так много испуганных парней, что уже перестала им сочувствовать. К тому же чувство страха и чувство вины не были взаимоисключающими — возможно, провинившиеся люди бывают напуганы даже больше, чем невиновные. К тому же страх Эйдена можно было легко перепутать с угрюмым высокомерием. Он слегка отодвинулся от стола вместе со стулом и, вытянув свои длинные ноги, положил их одна на другую. Руки скрещены на груди, темные волосы упали на лицо так, что за ними не была видна яркая синева его глаз, когда он, насупившись, смотрел на столешницу из формики[14]. Он не притронулся к своему чаю, и когда тот остыл, на поверхности жидкости появилась коричневая пленка.— Твоя версия событий неубедительна, Эйден, — сухо проговорила она. — Ты сказал, что в полночь довез Ребекку Крисп до дома, а потом поехал к себе домой. Собственно, это уже была ночь субботы, девятое января. Почему ты так сказал?Джейми посмотрел на Эйдена, который все еще сидел, не поднимая глаз.— Что бы тогда ни случилось, просто говори правду, дружище, — сказал он. — Если ты не сделал ничего плохого, нет смысла лгать.Он подумал, не чересчур ли он наивен. Уголовное право не было его специальностью, но он знал множество случаев, когда полиция подозревала ни в чем не повинных людей и даже арестовывала их, а средства массовой информации успевали разрушить их жизни до того, как всплывали факты, подтверждающие их невиновность.Перед Беннет лежала коричневая папка зловещего вида. В ней явно содержалась какая-то правда, которой Эйден не хотел делиться. Почему он будто воды в рот набрал? Он же наверняка знает, что делает себе этим только хуже! Если только он не виноват, тихо прошептал коварный голос где-то в глубине души. Если только это. Джейми отогнал эту мысль.— Мистер Кеннеди отказывается отвечать на вопрос. — Она открыла папку и достала оттуда два распечатанных на принтере зернистых снимка с указанием времени съемки под каждым из них, но со своего места Джейми не мог их разглядеть. Он заметил, что Эйден нервно сглотнул. Это было плохим знаком. Его сердце стало биться учащенно, а ведь это не он был под подозрением. — Поскольку ваше молчание говорит о том, что вы придерживаетесь своей версии событий, позвольте, я покажу вам, что сняли камеры видеонаблюдения в ту ночь. Для записи объясняю, что сейчас показываю Эйдену Кеннеди кадры этих видеозаписей.Услышав, что Эйден заерзал на стуле, Джейми опять вспомнил поисковый запрос в его телефоне. О господи, что он наделал!— Камера зафиксировала вашу машину на Элмор-роуд. Для ясности — это главная дорога, которая идет параллельно реке, вдоль парка и леса. Этот снимок свидетельствует о том, что ваш автомобиль находился на Элмор-роуд в ночь на субботу, девятого января. Вот, — она придвинула к ним снимок, — здесь видно, как он сворачивает с Элмор-роуд на парковку возле леса. Внизу указано время — 12.37 ночи. Это было уже после того, как вы завезли Ребекку домой. А нам вы сказали, что поехали прямо к себе домой. Вы не покидали парковку до… — она передала Эйдену второе фото, на котором было видно, как машина снова выезжает на дорогу, — 5.45 утра.У Джейми перехватило дыхание, и вдруг, несмотря на духоту в комнате, ему стало холодно. Он почувствовал себя человеком, обманутым фокусником. Пока ты пытался спасти умирающую девочку, твой юный друг — вуаля! — убегал. Он вспомнил, как защищал Эйдена перед Беккой, утверждая, что он не настолько глуп, чтобы врать полиции, и поразился своей наивности.— Я все это время не выходил из машины, — тихо сказал Эйден. Он взглянул на Джейми, затем сел ровно и положил локти на стол. — Если на парковке есть камера, то вы это увидите.— Но ее там нет, Эйден. Поэтому мне придется поверить тебе на слово. — Беннет не отрывала от него глаз, словно Джейми вообще здесь не было. — А я уже знаю, что верить тебе на слово нельзя.Повисла тишина. Эйден стал еще более напряженным, а Кейтлин Беннет откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди, будто у нее была уйма времени, чтобы расколоть парня.— Я никому не причинил вреда, — наконец сказал Эйден. — Я все это время сидел в машине. Покурил травки и уснул. Я не видел ни других машин, ни кого-то еще, как и ничего такого, что могло бы оказаться полезным, поэтому и не рассказал вам, что я там был. И я, конечно же, не хотел признаваться в хранении марихуаны. — Затем он посмотрел на нее, пронзая взглядом своих синих глаз. — Нет, ну в самом деле, вы бы рассказали об этом?Угрюмость Эйдена испарилась. Джейми же продолжал неотрывно смотреть на фото. Эти зернистые снимки были подлинными, и при виде их у него внутри все переворачивалось. Они выглядели как свидетельство какого-то проступка, заснятого украдкой посреди ночи.— Ну а еще ты не рассказал нам, что знал Николу Монро.— Это совсем другое! Я забыл, что встречался с ней! Я не мог рассказать вам то, чего не помнил!Еще одна длинная пауза.— Послушайте, — сказал Эйден, — я не сделал ничего плохого. Я действительно знаю Ташу — ну, знал, — и я как-то раз пригласил ее на свидание, а она повела себя донельзя хреново, но я полагаю, вы об этом уже знаете. И я подумал, что если скажу, что покурил травки и уснул на парковке, то это сработает не в мою пользу. Поэтому я вам и не сказал, а когда вы спросили про Николу, я не знал, как теперь признаться.— В принципе я могу понять это. В принципе, — подчеркнула она. — Но чего я не понимаю…Она замолчала, и Джейми не могло не впечатлить это. Она все время была на шаг впереди Эйдена. Она вила из него веревки.— Чего я не понимаю, — продолжила она, — так это почему ты соврал Бекке. Ты сказал ей, что сразу поехал домой, и на следующий день придерживался этой же версии. Мне кажется, что, если бы ты был невиновен, то в первую очередь рассказал бы Бекке, что был там. Шоковая реакция. Необходимость поделиться. Твой возглас «вот дерьмо!», когда ты узнал, что Наташу нашли так близко к тому месту, где ты был. Но ты ей не сказал. Ты никому не сказал. Почему?Эйден кусал нижнюю губу, его бегающий взгляд ни на чем не останавливался, но Джейми знал: это означает, что он усиленно соображает. Пытается выкрутиться. И вдруг Джейми осенило. Это же так очевидно! И ни убийство, ни покушение тут ни при чем.— Ты был не один, так ведь, Эйден? — сказал он.Парень поднял на него глаза.— Я здесь задаю вопросы, мистер Мак-Махон, — прервала его Кейтлин, но Джейми не собирался останавливаться. Теперь он знал, почему Эйден соврал.— С тобой в машине была девушка, приятель? И это была не Бекка?Эйден сник, а инспектор сразу оживилась.— С вами в машине был кто-то еще? — спросила она.Эйден немного помолчал, а потом наконец заговорил:— Бекка бывает такой ревнивой! Она не уверена в себе, понимаете? Если бы я ей сказал, она бы меня не поняла. Она бы напридумывала себе невесть что. Вы видели, какой она бывает. — Он посмотрел на Беннет. — Как тогда, когда вы ей сказали, что у Николы Монро был мой номер. Она в каждой девушке видит угрозу для себя. Поэтому я не всегда признаюсь ей в том, что провожу время с другими девушками. Так проще.— Так кто эта девушка?— Ее зовут Эмма. Она работает в баре на Квин-стрит. Бар «У Джоджо». Он открыт до часа ночи, и я иногда захожу туда после того, как мы с Джейми заканчиваем. Однажды ночью мы с ней разговорились и вроде как подружились. Она вообще-то классная. Мы с ней немного похожи.— И она была с тобой на парковке в ту ночь, после того как ты завез Бекку домой?— Я планировал поехать домой. Это правда. Но я не очень устал, а дома из-за мамы я иногда чувствую себя стесненно, поэтому я решил заскочить в бар, просто поздороваться. Как для пятницы, там было мало людей, так что босс отпустил ее пораньше. Остальное вы видели на фотографиях. Мы сели в мою машину, покурили, поговорили ни о чем и уснули.— У Эммы есть фамилия?— Я ее не знаю.Их прервал стук в дверь, и в комнату вошел офицер полиции в форме.— Можно вас на пару слов, мадам? — Беннет кивнула и, перед тем как подняться, остановила запись.— Разве вы не получили ответы на все ваши вопросы? — спросил Джейми, когда она направилась к двери. — Мы можем идти?— Еще не все показания мистера Кеннеди подтвердились, так что я бы на вашем месте не торопилась праздновать победу, мистер Мак-Махон. Одна девушка погибла, а вторая осталась в живых только потому, что ей очень повезло, вы это знаете лучше других.Это его укололо. Она была права. К тому же она просто делала свою работу. Ничего страшного, если им с Эйденом придется просидеть здесь еще несколько часов. Разве что он может не закончить в срок работу. Но как только подтвердится, что Эйден ни в чем таком не замешан, они все наверстают.Когда она закрыла за собой дверь, повисла неловкая тишина, как в комнате ожидания в больнице. Сколько им еще тут сидеть? Через пару минут Джейми захотелось сходить в туалет. Эйден даже не прикоснулся к чаю, а вот Джейми выпил две чашки.— Могу ли я… Можно?… — Он посмотрел на недовольное лицо сержанта, который явно скучал, сидя по другую сторону стола, и кивком указал на дверь. Сержант имел обреченный вид человека, который знает, что какое-то время ему придется побыть здесь, пока кто-нибудь не вспомнит о них. — В туалет, — закончил Джейми. Он поднял пустую чашку и в тот же миг почувствовал себя глупо, будто был героем фильма «Англичанин за границей» и пытался объясниться с язвительным испанским официантом.Сержант кивнул:— Третья дверь слева.Джейми ожидал, что его туда отведут, но этого не произошло — впрочем, он же не был подозреваемым. К тому же, поскольку они находились в подвале здания, вряд ли он мог здесь во что-нибудь вляпаться. Он с благодарностью кивнул и вышел из комнаты.Он не ожидал, что Беннет окажется в коридоре. Она стояла возле туалета спиной к нему, сосредоточенно просматривая какую-то видеозапись на «iPad» вместе с полицейским, который вызвал ее.— И его там не было целый день? — спросила она.— Не было, мадам.— Подожди, — сказала она. — Я узнаю это пальто. Я видела его где-то.— И я, — сказал полицейский. — У Сандры со стойки регистрации такое же.— Я не на ней его видела.— Тогда где?— Нам нужно идти, — сказала она. — Для начала следует поговорить с Сандрой.Она развернулась и чуть не столкнулась с Джейми.— Извините, — сказал он и указал на дверь, ведущую в туалет. — Я шел туда.Она прошла мимо него, и он посмотрел ей вслед. Небольшого роста, весьма привлекательная и очень энергичная. Он никогда не встречал такой женщины. Впрочем, какое это имело значение, учитывая ситуацию? Он решил, что у него нет шансов. Она явно относилась к нему с презрением.Глава 35Бекку, Хейли и Дженни вызвали с английского, когда урок только-только начался, и теперь они сидели рядом в кабинете директора, уставившись на инспектора Беннет, которая стояла, опершись руками на спинку стула, и молча наблюдала за ними. Миссис Солсбери сидела за своим столом и перебирала бумаги, но Бекка была уверена, что она это делала только для вида. У Бекки вспотели ладони. Для чего они здесь? Что нужно этой Беннет?— Мы ждем Ташу? — спросила Хейли, когда молчание стало невыносимым, и слышно было только тиканье старых настольных часов, перекликающееся с нервным топаньем ногой Дженни.— У нее окно, — пробормотала Бекка.— Мне Наташа не нужна, — сказала инспектор Беннет и отошла к окну, будто что-то высматривая на улице.И тут девочки увидели висящее на спинке стула пальто, которое до этого закрывала собой инспектор. Серебристо-серое, блестящее пальто с отделанным красным мехом капюшоном.— Откуда здесь мое пальто? — нахмурившись, спросила Дженни.Беннет повернулась, и у Бекки учащенно забилось сердце: инспектор теперь напоминала кошку, только что заметившую мышь, которой некуда было спрятаться. Ее спокойствие было обманчивым.— Это не твое, — сказала Хейли. — На твоем дырочка от сигареты на рукаве.— Ты была в этом пальто в больнице, когда мы там с вами встретились? — спросила Беннет.— Думаю, да, — сказала Дженни. — Возможно. Я часто его ношу.— Спасибо. — Беннет улыбнулась, но ее улыбка не успокоила Бекку. — Я не могла вспомнить, кто из вас был в нем.— Мы что, для вас все на одно лицо? — спросила Хейли.Презрение, прозвучавшее в ее голосе, Бекка отнесла на свой счет. Она определенно выглядела совсем не так, как эти великолепные блондинки, но ее все же удивило, что Хейли разговаривает таким тоном с женщиной-полицейским. Дженни часто бывала нервной и раздражительной, но Хейли это не было свойственно. Беннет умела напускать на себя непроницаемый вид, но Хейли была настоящей Снежной королевой. Ее голос звучал скучающе, и она смотрела на Беннет так, будто инспектор была каким-то досадным неудобством. Сердце Бекки гулко стучало, и она слегка ссутулилась, будто пыталась стать невидимой, незаметной. Тут что-то происходило, что-то, связанное с Дженни, и она не хотела, чтобы ее отправили на урок, до того как она узнает, что это такое.— Блондинку в таком же пальто запечатлели камеры видеонаблюдения в магазине мобильной связи «Ван Селл» в брекстонском торговом центре четырнадцатого октября прошлого года.— И что? — Дженни вытерла нос. Ее нога продолжала постукивать по полу.Бекка наблюдала за Беннет — ей было интересно, как она к этому отнесется. Инспектор пристально смотрела на Дженни.— Ты была в этом магазине в тот день? — спросила она.Дженни рассмеялась и дернула себя за прядь.— Я не знаю. Вы думаете, я помню, что происходило в какой-то там день в октябре?— Попытайся вспомнить.— Нет, — сказала Дженни через пару секунд. — Не была.— Ты так уверенно ответила!— У меня летом появился «iPhone», зачем бы я пошла в магазин в октябре?— У многих девушек есть такие пальто, — сказала Хейли. — И у многих женщин есть такие пальто. — Ее губы искривились в ухмылке, и можно было легко догадаться, что она означала. Изящное «пошла ты» и средний палец для детектива.— Так или иначе, какое это имеет значение? — спросила Дженни. У нее был такой вид, будто она вот-вот расплачется. Может, ее начинало отпускать после того, что она нюхала весь день. — Мне нужно вернуться на английский. Мистер Геррик нас ждет. У нас ведь будет экзамен.У Бекки вдруг перехватило дыхание. Магазин связи. Сообщение, которое получила Таша. Неизвестный номер. Встретимся в обычном месте. Вот почему Беннет наседала на Дженни. Она думала, что Дженни купила предоплаченный телефон. Почему тогда она не спросила об этом прямо? Почему она просто стояла с задумчивым взглядом? Бекка пыталась набраться храбрости, чтобы указать на эту взаимосвязь, но тут детектив снова заговорила.— Теперь можете возвращаться на урок, — сказала она. — Спасибо за помощь.Бекка была ошеломлена. И это все? Ей нужно было найти Ташу. Она должна была ей об этом рассказать. Хейли направилась к двери, Дженни последовала за ней, и Бекка тоже торопливо поднялась.— Ребекка, подожди минутку.Она повернулась:— Да?Когда обе Барби ушли, что-то обсуждая, Бекка чуть ли не выложила все сразу. Но потом она прикусила язык.Ей нужно было сначала поговорить с Ташей, и она не хотела высказывать свои соображения при миссис Солсбери. Директор заявила бы, что она говорит ерунду. Она сделала бы что угодно, только бы не привлекать к школе внимания полиции.— Если у тебя сегодня не получилось связаться с Эйденом Кеннеди, то знай, что он в участке, помогает нам в расследовании.Помогает нам в расследовании. Она сразу поняла, что это значит. Скорее всего, они подозревают его в чем-то. В чем-то плохом.— Вы его арестовали? — спросила она, чувствуя, что во рту внезапно пересохло.— Нет. Его отпустят чуть позже. Я просто подумала, что ты хотела бы это знать.Ох, да ты сама доброта! Она сдержалась и не стала задавать других вопросов. Может, Беннет как раз хотела, чтобы она разговорилась? Хотела вытянуть из нее какое-то признание? Она думала, что Бекка с Эйденом сговорились?— Спасибо, — выдавила она и вышла из кабинета.Когда Бекка оказалась в холодном коридоре, лицо ее горело, а дыхание участилось. Она не собиралась сразу возвращаться на английский. Беннет наверняка все еще считала, что Эйден имеет ко всему этому какое-то отношение, и ей нужно было доказать, что она ошибается.Бекка бегом пересекла двор, направляясь к общему залу старшеклассников; холодный воздух обжигал легкие. У нее полегчало на душе. Эйден не бросил ее. Он ее не игнорировал. Он просто не мог ответить на ее сообщения. Но следующая мысль заставила ее сжаться от стыда. Черт, когда он включит телефон, то получит все ее сообщения, а их было немало. И некоторые из них были пассивно-агрессивными. Почему не было какого-то чертового приложения, с помощью которого можно было удалять непросмотренные сообщения? Почему никто не начал собирать на это деньги на «Kickstarter»[15]? Почему она вела себя как полная идиотка? Эйден ее любит. Почему она не может в это поверить?Она отогнала эти мысли. Она сделает все, чтобы отвести от Эйдена подозрения, и он простит ее. Тогда она уже не будет такой жалкой и неуверенной. Но сначала ей нужно было найти Ташу. От подозрений, которые падают на Эйдена, ничего не останется, когда они с Ташей расскажут Беннет о своих догадках. Видео с камер наблюдения в магазине связи вместе с уликами с поляны, несомненно, подтвердят его невиновность. Она поднималась по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и вбежала в общий зал вспотевшая и запыхавшаяся. Может, Хейли и способна совмещать курение с бегом, но для Бекки это было не лучшее сочетание.Наташа сидела на своем обычном месте в углу, а когда увидела Бекку, удивилась:— Я думала, ты должна быть на англ…— Слушай, — прервала ее Бекка. — Сюда явилась эта инспектор Беннет. Похоже, она считает, что Дженни купила телефон и отправила тебе ту эсэмэску. Кто-то в таком, как у нее, пальто был в магазине в тот день. Только я думаю, что Беннет поверила Дженни, заявившей, что ее там не было, потому что она больше не задавала ей вопросов, а сейчас она, наверное, собирается уезжать.По Ташиному лицу было видно, что она не успевает за ходом мыслей Бекки.— Притормози, — сказала она. — Беннет думает, что это Дженни отправила то сообщение?Ее идеальная миндального цвета кожа побледнела. Наверняка Таша внезапно осознала обоснованность их подозрений.— Да. — Бекка кивнула. — Но нам нужно рассказать ей обо всем остальном. Давай, Таша, нам нужно ей рассказать. У тебя же есть ее номер, да? Позвони ей. Прямо сейчас!Таша буквально вжалась в стул.— Я не могу, — сказала она. — Все решат, что это глупость. И что скажет мама? Что они скажут?— Какая разница, что они скажут? — Бекка ожидала от нее другой реакции.— Может, нам лучше забыть об этом, Бекка? Может, это все чепуха? Я имею в виду, что мы ничего незнаем наверняка. — Она посмотрела Бекке в глаза, а потом опустила взгляд на пол. — Не знаю, Бекс, может, я просто вбила себе в голову черт знает что. А что, если они правы, и я нахожу связи там, где их нет?— Ты о том, как Дженни вела себя на обеде? Или о том, что Хейли называет тебя параноиком каждый раз, когда ты говоришь, что вспомнила что-то? — Бекка чуть ли не кричала от отчаяния, и Таша вздрогнула. — Дженни постоянно под кайфом в школе. Она напугана. И ты же видишь, как Хейли все время пытается быть «мисс доброжелательность». С чего бы ей так себя вести? С чего бы она так себя вела со мной?— Я все это знаю. — Таша, наклонившись, обхватила руками живот, будто испытала резкую боль. — И я все время об этом думаю. Но что, если мы что-то упустили? Что, если мы ошибаемся? Что, если, обвинив их, мы отведем подозрения от того, кто на самом деле это сделал?— Но мы не ошибаемся! И ты это знаешь. Чего ты боишься?— Допустим, я поговорю с Беннет. А если они узнают? А если она мне не поверит? Что они тогда сделают?Бекка внезапно поняла. Дело было не в том, что Таша изменила свое мнение. Она просто боялась, только и всего. Бекка была разочарована, но она понимала Ташу. Она ведь тогда умерла в ледяной воде. Ей повезло, что ее спасли. И теперь Таше нужно было посмотреть правде в глаза, смириться с мыслью, что две ее лучшие подруги могут иметь ко всему этому отношение.— Они думают, что к тебе возвращается память, поэтому твое молчание ни от чего тебя не спасет. Ну, если они и столкнули тебя в реку.— Это мог быть просто несчастный случай, — медленно произнесла Таша. — Может, мы действительно поругались. Может, они и сделали что-то плохое. Но ведь могло быть и так, что, как ты и говорила, я убежала и свалилась в реку. Значит, все может быть не так серьезно, как мы думаем. Разве мы не должны сначала попытаться все выяснить? Прежде всего, зачем им это делать? Почему?Бекке хотелось закричать. У Таши семь пятниц на неделе, а ведь именно она все это затеяла!— Я понимаю, ты можешь от страха в штаны наложить, Таша, я понимаю. Но Эйден в полиции, а это поможет его оправдать, — сказала она и, повернувшись к двери, добавила: — Если ты с ней не поговоришь, тогда это сделаю я.* * *— Подождите!Инспектор Беннет уже собиралась сесть в машину, когда Бекка выбежала на парковку из школьного двора. Остановившись, она еще какое-то время не могла отдышаться, а лицо ее буквально пылало. Беннет жевала овсяное печенье, в одной руке держала сэндвич из столовой, а второй неловко прижимала к себе серебристое пальто. Бекка облегченно вздохнула. Она была уверена, что не успеет.Беннет прожевала печенье и вытерла с уголков рта прилипшие крошки. Ей явно было неловко из-за того, что она взяла обед в школьной столовой, и Бекка даже почувствовала к ней симпатию. На обед было печенье и трехслойный сэндвич с беконом, салатом и помидорами, но сначала она съела печенье. Из Беннет никогда бы не получилось классной Барби.— Слушай, если ты хочешь поговорить об Эйдене, — Беннет открыла дверцу машины и бросила пальто на пассажирское сиденье, — сейчас я больше ничего не могу тебе сказать, но…— Нет, нет, речь не о нем, — задыхаясь, сказала Бекка, — а о Дженни и Хейли. — Она подождала, пока все внимание женщины переключится на нее. — Вы думаете, что Дженни купила телефон, с которого в ту ночь отправили эсэмэску Таше, не так ли?Беннет изучающе смотрела на нее. Она перестала есть печенье.— Нет, — сказала она. — На самом деле я так не думаю.— Но это пальто — вы сказали…— Я помню, что я сказала. Но такие пальто продаются в «Примарке»[16]. Хейли была права, их сотни. Это принадлежит одной из моих сотрудниц. А на записи, которая у нас есть, видно просто блондинку в таком пальто в торговом зале. Не на кассе. Без чего-либо в руках. У нас нет других записей из той части зала.— Ну, вы же можете их получить? — спросила Бекка. — В смысле…— Ты знаешь, как все устроено в подобных магазинах? В любом из их магазинов? — спокойно спросила Беннет.Бекка отрицательно покачала головой.— Они дешевые, потому что владельцы на всем экономят. У них отвратительная настройка камер видеонаблюдения, это во-первых. Теперь смотри, я знаю, что ты хотела бы…— Но это не все! — выпалила Бекка, желая одного — чтобы она заткнулась и слушала. — Вы не знаете всего. В сообщении предлагалось прийти в обычное место, так? Они так называют поляну в лесу, это их обычное место. Таша не была там несколько месяцев, так она говорит, но ночью мы нашли там вещи, которые доказывают, что они все недавно там были — и она тоже! И там был обрывок веревки. Только она ее не помнит, значит, веревка появилась там позже, возможно, в ту ночь.— Помедленнее, — сказала Беннет. — Где это место?— Я могу вам потом показать. — Бекка не могла говорить медленнее. Все это выливалось из нее с неудержимостью приливной волны. — И еще кое-что. Таша говорила, что какое-то время они странно себя вели с ней, будто больше не хотели с ней дружить, вплоть до этого происшествия. А теперь единственное, что их волнует, — помнит ли она что-нибудь. Вы должны осмотреть их вещи, обыскать дома, шкафчики. Потому что, если тот телефон у них, а может, и что-нибудь еще, доказывающее, что они виновны в произошедшем с Ташей, то после сегодняшнего разговора они избавятся от всего этого и вы никогда ничего не узнаете!Во взгляде Беннет она уловила что-то похожее на жалость.— Друзья иногда ссорятся, — сказала она, и Бекка почувствовала, что ее надежда рушится. Ссорятся. За кого Беннет их принимает, за десятилеток? — Не говори, что ты давно ни с кем не ругалась. Люди все время это делают. Но это не значит, что они толкают друг друга в ледяную реку. Не давай волю своему воображению.— А может, вы просто меня послушаете? — сказала Бекка, надеясь, что ее голос будет звучать уверенно, но произнесла она это, как отчаявшийся капризный ребенок, который при этом еще и топает ножками. — Мы сказали Хейли, что Таша начала вспоминать, и теперь они обе паникуют. Вы видели Дженни? Почему она ведет себя как ненормальная и скоро совсем рехнется? — Бекка энергично жестикулировала во время своей тирады, будто это могло придать веса ее словам. — А Хейли наседает на меня, пытаясь узнать, рассказала ли мне что-то Таша из того, что вспомнила. Вот такая хрень происходит. Я говорю, что если вы сегодня не обыщете их, то как только закончится репетиция, они помчатся домой, и все, что у них есть, исчезнет. Дженни может запаниковать, но Хейли — это чертов кремень.— Хорошо, — сказала Беннет. — Ну а где же Наташа? Если она думает так же, то почему она не здесь?Настала очередь Бекки одарить Беннет снисходительным взглядом.— А вы как думаете? Потому что она боится!Кейтлин Беннет уставилась на нее, затем снова откусила от овсяного печенья и, прожевав, сказала:— Возвращайся в школу. Ты замерзнешь без пальто.Бекка смотрела ей в лицо, все еще на что-то надеясь. Черт возьми! Она издала разочарованный стон и поплелась в школу. Эта женщина — просто идиотка, подумала она. Ей так хочется обвинить Эйдена, что она закрывает глаза на правду. На хрен инспектора Беннет. И на хрен Наташу. Если кроме нее никто не будет это доказывать, то она это сделает. Она найдет способ.Глава 36Джейми пошел в небольшое кафе в супермаркете, расположенном неподалеку, чтобы взять кофе и сделать пару звонков по работе, оставив Эйдена дожидаться продолжения допроса. Он уже возвращался, торопясь узнать, что там происходит, когда ему позвонил кто-то из полицейских и сообщил, что Эйдена отпустили без предъявления обвинений. Он ждал Джейми на ступеньках у входа в участок, ссутулившись от холода и сильно затягиваясь сигаретой. Впрочем, ему все же удалось улыбнуться.— Они поговорили с Эммой. Она подтвердила, что была со мной. К тому же она сказала, что было слишком холодно, и она никак не могла уснуть и злилась из-за того, что застряла там, так что большую часть времени после того, как я отключился, она всего лишь дремала. Я бы не смог выйти из машины, чтобы она этого не заметила.Джейми ухмыльнулся:— Ну вот и все.— Я очень на это надеюсь.— Как Беннет это восприняла? Она разочарована? — Джейми не мог не спросить об этом. Он надеялся, что инспектор не из тех, кто пытается свалить все на одного человека просто потому, что это их устраивает.Когда они говорили в больнице, она показалась ему теплой и доброй, совсем не такой, какой он увидел ее сегодня, — холодной и закрытой. «Это все из-за работы», — подумал он. Ему было интересно, видел ли он вообще настоящую Кейтлин Беннет. Кем она становилась, когда приходила домой и расслаблялась? Кошатницей? Собачницей? Замужней женщиной?— Я больше ее не видел, — сказал Эйден. — Думаю, она еще не вернулась. Пришел какой-то мужик в форме и сообщил сержанту, что я могу идти, и тот меня отпустил.— Как насчет пива? — спросил Эйден. День все равно уже был испорчен, так что они могли сегодня поставить крест на работе и продолжить завтра. — Ты выглядишь так, что тебе не помешало бы опустошить бутылочку.— Да, черт побери. Но где-нибудь подальше от этого места.— Ну конечно.Припарковавшись, они шли по тротуару в приятной тишине, Эйден прикурил вторую сигарету от первой.— Они не выпускали тебя покурить?— Я не хотел просить их.— Итак, — произнес Джейми, когда они остановились у входа в бар «Кингс армс», — что ты собираешься сказать Бекке? Правду?Эйден пожал плечами и переступил с ноги на ногу.— Не знаю. Она вес день звонила и писала. Я же мог просто работать, отключив телефон?— Зачем опять врать? Ты переживаешь из-за этой Эммы?— Все так сложно.— Между вами что-то есть? — Джейми вдруг осознал, что Эйден еще очень молод. Девятнадцатилетний парень и шестнадцатилетняя девушка. Впрочем, между ними могло быть и десять лет разницы.Эйден покачал головой:— Ничего серьезного. Один раз поцеловались, но это было давно. С Эммой все по-другому.Что-то в его жестах говорило об обратном, но как бы Эйдену ни нравилась Эмма, Джейми не думал, что у них зашло дальше поцелуя. У него не было причин врать ему.— Она просто не такая, как Бекс, понимаешь? Бекка какая-то неуверенная. Эмма же раскованная, взрослая. Все знает.— Ну, если вы просто друзья, то почему бы не рассказать Бекке о ней? — «Ох, бедная Бекка, — подумал Джейми. — Этот парень разобьет тебе сердце».— Она не поймет. — Он бросил окурок и раздавил его ногой. — Я забочусь о ней и все такое, но иногда для меня это чересчур. Я просто хочу расслабляться, веселиться и играть на гитаре.— Тебе решать, — сказал Джейми, открывая дверь бара, — но я бы на твоем месте ей рассказал. Может, не о поцелуе, но о том, что ты дружишь с этой девушкой и вы вместе накурились в ту ночь. Правда имеет обыкновение открываться. Что, если Беннет упомянет об этом в разговоре с ней? А если журналисты раздобудут эту информацию? Они знают, что тебя допрашивали в полиции. И если Бекка разозлится, то мало не покажется. Ты не сделал ничего плохого. Вы не можете не отходить друг от друга ни на шаг.— Не знаю, приятель, — сказал Эйден, заходя вслед за ним в теплое помещение и зарывая за собой дверь.Джейми отметил, что, хотя его только что отпустила полиция, у него был вид приговоренного. «Что же они с тобой сделали!» — мысленно воскликнул он.— Не уверен, что правда стоит таких хлопот.— Я надеюсь, ты не произносил такую же фразу в разговоре с Беннет, — сказал Джейми и помахал рукой бармену.Эйден рассмеялся:— Я думаю, ты даже мог бы меня подставить, только бы провести с ней еще какое-то время, — сказал он.Теперь настала очередь Джейми чувствовать себя неловко и смущаться. Значит, это столь очевидно. Чудесно! Если Эйден, который обычно был под кайфом и занят своими переживаниями, заметил это, то Кейтлин Беннет, несомненно, тоже. Он застонал про себя. День становился все лучше и лучше.Глава 37Взято изМАТЕРИАЛОВ, СОБРАННЫХ ИНСПЕКТОРОМ КЕЙТЛИН БЕННЕТ:ВЫДЕРЖКА ИЗ ДНЕВНИКА НАТАШИ ХОУЛЕНДЯ даже не знаю, с чего начать писать об этом. Думаю, с того момента, когда Бекка налетела на меня, как смерч, в общем зале. Я даже не знаю, стоит ли мне писать об этом. Но лучше вылить это из головы на бумагу. Я просто смогу закрыть блокнот. Пора заканчивать этот дневник, который никто и никогда не прочтет. Он исполнил свое предназначение. И я все вспомнила вовсе не благодаря этому глупому дневнику, не так ли? Что, съели, доктор Харви?Трещины, возникшие между нами, оказались линиями разлома, который нельзя заделать, а сегодняшний день превратился в адский кошмар. Сколько ненависти! А я об этом даже не догадывалась. Случилась нечто ужасное. Я до сих пор не могу в это поверить.Я сидела в общем зале старших классов еще минут десять после того, как прозвенел звонок, не шевелясь. А идя в зал, я с трудом переставляла ноги. Меня не волновал спектакль. Мой мир рушился. Я ощутила во рту вкус холодной грязной воды. Я вспомнила свой страх. Интересно, Бекка возненавидела меня за то, что я не захотела рассказать все полиции? Я просто хотела пойти домой, лечь спать и больше никогда не выходить из дома. Зачем нам играть в спектакле? И так все притворялись, каждый был кем-то другим. Дженни отправила то сообщение.Первое, что я услышала, положив сумку, были пререкания. В актовом зале всегда на пару градусов холоднее, чем в других помещениях, и этот холод отлично сочетался с ледяной атмосферой между нами. Мистер Джонс с энтузиазмом обсуждал с Джеймсом Энсором, Хейли и Дженни сцену, которую они собирались читать. Я не прислушивалась, но все равно уловила несколько обрывков фраз.…это сложная сцена, столько скрытых эмоций. Предательство. Боль. Страх.«Да неужели, мистер Джонс? — хотелось мне воскликнуть. — Добро пожаловать в наш мир!» Хейли оглянулась и улыбнулась мне. Я попыталась улыбнуться в ответ. Дженни смотрела в пол. Она постукивала ногой, и я подумала, что она, возможно, снова под кайфом. Я чувствовала себя такой отстраненной от всех. Будто меня здесь на самом деле не было. Будто я действительно умерла в реке и стала призраком.— Какого хрена, Ханна! — Голос Бекки ворвался в мои странные грезы. Они стояли у режиссерского стола, где лежали все бумаги мистера Джонса и стояла его чашка с недопитым кофе. Бекка ожесточенно пыталась снять ключ с тяжелой школьной связки. — Хватит капризничать. Зачем вообще делать из мухи слона? Нам что, по двенадцать?— Я просто не понимаю, почему ты соврала мне, только и всего.Ханна изо всех сил пыталась стоять на своем, но она неровня Бекке. Не за этим столом. И не в школе. Все, что она, по сути, делала — это цеплялась за обломки затонувшего корабля их дружбы и надеялась, что Бекка затащит ее в спасательную шлюпку. Но у Бекки опять была я. Зачем ей теперь Ханна?— Может, если бы ты все время не выглядела такой жалкой, мне бы и не пришлось врать, — пробормотала Бекка.Я почувствовала, что это болезненный укол, хотя он был направлен не на меня. Ханне повезло, что ей не пришлось отвечать Бекке, поскольку та развернулась и ушла в кабинку управления осветительными приборами, оставив ее с лицом, будто потрескавшимся от боли.— Пойдем со мной на перекур, пока не начали, — сказала Хейли Дженни.Они разговаривали тихо, но я подошла поближе, делая вид, что углубилась в текст пьесы. Но в этой сцене у меня не было реплик. Я просто должна была стоять в тени и ждать, пока на меня направят свет.— Отвали, — пробормотала Дженни. — Оставь меня в покое. Я не хочу с тобой разговаривать.— Джен…— Я сказала отвали! — Это было уже шипение, но на грани слезливого крика.— Ладно, все! — Мистер Джонс хлопнул в ладоши. — Давайте начинать.Хейли придется подождать с перекуром.У меня скрутило живот, и я села на стул подальше от сцены. Джеймс Энсор подошел, чтобы бросить на соседний стул свой джемпер. Он улыбнулся мне и сказал что-то, но я не слышала. Дженни купила телефон. Мне показалось, что я улыбнулась в ответ. Может, и нет.— Делаем, как мы и проговаривали. И помните, демонстрация силы, страх, страсть — все должно быть здесь. — Мистер Джонс занял свое место. — Таша, я хочу, чтобы они сначала прогнали сцену, а потом мы поставим тебя для проверки Беккиной схемы освещения, ладно?Я кивнула. Несмотря на то, что у меня перед глазами потемнело, я почувствовала странное облегчение от того, что не была призраком.Они начали, и даже меня захватила их игра. Хейли была достаточно холодна, как для ее персонажа Элизабет Проктор, а Джеймс обладал тем даром, из-за которого за ним увивались все девушки. Но Дженни… Дженни всегда была для меня открытием. Даже сейчас, будучи не в себе, она все равно блистала на сцене. Полностью перевоплотилась в Мэри Уоррен. Она была Мэри Уоррен. Я вообще-то не завистливая, но Дженни я сейчас завидовала — так она была хороша. Интересно, она хоть понимает, насколько на самом деле талантлива? Мистер Джонс понимал. Он весь светился от радости, когда смотрел на нее. Мужчины и Дженни. Пчелы и мед. Но мы к этому еще вернемся.— Великолепно! — воскликнул он, когда они дошли до конца эпизода. — Это правда было великолепно. Давайте еще раз. Выложитесь полностью.Несмотря на то, что мне становилось жарко и я старалась не думать о пальто, сообщениях и ледяной воде, я поняла, что наблюдаю за ними. Мэри Уоррен больше не будет маленькой запуганной служанкой. Суд Эбигейл — мой суд — наделил ее властью.— Да, но тогда судья Хаторн сказал: «Прочти нам заповеди твои!» — Дженни с диким взглядом и неконтролируемой страстью завладела сценой. — И из всех десяти она не могла произнести ни одной. Она никогда не знала заповедей, и они уличили ее в наглой лжи.— И потому осудили ее?— Зачем им делать это, если она сама себя осудила?— Но доказательства, где доказательства?Джеймс Энсор был хорош. Рациональный персонаж. Приземленный мужчина, который видел все как есть, потому что знал, какова его собственная роль во всем этом. Благодаря Дженни все играли сильнее. Даже стоящая между ними Хейли полностью вошла в образ.— Хорошо. — Мистер Джонс снова был на ногах. — Отличная работа. Дженни, ты играешь уже идеально. Теперь давайте поставим Ташу на ее место для проверки света и посмотрим, что получится из этой задумки, — сказал он. — Если это сработает, Бекка станет помощником режиссера!— Как я вижу, она должна стоять здесь. — Бекка вышла из кабинки и встала за отмеченным углом сцены, глядя вверх, чтобы удостовериться, что осветитель действительно прямо над ней. — А остальные актеры в промежутках между эпизодами будет сидеть на скамьях здесь и здесь — почти как в зале суда, тогда ей и всем остальным будет легко попасть на это место. Мы можем просто посадить их с краю.Мистер Джонс был явно впечатлен, и Бекка светилась от счастья. Это было просто потрясающе, но у меня снова скрутило живот. Мы такие выносливые. Сильны не только наши тела. Пару часов назад Бекка орала на меня из-за того, что я струсила и не пошла к Беннет, а сейчас она была полностью сосредоточена на том, чтобы все сделать правильно. Мне было интересно, о чем она думает. Что она сказала Беннет, если нашла ее. Лицо у меня горело.— Отлично! Таша! — позвал меня мистер Джонс.Я не могла. Я покачала головой:— Мне плохо. У меня кружится голова.Ноги меня не слушались, а внутри черепа гудело. Я не хотела подходить близко к сцене. Близко к ним. Я пыталась упокоиться, но чем больше я старалась, тем сильнее горело мое лицо. От воспоминаний об этом мне и сейчас становится плохо. Когда представляю, что могло случиться. Что случилось. Облегчение и ужасное чувство вины смешались во мне. Это должна была быть я.Мистер Джонс нахмурился, и все столпились вокруг меня, от чего мне было только хуже. Мне необходимо было пространство. Мне необходимо было, чтобы все оставили меня в покое. Я пыталась извиняться между глубокими, прерывистыми вздохами. Мое лицо покрылось липким потом.— Ты должна это сделать, — сказала Хейли. — Тебе нужно постоять там всего пару минут, чтобы мистер Джонс посмотрел.Я ее раздражала, это было очевидно. Она думала, что я притворяюсь. Пытаюсь привлечь к себе внимание.— Может, тебе лучше прилечь? Или тебе принести воды? — спросил мистер Джонс. — Или позвонить твоей маме, чтобы она тебя забрала?Все взрослые питают ко мне нежные чувства. Они не относятся ко всему так легко, как молодежь. Они не такие выносливые, как мы.— Я буду в порядке через минуту, — сказала я, хотя отнюдь не была в этом уверена. — Почему-то вдруг поплохело. Закружилась голова. Мне просто нужно немного времени, чтобы отдышаться… Я не знаю, что со мной. Мне станет лучше через пару минут.Хейли от досады даже цыкнула зубом.— Но это же займет всего две минуты! — Она посмотрела на мистера Джонса. — Скажите ей, чтобы она встала и сделала это.— Я это сделаю, — раздался чей-то тихий голос, и все повернулись в ту сторону. Это была Ханна со своим новообретенным стрежнем. — Я примерно Ташиного роста. Сейчас не обязательно, чтобы это была именно она.— Однако же, — вставила Хейли, — надо видеть выражение ее лица, это так важно — момент триумфа на ее лице, когда Мэри Уоррен говорит, что меня обвинили в колдовстве. Именно это делает сцену такой сильной, а не просто освещение.— Это правда, — сказал мистер Джонс, — но я же за всех вас отвечаю. Что, если Таша потеряет сознание или что-то в том же духе? И, честно говоря, от тебя, Хейли, я ожидал большего сочувствия. Вы вроде как лучшие подруги. Что со всеми вами сегодня происходит?Наш угнетенный вид не остался незамеченным.Он повернулся к Ханне и улыбнулся ей.— Ты бы нас очень выручила.— Но я думаю…— Хватит, Хейли! Давайте просто сделаем это.Усмиренная мистером Джонсом, Хейли бросила на меня долгий взгляд, а затем вернулась на сцену. Мистер Джонс посмотрел на Бекку, которая находилась у панели освещения, и она показала ему поднятый вверх большой палец.И они начали, сцена разворачивалась, но в этот раз мне казалась, что все происходит очень медленно. Я знала, что сейчас будет реплика: «Я ей сегодня спасла жизнь». Тот момент, когда Эбигейл/Я/Ханна выходит на первый план, на нее падает яркий свет, а Дженни оказывается в тени. Я вдруг поняла, что невольно стала участницей действа, настолько хорошо все выглядело.Крещендо нарастало, Проктор, отчаявшись из-за ее побасенок в суде, подступает к Мэри Уоррен, намереваясь ее ударить, а потом…— Я ей сегодня спасла жизнь! — восклицает съежившаяся Дженни, указывая на Хейли.Пятно света сместилось, высветилась фигура Ханны. Она изо всех сил старалась выглядеть способной манипулировать всеми. Торжествующей.Вдруг все изменилось. Я почувствовала, что снова нахожусь под водой. Я видела это. Мы все видели это. Хейли произнесла свою следующую реплику, а потом все замерло. Долгие секунды неправильности.Бекка была права. Выглядело это потрясающе. Но длилось всего секунду. Может, две. Затем свет снова изменился. Осветитель превратился в быстро падающую звезду. Раздался глухой стук — это он тяжело опустился Ханне на голову. Звук был недостаточно громкий, чтобы вызвать ошеломительный эффект. Она удивленно ахнула, прежде чем рухнуть на сцену. Мгновенное замешательство, которого не хватило даже на то, чтобы поднять руку к голове, ощутить боль, перед тем как ее лицо опустело, а ноги подкосились.Она умерла. Я была в этом уверена. Я видела, как в один миг ее глаза стали неживыми. И это все? Этого достаточно? Меня вжало в кресло. Думаю, я сидела с приоткрытым ртом.Никто, кроме мистера Джонса, не пошевелился. Он упал на колени и вытянул руки над Ханной, не зная, что делать. Думаю, он кричал, но я слышала только шум реки в ушах. Дженни зажала рот рукой. Бекка выбежала из кабинки и остановилась возле мистера Джонса. Она, оцепенев, смотрела на это. Я знаю, почему она так смотрела. Почему мы все так смотрели. Дело было не в маленькой лужице крови возле головы Ханны. Дело было в ее глазах. Они были открыты. И пусты.Мне хотелось сказать, что Ханна уже не здесь, как иногда говорит моя мама, а потом ужасно захотелось смеяться что было сил, не знаю почему, и я не уверена, что стоит об этом писать, но именно такие ощущения я испытывала. Я была на грани нервного срыва, когда двери распахнулись.Они вошли, но сначала ее не заметили. Директор, инспектор Беннет и еще незнакомые мужчина и женщина, должно быть, тоже из полиции. Они прошли мимо меня. У Беннет в руках был листок бумаги. Видно было, что его сминали, а потом опять расправили. Чек. Когда они остановились, он оказался на уровне моих глаз. Я могла разглядеть напечатанное сверху «Ван Селл Стоп».Внезапно вокруг началось движение, но я была как в вакууме. Все вдруг стало ясно. Все. Я ахнула. Мои губы двигались, но я не могла произнести ни слова. Я поняла, что стою, шевеля губами, как рыба, которую вытащили из воды, пока слова наконец не вырвались наружу. Даже здесь, среди плача и криков, в тот момент, когда мужчина и женщина надевали на запястья Хейли и Дженни наручники, они прозвучали громко. Эти слова отдавались у меня в ушах так, что стало больно барабанным перепонкам.— Я вспомнила, — сказала я слишком громко. — Я вспомнила!

Часть IIIГлава 38Выдержка из КОНСУЛЬТАЦИИ ДОКТОРА АННАБЕЛЬ ХАРВИ ПАЦИЕНТКИ РЕБЕККИ КРИСП, ПЯТНИЦА, 29/01, 09.30РЕБЕККА: Врач выписал мне снотворное, но я не хочу его принимать.ДОКТОР ХАРВИ: Почему?РЕБЕККА: Просто не хочу.ДОКТОР ХАРВИ: Ты боишься спать?РЕБЕККА: Нет.ДОКТОР ХАРВИ: Тогда тебе нужно его выпить. Ты выглядишь уставшей.РЕБЕККА: (Пауза.) Я вела себя с ней как стерва. Прямо перед этим. Несколько дней до этого. А на репетиции я была с ней жестокой. Знаете, я прямо рявкнула на нее. Я назвала ее жалкой, обидела ее. Так и было.ДОКТОР ХАРВИ: Ты не знала, что произойдет.РЕБЕККА: От этого не легче. Это все равно не выходит у меня из головы. Это все равно произошло. И все-таки это я была в кабинке. Я подвинула ползунок, чтобы наклонить осветитель. (Пауза.) Мне нужно было самой его сдвинуть. Технически это я ее убила. Этот звук, когда он свалился ей на голову… (Прерывисто дышит.)ДОКТОР ХАРВИ: Это не ты сделала так, чтобы осветитель упал. Ты ее не убивала. В данной ситуации ты тоже жертва. Тебе нужно все это переосмыслить. Иначе воспринимать смерть Ханны.(Длинная пауза.)РЕБЕККА: (Говорит тихо.) Когда Таша оказалась в реке, я думала, что подобные вещи не случаются с такими девушками, как она. Они случаются с такими, как я. Но я ошибалась. Думаю, иногда такое случается и с девушками типа Таши, яркими, выделяющимися. Или с такими, как Ханна. Ничтожествами. С теми, кому отчаянно хочется кому-то нравиться.ДОКТОР ХАРВИ: Такого мнения ты была о Ханне? Считала ее ничтожеством?РЕБЕККА: Все так считали. Этот осветитель должен был упасть на Ташу, но вместо этого убил Ханну. Именно это больше всего меня поразило. Значит, Хейли и Дженни хотели, чтобы Таша молчала, чтобы не вспомнила. Они хотели, чтобы она исчезла. Умерла. Без разницы. Но когда Ханна сказала, что встанет на место Таши, почему они ее не остановили? В смысле, это уже совсем ненормально — просто позволить, чтобы кто-то другой пострадал или даже погиб. Им действительно было настолько все равно? Им было наплевать на нее? Почему они под каким-нибудь предлогом не убрали ее оттуда?ДОКТОР ХАРВИ: Может, они не смогли ничего придумать?(Пауза.)РЕБЕККА: Мне кажется, Хейли старалась сделать так, чтобы мы дождались, пока Наташе станет лучше, но недостаточно старалась. Они не остановили это. Они позволили ей погибнуть. Они позволили мне ее убить.ДОКТОР ХАРВИ: Ты ее не убивала.РЕБЕККА: Я управляла освещением. И я повела себя с ней как стерва. Такая стерва!ДОКТОР ХАРВИ: Почему? Она чем-то тебя расстроила?РЕБЕККА: (То ли смеется, то ли плачет.) Нет. Ханна на самом деле не может — не могла — расстраивать людей. Она была просто… Ханной. А я была занята другим. У меня снова была Таша. (Пауза.) Я стыдилась Ханны. Не хотела, чтобы Таша судила обо мне по ней. Она была ничтожеством. Вы должны помнить о такой хрени, вы ведь сами когда-то учились в школе.ДОКТОР ХАРВИ: Да, считай, что помню.РЕБЕККА: А к какому типу девушек относились вы?ДОКТОР ХАРВИ: Полагаю, что была кем-то вроде тебя. Этаким середнячком.РЕБЕККА: Вы также занимаетесь лечением Наташи, верно?ДОКТОР ХАРВИ: Да.РЕБЕККА: И будете врачом Хейли и Дженни? (Пауза.) Я все еще не говорила с Ташей.ДОКТОР ХАРВИ: А ты хочешь с ней поговорить?РЕБЕККА: Я ни с кем не хочу разговаривать, включая вас. А полицейские всё приходят и задают вопросы, на которые у меня нет ответа. Я рассказала Беннет все, что знала, еще на парковке. Таше, наверное, еще сложнее. Вот так внезапно все вспомнить в тот момент, когда это случилось с Ханной. И попытаться уложить в голове поступки Хейли и Дженни.ДОКТОР ХАРВИ: А у тебя в голове это укладывается?РЕБЕККА: Не знаю. Мы подозревали их в чем-то, но для меня это было как игра. Не думаю, что я действительно в это верила. Не так, как сейчас. Это уже слишком. (Пауза.) Мы с Хейли когда-то были подругами. Мне она нравилась. По крайней мере, тогда.ДОКТОР ХАРВИ: У убийц бывают друзья. И семьи. Они очень даже могут располагать к себе. То, как поступила или не поступила Хейли, не делает ее этаким Злом. Зла не существует.РЕБЕККА: Не думаю, что мама Ханны была бы с этим согласна. (Пауза.) Мы с Ташей… Мы их подначивали. Делали вид, что она начинает вспоминать. Ну, события той ночи и предыдущего дня. Если бы мы этого не делали, Ханна, скорее всего, была бы жива. Рано или поздно это всплывет в газетах. Или в суде. Мама Ханны узнает, что мы были замешаны в этом, и она будет винить и меня тоже.ДОКТОР ХАРВИ: Ты ни в чем не виновата. У матери Ханны горе, но и у тебя тоже. Ты должна перестать себя винить.РЕБЕККА: Думаю, это так ужасно для Таши. Она, наверное, с одной стороны, чувствует себя очень везучей, а с другой — полным дерьмом. Если бы не Ханна, то могла бы погибнуть она. Это, должно быть, сводит ее с ума. (Пауза.) Вы не могли бы дать мне справку об освобождении на следующую неделю, когда снова начнутся занятия в школе? Я не хочу туда возвращаться.ДОКТОР ХАРВИ: Ты не хочешь возвращаться на следующей неделе или вообще?РЕБЕККА: А вы как думаете? (Пауза.) Я хочу, чтобы все журналисты исчезли. Мне кажется, что они не дают мне дышать. В любом случае, мне и так будет тяжело, все будут на меня смотреть. Девушка, которая нажала на кнопку. Девушка, которая не проверила осветительную установку. Мне не хочется слышать это от них. Может, после похорон Ханны мне станет легче. Может, тогда все вернется на круги своя. (Пауза.) За исключением того, что ничего больше не будет как прежде, не так ли?Глава 39Выдержка из газеты «Таймс», понедельник, 1 февраляПолиция поместила под стражу двух шестнадцатилетних девушек, имена которых в интересах следствия не могут быть названы, и предъявила им обвинение в убийстве и попытке причинить тяжкие телесные повреждения. В Брекстонской муниципальной школе сегодня опять начнутся занятия, приостановленные после смерти ученицы старшей школы Ханны Альдертон в прошлый вторник. Директор обратилась к представителям прессы с просьбой уважать личную жизнь учеников и персонала в это трудное для них время. Также был арестован учитель этой школы, которого обвиняют в сексуальной связи с несовершеннолетней.Брекстонская муниципальная школа не так давно получила высокую оценку Комитета по стандартам в сфере образования, но теперь родители учеников обеспокоены тем, что творится в учебном заведении. Существует разделение школьников на тех, кто проживает в более богатых районах этого тихого пригорода, и тех, кто живет в округе Глебероу с высоким уровнем безработицы и большим количеством получателей долговременного пособия. По нашим данным одна из девушек, обвиненных в убийстве Ханны Альдертон, проживает с матерью в этом округе.Выдержка из газеты «Брекстон Геральд», понедельник, 1 февраляПосле трагических событий, произошедших в Брекстонской муниципальной школе на прошлой неделе, полиция подтвердила, что они больше никак не связывают смерть подростка Николы Монро с несчастным случаем чуть ли не со смертельным исходом, произошедшим с Наташей Хоуленд в прошлом месяце. Двум местным девушкам были предъявлены обвинения в убийстве и намеренном причинении тяжких телесных повреждений. Обеим девушкам, имена которых нельзя называть в интересах следствия, по шестнадцать лет, и обе в прошлый вторник были свидетелями гибели Ханны Альдертон. Также по обвинению в сексуальной связи с несовершеннолетней был арестован учитель Брекстонской муниципальной школы. Полиция пока не подтвердила связь этого инцидента с событиями в школе на прошлой неделе.Выдержка из газеты «Сан», понедельник, 1 февраляСекс, наркотики и убийство в школе для среднего класса.Брекстон становится олицетворением сломленной Британии?…хотя имена двух девушек нельзя называть, соседи и родители считали их лучшими подругами одной из жертв. Мать ученицы старшей школы рассказала нам: «Эти трое всегда были вместе. Это такой шок, потому что казалось, что они лучшие подруги. До моей дочери доходили слухи, что они регулярно употребляют наркотики и ходят на вечеринки. Одна из девочек живет в округе Глебероу. Там весьма суровые условия жизни, совсем не такие, как в том районе, где живет Наташа Хоуленд. Может, это из зависти? Но больше всего пугает то, что это может произойти в такой школе, как Брекстонская. Что до учителя — ну, сейчас в газетах часто пишут о подобных случаях, так ведь? Как им позволяют преподавать в школах? Кто их проверяет?»Хотя имя задержанного сотрудника школы нельзя называть, источники сообщают, что это мужчина, преподававший английский язык. Он был временно отстранен от исполнения своих обязанностей и сегодня, когда школа возобновляет занятия, не вернется к работе.Глава 40Взято изМАТЕРИАЛОВ, СОБРАННЫХ ИНСПЕКТОРОМ КЕЙТЛИН БЕННЕТ (НЕОФИЦИАЛЬНАЯ ЗАПИСЬ), ВТОРНИК, 2 ФЕВРАЛЯ;ИСПОЛЬЗОВАНО ДЛЯ ОТЧЕТА СПЕЦИАЛЬНОМУ УПОЛНОМОЧЕННОМУХейли Галлагер продолжает молчать. Она очень бледная. Ее трясет. Не могу ее расколоть. Даже ее мать не может заставить ее говорить.Дженни Колс теперь, после устроенной ею истерики, ведет себя тихо, но остается отрешенной, замкнувшейся в себе. Необходима оценка ее психического состояния.После того как ей были предъявлены доказательства против нее:— записи камер видеонаблюдения;— чек на покупку двух предоплаченных телефонов, найденный в ее шкафчике;— телефоны, найденные в комнатах девочек;— тексты сообщений, отправленных с этих телефонов накануне и в ночь происшествия с Наташей, и когда ей сообщили о том, что учитель английского Питер Геррик признался в ряде случаев сексуальной близости с Дженни (и указал место их встречи в ту ночь, когда их видела Наташа Хоуленд, что она уже вспомнила), истерики прекратились. Единственное, что она произнесла за все это время: «Хейли сказала, что что-нибудь придумает».Мне кажется, что это хоть и не явно, но указывает на то, что Хейли повредила осветительный прибор в школе, от чего Дженни пыталась дистанцироваться. Хейли никак не отреагировала на обвинение. Она все еще отказывается говорить.Кроме телефонов и того факта, что Хейли повредила театральный осветитель, думая, что под ним будет стоять Наташа, имеются улики, найденные на поляне (окурки, упаковки от снотворного «Далман» — такое же принимает мать Дженни, кусок веревки), и признание Геррика в тайных сексуальных отношениях с Дженни, в чем была замешана и Хейли, а также показания Наташи и ее записи в дневнике, который ей поручила вести доктор Харви, — сейчас он рассматривается в качестве доказательства. На основании всего этого мы можем выдвинуть обвинения даже без признательных показаний Хейли Галлагер и Дженни Колс. Хейли может быть предъявлено обвинение в убийстве и намеренном причинении тяжких телесных повреждений, а Дженни — в соучастии в убийстве и намеренном причинении тяжких телесных повреждений. У нас также есть их мобильные телефоны, которыми они пользуются постоянно, и сейчас специалисты пытаются восстановить удаленные сообщения.Нет никаких доказательств того, что Питер Геррик что-либо знал о нападении на Наташу Хоуленд или был каким-то образом причастен к этому, не считая того, что раскрытие его отношений с Дженни спровоцировало нападение на Наташу. Он явно шокирован тем, что девушки зашли так далеко, и растерян. Он утверждает, что был влюблен в Дженни и собирался уйти от жены. Он уже подал заявление об увольнении и был намерен покинуть школу в конце второго семестра, после того как его ученики сдадут экзамены и он исполнит свои обязанности как член экзаменационной комиссии. Прокуратура, тем не менее, выдвинет против него обвинение, но мне кажется, знай он о намерениях Дженни и Хейли навредить Наташе, он остановил бы их или сообщил об этом в полицию, невзирая на последствия.Его отпустили под залог, в данный момент он находится дома. Его жена и двое детей, которые ничего не знали о его романе, сейчас живут у родителей жены в Манчестере.Тело Ханны Альдертон передали семье, похороны состоятся в пятницу. Ее родители попросили полицейских не приходить на погребение, разве что для того, чтобы удерживать журналистов как можно дальше от их дома и места проведения церемонии.Ни Ребекка Крисп, ни Наташа Хоуленд пока не вернулись в школу. Обе планируют продолжить учебу после похорон. Психика Ребекки, по понятным причинам, травмирована после смерти Ханны Альдертон, и ее консультирует доктор Харви. Наташа Хоуленд страдает от чувства вины выжившего, поскольку именно она должна была стоять под сценическим осветителем. Тем не менее доктор Харви уверена, что обе девочки через какое-то время избавятся от этих проблем, этому поспособствует и то, что они дадут свидетельские показания в суде, хотя, без сомнения, для них это будет мучительно.Наташа очень неохотно отдала дневник, который ей поручила вести доктор Харви, что неудивительно, учитывая его содержание, в том числе и свидетельства употребления наркотиков, ее размышления о сексе, друзьях и семье. Впрочем, этот ее письменный отчет полностью подтверждает показания Ребекки Крисп.Глава 41В ночь перед похоронами нервы Бекки были натянуты как струны. Она пребывала в прострации, несмотря на то, что после смерти Ханны, может, только пару раз забила косяк. Время от времени она даже сомневалась в том, что будет еще когда-либо курить траву, но иногда ей хотелось накуриться до одурения. Она ждала, пока стемнеет, перед тем как выйти из дома, и никому не звонила заранее. Она целыми днями никому не звонила. Кто-то слил ее номер телефона прессе, и теперь «iPhone» блокировал все звонки, кроме родителей и Эйдена. Впрочем, ей не нужно было видеть на экране номер мамы, чтобы понять, кто звонит. Кроме тех моментов, когда она была в полиции и на консультации у этого врача-мозгоправа, она все время находилась в мамином поле зрения.Эйден пришел к ней домой, но даже он не знал, как ей помочь в этой ситуации. Дело было не только в смерти Ханны, что само по себе было хреново, но и в том, что именно Бекка управляла осветительной установкой. Как они должны были это обсуждать? Он все это с трудом воспринимал и чувствовал себя неловко, хотя обнимал ее и говорил, что все будет в порядке. Он приходил накуренным, что мало помогало. Она в нем нуждалась — разве он этого не понимал? И та легкость в отношениях между ними исчезла.Но ей нужно было с кем-то поговорить, и она в конце концов пришла сюда.— Она у себя в комнате, — сказала Элисон Хоуленд, сжимая руку Бекки. — Поднимайся. Уверена, она будет рада тебя видеть. У вас обеих завтра тяжелый день.Она говорила членораздельно, но очень быстро, и Бекка заметила бутылку вина на кухонном столе. Она была открыта и на две трети пуста. Бекка не могла ее винить. Таша чуть не умерла. Дважды. Она удивится, если Хоуленды снова выпустят дочь из дома.— Хочешь что-нибудь попить? Или что-то съесть?Бекка отрицательно помотала головой и, выйдя из теплой кухни, стала подниматься по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Ее душила забота взрослых. Они хотели как лучше. Но что они могли?Дверь в Ташину комнату была не заперта, и Бекка тихонько ее приоткрыла, внезапно разнервничавшись. Волноваться было глупо, потому что для этого не было повода, но без общения по телефону и в социальных сетях ей казалось, будто она находится в вакууме. Она привыкла, нажав кнопку, узнавать, как человек себя чувствует, чем занимается. Но теперь этому пришел конец.— Привет, — сказала она. — Я просто подумала, что… — Она пожала плечами. — Ну, знаешь… по поводу завтра.Таша подняла на нее глаза. Она сидела на кровати и изучала содержимое старой коробки из-под обуви, которая стояла возле нее.— Заходи, — наконец произнесла она, подвинувшись, чтобы Бекка могла сесть на кровать. — Рада тебя видеть. У меня такое чувство, что я полжизни не видела никого, кроме Беннет и родителей.— Понимаю, что ты имеешь в виду. Такое впечатление, что мы в тюрьме.— Ты в порядке? — спросила Таша.Бекка кивнула, но сосредоточилась на содержимом коробки. Она была не готова обсуждать свои чувства.— Что это за фигня? — спросила она.Там были старые значки, билеты на концерты, пряди волос, засушенный цветок и тому подобный хлам.— О, просто всякая всячина. Мне нравится хранить вещи, напоминающие о хороших временах. — Она вытащила засушенный фиолетовый цветок. — Это память о том дне, когда мы нашли поляну и сделали ее своим секретным местом. Я увидела его по пути домой. Мне он показался очень красивым на фоне зелени.Рассматривая содержимое коробки, Бекка заметила знакомую вещицу.— О, это мой старый браслет «Livestrong»[17]?Таша вытащила его из коробки.— Ага! Мы тогда учились в шестом классе, и у нас было тестирование. Ну, ты прошла, а я так и не закончила. Ты тогда дала его мне, помнишь?Бекка улыбнулась и кивнула, от нахлынувших воспоминаний у нее на сердце потеплело. Эта коробка была не только для Барби. Она там тоже была. В сокровищнице воспоминаний. Она подумала о Хейли и Дженни.— Как они могли? — тихо спросила она, а Таша тем временем аккуратно закрыла коробку и задвинула ее под кровать.Наташе не нужно было спрашивать, о ком она говорит.— Не думаю, что они хотели меня убить, — произнесла она, теребя пододеяльник. — По крайней мере, не в первый раз. Они хотели меня напугать. Напоили снотворным и бросили в лесу. Но я не думаю, что они хотели моей смерти. — Она помолчала. — Просто все вышло из-под контроля.— Что ты помнишь? — спросила Бекка.Таша казалась такой хрупкой, волосы закрывали ее лицо. Она теперь не была похожа на великолепную королеву пчел, и Бекка сжала ее руку. Она была холодной.— О господи, я не хочу об этом говорить. Такое чувство, что я повторяю это снова и снова — Беннет, в прокуратуре, всем.— Извини, я не подумала.— Это из-за того, что я увидела Ханну так близко. И шок, должно быть, что-то обратно переключил в моем мозге, и он снова нормально заработал. Было такое ощущение, словно открыли кран. — Она посмотрела на Бекку. — А ты-то как? Она была твоей подругой. Она была хорошей девушкой.Сколько людей теперь так говорили о Ханне! Ученица, многого добившаяся, милая девушка и тому подобное, но ведь на самом деле даже учителя редко замечали ее присутствие.— Не думаю, что до меня это уже окончательно дошло. — Бекка чувствовала, как к горлу подступает тошнота. — Я продолжаю видеть панель управления. Когда закрываю глаза, то вижу, как ору на нее и двигаю ползунок, все это одновременно. Не думаю, что это видение когда-нибудь исчезнет.— Это не твоя вина. Ты же знаешь. Они это сделали. — Она отклонилась назад и посмотрела Бекке в глаза. — Это не мы. Я не виновата в том, что не стояла там, и ты не виновата, что осветитель упал. — Она ссутулилась. — Вот бы у меня все еще был дневник, который доктор Харви заставила меня вести. Может, я заведу другой. Знаешь, это расслабляет. Не думала, что когда-нибудь буду вести дневник, но он помог мне выкинуть мусор из головы.— А где он?— В полиции. Они забрали его, как только я о нем упомянула.Они обе издали стон.— Боже, как я хочу курить! — сказала Бекка. — Думаешь, журналистам видно окно с того места, где они припарковались?— Мне уже все равно. Я не выхожу из дома, не считая посещений полицейского участка. Надеюсь, завтра они отстанут.— Может, погибнет еще какой-то подросток, и это их отвлечет, — пробормотала Бекка, а затем поняла, насколько ужасно то, что она произнесла. Впрочем, это не помешало им обеим рассмеяться. Черный юмор. Что еще оставалось?— Давай сядем на пол возле окна, — сказала Таша, приоткрыв его на пару дюймов. — Я выключу свет. И они смогут увидеть только светящийся кончик сигареты. Подумаешь!Холодный воздух проникал через щель, и Бекка села к стене, положив подбородок на колени. Она стала зеркальным отражением Таши, только менее изящным и с полноватыми бедрами. Чуть приоткрытого окна было недостаточно, чтобы комната, а то и весь второй этаж не пропах сигаретным дымом, но сегодня, да и потом, Хоулендов это вряд ли станет беспокоить. Элисон просто нальет себе очередной бокал вина и будет размышлять над тем, что она как мать сделала не так, не осознавая, что весь этот жуткий бред не имеет ни малейшего отношения к воспитанию — хорошему или плохому, да какому угодно. Дело в них самих. В их мире. И их родители ни хрена не могли поделать с этим.— Хочешь, вместе пойдем на похороны? — спросила Таша после того, как выключила свет. — Пусть зеваки немного выпустят пар. Там их будет много.— Конечно, — ответила Бекка.Она испытала облегчение, такое сильное, что сердце потеплело и начало гнать это тепло к конечностям. Она не хотела, чтобы люди пялились на нее одну. А Таша в данной ситуации была трагической жертвой — не настолько трагичной, как Ханна, но Ханны больше не было. Наташа была центром всего этого. Если она будет рядом, то, может, люди не будут видеть в ней жуткого монстра. Девушка, которая случайно убила свою лучшую подругу. Может быть, кто-то из улья вообще считает, что она была заодно с теми двумя. Она знала, что происходит в гудящем рое. Любую историю там стараются приукрасить.— Я попрошу папу подъехать к твоему дому, а потом мы поедем следом за вашей машиной, хорошо? — спросила она, выпуская струю дыма. От сигареты у нее немного кружилась голова, но курение не спасало от легкого подташнивания, с которым она училась жить. Она целыми днями практически ничего не ела и почти не курила. Во рту было гадко, но она снова затянулась.— Хорошо, — сказала Таша. — Пусть уже это поскорее произойдет, пусть все закончится.— Я тоже этого хочу.Бедная Ханна! Даже сейчас, на этом последнем для нее, столь значимом мероприятии, когда наконец она, которая с трудом могла наскрести пять или шесть друзей для празднования дня рождения, все-таки соберет большую часть старшеклассников, от нее все равно пытаются отмахнуться. «Извини, Ханна, — мысленно произнесла Бекка, запрокинув голову, чтобы остановить жгучие слезы, которые вытекали из колодца жалости и стыда внутри нее. — Извини, что я была такой стервой».— Ты собираешься в школу в понедельник? — спросила Бекка.— Да. А ты?Бекка кивнула.— Я бы хотела пойти в какое-нибудь другое место, но тогда вместо детей и учителей, которых я знаю, на меня будут пялиться незнакомцы.— Ну и ну! Тебе кто-то писал?— Нет. Я отключила телефон. Мне нужна новая симка. К тому же я не очень хочу обсуждать все это.— У нас был кое-кто из учителей, но я с ними практически не разговаривала, — сказала Таша. — Предоставила это маме. Хотя я заглядывала в «Facebook». Куча людей пишет на наших страницах, если ты не видела. — Она слегка улыбнулась. — Мы теперь вроде как мини-знаменитости.Бекка могла поспорить, что на стене Таши отметилось намного больше людей, чем на ее, но все равно было приятно слышать, что о них думают.— Страницы Хейли и Дженни удалены, — тихим голосом продолжала Таша. — Думаю, их убрала полиция или их родители. Скорее всего, полиция. — Она помолчала. — А страница Ханны осталась. Мы не были друг у друга в друзьях. Но я на самом деле даже рада этому. Было бы странно видеть ее последние записи. — Она посмотрела на Бекку. — Извини. Я не подумала. Для тебя это ужаснее, чем для меня. Она была твоей подругой. И ты… ну, ты и сама знаешь, что тогда случилось.Я наклонила осветитель. Да, она это сделала. Намеренно или нет, она, Ребекка Крисп, убила свою лучшую подругу. Это была ее схема освещения, это она позволила Хейли залезть на стремянку и подвинуть осветитель, несмотря на все свои подозрения и на ее неподготовленность. Это ее роковая ошибка. Она тем самым им подсобила.— И эти кучи дерьма о мистере Геррике, — сказала Таша. — Хоть теперь я и вспомнила, все равно мне это кажется таким странным. В смысле, из всех учителей — мистер Геррик? Ему далеко до мистера Джонса, правда? Мистера Джонса я бы, наверное, смогла понять. Но мистер Геррик? — Она покачала головой. — Я знала, что Дженни спала со всеми, но я думала, что она разборчивее.Бекка фыркнула, а потом захихикала, может, чтобы не позволить слезам жалости, в том числе и к себе, вырваться наружу.— Я просто не могу представить, как они этим занимаются. — Только она это сказала, ее воображение выдало картинку. Дженни и мистер Геррик на его столе, его спущенные штаны едва держатся на бедрах, пока он трудится. — Ох, черт, теперь я это вообразила!— Ты хотя бы не видела этого в реальности! — сказала Таша.Они снова рассмеялись, но их тихий смех вскоре угас. Они обе через столько всего прошли и слишком устали для смеха до колик в животе. «Мы чересчур опустошенные для этого, — подумала Бекка. — Из нас высосали все эмоции».— Мне он нравился, — наконец сказала она, стрельнув в окно непогасший окурок. — Он был добрым, если ты понимаешь, о чем я.— Да уж, — ответила Таша. — Думаю, что понимаю.— И он окончательно испортил себе жизнь. В смысле он же не просто переспал со старшеклассницей. Он причастен и ко всему остальному дерьму. К тому, что они сделали, чтобы сохранить все это в секрете. — Она посмотрела на Ташу. — Как думаешь, что он чувствует? — Она помолчала. — Как они себя чувствуют?Не нужно было называть их имена. С этих пор «они» всегда будет означать двух остальных Барби.Таша повернулась к окну и посмотрела на улицу. Она долго молчала.— Пойманными и напуганными, — наконец сказала она. — И им жаль, что все так вышло. — После паузы она добавила: — Очень, очень жаль.— Да, — сказала Бекка. — Думаю, ты права.Таша поднялась и включила свет.— А ты видела эту девушку, Эмму? В «Facebook». Подружку Эйдена.— Кого? — У Бекки скрутило живот, но она уже этому не удивлялась. — Я туда не заходила.— Я просто видела, что она написала на его стене что-то вроде «рада, что во всем разобрались». — Таша протянула Бекке руку и помогла ей подняться. — Так что я зашла на ее страницу, а там не оказалось настроек приватности, и еще она написала во вторник, что вроде бы спасла парня от тюрьмы. О чем это она? Ты ее знаешь?Бекке стало плохо. Нет, она ее не знала. Каким образом она могла спасти Эйдена? Это Бекка спасла Эйдена, заставив Беннет обыскать шкафчики девочек. Или Беннет их обыскала, потому что эта девушка каким-то образом обеспечила Эйдену алиби? Он неохотно рассказывал о допросе, просто сказал, что им нужно было кое-что обсудить. И вдобавок ко всему, как Таша попадает на страницу Эйдена в «Facebook»? Они теперь друзья? Он ее добавил?— Не уверена, — ответила она. — Может, и знаю. Я иногда путаюсь. У него много друзей-музыкантов. — Она надеялась, что это прозвучало непринужденно, но внутри у нее все пылало. Он странно себя вел, но она думала, что это из-за Ханны, а не потому, что сделал что-то такое.— Он ничего тебе об этом не сказал? — Таша пристально смотрела на нее.Бекка покачала головой. Почему-то она почувствовала себя неудачницей.— Тогда, может, я все неправильно поняла, — сказала Таша. — Откуда нам знать, о чем это она? Может, вообще о ком-то другом. Или просто пошутила.— Да, наверное, что-то в этом роде. — Бекке вдруг захотелось побыть одной, чтобы тараканы в ее голове не метались как угорелые и ей не приходилось бы делать вид, что она кого-то слушает. — В любом случае мне пора домой. Мама, наверное, уже психует. Она не хотела, чтобы я вообще выходила из дома.— Я тебя понимаю. С моей то же самое. Так вы завтра заедете к нам? Давай в десять?— Конечно. Не хочу прийти туда одна. Лучше с тобой.Таша заключила ее в такие крепкие объятия, что Бекка почувствовала ее частое сердцебиение.— Спасибо за все, Бекка. Ты замечательная. Я не знаю, как бы я без тебя справилась. Правда не знаю.Бекка обняла ее в ответ, при этом думая о Ханне.— До завтра, — сказала она. — Давай покончим со всем этим.Она помахала рукой Элисон Хоуленд, которая все еще пила в кухне, и ушла. Выйдя на улицу, надвинула на лицо капюшон и опустила голову.Журналисты, которые все еще сидели в засаде возле ее и Наташиного домов, могли ее сфотографировать, но снимок был бы неудачным. Да и что такого, если в газетах сообщат, что два пострадавших подростка встречались перед похоронами? Какое это имеет значение? Бекка понимала, что ее все меньше и меньше волнует окружающий мир. Она просто хотела, чтобы их оставили в покое и дали им возможность прийти в себя.На полпути к дому ее телефон завибрировал. Это была эсэмэска от Эйдена, он интересовался, как она, а еще написал, что, если она хочет, он может пойти на похороны. Джейми тоже решил пойти, он все равно будет его подвозить. Три смайлика и поцелуй в конце. Ее пальцы зудели. Все зудело, кроме сердца, — оно болело. Джейми захотел, чтобы он подвез его завтра, и он вдруг решил, что пойдет на похороны? Было ли ей место в этой картине? Почему он не захотел пойти туда из-за нее? Он же вроде как любит ее! Гнев отхлынул от ее головы к пальцам, и они забегали по экрану.Кто такая Эмма?? Как она спасла тебя от тюрьмы??И когда ты успел добавить Ташу в Fb?????Пауза. Казалось, что его ответа пришлось ждать вечность.Ты отслеживаешь мой Fb??Серьезно??Ее гнев был поглощен стыдом.Отвечай на вопросы!!На глаза навернулись слезы. Она сдерживала их, пока думала о Ханне, но сейчас уже не могла. Какое дерьмо! Ханна умерла, но расплакалась она от мысли, что Эйден ее бросает.Увидимся завтра. Не время для этого.Она застонала от ярости и чуть не зашвырнула телефон в ближайшие кусты. Теперь она чувствовала себя обиженной и глупой. Зачем она это сделала? Не могла просто спустить все на тормозах и подождать? И все же, почему он ей об этом не рассказал? И почему он был так холоден? После всего, что случилось, всего, что она пережила — и все еще переживала, — почему он не мог просто быть милым? Он знал, что она иногда ведет себя не вполне адекватно, и мог хотя бы попытаться ее успокоить. И почему ей всегда приходится извиняться за то, что она вела себя как дура?Бекка шла как в тумане, а придя домой, хлопнула дверью и побежала наверх, в свое святилище, чтобы мама ее не перехватила. Она бросилась на кровать и расплакалась. Убеждая себя, что плачет из-за Ханны, она понимала, что это неправда. Как бы жалко это ни выглядело, но она плакала из-за себя.Глава 42Солнце сияло, и его лучи осветили Ханну, переключив внимание толпы на нее, чего не было ни разу за ее такую короткую жизнь. Бекка подумала, что она наверняка чувствовала бы себя неловко, если бы могла что-то чувствовать. Пока они выходили из церкви и пробирались через кладбище на парковку, она косилась на Ташу, чье лицо было наполовину скрыто большими очками-капельками. Она пожалела, что не догадалась надеть очки. И вот теперь шла, чувствуя, что ее заплаканное лицо покрылось красными пятнами, и все видели, как ей неловко. На похороны пришло много людей. В церкви яблоку негде было упасть.Она пыталась поймать взгляд мамы Ханны, но та либо полностью погрузилась в свое горе, либо избегала смотреть на Бекку. От этого у Бекки скрутило живот. Не увидев Эйдена или Джейми Мак-Махона, она решила, что они, должно быть, где-то сзади. Сначала короткую речь произнес отец Ханны, потом викарий, после чего объявили, что поминальная служба по Ханне состоится через несколько месяцев. Им нужно было время, чтобы смириться со своей утратой.— И кто тогда придет? — тихо прошептала Таша, хотя это была жестокая, но правда. О Ханне быстро забудут.Бекка была рада покинуть церковь. Ей было страшно смотреть на гроб и представлять внутри него Ханну, холодную и посиневшую. Она вообразила, как ее глаза открываются и в них пылает гнев и жажда мести. За кем она придет? За Хейли или за ней?— Это было ужасно, — сказала Бекка, борясь с желанием закурить.Их родители тихо разговаривали, стоя за ними, и вид у них был такой, будто они знали то, что подросткам знать не дано. Будто нечто магическое давало им это понимание. Бекка считала, что это фигня.— Мне было невыносимо видеть ее там, знаешь? — снова заговорила она. — Я не могла отделаться от мысли, что она может все слышать, ну или как-то воспринимать.— Она мертва, — сказала Таша. Бекка не могла видеть ее глаза, только поджатые губы. — Я тоже была мертва, помнишь? Там ничего нет. — Она помолчала. — О господи, они идут!Бекка посмотрела в ту сторону. На них надвигалась этакая волна женственности — девочки с прическами и в черных нарядах, которые были слишком обтягивающими и слишком хорошо продуманными как для настоящего горя. Будущие Барби. Позже в «Instagram» появятся их фото.Они подошли к Таше, как бы пропитав собою пространство вокруг нее, как дешевый парфюм. Не глядя на Бекку, будто не замечая ее, они ее оттеснили. Девочки принялись изливать свои чувства по поводу Хейли и Дженни, а также Ханны, говорили, как это все ужасно. А еще они радовались тому, что с Ташей теперь все в порядке. Так типично для них!Мама Бекки, стоящая позади, не заметила, что она оказалась в стороне от всех. Она слушала Элисон Хоуленд, слегка наклонив голову и обнимая ее одной рукой. Обе, конечно, выглядели безупречно, но Элисон выделялась своей гламурностью. «Извини, мам, — мысленно произнесла Бекка, наблюдая за тем, как одна говорит, а другая слушает. — Ты же тоже никогда не была Барби, не так ли?»— Я хочу забрать те браслеты, — сказала Элисон со слезами на глазах. — Наташа сама их выбирала, понимаешь? Эти девочки были ее лучшими подругами. Я думала, они ее любят.— Я этого не могу понять! — отозвалась мама Бекки. — Как они дошли до такого? Я не знала Дженни, но Хейли всегда была таким милым ребенком, она приходила к нам играть. И к тому же она такая красивая. Бедная Наташа…Бекка отвлеклась от них, когда Викки Спрингер осторожно протиснулась мимо нее в священный круг Таши. Бекка подумала, что даже ее собственная мать больше сочувствует Таше, чем ей, своей дочери, или бедной погибшей Ханне! Она окинула взглядом толпу, высматривая Эйдена, но вместо него увидела Аманду Альдертон. С тех пор как Бекка видела маму Ханны в последний раз, она похудела килограммов на пять-шесть. В этот момент она принимала соболезнования от незнакомых Бекке людей. Аманда была бледной и изможденной. Боль ощущалась в каждом ее движении, куда и подевался ее искрящийся юмор. Бекке стало плохо, как только она взглянула на нее, но она глубоко вздохнула и заставила себя подойти. Она вдруг осознала, что ей нравятся Альдертоны. Даже при том, что в душе она насмехалась над ними, в их компании ей было тепло. «Слишком поздно, Бекс, — сказала она себе. — Разве то, что они тебе нравятся, может что-то изменить? Больше не будет семейных обедов, не будет сэндвичей у них на кухне». Эта мысль подействовала на нее сильнее, чем даже вид гроба, и, не успев дойти до мамы Ханны, она заплакала. Горячие слезы полились сами собой.Бекка стала шмыгать носом, вытирая его тыльной стороной кисти, не заботясь о том, как это выглядит.— Мне так жаль! — сказала она. — Мне так жаль!Она умоляюще смотрела на женщину. Ей нужно было знать, что на нее не держат зла. Ей нужно было, чтобы мама Ханны ее обняла, сказала, что надо как-то с этим жить.Но та не сделала ни того, ни другого. Какое-то время они просто молча смотрели друг на друга. Бекка плакала, а Аманда была воплощением горя. Из-за слез Бекка не могла разобрать выражения лица женщины. Рядом с ними стоял, опустив голову, Марк Притчард; менее самоуверенный, чем обычно, он разговаривал с Джеймсом Энсором. Теперь они оба смотрели на Бекку.— Мне очень жаль, — повторила она, на этот раз тише, почти шепотом.— Мы не виним тебя, Ребекка, — сказала мама Ханны. При этом она даже не прикоснулась к ней, и в ее голосе было мало тепла. Ребекка. Так формально. — Мы знаем, что ты не виновата в смерти Ханны.— Спасибо, — сказала Бекка. — Знаете, я любила ее. Она была моей лучшей подругой. — Она вытерла слезы и теперь все четко видела.— Да, была. — Аманда Альдертон выпрямилась, став на пару сантиметров выше. — Она была тебе хорошим другом. Жаль, что ты так легко могла отвлекаться…После этого она отвернулась, и Бекка восприняла это как пощечину. У нее отвисла челюсть. Конечно Ханна рассказывала маме о Бекке. Ханна рассказывала маме обовсем.— Я не… — пробормотала она. — Я не хотела…Но Аманда Альдертон уже не слушала ее. Солнечный свет, с трудом рассеивающий февральский холод, вдруг стал слишком ярким. Бекка больше не могла тут находиться. Она нигде не могла находиться. Она хотела побежать в церковь, упасть на гроб Ханны и молить ее о прощении.— Это она сгоряча.Бекка чуть не подпрыгнула, а потом расслабилась, испытав облегчение. Это была Таша, избавившаяся от своих новых послушников.— Мне кажется, на поминках она захочет, чтобы ты произнесла речь или что-то в этом духе. На кремации во второй половине дня будут присутствовать только члены семьи.Бекка испытала двойное облегчение от того, что ей не придется смотреть на все это после разговора с Амандой. Наташа кивком указала на толпу, которая начинала потихоньку рассасываться, — все возвращались к своим делам:— Полицию видно за версту. Вон там, возле Джейми и Эйдена.Бекка посмотрела туда. Эйден курил под деревьями, Джейми стоял рядом. Ее сердце радостно встрепенулось и тут же упало. Ей нужно было с ним поговорить. Все уладить.— Видишь? — спросила Таша. — Возле выхода.Бекка оторвала взгляд от Эйдена и сразу заметила полицейских. Четверо мужчин у церковных ворот, в костюмах, хотя они не принимали участия в церемонии. Их лица были обращены в сторону журналистов, которые, без сомнений, искали возможности сделать побольше снимков для унылых страниц своих изданий. Два офицера одновременно вытащили переговорные устройства и подали сигнал остальным.— Что-то происходит, — нахмурившись, пробормотала Бекка.— Всегда что-то происходит, — сказала Таша. — Они полицейские. Думаю, это нас не касается. — Она взяла Бекку под руку. — Пойдем поговорим с Джейми и Эйденом.Это Бекка и хотела сделать… но только не вместе с Ташей. Мама уговорила ее оставить телефон дома, в знак уважения, что бы это ни значило, и все вздохи и просьбы Бекки не заставили ее отступиться, поэтому Бекка не знала, писал он ей или нет. Если писал, то она не хотела, чтобы он подумал, что она не ответила, так как недовольна им, и теперь она не знала, стоит ли ей быть не в духе. Господи, любовь ведь не должна быть такой сложной, правда?Она злилась на маму. Ее уговоры наверняка не имели ничего общего с уважением — она просто не хотела, чтобы в какой-нибудь газете появились фото, на которых Бекка играет в телефоне во время похорон подруги, которую она нечаянно убила. Вообще-то Бекке этого тоже не хотелось. Особенно после разговора с Амандой Альдертон. Но это не главное.— Привет, девчонки, — сказал Джейми. — Как вы?— Это так ужасно! — воскликнула Наташа. — Все это до сих пор кажется чем-то нереальным. Да, Бекс?— Да. Ужасно.Эйден смотрел на нее из-под закрывающих лицо волос. Обычно ей нравилось, что у него длинные волосы, но сейчас у нее возникло ощущение, что он использует их как барьер между ними. Он даже не прикоснулся к ней, не взял за руку, только спросил:— Ты в порядке?Она кивнула.— Бекка удивительная, — щебетала Таша. — Я бы не справилась без нее.— Ты хорошо выглядишь, — сказал Джейми. — И я слышал, что к тебе вернулась память, это правда?Бекка решила не участвовать в этом бессмысленном разговоре. Сердце стучало у нее в ушах.— Можем поговорить? — мягко спросила она у Эйдена, взяв его за руку, и отвела его в сторону. — Ну, о вчерашнем вечере. Я была расстроена и, наверное, перегнула палку…— Ты всегда перегибаешь палку, Бекс. — У него был голос очень уставшего человека. Измученного. — Как ты думаешь, почему я не всегда тебе все рассказываю?— Что ты имеешь в виду, что именно ты мне не всегда рассказываешь?— Видишь? Ты опять это делаешь. Неужели ты считаешь, что сейчас это уместно?Он смотрел на нее, как на ребенка, и это ее задевало. Она покраснела. Разве она этого хотела?— Я не собиралась с тобой ругаться или выяснять отношения, — сказала она, ненавидя себя за то, что выглядит такой зависимой. — Я просто хотела извиниться. — Но я все еще хочу знать, кто такая Эмма и как так вышло, что вы с Ташей друзья на «Facebook». Она отбросила эту мысль.— Ты всегда извиняешься, — сказал Эйден. — И всегда действительно считаешь себя неправой — какое-то время. Но твоя ревность и неуверенность никуда не деваются. Это выносит мне мозг.— Я не это имела в виду, я…Она расплакалась, по ее щекам потекли горячие горькие слезы.— Эмма просто моя подруга. Она работает в баре. После того как я отвез тебя домой в ту ночь, я заехал туда выпить чего-нибудь, а потом мы пошли и накурились возле реки и уснули в моей машине. Она подтвердила это в полиции, и меня отпустили.— Почему ты просто мне не рассказал? — спросила Бекка. — Я бы поняла.Но, произнося эти слова, она осознавала, что это ложь. Она бы рассвирепела. Бекка считала, что это их место. Это они туда приезжали. И кто эта девушка, с которой он так классно дружил, что даже ни разу о ней не упомянул? Между ними что-то было? Эмма. Наверное, круче нее и старше. Не жалкий подросток, как Бекка.— Это вранье, и ты это знаешь, — сказал он, прикуривая очередную сигарету.Он дрожащей рукой протянул ей пачку. Она взяла сигарету. Ее не волновало, что скажет мама и что журналисты могут это увидеть.— Я не хочу делать это здесь, — продолжил он.— Делать что? — Не говори этого, не говори этого! — Ты меня больше не любишь? — Вот и он, вопрос, произнесенный плаксивым голосом.— Все не так просто. — Он старался не смотреть ей в глаза. — Ты мне все еще небезразлична. — Он топтался на месте, в то время как Бекке казалось, что вокруг все замерло. Он собирался это сделать. На самом деле. — Но последние пару недель были хреновыми. Для нас обоих. Думаю, нам нужно какое-то время не видеться. Все обдумать. Ну, знаешь…Она не знала. Она не хотела этого знать.— И это на похоронах Ханны… — Она больше ничего не смогла выдавить из себя.— Я не хотел делать это здесь.Это прозвучало так жалко. Он был жалким. Вдруг ее захлестнул гнев.— Какого черта ты вообще сюда пришел? — спросила она. Джейми и Таша оглянулись — ее голос, будто нож, резанул воздух. — Зачем?— Я подумал, что ты можешь…Этот вопрос поставил его в тупик, и Бекке это понравилось. Она прервала его — что бы он ни собирался сказать, это было фигней:— Ты меня хорошо знаешь. И ты знал, что я захочу об этом поговорить. Так зачем ты пришел, если не хотел делать это здесь?— Я не подумал, — пробормотал он.— Эй, вы там! — попытался вмешаться Джейми, но Бекка метнула на него такой взгляд, что он сразу умолк.Это было не его дело, он не был ее отцом и не ее он вытаскивал из реки. Так что ему лучше заткнуться.— Ты пришел сюда не ради меня. Ты пришел ради себя. Хотел, чтобы тебе полегчало, и ты знал, что я не буду устраивать скандал на похоронах моей лучшей подруги. — Она сделала глубокий, прерывистый вздох и вытерла слезы. — Думаю, тебе лучше уйти. — Она развернулась и пошла к воротам, все еще держа в руке сигарету.— Бекка! — окликнула ее Таша.Она не остановилась. И она не могла оглянуться. Если бы она это сделала, Эйден понял бы, что ее сердце разбито. Она прислонилась к стене и глубоко затянулась, хотя заметила поблескивающие в кустах объективы камер. Ей было все равно. Да пошли они все.Она выпустила дым, обжигавший легкие. Ее руки дрожали, а ноги так просто тряслись.— Патрульные уже едут туда? Мне приехать?Она краем уха слышала, как полицейский разговаривал по рации, расхаживая в нескольких футах от нее. Эйден действительно это сделал. Он ее бросил.— Пресса уже в курсе? Они просто оставили здесь пару своих машин.Она не могла определить, что было для нее более сюрреалистичным — смерть Ханны или то, что Эйден ее больше не хочет. Может, Ханна над этим посмеялась бы. Может, она бы подумала, что Бекка это заслужила.— Я уже еду.Нет, она бы не стала смеяться. Ханна была не такой. Она повела бы Бекку выпить горячего шоколада, взяла бы им по куску торта и слушала бы Бекку, а та плакала бы, курила и говорила о любви и коварстве. Она бы нашла подходящие слова. Ханна очень хорошая. Ханна была очень хорошей.Теперь слезы потекли ручьями.Глава 43Выдержка из газеты «Брекстон Сэтеди Геральд», суббота, 6 февраляСкандал, разразившийся в Брекстонской муниципальной школе, имеет мрачное продолжение. Питера Геррика, 38-летнего школьного учителя английского и члена экзаменационной комиссии, нашли мертвым в собственном доме вчера, когда хоронили Ханну Альдертон, убитую во время репетиции пьесы 26 января. Близкие к следствию источники сообщили, что мистера Геррика отстранили от работы, хотя не было оснований полагать, что он причастен к смерти подростка. Мистер Геррик, отец двоих детей, предположительно находился один дома в момент смерти, и полиция не считает, что кто-то может быть причастен к произошедшему.Хотя полиция не подтвердила, что именно мистер Геррик был тем сотрудником школы, которого обвинили в сексуальных отношениях с несовершеннолетней, источники подтверждают, что ввиду его смерти прокуратура прекращает расследование данного дела.Две шестнадцатилетние девушки, имена которых не могут быть названы в интересах следствия, остаются под стражей. Им были предъявлены обвинения в убийстве и соучастии в убийстве Ханны Альдертон.В Брекстонской муниципальной школе вчера отменили занятия, чтобы ученики и преподавательский состав могли пойти на похороны убитой старшеклассницы Ханны Альдертон. Хотя ярко светило солнце, его затмевало горе ее сверстников и их родителей, которые плакали и обнимались возле церкви после короткой службы. Считается, что не Ханна должна была стать жертвой. Наш источник не сообщает, на кого изначально готовилось покушение, но Ханна Альдертон училась в той же школе, что и Наташа Хоуленд (на верхнем слева фото со вчерашних похорон), которую в январе нашли едва не умиршей в реке.Также на похоронах присутствовала Ребекка Крисп (вверху справа, с сигаретой), которая, как и Наташа Хоуленд, не посещала школу после смерти Ханны Альдертон. Обеих девушек несколько раз видели входящими в полицейский участок и выходящими из него, но ни одна из них не проходит по делу как подозреваемая. Обе девушки присутствовали в школьном актовом зале в момент смерти Ханны Альдертон. Совершенно очевидно, что смерть подруги сильно сказалась на Ребекке Крисп.Хотя директор и правление школы официально обратились к представителям прессы с просьбой дать возможность ученикам спокойно вернуться к учебе, многие родители, обеспокоенные последними событиями, потребовали, чтобы в школе какое-то время находился сотрудник полиции по связям с общественностью, а также провести расследование относительно того, как подобные события могли произойти в заведении, которое всегда было на хорошем счету.Глава 44Выдержка изПОКАЗАНИЙ НАТАШИ ХОУЛЕНД, ВЗЯТЫХ ИНСПЕКТОРОМ КЕЙТЛИН БЕННЕТ И СЕРЖАНТОМ МАРКОМ АПЛИНОМ ВО ВТОРНИК, 26 ЯНВАРЯ.ДОКТОР АННАБЕЛЬ ХАРВИ ПРИСУТСТВОВАЛА В КАЧЕСТВЕ ЗАКОННОГО ПРЕДСТАВИТЕЛЯ.Начало процедуры: 20.15.Это было в четверг после школы. Да, седьмого января. За день до того, как я оказалась в реке. Так странно все это помнить. Будто в голове просто открылась коробка и все воспоминания — как черт из табакерки — выскочили и заняли свои места. Извините. Я попытаюсь не отвлекаться. Да, я в порядке, хотя меня все еще немного трясет. Это было ужасно! Ханна… Господи, бедная Ханна!Ладно. Вот что я помню. Я пошла за ними в четверг после школы. Да, за Дженни и Хейли. Они в последнее время так странно вели себя по отношению ко мне. Даже больше чем странно, у меня сложилось впечатление, что они не хотят со мной общаться. Да, какое-то время именно так и было. Может, несколько месяцев. И с каждым днем все было хуже и хуже. Иногда они отпускали всякие колкости. Я отчаянно пыталась выяснить, что сделала не так, но мне это не удавалось. Я просто хотела вернуть своих подруг, а не понимать, что в лучшем случае они делают вид, что я им нравлюсь.Итак, четверг. Они держались отстраненно, и было видно, что они заодно, что их что-то объединяет. Я и раньше видела, как они над чем-то вместе хихикают. Они говорили, что это пустяки. В обед я предложила им после школы пойти посидеть в «Starbucks». У меня деньги были, у Дженни их никогда не было, а родители Хейли строже моих в отношении карманных расходов, типа она должна зарабатывать на это, помогая по дому и присматривая за младшим братом. А мои родители просто давали мне деньги, когда я просила, так что я не сомневалась, что они пойдут, раз это будет за мой счет. Это некрасиво звучит, правда? Будто я пыталась их купить, но, получается, пыталась. Хейли сказала, что ей нужно пойти на крытую дорожку потренироваться, а Дженни заявила, что останется после уроков на дополнительное занятие по математике — она должна была пересдавать экзамен.У меня возникло ощущение, что они обе мне врут, и это было действительно больно. Они и раньше мне врали, но в тот раз это вывело меня из себя. Ну почему они просто не могли быть со мной честными? В общем, я — господи, я поступила как самая настоящая неудачница — пошла на кафедру математики и посмотрела расписание занятий в группе пересдающих, но на сегодня занятий не было. Я даже подошла к мистеру Расселу-Вудсу — он заведует кафедрой математики — и сказала ему, что Дженни попросила меня уточнить насчет занятий на сегодня, но он ответил, что занятий не будет.Так или иначе, я сделала вид, что ухожу, а потом пошла за ними. Я знала, что они за спортзалом, Хейли там всегда курит. Теперь они прятались там от меня! Они оставались в школе до пяти часов, и теперь я знаю почему — мистер Геррик освобождался в это время. Я была в толстовке с капюшоном, который на всякий случай натянула на голову, но они ни разу не обернулись. Они были слишком увлечены, разговаривали, держась за руки, и смеялись. Это меня сильно ранило. Я не собиралась догонять их и устраивать скандал, я просто хотела знать, чем таким интересным они будут заняты, что им пришлось соврать мне.Они пошли к большой парковке возле супермаркета «ASDA». Представляете, где это? Значит, вы знаете, что там задняя часть парковки всегда полупустая. И там темно. Не знаю, зачем ее сделали такой большой, — будто весь Брекстон мог ринуться туда за покупками. Но, как бы то ни было, они пошли туда. Я уже думала, что, может, они просто решили встретить папу Хейли или кто-то должен подвезти их домой… Но зачем им тогда идти на парковку? Они могли пройтись пешком или сесть на автобус, и добрались бы домой быстрее. Мне уже было все равно, почему они отделались от меня, я просто хотела узнать, зачем они направляются именно в это место.Я старалась не приближаться к ним, шла вдоль стены, где стоят все эти огромные мусорные баки, прячась за ними. К тому времени уже было ни черта не видно и похолодало. Я слышала, что они продолжают смеяться и разговаривать, но уже тише.Затем подъехала машина. Темный внедорожник. Когда дверь открылась и Дженни забралась внутрь, я мельком увидела мужчину за рулем, но не рассмотрела, кто это. Хейли помахала ему рукой. Он ей что-то сказал, я не расслышала, и она ответила, что все в порядке и ей не холодно.Дженни была с ним в машине примерно полчаса. А может, минут сорок пять. К тому времени я ужасно замерзла. Хейли пошла в кафе и купила кофе, но все это время она была неподалеку. На ней были угги и добротное теплое пальто. Она подготовилась. Мне же было очень холодно, но я не могла двинуться с места, опасаясь быть замеченной. Окна машины запотели, несмотря на то что двигатель был выключен. Я была шокирована, хотя удивляться тут было нечему. В смысле, все мы знаем, что Дженни отнюдь не девственница, и раз она села в машину к мужчине, они же там не в шахматы играли, так ведь?В общем, когда я окончательно замерзла, двигатель завелся, и машина подъехала к Хейли. Окно опустилось, и я увидела Дженни на переднем сиденье, она сказала что-то — наверное, что их развезут по домам или что-то другое, и я рассмотрела мужчину за рулем. Это был мистер Геррик. Я была в этом уверена.У меня было ощущение, что мне дали под дых. Мистер Геррик?! Он казался мне таким милым. Даже немного неуклюжим. Он ну совсем не тянул на горячего парня. Как он мог спать с Дженни? Мне пришло в голову, что она просто таким образом пыталась обеспечить себе пересдачу экзамена по математике или что-то в этом духе. Я недоумевала. Когда я пришла домой, я уже не была уверена, что на самом деле видела его. Может, это был другой мужчина, просто немного похожий на него. Я ведь видела его мельком и могла ошибиться. Я даже не знала, что и думать.Так что в пятницу я встала рано — на этот раз надела свое самое теплое пальто — и отправилась к школьной парковке. Я слонялась там, делая вид, что жду кого-то, и уже придумала отговорку — мол, мама должна привезти мне забытый учебник или что-то еще. Но никто не поинтересовался, что я там делаю. Вы когда-нибудь видели учителей утром? Думаю, до того как они не пропитаются кофе в учительской, они ненавидят школу даже больше, чем мы. Как бы то ни было, я наконец увидела машину с тем же номером — я не запомнила его полностью, я же не детектив, но три первых символа отложились в моей памяти. И это был он. Это был мистер Геррик.Мне стало плохо. Действительно плохо. Я не знала, что делать. Но я знала наверняка, что это неправильно и это следует как-то прекратить. Наверное, поэтому они мне и не рассказали. Они знали, что для меня это ненормально. Ну, он же учитель, женат, и у него есть дети, и все такое. И он к тому же не выглядит сексуально. Я этого не понимала. Может, он использовал свое положение, чтобы заполучить Дженни? Может, ей совсем этого не хотелось? Голова гудела от этих мыслей.Я ни на чем не могла сконцентрироваться, а потом на перемене объявили о прослушивании для школьной постановки, и я отправила им сообщение, написала, что куплю обеим ланч в кафе — в том, которое за газетным киоском. Его нельзя назвать отличным, но там готовят вкусные панини[18], и там можно есть все, что захочешь, не боясь, что кто-то будет следить, не ешь ли ты что-то жирное. Нам в школе не всегда легко. Я продолжаю читать в газетах всякое о себе и о том, какие мы популярные, но быть популярной странно. Это как ходить по краю, если вы понимаете, о чем я. Иногда мне кажется, что намного лучше быть такой, как Бекс или как бедная Ханна.В общем, мы пошли перекусить. Мы начали обсуждать постановку, и я ждала, что они скажут что-нибудь об этом, но они, конечно, ничего не говорили. Но я уже не могла молчать. Я сказала прямо, что следила за ними и все видела. А их лица! Как представлю Дженни с приоткрытым ртом, набитым сэндвичем с плавленым сыром и ветчиной! Хейли уставилась на меня, как она это может, — отсутствующее выражение лица, означающее, что все происходит внутри. Она так на меня смотрела, когда я целовалась с Марком Притчардом на той вечеринке, и я все еще не понимаю, зачем я это сделала, разве что какая-то часть меня это помнила и хотела отомстить ей.Так вот, они обе уставились на меня. Дженни сразу стала говорить что-то вроде «не вздумай никому рассказывать» и тому подобное. Она сказала, что он ей нужен, чтобы она уж наверняка пересдала математику, а потом она уедет из нашего города. Хейли заявила, что это не мое дело и я не должна была за ними следить. Я сказала, что все это неправильно и так не может продолжаться, а еще, что я расскажу кому-нибудь, если они не прекратят. И добавила, что он негодяй, что бы Дженни ни говорила. Нельзя спать со своими учениками, этого не должно быть. Он педофил. Я не позволю ему навредить таким образом одной из моих подруг, не позволю! Хейли призналась, что именно поэтому они мне ничего и не рассказали. Они знали, что я просто так этого не оставлю. Мы какое-то время спорили. Я удивилась, что Хейли довольно спокойно к этому отнеслась. Отец испортил Дженни жизнь, а теперь она трахается с мужчиной, который годится ей в отцы?В общем, я сказала, что у них есть время до понедельника, чтобы со всем этим разобраться. И я имела в виду не просто это прекратить, но и сообщить о таком его поведении. Если они этого не сделают, я сама пойду к директору. Хейли пыталась убедить меня в том, что мне никто не поверит, но на самом деле она так не думала. И еще, она ведь знала, что Дженни не умеет врать, тем более когда на нее давят. Я сказала, что не допущу, чтобы он использовал Дженни в своих интересах. Это явное совращение несовершеннолетней — даже если Дженни рассчитывает на его помощь при сдаче экзамена. И она достойна большего. Я их обеих любила, но это не могло продолжаться.Обеденный перерыв закончился, нам надо было возвращаться в школу. Они сказали, что подумают над этим. Я, как идиотка, расплакалась, потому что ненавижу ссоры. Дженни тоже расплакалась, и мы все обнялись. Хейли сказала, что я, пожалуй, права, и, может, они просто запутались. Несмотря на то, что мы возвращались в школу вроде бы помирившись, я ужасно себя чувствовала. Это было полное дерьмо. Я чувствовала себя дерьмом. Они ведь были моими лучшими подругами.Конечно, тогда я не осознавала, как сильно они меня ненавидят. Что произошло той ночью?Я не могла уснуть. Из-за того, что думала обо всем этом. Я видела Дженни после занятий — она в туалете с кем-то переписывалась. И у нее был другой телефон. Что-то совсем дешевое. Я поняла, что с этого телефона она переписывалась с мистером Герриком. Я спросила, пишет ли она ему о том, что я сказала. Она ответила, что пишет не ему. Она нервничала, может, была слегка под кайфом, не знаю. По виду Джен иногда сложно судить. Она говорила, что пробует наркотики только со мной и Хейли, но вы же видели ее маму, правда? Если у нее не было наркотиков, то наверняка у нее в сумке была водка или что-то типа того. Она точно нюхает больше, чем я. Я начала нюхать кокс, только чтобы не отставать от них, но, знаете, от него и правда хорошо. У меня же не будет неприятностей из-за того, что я это говорю? Не знаю, где она его покупала или доставала, но у нас и у наших друзей с этим не было проблем.Я сказала, что, может, стоит ему рассказать. Она ответила, что я должна дать ей время. Это было так странно. Будто он ей нравился, на самом деле нравился. В любом случае, как я сказала, я не могла уснуть. Когда пришло то сообщение, я сначала растерялась и подумала, что кто-то ошибся номером. Я на него не ответила и даже рассердилась. Моя голова была занята другим. А потом, когда я наконец задремала около половины третьего, до меня дошло. Обычным местом мы называли поляну в лесу. Я подумала, что, может, Дженни напилась или нанюхалась и послала мне эсэмэску с того телефона, который я видела у нее днем. Я не ответила, потому что понятия не имела, пойду на встречу с ними или нет. Потом я решила, что просто схожу посмотреть, там ли они. Я не была уверена, что хочу с ними говорить. Может, там был и мистер Геррик? Мне совсем не хотелось встречаться с ним посреди ночи. По крайней мере, если рядом не будет кого-то из взрослых или другого учителя.Я была без пальто. Верхняя одежда висела внизу, и я не хотела будить маму или папу. Я просто надела спортивные штаны и пару кофточек с рукавом под толстовку. Я полагала, что это не займет много времени. Если я и буду о чем-то с ними говорить, то только об одном, и им не удастся изменить мое мнение.И вот я их увидела. Я подсвечивала себе дорогу телефоном, а у них был большой фонарь, наверное, туристический. Думаю, Хейли взяла его в папином гараже. Как и веревку. Их семья иногда ходит в походы.Они были на поляне, ждали меня, больше там никого не было. Выглядели жалко, но потом мне показалось, что они очень рады меня видеть. Сказали, что хотят все исправить. Извиниться. Я спросила у Дженни про новый телефон. Ведь я могла не прийти, потому что не знала, что сообщение от них. Она ответила, что использует этот телефон для общения с мистером Герриком. Просто писала ему о том, что им нужно поговорить, а потом машинально написала мне. В нем записаны наши с Хейли номера — на случай, если у нее сломается «iPhone». Это телефон из секонд-хенда, он тормозит при загрузке. Я совсем ничего не подозревала. Никогда бы не подумала, что у них обеих есть специальные телефоны, чтобы сплетничать обо мне.Как бы то ни было, я была рада услышать, что они поступят так, как я просила. Они считают, что я права. Мне так полегчало! Я полностью расслабилась. Они принесли с собой немного выпивки, какого-то дешевого вина. И Хейли протянула мне шоколадный батончик. В знак примирения.Они… они… Не могу поверить, что они собирались мне навредить. Не стоит думать, что они умышленно это сделали. По крайней мере, не в тот раз. Вначале они просто хотели напугать меня, чтобы я заткнулась. Но потом вылезло и все остальное, то, как они на самом деле ко мне относились. Они, похоже, были под кайфом. Сначала мы просто говорили. Они снова вели себя как близкие подруги, и меня это радовало. Я выпила вина. У меня закружилась голова, а потом все изменилось. Начались мелкие подколки, ехидные комментарии. Я не помню дословно, что они говорили, что-то вроде того, что я себе цены не сложу, а на самом деле я просто капризный ребенок. Потом я почувствовала, что теряю контроль над собой. Ноги меня не держали. Тогда-то они и взялись за меня всерьез.Они привязали меня к дереву и стали кричать на меня. Говорили разные гадости. Я толком не помню, что именно, потому что у меня кружилась голова. Я чувствовала себя такой уставшей, и было очень холодно, меня клонило в сон. Кора дерева впивалась мне в спину, все тело болело, и мне было так страшно. Я боялась своих подруг. Они выглядели такими дикими, кричали, как сильно меня ненавидят. Они ненавидели меня еще до этого происшествия с мистером Герриком, ненавидели из-за того, что я всегда все контролировала, не давала им свободно вздохнуть. Они решили, что я считаю их своей собственностью. Хейли ходила туда-сюда и курила, извергая на меня потоки яда. Они больше не хотели со мной дружить. Она что-то говорила про Джеймса Энсора. Я пару раз ходила на свидание с ним. Хейли заявила, что он ей нравился, а я его у нее забрала. Я пыталась сказать, что не знала, что он ей нравился, но получалось какое-то невнятное бормотание. Она была уверена, что то же самое происходит и в отношении Марка Притчарда. И еще наговорила кучу всего, чего я не могла принять. Они сказали, что я считаю себя лучше их, умнее. И то, что я сую свой нос в ситуацию с мистером Герриком, подтверждает это. К этому времени они уже были совсем пьяными и очень злыми. Я не знаю, когда они встретились, но они, должно быть, пили до того, как я пришла.Потом все было как в тумане. Наверное, я уснула или ненадолго отключилась. Не знаю. Следующее, что я помню, это как Хейли меня будила. Она разрезала веревки и освободила меня. Было так холодно! Я не чувствовала пальцев рук и ног. Похолодало, на самом деле стало очень холодно. Я не знаю, когда пошел снег, но он падал большими белыми хлопьями. Поляну окружали деревья, и на ветках лежал слой снега примерно сантиметра два. Судя по всему, был сильный снегопад, он продолжался достаточно долго, пока мы немного не протрезвели.Я попыталась встать и упала на землю, но они не помогли мне подняться. Мне кажется, я спрашивала, что происходит. В одной руке у Дженни был фонарь, в другой — длинная палка. Я нигде не видела бутылку от вина. Должно быть, они забросили ее в кусты.Можно мне еще воды? Спасибо. Это… нелегко.* * *Хейли садится на корточки рядом со мной и шепотом говорит, что я выучила свой урок и больше не буду совать свой нос в то, что меня не касается. Она требует оставить их в покое, иначе они сделают со мной что-то ужасное. Меня чуть не вырвало там. Я была очень напугана. У меня все еще путались мысли и голова сильно болела от вина и чего-то, что они в него подмешали, чтобы я стала такой сонной. Я плохо понимала, что происходит. И очень хотела домой. Знаю, это низко, но меня больше не волновал мистер Геррик. У Хейли тоже была палка, и она резко замахнулась и ударила ею по земле. Я помню этот глухой звук сильного удара о землю, прямо возле моего лица. Помню, как Дженни при этом захихикала.Они велят мне бежать. Я пытаюсь.Думаю, какое-то время они следовали за мной. Я слышала за спиной их выкрики. Но я не уверена. Я была так напугана. Помню, что легкие у меня буквально горели и ноги меня не держали.Я до сих пор не понимаю, как оказалась в реке. Я бежала через лес, ветки лупили меня. Не знаю, бежали они за мной или нет. Я просто хотела попасть домой. К маме.Я помню, как оказалась в ледяной воде. Помню, что на берегу, с той стороны, где поля, лежал снег. Но я не помню, толкнули ли меня. Я знаю, вы хотите, чтобы я вспомнила, но я не могу. Не могу сказать, что помню. Извините. Я бежала через лес, и следующее, что я помню, — это вода. Я пыталась доплыть до веток, свисающих с другого берега. А потом просто темнота, пока я не очнулась в больнице.Мне жаль, но это все. Я не знаю, сама я упала в воду или они меня толкнули. Просто не знаю.Глава 45Выдержка изЗАМЕТОК ИНСПЕКТОРА КЕЙТЛИН БЕННЕТ (НЕОФИЦИАЛЬНАЯ ЗАПИСЬ) ДЛЯ ОТЧЕТА В КОРОЛЕВСКУЮ УГОЛОВНУЮ ПРОКУРАТУРУ, ПЯТНИЦА, 5 ФЕВРАЛЯНи одна из девушек не призналась в содеянном и не дала полного описания событий, связанных со смертью Ханны Альдертон и несчастным случаем, произошедшим с Наташей Хоуленд и едва не приведшим к ее смерти. Тем не менее Дженнифер Коул, которая сейчас проходит психиатрическое освидетельствование, указала на то, что Хейли Галлагер была инициатором по крайней мере смерти Ханны Альдертон, повторяя: «Хейли сказала, что что-нибудь придумает». Приемлемость этого доказательства будет зависеть от оценки ее психического здоровья.Учитывая характер сообщений, которыми они обменивались с предоплаченных телефонов, обнаруженных выключенными в их спальнях, ясно, что обе девушки планировали причинить вред Наташе до того, как она узнала об отношениях Дженни с Питером Герриком. По всей видимости, телефоны были куплены с целью посплетничать о ней (возможно, они не хотели, чтобы она случайно увидела их переписку. Телефоны, которыми они пользовались постоянно, передавались из рук в руки, когда они показывали друг другу что-то в социальных сетях), а не только для того, чтобы переписываться с Герриком. Ни с одного из телефонов сообщения ему не отправлялись. Во всех сообщениях фигурирует Наташа Хоуленд. Они содержат агрессивные фантазии и свидетельствуют о зависти, а их количество и ожесточенность нарастают вплоть до ночи происшествия с Наташей Хоуленд. Обе девушки в переписке несколько раз желали ей смерти и заявляли, что больше не хотят с ней дружить. Мечтали от нее избавиться. В пятницу, восьмого января, они договорились сделать это той же ночью. Активность на обоих телефонах прекращается после сообщения, которое пришло на номер Наташи Хоуленд. Предположительно их отключили вследствие того, что последнее сообщение было отправлено не с того телефона. Вероятно, к этой ошибке привело то, что Дженни употребляла наркотики, что показали анализы крови.Восстановленные сообщения с зарегистрированных на них телефонов, которые они использовали ежедневно, также свидетельствуют об их вине и подтверждают тот факт, что они длительное время испытывали неприязнь к Наташе. Они пишут, что лучше бы она умерла, также в сообщениях есть отсылки к «нему» — предположительно Питеру Геррику — и выражается обеспокоенность по поводу того, что к Наташе может вернуться память. То, что Хейли настойчиво требовала удалять эти сообщения, в очередной раз подтверждает их вину. О многом говорится намеками, но в целом все ясно. Они определенно боялись того, что Наташа Хоуленд может все вспомнить и поделиться этим с Ребеккой Крисп, которой, вероятно, повезло, что она тоже не стала их мишенью. Они понимали, что им нужно срочно что-то предпринять.Это совпадает с записями в дневнике Наташи Хоуленд, который ее попросили вести после несчастного случая и описывать события и свои чувства, что было частью терапии доктора Аннабель Харви. Также это подтверждается рассказом Ребекки Крисп.Глава 46Выдержка из КОНСУЛЬТАЦИИ ДОКТОРА АННАБЕЛЬ ХАРВИ ПАЦИЕНТКИ НАТАШИ ХОУЛЕНД, СРЕДА, 02/03, 18.00НАТАША: Знаете, мы можем обсуждать это целую вечность, но ничего не изменится. Я больше не хочу ходить на эти сеансы. Думаю, со мной все в порядке. Все равно время лечит. Из-за того, что я прихожу сюда и говорю с вами, мне кажется, что это все еще продолжается. А это не так. Все кончено. Память ко мне вернулась. Дженни, Хейли и мистер Геррик — ну, о них вы все знаете.ДОКТОР ХАРВИ: Ты по-прежнему ведешь дневник?НАТАША: Его забрала полиция, хотя я и говорила им, что это личное. В нем были записаны мои мысли, не предназначенные для всех. Так что спасибо за это. С тех пор я больше не утруждалась этим. Я вела его, потому что вы попросили, потому что у меня был провал в памяти, но теперь мне это не нужно. Все тайное стало явным. Практически все.ДОКТОР ХАРВИ: Ты думаешь, у этих сеансов была такая цель? Раскрыть все тайны для полиции?НАТАША: А разве нет? Только не говорите мне, что Беннет не ждала с нетерпением, чтобы я поскорее вспомнила, что случилось той ночью, и не хотела, чтобы вы мне с этим помогли. Как бы то ни было, я вас гуглила — вы все время сотрудничаете с полицией, поэтому тут дело не только в моих чувствах, не так ли? (Пауза.) Вы занимаетесь также с Хейли и Дженни? Я знаю, что Бекка как минимум один раз к вам приходила.ДОКТОР ХАРВИ: Ты знаешь, что я не могу обсуждать с тобой других пациентов. Как дела в школе?НАТАША: Мне кажется, что вы пытаетесь собрать пазл из того, что находится в наших головах. Посмотреть, сложатся ли части в единую картину. И тогда вы все будете о нас знать. (Пауза.) В школе все в порядке. Журналисты больше не ошиваются поблизости, думаю, они не появятся до суда — так что все успокоились. Наверное, у читателей и зрителей пропал интерес. Не то чтобы мне до этого было какое-то дело, но намного приятнее ходить по дому или в саду, не боясь, что за тобой наблюдают через длинные объективы. Они хотели, чтобы я поучаствовала в парочке ток-шоу, они и Бекку приглашали, но мы обе отказались. Ну и полиция согласилась с тем, что так будет лучше. Может, нам и стоит поучаствовать в какой-нибудь передаче уже после суда, но не сейчас. Я иногда скучаю по Хейли и Джен. Но стараюсь гнать мысли о них, к тому же у меня появились новые подруги — Вики и Джоди быстро заняли их места. Мне кажется, Джоди за выходные похудела килограммов на шесть, просто чтобы мне понравиться. (Смеется.) Это так легкомысленно. Но тогда и я легкомысленная, ведь ее внешний вид без этих слоновьих бедер действительно больше соответствует нашему.ДОКТОР ХАРВИ: Ты часто видишься с Ребеккой? Я думала, вы сблизились.НАТАША: Не совсем. Наверное, ее это расстраивает — она что-то говорила об этом? (Пауза.) Конечно, вы ведь не можете мне рассказать. Ха. На самом деле я ее практически не вижу. Теперь, когда все закончилось, это очень странно. То, что произошло с Ханной, ужасно, и она все еще переживает. Когда я смотрю на нее, то вспоминаю все это дерьмо, предательство подруг. Даже если она тут ни при чем, я просто не хочу находиться рядом с ней. Она иногда мне пишет — глупо звучит, но мы играли в шахматы и отправляли друг другу сообщения со своими ходами. Она спрашивает, какой мой следующий ход, а я каждый раз отвечаю, что у меня не было времени над этим подумать. Похоже, ей не хватает смелости написать: «Эй, почему ты морозишься?» Вместо этого она пишет о шахматах. Мне даже немного противно. Господи, я такая стерва, но она напоминает мне Ханну. Бесхребетная. Знаете, я просто хочу двигаться дальше.ДОКТОР ХАРВИ: Почему ты попросила, чтобы я присутствовала в качестве законного представителя, когда давала показания?НАТАША: Вы же видели мою мать.ДОКТОР ХАРВИ: Она кажется очень приятной женщиной. И она, очевидно, очень тебя любит.НАТАША: Она меня душит. Разве вы не помните, как это бывает? Когда ты подросток. Никакой личной жизни. Вообще-то дело не в этом. Я не хотела, чтобы она слышала, о чем я буду рассказывать. Чтобы не сжимала мою руку и все такое. Она бы захотела все это обсудить потом. С вами было легче. Без обид, но мне на…рать, что вы обо всем этом думаете. Я с вами не живу.ДОКТОР ХАРВИ: А что насчет твоего отказа от гипноза? Ты не думаешь, что Ханна была бы жива, если бы память к тебе вернулась раньше?НАТАША: Это вы о чувстве вины? Конечно, я иногда об этом думаю. Но я не могла на это пойти. Даже то, как это описывают, — погружаться, ну, это как тонуть. Я не могла этого сделать. Просто не могла. (Пауза.) Вы считаете, что я должна чувствовать себя виноватой? Никто, кроме нас с вами и полиции, не знает, что я отказалась от гипноза. Никто не знает, что я сказала «нет».ДОКТОР ХАРВИ: Отнюдь, я не считаю, что ты должна чувствовать себя виноватой. Но это не означает, что так оно и есть.(Пауза.)НАТАША: Что ж. Так оно и есть. А еще я не чувствую своей вины за то, что больше не общаюсь с Беккой. (Пауза.) Хотя я немного общалась с ее парнем. Его зовут Эйден. Теперь, когда он немного подрос, он мне больше нравится. Думаю, что он снова пригласит меня на свидание.ДОКТОР ХАРВИ: Как, по-твоему, к этому отнесется Ребекка?НАТАША: Глупый вопрос. Это ей не понравится. Она просто взбесится. Но они же не из-за меня расстались. Да и нельзя всю жизнь думать о чувствах других людей. А как насчет собственных чувств? Я видела, как погибла Ханна. У нее это так легко получилось. Так беззаботно. Будто кто-то выключил свет. Она просто ушла. Нет больше Ханны. Она всю свою жизнь переживала о других. Может, если бы она была более эгоистичной, ее жизнь была бы интереснее. Но ведь это я могла умереть. Это могли быть мои похороны, на которых все, блин, выкладывали бы фото в «Instagram» и были такими эмоциональными, а на следующий же день обо всем забыли.ДОКТОР ХАРВИ: Почему тебя это так нервирует, Наташа?(Пауза.)НАТАША: Извините, не заметила, что разгорячилась. Просто… у меня не укладывается в голове то, что нас так быстро забывают. Впрочем, почему бы мне не радоваться? Я же могла быть на ее месте. Зачем переживать из-за всех этих несущественных вещей? Может, это касается и других людей. Может, они тоже не имеют значения? Если только вы их не любите. А может, даже если любите. Я рассуждаю как сумасшедшая? Тяжело объяснить, что я имею в виду.ДОКТОР ХАРВИ: Ты пытаешься сказать, что тебя не волнует, ранишь ли ты Бекку тем, что будешь общаться с Эйденом?НАТАША: (Смеется.) Да, именно об этом я думаю и говорю. И при этом выгляжу ужасной стервой. Странно, да? Они пытались убить меня, потому что считали меня тираном, эгоистичной сукой, а теперь я такая и есть. Но я ему первая понравилась. И мы подростки, они же не собирались жениться и все такое. Возможно, я делаю ей одолжение. (Пауза.) Иногда я думаю, что должна перестать с ним общаться, но он же все равно к ней не вернется, так ведь? Так какой тогда смысл? Я не могу сделать так, чтобы ему не нравиться. И он мне нравится. Он не такой напыщенный, как парни в школе. Вы считаете меня ужасной?ДОКТОР ХАРВИ: Я считаю, что нет ужасных людей. Есть просто люди.НАТАША: Осторожно, я заметила улыбку! Или мне показалось? (Смеется.) Ну вот! Так вы даже немного смахиваете на человека.ДОКТОР ХАРВИ: У тебя сейчас все в порядке со сном?(Пауза.)НАТАША: Вы это нарочно сделали? На полке.ДОКТОР ХАРВИ: О чем ты?НАТАША: Об этих ракушках. Их тринадцать. И книг на подоконнике тоже тринадцать. Я не помню, чтобы они стояли там раньше. Это проверка?ДОКТОР ХАРВИ: Ты очень наблюдательная.НАТАША: Почему вы просто не спросили: «Наташа, ты все еще зацикливаешься на числе тринадцать?» — этим своим голосом как у «Siri». Для чего эта ловушка?ДОКТОР ХАРВИ: Я не думала об этом в таком ключе. Я тебя расстроила?НАТАША: Мне не нравится, когда меня обманывают.ДОКТОР ХАРВИ: Я прошу прощения.НАТАША: А что, если бы я их сосчитала и не сказала об этом?ДОКТОР ХАРВИ: Мне было интересно, скажешь ли ты.НАТАША: Почему?ДОКТОР ХАРВИ: Потому что упоминание о них означает, что ты хочешь, чтобы тебе помогли с этим разобраться.НАТАША: Это чтобы убедить меня продолжать ходить на сеансы?ДОКТОР ХАРВИ: Я понимаю, почему ты хочешь двигаться дальше, но я считаю, что ты можешь оказаться в выигрыше, если наши сеансы продолжатся.НАТАША: Вы думаете, что я ненормальная.ДОКТОР ХАРВИ: Я думаю, что ты пережила крайне тревожные события.(Пауза.)НАТАША: Извините. За то, что расшумелась из-за количества этих вещей. На самом деле это не имеет значения, так ведь?ДОКТОР ХАРВИ: Как ты спишь?НАТАША: Как правило на боку. (Короткий смешок.) Извините. Не знаю, просто… я до сих пор боюсь темноты. Мне до сих пор снится этот сон. Ну, помните, с голосом из темноты.ДОКТОР ХАРВИ: Чей это голос?НАТАША: В том-то и дело! Во сне я знаю, кто это, но, проснувшись, не помню. Я только знаю, что кто-то говорит со мной и я в ужасе. Я думала, это прекратится после того, как ко мне вернется память, но нет.ДОКТОР ХАРВИ: Это может продолжаться какое-то время. Твое подсознание все еще обрабатывает всю эту информацию. Тебе это может сниться до того момента, когда ты вспомнишь, как оказалась в реке.НАТАША: Отлично!ДОКТОР ХАРВИ: Хоть ты и отказываешься от гипноза, он мог бы тебе помочь. Возможно, если бы мы смогли ввести тебя в состояние сна и…НАТАША: Нет. Никакого гипноза.ДОКТОР ХАРВИ: Ладно, но подумай об этом.НАТАША: Я не передумаю. И я также не передумаю насчет наших сеансов. Этот — последний. Это конец. Ваш трюк с ракушками возымел обратный эффект. Я вам больше не доверяю. Я не хочу с вами говорить.ДОКТОР ХАРВИ: Мне жаль, что ты так к этому относишься. Я могу порекомендовать другого…НАТАША: Больше никакой терапии. Она мне не нужна.Глава 47Она не знала, специально оставили газету открытой на этой странице, чтобы она увидела, или это вышло случайно. Трудно сказать. Солнечный свет потоком лился через большие окна, и он, должно быть, приободрил Бекку. Она всегда с нетерпением ждала лета, радовалась предстоящим длинным каникулам, когда выходишь из дома и никто не капает на мозги, не требует надеть пальто. Но сейчас яркое мартовское солнце и тепло мало ее трогали. Все было хреново, все стало совсем хреново после похорон Ханны, с момента которых, казалось, прошла целая вечность. Бесконечный, затянувшийся ад без надежды на прощение. Заголовок был как вишенка на торте.Найдена предсмертная записка Николы Монро, подтверждающая, что несчастная девушка наложила на себя рукиБлин, ну надо же! Ее сердце сжалось при воспоминании о том, как она ворвалась в дом Джейми Мак-Махона, будто какая-то вопящая банши[19]. Все эти переживания зря. Выходит, Эйден не имел к этому никакого отношения. Она уставилась на свой телефон, сильно прикусив нижнюю губу. Прежде чем передумать, она быстро набрала текст:Читала о Николе Монро.Очень печально, но, может, стало легче от того, что это закончилось? Цём.Бекка сразу же отправила сообщение. Она не знала, стало ли ему от этого легче. Она не знала, допрашивала ли его полиция снова. Она практически ничего о нем не знала.В первые дни после того, как он ее бросил, она делала то, чего поклялась не делать: писала ему спьяну сообщения, умоляя вернуться, писала злые сообщения, дружелюбные сообщения, пыталась ему звонить. Она поежилась, вспомнив о паре оставленных голосовых сообщений. Она получила ответы только на одно или два ее дружелюбных послания, но они были формальными. Будто они чужие. Будто она не скакала на нем в его в машине, не спала с ним в его кровати и не говорила, что он ее любовь навеки.Навеки. Это слово ее преследовало. Лучшие друзья навеки. Любовь навеки.Но разве что-либо может продолжаться вечно? Правда, Ханна и мистер Геррик, как говорится, обрели вечный покой. Бекка больше не сидела на батарее в коридоре кафедры естественных наук, хотя она предпочла бы его общему залу старших классов, где все ее игнорировали. Она как-то зашла в тот коридор, и ей стало жутко. Будто Ханна все еще была там. Ждала ее со своими упреками. Она никогда не считала подругу мстительной, но было тяжело воспринимать Ханну отдельно от реакции на ее смерть, будто ее призрак каким-то образом способствовал этому.Она смотрела на телефон. Эйден не отвечал, хотя она поставила в конце знак вопроса, чтобы поторопить его с ответом. Она пыталась не расстраиваться. Она уже должна была привыкнуть к этому. Бекка ненавидела себя за то, что написала ему. Теперь все, что происходило в его жизни, ее не касалось, даже если она каждое утро просыпалась, надеясь прочитать его сообщение о том, что он передумал, что бросить ее было ужасной ошибкой. Что он до сих пор ее любит.Она смотрела на газету, но не читала заметку. У нее был урок театральных технологий, и она его прогуливала. Вряд ли у нее могли возникнуть проблемы из-за этого. Было бы лучше во всех отношениях больше не изучать этот предмет — на самом деле она была уверена, что все только обрадуются, если она бросит школу.Таша тоже с ней больше не общалась.Мне жаль, Бекс, правда, но, глядя на тебя, я вспоминаю о бедной Ханне и о том, как Хейли и Дженни со мной поступили. Знаю, это не твоя вина, но мне нужно попытаться жить дальше.Она даже перестала отвечать на сообщения об их шахматной партии. В ее свите были теперь новые Барби, и на ее стороне были симпатии всей школы и города. Бекка могла представить, сколько сейчас у Таши друзей на «Facebook». Иногда у нее появлялся соблазн зайти туда и посмотреть, что происходит в этом другом мире, но она деактивировала свою страницу и удалила профиль на «Twitter», после того как случилось все это дерьмо.Так всегда было и будет. Таша красавица и жертва, а людям надо кого-то ненавидеть, и Бекка была идеальным кандидатом. В конце концов, это же она управляла осветительной установкой. Она позволила Хейли залезть на стремянку. Технически, как она услышала в женском туалете в первый день, когда вернулась в школу, она тоже была убийцей, как Хейли и Дженни.Кроме того, оказалось, что у Ханны действительно были друзья, кроме нее. Бекка, вероятно, была слишком сосредоточена на себе, чтобы их замечать, но они существовали. Возможно, она нравилась Ханне больше, чем другие, но Бекка не была ее единственной подругой. По всей видимости, быть в школе невидимкой не означало не иметь друзей. Когда Бекка снова стала ходить с Ташей, Ханна делилась своей обидой не только с мамой. Ту незнакомую девушку, с которой Ханна тогда шла на урок географии, оказывается звали Адель Коттерил, и Ханна часто плакалась ей в жилетку. Хуже всего было то, что, по словам Адель, исходя из всех ее постов на странице памяти Ханны Альдертон, которую она создала, Ханна никогда не была стервой. Она всегда видела в Бекке лучшее. Может, это и было правдой. Но Адель сочла своей обязанностью донести миру, что Ребекка Крисп не заслуживает никакого сочувствия. Альдертоны тоже так считали, и она с ними согласилась. На самом деле Бекка не была жертвой. Она просто пустышка, которая бросила замечательную подругу, а потом нечаянно ее убила. Адель, конечно же, ни разу прямо не обвинила Бекку в смерти Ханны. И все это просто висело там, затхлая туча, покрывающая ее веб-пространство, которое уже никогда не станет чистым и ясным.Примерно через час после создания страницы памяти Бекка уже увидела первый неприятный пост. Она не могла его пропустить. Ее телефон вибрировал, оповещая о том, что на ее стене появлялись записи. В них не было ничего хорошего. Хватало и тех, кто писал ей в «Twitter». Ей стало плохо. Ей все еще становилось плохо, когда она об этом вспоминала. А хуже всего было то, что Таша пыталась всех успокоить и заступиться за нее. Святая Наташа, которая вдруг стала другом для всех. Никого не волновало, что Таше всегда было плевать на Ханну, потому что она, по крайней мере, этого не скрывала. Она не дружила с ней, поэтому ее и не бросала, как она поступила с Беккой в седьмом классе, — об этом, кстати, все почему-то забыли. Но через день или даже раньше Таша перестала бороться с этим онлайн-натиском, и в конце концов Бекка просто заблокировала «Twitter», «Facebook», «Instagram» и все социальные сети. Так было проще. Не все были способны высказывать подобное в лицо, а ехидные, услышанные краем уха комментарии в коридорах и то, что ее игнорируют, она могла выдержать. Пока могла.Иногда она смотрела на обломки своей жизни и думала: «Как это произошло? Я ведь только пыталась помочь». Хуже того, Наташа ошиблась, сказав, что Ханну быстро забудут. Она стала символом этакой неброской чистоты. Бекка же теперь была изгоем. Потребительницей. Пустой, эгоистичной, слабой девушкой, которую заботило только то, как вернуться в свою компанию, и она воспользовалась случившимся с Ташей, чтобы это сделать. Никто не хотел забывать Ханну — даже те, кто до ее смерти не имел о ней ни малейшего понятия, — ведь это значило бы, что они лишатся удовольствия ненавидеть Бекку.В зал вошли две девушки и парень, посмотрели в ее сторону, а потом сели кружком на стульях в дальнем углу, и Бекка восприняла это как намек на то, что пора уходить. Она все равно хотела пойти покурить и уже сделала самокрутку. Она сейчас много курила, около двадцати штук в день, и стала курить самокрутки вместо обычных сигарет, потому что не могла позволить себе их на карманные деньги. Даже ее мама это заметила — страдальческое выражение лица у нее появлялось каждый раз при взгляде на дочь. Джулия Крисп наверняка хотела многое сказать, но ей, скорее всего, порекомендовали позволить Бекке самой с этим разобраться. А это Джулии Крисп всегда тяжело давалось. Бекка думала, что мать доканывает то, что ей приходится улыбаться и сочувствовать, и ничего кроме этого. Все же, по крайней мере, она могла курить, сколько захочет, и при этом не выслушивать упреков.Ветер был таким пронизывающим, что она задрожала, хотя солнце уже припекало. Вскоре зима окончательно будет изгнана до конца осени. Ханна умерла, а вот Хейли преследовала Бекку, точнее ее отсутствие. Она практически видела, как Хейли стоит, прислонившись к стене, и, презрительно глядя в пространство перед собой, несильно затягивается своей «Vogue». Никаких терпких самокруток, от которых кружится голова. «Может, я и в тюрьме, — говорила в голове у Бекки пустота вместо Хейли, — но ты тоже не очень похожа на победительницу, так ведь?»Прежде чем жалость к себе переполнила ее, Бекка выбросила недокуренную самокрутку и направилась в помещение. Она не хотела оставаться в школе, но ей больше некуда было пойти. Не было ожидания репетиций, не было Эйдена, с которым можно было заняться сексом, и друзей, чтобы пообщаться. Может, это она была призраком, бесцельно плывущим по коридорам?Наконец она пошла в то единственное место, где могла почувствовать хоть какое-то умиротворение, — в класс, где проходили занятия по рисованию. Теперь, когда зима закончилась, а отопление в школе еще не отключили, в цокольном этаже было тепло и душно. Казалось, это отдельный мир, не имеющий отношения к школе. Тут было тише, чем в библиотеке, ученики погружались в сонное спокойствие, которое приходит, когда сосредотачиваешься на творчестве. И здесь было много места, можно было поставить мольберт в углу и спрятаться за ним. В этом классе было легче не чувствовать себя изгоем. Во всяком случае тут говорили мало.Она делала не домашнее задание, а то, что ей предложила попробовать доктор Харви. Просто нарисовать свои чувства. Похоже, это работало. Бекка думала, что у нее в итоге получится нечто яркое, постмодернистское, с агрессивными цветными брызгами, но каким-то образом на холсте появился заснеженный лес и замерзшая река на рассвете. Это было затишье перед бурей. Пустая сцена, перед тем как Таша вылетела из кустов и то ли упала в воду, то ли ее толкнули. Это было началом. Да, для Таши, Хейли и Дженни все происходило за кулисами, а это было главным выходом на авансцену, в действо на которой была вовлечена и Бекка.— Это уже выглядит жутковато-красивым. — Мисс Бордерс поставила на стоящий рядом столик две чашки с чаем и придвинула стул. — Мне особенно нравятся эти оттенки красного в небе и вода на кромке льда.— Спасибо.— Ты тут уже довольно долго. — Она подождала, пока Бекка поставит кисточку в стакан с водой, и протянула ей чашку. — Я положила одну ложечку сахара. Так нормально?Чай был слишком сладким для Бекки, и в нем было слишком много молока, но она все равно улыбнулась.— Еще раз спасибо.Ей нравилась мисс Бордерс, и она надеялась, что она не заведет из лучших побуждений разговор на тему «Все ли в порядке?», как большинство учителей. Все они замечали, что Бекку сторонятся, и, наверное, все они слышали о том, что творилось в «Facebook» и в других сетях, но тем не менее они заводили этот разговор, хотя на самом деле не хотели это обсуждать. Ученики думали, что все, что происходит с ними, учителей не касается, но Бекка видела их напряженные, расстроенные лица. Должно быть, мистер Геррик был весьма популярен, а теперь он мертв. Опозорен и мертв.— Забавно, — задумчиво произнесла мисс Бордерс. — Я помню то время, когда вы учились в седьмом классе. Хейли тогда была такой нескладной, правда? — Она не смотрела на Бекку, ее взгляд был все еще направлен на картину. Бекка полагала, что не нужно быть ясновидящим, чтобы понять, почему она выбрала именно этот пейзаж. — Она тебя обожала, я всегда так думала. Она всегда смотрела в твою сторону, когда шутила.— Наверное, вы неправильно это поняли, — сказала Бекка. Она поставила чашку и снова взяла кисточку и палитру, не желая, чтобы акриловая краска на ней засохла. — Наташа была центром нашей компании. Она, скорее всего, смотрела на Ташу.— Ох, сначала она смотрела на Ташу, но это был другой взгляд. — Мисс Бордерс замолчала и отпила чая. — В свободное время я рисую портреты. Я пониманию взгляды. — Она то ли вздохнула, то ли засмеялась. — Господи, такое чувство, будто это было вчера, но теперь вы все уже выросли. Когда вы перешли в среднюю школу, я преподавала всего пару лет. Все так хотели нравиться. Хорошо себя вели. Как времена меняются!Бекка не знала, что на это сказать. Она не знала, что добавить к этому. Она любила мисс Бордерс, но разве та могла понять их? Она, наверное, даже не помнит своих школьных друзей.— Знаешь, семиклассники редко ссорились так, как вы. — Теперь учительница смотрела на Бекку, но в ее взгляде не было жалости. Они могли с тем же успехом обсуждать какое-то телевизионное шоу, а не постепенное разрушение жизней подростков. Это была просто беседа. Беседа о важном, но не более. Бекка почувствовала себя немного лучше. — Случались споры и слезы, они ругались, а потом мирились, — продолжала мисс Бордерс, — но семиклассники, как правило, все еще в восторге от взрослой школы, чтобы становиться по-настоящему озлобленными. Это проявляется ближе к девятому классу.— Наверное, я просто невезучая, — пробормотала Бекка. Она наклонилась вперед, сконцентрировавшись на небольшом участке холста, где река встречалась с берегом.— Это странно, — заключила мисс Бордерс.«Она, очевидно, будет говорить, пока не допьет чай», — подумала Бекка.— То, как все получилось. Из вас троих мне не нравилась только Наташа. Я знаю, что не должна этого говорить. Непрофессионально. — Мисс Бордерс подмигнула Бекке. — Но это правда. И, честно говоря, она мне до сих пор не нравится, хотя она столько всего пережила. Меня всегда поражало, насколько она испорчена. Нельзя позволять детям все, что им хочется. Это портит характер. А я не уверена, что он у нее изначально был идеальным.— У Таши очень хорошие родители, — сказала Бекка. Даже сейчас она все еще продолжала ее защищать.— Уверена, что это так.— Но вы правы, — признала Бекка. — Она легко обводит их вокруг пальца.— Не только их. — Мисс Бордерс слегка отклонилась к спинке стула. — Я никогда не понимала, почему вы обе, а потом и Дженни, так ею восторгались. По-моему, в ней нет ничего особенного. Ты и Хейли, ну, вы были нормальными детьми. А между вами была Наташа. Такая сдержанная.— Я все это уже плохо помню, — сказала Бекка. — Мы были просто детьми. — Она не отводила глаз от картины, но почувствовала саркастический взгляд мисс Бордерс.— Впрочем, она была очень симпатичной. Как и Дженни. А вот красота Хейли особенная, холодная. Задолго до того, как это стали замечать, она уже созревала у нее под кожей, ожидая, пока проявятся ее высокие скулы. Я бы хотела написать портрет Хейли.— Теперь, наверное, можете. У нее не такой уж плотный график.— Язвительность тебе не идет, Ребекка.— Но вы же знаете, что она сделала!После этой фразы на несколько секунд повисло молчание, и сначала Бекка подумала, что мисс Бордерс стало неловко, но потом поняла, что она все еще была погружена в воспоминания, просеивает и сортирует их.— Хейли очень расстроилась, когда вы переругались.— Думаю, не очень, — сказала Бекка и пожала плечами.— Да нет, очень. Это был единственный раз, когда она выступила против Наташи. Больше никто этого не делал. — Она посмотрела на Бекку, тепло улыбаясь. — Даже ты. Все просто повсюду следовали за ней. Но когда ты выпала из их компании и стала сидеть на рисовании отдельно, а маленькая Дженни заняла твое место, Хейли была расстроена. Она пыталась все наладить, но Наташа этого не могла допустить. Я иногда слышала их разговоры во время перерыва. Хейли просила за тебя. А потом, в один прекрасный день, Хейли просто сдалась. Я увидела, как она плачет в коридоре, и спросила, что случилось, но она мне не рассказала. Потом я спросила, имеет ли это какое-то отношение к тебе, и завела разговор о дружбе, но она сказала, что я ничего не понимаю. После этого она стала более холодной. Во всех смыслах этого слова. Стала превращаться в «хичкоковскую блондинку».Бекка не знала, что означает «хичкоковская блондинка», но понимала, что имела в виду мисс Бордерс: стала превращаться в Барби.— Ум, красота и секс — они старались стать воплощением этого. Было интересно наблюдать за тем, как они взрослеют.— Да уж, — сказала Бекка. — Наверное.Ей это не понравилось. Даже мисс Бордерс увлечена Барби. Учительница, очевидно, уловила эту перемену в ее настроении.— Ах! — воскликнула она. — Однако же это все было у них абсолютно наигранным, тогда как ты — свое собственное творение. Ты та, кем должна быть. У тебя свой собственный стиль. Это заслуживает большого восхищения. Это талант. Наверное, поэтому Наташа захотела снова сблизиться с тобой, когда потеряла память. Людям нужна правда.Бекка внимательно слушала, пытаясь отыскать в ее тоне намек на жалость или снисхождение, но не могла. Это были самые добрые слова, какие ей говорил кто-либо не из родных, казалось, за целую вечность.— Я думала о них после того, как все это произошло. Ну, о них и о тебе. И, несмотря ни на что, хоть это и ужасно прозвучит, мне больше жаль Хейли, чем Наташу. — Она встала. — Наверное, я все еще вижу в ней ту нескладную, неловкую маленькую девочку, рыдающую в коридоре. Забавно, что подобные вещи могут так долго на нас влиять. — Она помолчала. — На самом деле я думаю, что тебе повезло — я имею в виду, что ты откололась от них.— Ну, то, что Таша постаралась снова втянуть меня в свой круг, точно ничем хорошим для меня не закончилось. — Бекка попыталась улыбнуться. На самом деле все было не так, и это знали все. Бекка сама бросилась к Таше, осознавала она тогда это или нет.— Она всегда была такой властной, — размышляла мисс Бордерс, слегка протягивая слова. — Некоторые женщины игроки, и Наташа была рождена такой. Сначала тебя убрали с доски и ввели в игру Дженни.— Как еще одну королеву, — сказала Бекка.— Пожалуй. — Учительница рисования взяла свою чашку. — Но я подозреваю, что на доске для Наташи все, кроме нее самой, просто пешки. Она ведь быстро нашла замену своим подругам. — Она положила руку Бекке на плечо. — Даже если сейчас это выглядит иначе, все прояснится со временем.Ну вот и он, момент, когда надо реагировать по-взрослому. Бекка улыбнулась и положила кисточку.— Да, вы правы. — Она не совсем была в этом уверена, но мисс Бордерс будет лучше себя чувствовать, услышав от нее это. — Я, наверное, уберу тут и пойду подышу воздухом.— Я сама все сделаю. Иди. Прогулка пойдет тебе на пользу.Бекка чувствовала, что на ее лице не улыбка, а какая-то жуткая гримаса, но она продолжала улыбаться как могла, несмотря на желание закричать: Нет, на пользу мне пойдет, если мой парень вернется и все остальные поймут, что я ни в чем не виновата!— Спасибо, мисс, — сказала она вместо этого, хватая пальто и сумку.Внезапно духота стала невыносимой, а любимая учительница теперь ее раздражала. Взрослые не могут ничего исправить словами, которые они штампуют с самодовольным видом, говорящим: «Поймешь со временем». Бекка иногда задумывалась, а что если все они просто забыли, как это — чувствовать по-настоящему. Это ведь была не просто перебранка на игровой площадке. Погиб человек.До окончания последнего урока оставалось не менее получаса, и во дворе было пусто, а у ворот не было учителей, неохотно выполняющих свой долг. Бекка, не оглядываясь, прошла через них и прикурила оставшуюся половину самокрутки, едва зайдя за угол. Она понятия не имела, куда идти. Здорово быть не в школе, подальше от всех издевательств, но и домой идти она не хотела. У нее было немного денег, но не было желания самой сидеть в «Starbucks», тем более что в течение часа туда будут заходить ученики школы, а она была не в настроении играть с ними в гляделки.Она бесцельно бродила по улицам, не обращая внимания на то, куда несли ее ноги, и размышляла над словами учительницы рисования. Бекка не замечала, что мисс Бордерс была так внимательна к ним, когда они учились в младших классах. Как странно, что ей никогда не нравилась Таша. Что-то в этом смущало Бекку, и она не понимала почему. У нее было ощущение, что начали сдвигаться пласты песков ее воспоминаний. Она знала, что Таша может быть сукой. Или могла и тогда ею быть. По крайней мере в этом не было ничего удивительного. Может, она чувствовала себя так странно из-за того, что узнала, как тогда расстроилась Хейли.Может.Но что-то еще было не так. Что-то не такое давнее, выведенное на передний план мисс Бордерс, но Бекка пока не могла этого уловить. Это было наподобие того, как Таша цеплялась за ветки, оказавшись в реке, только в случае Бекки, что бы это ни было, оно ускользало обратно в глубину каждый раз, когда ей казалось, что в следующее мгновение она это схватит.Может, ничего особенного. Что бы это ни было, оно не могло быть таким уж важным. Она уже в тысячный раз проверила, не пришла ли эсэмэска от Эйдена, но, конечно, он не ответил. Внутри вспыхнул огонек гнева. Это же было просто невежливо, так ведь? Неужели так тяжело написать просто спасибо или что-то в том же духе. Ее мозг выдал рациональную мысль — что он, скорее всего, занят делом, но она ее отбросила. Эйден дерьмо. Всего лишь.Она замерла, когда увидела три таблички «Продается», воткнутые в землю одна возле другой, будто борющиеся за лучшее место на лужайке перед домом. Она не ожидала, что зашла так далеко. Она шла, глядя под ноги и глубоко задумавшись. Почему она пришла сюда?Она стояла на тротуаре, уставившись на дом. Дом Хейли. Он выглядел уставшим от времени. На белых воротах гаража появились бледно-красные пятна, будто что-то с них смывали. Возможно, так и было. Мусорный бак был заполнен бутылками из-под вина и крепких напитков. Значит, не только мама Дженни в последнее время много пила. Шторы на всех окнах были плотно задернуты, как наверху, так и внизу. Интересно, на окнах, выходящих на задний двор, тоже? Неужели родители Хейли живут в темноте, ожидая, пока кто-нибудь купит их дом и они смогут уехать отсюда и начать все заново? Судя по количеству табличек агентов по недвижимости, им еще долго придется ждать. Бекке вдруг стало грустно, она ощутила во всем теле тянущую боль, как в первый день менструации. Может, не только Эйден дерьмо, но и она сама. Она ни разу не подумала о том, с чем пришлось столкнуться семье Хейли. Или маме Дженни. Городской совет переселил ее в новый дом? Она перешла с алкоголя на наркотики? Судя по всему, она могла достать что угодно. Яблоко от яблони. Если родители Хейли столько выпили за неделю, то чего можно было ожидать от нее?Ей захотелось плакать. Она в миллионный раз задалась вопросом, как они до этого дошли. Слезы застилали глаза, и она даже не заметила, как открылась входная дверь.— Ты?Это слово подействовало на Бекку так, словно на нее брызнули кислотой, и она чуть не подпрыгнула от неожиданности и быстро вытерла слезы.— Извините, я просто…— Просто что? Пришла поглазеть? — Мама Хейли швырнула черный мешок в мусорный бак, стоящий у ворот. Она выглядела совсем уж костлявой в мешковатом джемпере и джинсах. — Может, хочешь еще плеснуть на наш дом яда?— Я не… я бы не… Извините.Лицо у Бекки горело. Почему она сюда пришла? За что мама Хейли ее ненавидит? Это не ее вина. Не ее. Она ничего такого не сделала. Мама Хейли ринулась вперед и остановилась, когда они оказались лицом к лицу. Бекка слегка отпрянула, ее дыхание участилось. Она хотела ее ударить?— Извините. Я… — Не зная, что еще сказать, она чуть слышно спросила: — Как Хейли?Миссис Галлагер горько рассмеялась.— Тебя это волнует? Или теперь, когда ты осталась без друзей, она тебе снова понадобилась?Бекка шагнула назад, шокированная этими словами.— О да. До меня дошли слухи. Не только на мою девочку выливается столько ненависти в «Facebook», так ведь? — Глаза у мамы Хейли были красными, а темные мешки под ними свисали так сильно, что казалось, они лежат на ее впавших щеках. — Что такое? Язык проглотила, мисс детектив? Думаешь, ты такая умная, да? Боже мой, что же ты наделала! Дженни в психиатрической клинике, а моя Хейли совсем сломалась. Она теперь на наркотиках, ты знала? Ты об этом знала? — Она ткнула своим тощим пальцем в сторону Бекки. — Сломалась. — Она постучала себя кулаком по груди. — Тут. Она практически ничего не понимает, просто сидит и что-то бормочет. Но она говорит о тебе и Дженни. До сих пор переживает за тебя. После всего этого. А со мной она отказывается видеться. Говорит, что в этом нет смысла. — Она подалась вперед и, схватив Бекку за руки, стала трясти, пока сумка не соскочила с ее плеча. — Ты можешь понять, как это? Ты можешь понять, какой беспомощной я себя чувствую?У нее внезапно иссяк запал, и она разрыдалась, резкие звуки, казалось, вырывались из самой груди. Она осела на землю, превратившись в бесформенную кучу, разжала пальцы, и ее рука скользнула по ноге Бекки.Бекка беспомощно огляделась. Ей стало плохо, и она не знала, что делать. В конце концов она присела рядом с этой хрупкой женщиной.— Вам нужно вернуться в дом, — сказала она как можно мягче. Она хотела ее обнять, но боялась, что та набросится на нее. — Можно я помогу вам?— Она говорит, что Дженни права. — Она наверняка видела свой личный ад, и Бекка подумала, не пьяна ли она. Скорее всего. — Она говорит, что это ее вина. Не стоило думать, что они все могут исправить. А теперь Ханна и Питер Геррик мертвы. — Она говорила, всхлипывая. — И она не хочет мне это объяснить. Говорит, что ей никто не поверит. Она не хочет никого видеть. — Всхлипы усилились, они словно вырывались из глубины души. — Я так боюсь, что она там умрет.— Простите. — Бекка не знала, что еще сказать.Она не чувствовала себя виноватой из-за Хейли, но винила себя за всю эту боль. Ноги у Бекки уже занемели, их начало покалывать, но она продолжала сидеть на корточках возле миссис Галлагер, пока та не перестала плакать. Женщина тяжело вздохнула, вытерла нос тыльной стороной кисти, а потом подняла глаза на Бекку. Она выглядела изможденной, очевидно, подобные эмоциональные срывы в последнее время случались часто.— Я тебя ненавидела, — сказала мама Хейли, тоже сев на корточки. — Мне кажется, до сих пор ненавижу.И тут у Бекки из глаз брызнули слезы. Взрослые не ненавидят подростков. Они не должны. И Бекка не сделала ничего плохого.— Но она — нет. — Женщина поднялась на ноги, Бекка тоже встала, и они снова оказались лицом к лицу. — Она думает о тебе больше, чем обо мне.Бекка вытерла слезы.— Что вы имеете в виду? — С чего бы Хейли о ней думать? Она хочет ей отомстить?— Она больше не желает меня видеть. — Горе могло снова сокрушить ее.— Что она говорит обо мне? — не унималась Бекка.Мама Хейли направилась к входной двери. Сделав пару шагов, она остановилась и обернулась.— Она просто повторяет: «Она использовала Бекку», снова и снова. — Они смотрели друг на друга; женщина пожала плечами, прежде чем отвернуться. — Может, это из-за наркотиков, — донеслись до Бекки ее слова. — Я не знаю, что и думать. Но я точно не хочу думать о тебе.Глава 48Всю дорогу до дома Бекка практически бежала, голова разрывалась и от тревоги, и от боли. Ей нужно было тихое, уединенное место, чтобы подумать. Ужасно было видеть маму Хейли в таком состоянии. Она была сильнее сломлена горем, чем Аманда Альдертон на похоронах своей дочери, которая на самом деле умерла.Хейли. Любительница лазить по деревьям. Блондинка, обладающая ледяным спокойствием. Убийца. Похоже, она совсем съехала с катушек. А разве в тюрьме легко достать наркотики? Может и так. Но почему Хейли сорвалась только сейчас? Бекка вспомнила, как спокойно она взбиралась по стремянке, чтобы сдвинуть осветитель. Тогда она не нервничала. Может, в тот момент ей казалось, что все это не по-настоящему. Бекка подумала о мисс Бордерс, наблюдавшей за тем, как умирает их дружба, и почувствовала острую боль, вспомнив то время. Что заставило Хейли перестать заступаться за нее, когда Таша заменила ее Дженни? Что тогда довело Хейли до слез?«Почему вообще тебя это волнует? — спросила она себя. — Это было давно. Тебе никто не нужен. Тебе и самой хорошо. Плевать на них». Это были невеселые мысли, и иногда она действительно так считала, но сейчас она не была искренней с собой. Так можно было думать, когда с ней были Ханна и Эйден и когда она уже плохо помнила, как это — быть в крутой компании. Теперь все было иначе. Ей нужно было залечивать свежие раны. Будто она снова вернулась в седьмой класс, но на этот раз все было намного, намного хуже. Но разве она помнила их детскую дружбу такой, какой она была на самом деле? Мисс Бордерс сказала, что все они делали то, что им говорила Таша, — разве это так и было? Да, Таша всегда была у них главной, но как Бекка на самом деле к ней относилась?В голове что-то начало пульсировать. Во рту пересохло, ей хотелось пить, но она не стала спускаться в кухню, чтобы не столкнуться с мамой. Она достала из кармана помятую упаковку жвачки и сунула одну в рот, потом открыла окно. В ящике прикроватной тумбочки лежала пачка «Marlboro Lights» с несколькими сигаретами, которые она теперь берегла для особых случаев, и она взяла одну. Дым был приятным на вкус, в отличие от гадкого, мутящего дыма самокруток. Он напомнил ей об Эйдене. Она снова посмотрела на телефон. Сообщений все еще не было.Ублюдок.Держа вкусную сигарету в руке, она подошла к забитым всякой всячиной полкам и вытащила свои старые фотоальбомы, уже почти развалившиеся. Она сто лет их не пересматривала. Что-то до сих пор не давало ей покоя, что-то полузабытое, и она надеялась, что погружение в прошлое, возможно, прояснит это. Она переворачивала картонные страницы, снимки были вставлены под целлофановую пленку. Было приятно видеть настоящие фотографии, которые принадлежали только ей, а не всему миру, как те, что выкладывали в «Instagram» и «Facebook».Улыбающиеся детские лица — ее намного круглее, чем сейчас, но и намного счастливее. Ужасная одежда. Тут они втроем. День на пляже. Она не могла вспомнить, чьи родители их возили туда, но помнила десятицентовые автоматы со всякой всячиной и то, что они никогда ничего не выигрывали. Дырка на месте передних зубов у Хейли, она не могла дождаться, когда вырастут новые зубы. Празднование шестого дня рождения Бекки — тут она не такая улыбчивая, потому что ей пришлось надеть ненавистное фиолетовое платье, так как ее зеленое было испорчено, и… Она замерла, ее рука все еще лежала на этой фотографии. Ее зеленое платье. Как она могла забыть о своем идеальном зеленом платье? Его испортили. Наташа его испортила и свалила все на Хейли.Ей стало плохо и голова слегка закружилась, когда она глубоко затянулась. Зеленое платье было у нее очень давно. Сейчас это не могло иметь никакого отношения к Таше и Хейли, так ведь? Просто Таша была избалованным ребенком. И все же. Этот кусок изумрудной ткани так и стоял пред глазами. Это что-то значило. И дело было не в том, что тогда сделала Наташа, а в том, как она это сделала.Она посмотрела на красивые шахматные фигуры из мыльного камня, терпеливо ожидающие следующего хода на доске, сдвинутой на край маленького стола. Их силы были равны, когда Таша прекратила игру. Теперь же забытые короли смотрели друг на друга поверх своей обороны.Шахматы.У нее снова стало зудеть в голове. Было такое чувство, что она пропустила что-то важное. Что-то прямо под носом. Шахматы. Она снова посмотрела на замершие фигуры, воспоминание червем пробиралось наружу. Комплект шахмат. Похороны.Внезапно она вспомнила. То, что она услышала тогда, всплыло в ее голове.Наташа сама их выбирала, понимаешь? Эти девочки были ее лучшими подругами.Миссис Хоуленд действительно сказала именно это? Или память Бекки сыграла с ней злую шутку? Был только один способ выяснить.Она посмотрела на часы. Если она поторопится, то сможет добраться до дома Хоулендов до того, как Наташа вернется из школы. Она швырнула сигарету в открытое окно, не потрудившись ее потушить, затем порылась в шкафу и нашла то, что хотела, — красный кашемировый свитер, подаренный тетей на Рождество, который был на размер или даже на два меньше, чем ей нужно. Идеально.Она выскочила из дома до того, как мама успела ее окликнуть, и побежала. У нее было мало времени. Может, Наташа и собиралась куда-нибудь зайти после школы, а может, и нет. Бекка этого знать не могла, так как теперь не входила в круг ее приближенных.Только свернув на Наташину улицу, она замедлила шаг. Она не могла явиться туда, задыхаясь и обливаясь потом. Ей нужно было выглядеть как обычно. Быть спокойной. Она пару секунд постояла, прислонившись к холодной кирпичной стене возле входной двери, пока ее дыхание не восстановилось, потом выпрямилась и позвонила.— Ребекка! — Всегда Ребекка, ни разу Бекс или Бекка.— Здравствуйте, миссис Хоуленд.— Проходи. Наташа еще не пришла.Элисон Хоуленд снова выглядела элегантно, ее одежда идеально сочеталась по цвету, несмотря на то, что был обычный будничный день и она могла выйти разве что в супермаркет. А может, она обедала с подругами. Бекке казалось, что у Элисон Хоуленд идеальная, комфортная жизнь. Даже случившееся с Наташей оказалось не таким трагичным, каким могло бы быть.Свежие журналы были свалены в кучу на кухонном столе, из-под них выглядывал «AirBook», которым так никто и не пользовался. Но даже от этого помещение не выглядело неаккуратным — журналы были слишком дорогими для этого. Кухня, наоборот, была стильной, как на фото интерьеров домов знаменитостей. А еще она была шикарной.Бекка протянула Элисон свитер.— Я нашла его дома и подумала, что это может быть Наташин. Он не мой.Элисон взяла его и внимательно рассмотрела.— Не думаю. Ей не очень нравится кашемир. — Она виновато улыбнулась. — Хотя свитер милый.— Значит, он может принадлежать Хейли или Дженни, — сказала Бекка.Лицо Элисон напряглось, и Бекка чуть ли не возненавидела себя за боль, которую причинила этой женщине. Может, раны Элисон еще не успели зарубцеваться.— Если это так, можешь его сжечь, — с горечью произнесла Элисон. — После суда они еще долго не смогут ничего носить, кроме тюремных роб.Бекка кивнула, чувствуя, что краснеет. Элисон, которая, должно быть, заметила ее неловкость, сжала ее плечо.— Ох, извини. Это не твоя вина. Просто я… Что ж, это для всех тяжело. Я знаю, что для Гэри это тоже удар. Они ему так нравились! Особенно Хейли. А они… они пытались… Я никогда не видела его таким расстроенным и злым. Такой обман. Столько лжи.— Это просто шок! — пробормотала Бекка. Она хотела перейти к браслетам, но не знала как. Может, просто прямо спросить о них? — Они же были близкими подругами Таши.— И они были такими милыми, так поддерживали ее после того случая, и от этого еще больнее. Я плакала с ними. Они сидели с ней в больнице, приносили ее вещи, чтобы нам не пришлось ее оставлять. И все это после того, что они сделали? У меня до сих пор это не укладывается в голове. Даже сейчас.Бекка не видела Хоулендов после похорон Ханны, и хотя сейчас Элисон выглядела не такой расстроенной, как тогда, она все еще испытывала боль от того, что сделали девочки. Она все еще жила в том моменте, когда все изменилось. Терапия ей была нужна даже больше, чем Бекке. Как бы она отреагировала, увидев маму Хейли, плачущую возле дома? Пожалела бы? Чувствуя в Элисон ледяную ненависть, она подумала, что там разыгралась бы та еще сцена. Они испортили ее идеальную жизнь. Это нелегко простить. Яблоко от яблони.— И я хочу забрать эти браслеты, — прошипела Элисон. Она больше не смотрела на Бекку. — Наташа их выбрала. Я попросила полицейских вернуть их мне, но, судя по всему, я пока не могу их получить.Вот оно. Бекке даже не пришлось спрашивать. Она все правильно услышала на похоронах. Она даже вздрогнула, и у нее перехватило дыхание. Таша сказала, что их выбирала ее мама, но это была неправда. Их выбирала Наташа. Бекка посмотрела на часы.— Я лучше пойду, — сказала она. — У меня скоро сеанс психотерапии. — У нее не было никакого сеанса, но она не хотела, чтобы Наташа застала ее здесь. Она будет выглядеть такой жалкой. И ей надо было подумать.В конце концов, это была небольшая ложь. Может, Таша сказала, что браслеты выбирала ее мама, просто потому, что не хотела, чтобы Бекка чувствовала себя обделенной. Но когда еще она врала?— Конечно. — Элисон неожиданно обняла ее, и Бекка ответила тем же. Потрясенная, она не могла поступить иначе. — Ты всегда была лучшей из них, Ребекка. Я так расстроилась, когда вы отдалились.Бекка лишь пробормотала что-то на прощанье и высвободилась из ее объятий. Теперь ее трясло. Элисон Хоуленд, очевидно, даже не подозревала, что они снова отдалились, и не видела всю ту вылитую на Бекку грязь в интернете — по словам Таши, она не увлекалась компьютером и никогда не использовала свой новенький ноутбук. Бекка решила, что это и к лучшему.— Бекс?Она подняла глаза. Вот черт!— Что ты тут делаешь? — Таша прищурилась, так как предзакатные солнечные лучи били ей в глаза.Трудно сказать, раздражена она была или просто пыталась что-то разглядеть, но ее тон был определенно недовольным.— Я принесла это. — Она слегка приподняла руку, в которой держала свитер. — Нашла дома и подумала, что, может, он твой.— Что? — Таша выгнула бровь. — Это?Бекка стиснула зубы. Таша-стерва вернулась. Впрочем, она права. Бекка и сама никогда бы его не надела, не только из-за размера. В нем было что-то старушечье.— Да, я должна была сообразить. Думаю, я… — Она, ссутулившись, переминалась с ноги на ногу. — Я просто хотела с тобой увидеться. Столько времени прошло с тех пор, как мы в последний раз разговаривали. Хотела убедиться, что у тебя все в порядке. — Это лучшее, что она смогла придумать. И это было отчасти правдой. Ей было больно от того, что они больше не друзья. Очень больно.— Я в порядке. — Тон Таши смягчился. — Извини за все это в интернете. Наверное, было тяжело удалять все свои страницы.— Меня это не волнует, — сказала она, хотя это было не так. Несмотря на то, что она таким образом освободилась от троллинга, ощущение было такое, словно она кусок от себя отрезала. Еще немного, и она начнет создавать фейковые аккаунты, просто чтобы почувствовать, что находится в той же вселенной, что и все остальные. — Я скучаю только по нашим прогулкам. Было хорошо опять дружить.Таше явно было неловко, ее взгляд метнулся от Бекки к двери в поиске спасения.— Я просто не готова, понимаешь?— Конечно, — согласилась Бекка. Таша впервые выглядела неискренней с тех пор, как все это началось. — Конечно, я понимаю.— Спасибо, Бекс. Не думай, что я тебя не люблю. Это не так. Если б не ты, кто знает, как бы сейчас все было?«И как же? — подумала Бекка. — Что именно я для тебя сделала, Таша? Почему Хейли считает, что ты меня использовала?»Она пожала плечами:— Я лучше пойду.— Хорошо, — с облегчением сказала Таша.Бекка отошла от нее на несколько шагов, а потом повернулась.— Таш, — позвала она.— Что? — Девушка уже стояла у входной двери.— Почему ты сказала мне, что твоя мама выбирала браслеты, которые ты подарила Хейли и Дженни?— Что? — Теперь в ее тоне улавливалось раздражение. Она явно хотела, чтобы Бекка побыстрее ушла.«А иди ты на хрен, мисс Идеальность, — мысленно произнесла Бекка, подходя к ней. — Я все еще здесь».— Эти браслеты… в знак дружбы. Ну, когда ты подарила мне комплект шахмат. Ты сказала, что их выбирала твоя мама, а она — что ты сама.— Это имеет какое-то значение? — спросила Таша. Она вставила ключ в замок и через плечо взглянула на Бекку. — Какая теперь разница? Я толком не помню. Я так сказала? Может, я имела в виду, что мы вместе их выбирали.— Да, наверное, — произнесла Бекка. Ее это не убедило. Она четко помнила ее слова. Тогда, в актовом зале. Она помнила это, потому что в тот момент почувствовала себя такой чертовски особенной из-за того, что Таша выбирала подарок ей, а не им. У нее внутри все пылало. — Ты права, — согласилась она. — Не имеет значения.Она развернулась и пошла по дорожке, ожидая услышать, как захлопывается дверь. Но сзади было тихо. Таша смотрела ей вслед.«Она солгала, — подумала Бекка, и теперь она была в этом уверена. — Она солгала мне. Но зачем?» В ее голове эхом звучали слова Хейли, произнесенные плачущим голосом ее матери. Она использовала Бекку. И тогда она, конечно, вспомнила о зеленом платье. И стала перебирать вероятные сценарии, не вдаваясь в детали. Ей не хотелось так думать. Она и не могла. Но ей казалось, что история с зеленым платьем повторяется. Может быть, они не сильно-то и изменились с тех пор? Тогда Наташа ее одурачила. Может, и сейчас она ее дурачит?* * *В ту ночь она докуривала последние сигареты «Marlboro», открыв окно, и думала о Наташином вранье, словах Хейли и о зеленом платье, пока не почувствовала себя так, словно ее мозг пропустили через мамину соковыжималку. Почему Таша солгала? Это была маленькая ложь, которая может ничего не значить. Люди все время лгут, чтобы не ранить чувства других. Может, ей было неловко, что подарок для Бекки менее личный. Такое возможно. Возможно. Но выглядело это не так. Таша могла потерять память, но это же была не пересадка личности. Она была не из тех, кто стал бы врать, чтобы кто-то почувствовал себя лучше. Она могла вернуть дружбу Бекки и без этого. Так почему она тогда соврала?Бекка высунулась в окно и позволила прохладному ветерку ласково прикоснуться к лицу. Интересно, Хейли сейчас тоже лежит без сна в своей камере? Или сходит с ума, зная, что ей грозит тюремный срок? Или ее заперли в какой-нибудь больничной палате, чтобы вылечить от наркотической зависимости?Браслеты. Зеленое платье. Она использовала и Бекку тоже.Зеленое платье было как стебель травы, обернувшийся вокруг ее ног и тащившей ее в темноту, где прошлое столкнулось с настоящим.Таша всегда была ядром группы. Это правда. Они всегда плясали под ее дудку, будто даже в детстве знали, что она особенная, а их место в мире будет зависеть от ее благосклонности. Даже после случая с зеленым платьем, когда она повела себя так коварно, даже подло, ничего не изменилось. Наташа всегда могла снова тебя очаровать. Бекка выдохнула дым в ночной воздух и пробежала взглядом по темным силуэтам: большой черной тенью был папин гараж; двухместные качели прятались у забора; из черной земли к небу тянулись растения. Ночью все это выглядело чуждым, зловещим, непонятным. Сумрачный мир.Таша солгала. Эта мысль не исчезала. А теперь Таша знала, что Бекка знает о ее лжи. Ташу — круглую отличницу, девочку, которая с легкостью лучше всех в классе сдала экзамены в средней школе, шахматистку, ничего не делающую без причины, — невозможно обвести вокруг пальца, просто пожав плечами. Она взяла телефон и пролистала список контактов до номера Таши. Он теперь находился не вверху списка наиболее часто набираемых номеров. От нее снова избавились. Забавно.Почему-то вспомнила о своем зеленом платье. Странно, да? Столько лет прошло, а я сейчас об этом думаю. Интересно, почему.Бекка быстро набрала текст и сразу же его отправила. Она бросила окурок в окно, закрыла его и легла на кровать; ее сердце бешено стучало.Она подскочила, когда телефон завибрировал.Извини, работал. Да уж, это облегчение. Спасибо.Не Таша, Эйден. Она тупо смотрела на слова на экране. Они были холодными и отстраненными. Не было «целую». Словно это был совсем не ее Эйден. Но он ведь никогда и не принадлежал ей. Как он мог быть ее, скрывая от нее столько всего? Она ненавидела себя за то, что первая ему написала. Почему она такая слабая? Почему вела себя как идиотка? Выключив свет, она буквально полыхала от злости в темноте, борясь с желанием снова активировать свою страницу в «Facebook», просто чтобы посмотреть, что происходит в его жизни. Наконец, она выключила телефон и положила его на платяной шкаф, стоявший в другом конце комнаты, чтобы его нелегко было достать. Ей стало плохо. Почему так тяжело избавиться от сердечной боли?Глава 49На следующий день она пропустила утренние уроки, чтобы пойти на занятие по самокопанию к доброжелательной, но монотонной доктору Харви. Она не рассказала ей о том, что виделась с мамой Хейли и Ташей. Не упоминала о зеленом платье. Она вообще мало говорила, а потом попросила сократить сеанс, сославшись на головную боль. Послеобеденные уроки, в том числе английский, прошли как в тумане, призрак мистера Геррика все еще витал в классе, а особенно над душой нервной учительницы, которая заняла его место. Она неплохой преподаватель, решила Бекка, но у нее не было общей истории с ними, а омерзительное выражение лица, которое появлялось каждый раз, когда ее взгляд падал на Бекку, говорило о том, что она внимательно изучала газетные материалы, пытаясь узнать все подробности этой жуткой саги, персонажами которой стала большая часть класса.Бекка опустила голову и позволила уроку плыть мимо нее. Таша ничего не ответила на ее сообщение, и Бекка задалась вопросом: неужели она теперь настолько опустилась в социальном устройстве улья, что даже не заслуживала ответа типа «Я без понятия, о чем ты». Может, Таша этого не помнила. Бекка ведь вспомнила о своем платье, только когда увидела фотографию. Но она наверняка должна была вспомнить, когда Бекка упомянула о нем. В конце концов, у Таши из-за этого были большие неприятности дома. Один из тех редких случаев, когда родители действительно ее отчитали. Может, она все еще раздумывала, как лучше ответить. А может, Бекка просто сходила с ума.Когда прозвенел звонок, она направилась к своему шкафчику, чтобы оставить там книги, и заметила впереди новых Барби — Джоди и Вики. Она про себя застонала. Не то чтобы они ей грубили — она не заслуживала такого внимания, — но она знала, что они ее презирают. Пожалуй, эти двое были еще хуже, чем Хейли и Дженни. Прекрасно понимая, что они Барби второго сорта, они не намеревались терять свой новообретенный статус или упускать возможность насладиться моментом.Они посмотрели в ее сторону и захихикали — наверняка сплетничали о ней. Бекка открыла шкафчик, чтобы их не видеть, но зато слышала, о чем они говорят.Она встречается с ним в «Starbucks» — прямо СЕЙЧАС.Не могу поверить, что он ей нравится, но она говорит, что он очень милый.Ну да. Марк Притчард охренеет, когда узнает.Марк намного симпатичнее.Да, но зато у гитаристов такие пальцы!Ты отвратительна!У Бекки внутри все перевернулось. Она. Она. Она. Была только одна она, о которой они могли так говорить. Только одна она, за которой увивался Марк Притчард. Наташа.Пальцы гитариста.Опасаясь, что ее сейчас вывернет наизнанку, она захлопнула дверцу шкафчика и поспешила выйти во двор. Ей нужен был свежий воздух и сигарета. Эйден. Они говорили об Эйдене. Эйдене и Наташе. Ее ладони взмокли от волнения. Это не может быть правдой. У них же не может быть свидания, не так ли? Он на это не пойдет, так ведь?«Starbucks». Эти стервы сказали, что они там встречаются. Она прямо сейчас встречается с ним в «Starbucks». Они хотели, чтобы она это услышала? Вонзить ножичек в ее уже и так разбитое сердце и прокрутить его там? Она могла поспорить, что это так и есть. Для них было недостаточно просто выбросить ее, они хотели окончательно ее добить.Эйден бы так с ней не поступил. Подошвы тяжело стучали по брусчатке, и она пыталась идти быстрым шагом, а не бежать, чтобы не выглядеть совсем отчаявшейся. Он так не сделает. Он знает, какую боль ей это причинит. Да, иногда она вела себя как сумасшедшая, но у него нет причин хотеть сделать ей еще больнее, чем он уже сделал, разбив ей сердце. Конечно, он бы ни за что не пригласил Ташу на свидание.Но он это сделал.Она убедилась в этом, посмотрев через стекло. Он сидел спиной к окну, но это были его черная кожаная куртка и его красивые темные волосы. Он положил локти на стол, и пока она смотрела, Таша подалась вперед и взяла его за руки. Она наклонила немного набок свою идеальную головку, и светлые волосы свисали на одну сторону. Она улыбалась, а потом рассмеялась, когда он что-то сказал. Бекке казалось, что она ее слышит, кокетливую и такую уверенную. Такую непохожую на нее.Ей хотелось ворваться внутрь и выдрать эти обесцвеченные волосы с темными корнями. Ей хотелось вопить от боли и гнева. Ей хотелось убить их обоих. Бекка достала телефон и быстро набрала сообщение Эйдену.Серьезно? В самом деле? Таша?? Я знала, что она тебе нравилась. Я ЭТО ЗНАЛА. Не могу поверить, что ты так поступил. Не верится, что ты смог причинить мне такую боль. Ты дерьмо. Вы оба дерьмо!У нее дрожали пальцы, когда она писала и отправляла сообщение. Ей было трудно дышать. Через стекло она видела, как Эйден посмотрел на экран телефона. В этот момент Бекка встретилась взглядом с Ташей. Они смотрели друг на друга, как победительница и проигравшая, как это было всегда. Таша понимающе улыбнулась. Это было словно пощечина.Бекка развернулась и убежала.Она даже не осознавала, что плачет, пока не добралась домой. Ей не хотелось останавливаться. Она хотела бежать и бежать, пока не окажется на другом конце света, как можно дальше от Брекстона и его яда. Как он мог так с ней поступить? Как он мог?! Телефон завибрировал. Эйден.Да что с тобой???? Это просто КОФЕ. Ничего такого. Охренеть, Бекка. Что с тобой??? Ты совсем слетела с катушек. Ты что, меня преследуешь?Прочитав это, она расплакалась с новой силой. Он даже не злился. Он был раздражен, а это еще хуже. Она его нервировала — всего лишь. В этом сообщении даже не было достаточно эмоций, это его не взбесило. Она опять выставила себя дурой, и теперь Таша об этом знала. Они были вместе. Он наверняка показал ей это сообщение.Как же ей хотелось умереть! Она ворвалась в свою комнату и хлопнула дверью, не заботясь о том, что это выглядит по-детски. Она упала на кровать лицом вниз и рыдала, пока на ее подушке не образовалась целая лужа слез и соплей. Ее уже не волновала Ташина ложь, не волновали слова Хейли, не волновало это никчемное зеленое платье. Ничего из этого не имело значения. А вот то, что сейчас произошло, имело. Если она тогда думала, что ее жизнь закончилась, то теперь она закончилась вдвойне. Таша расскажет об этом Вики и Джоди, а они — всем в школе. Наверное, это пойдет по всему интернету. Над ней будут смеяться. Ревнивая, сумасшедшая Бекка Крисп.Она заскучала по Ханне. Внезапно. Резко. Ханна смогла бы ее успокоить. Если бы она не умерла, всего этого дерьма не было бы. Может, они с Эйденом до сих пор были бы вместе. Она глубоко вздохнула, понимая, что непреодолимая жалость к себе может вынудить ее обвинить во всем Ханну. Она сама виновата. Виновата, что вела себя как психопатка. И в том, что Эйден оказался лживым ублюдком. И в том, что Таша из тех девушек, которые всегда легко получают желаемое.Она всех их ненавидела. Ненавидела себя. И не хотела больше об этом думать.Она поплелась вниз ужинать и за столом делала вид, что ест, и избегала разговоров, а когда мама спросила у нее, что случилось, она пожала плечами и сказала, что скучает по Ханне. Это был самый простой способ заставить их прекратить разговор. У ее родителей, как и у нее, не получалось нормально говорить о своих эмоциях. И она ни за что бы не стала им рассказывать, что у Эйдена и Таши было свидание. Она могла обойтись и без их жалости.Позже она получила сообщение от Кейси, в котором говорилось, что она должна знать, что ее снова поливают грязью в «Twitter». У Викки и Джоди в лентах было полно записей о том, что Бекка совсем сошла с ума из-за Эйдена. И в «Facebook» тоже. Она уткнулась лицом в подушку, снова разозлившись на себя. Почему Кейси ей об этом рассказывает? Впрочем, Кейси была практически единственной, кто по-прежнему нормально относился к ней, — наверное, потому, что прошла через все эти «Кейси Моррисон лесбиянка?» еще в десятом классе. Она знала, каково это. Но все равно, зачем сообщать Бекке обо всей этой хрени? Может, Кейси подумала, что Бекка должна показать характер. Вернуться в онлайн и посмотреть правде в глаза.Она уставилась на телефон. Ей было все равно, что о ней говорят, но ей очень хотелось узнать новости об Эйдене и Таше. У них на страницах уже стоит статус «встречаются»? Ей действительно хочется в этом убедиться? Возможно, они, увидев, что она снова онлайн, сразу удалят ее из друзей. Это так ужасно? От мысли, что Эйден бросит ее еще и в «Facebook», у нее снова засосало под ложечкой. Она только быстро посмотрит и снова удалит страницу. Две минутки, пообещала она себе. Просто, чтобы знать.Она глубоко вздохнула и зашла онлайн.Глава 50— Ну, как на счет того, чтобы еще куда-нибудь сходить? — спросил Джейми, когда они подходили по гравийной дорожке к дому.Хотя они хорошо провели вечер и напряжение спало после первого бокала вина, сейчас он чувствовал себя неуклюжим заикающимся подростком. Он просто предложил ей вместе выпить и, возможно, перекусить — знак вежливости, который не должен был выглядеть как приглашение на свидание. Он давно ничем таким не занимался. Слава богу, у них была общая тема для разговора — закон, хотя ее больше интересовала его музыка, что Джейми приятно удивило.— Конечно, — ответила Кейтлин Беннет с улыбкой. — Почему бы и нет?Он улыбнулся.— Отлично. А что, если в эти выходные?Она уже собиралась ответить, но тут в доме раздались голоса спорящих.— У тебя гости? — тихо спросила она. Ее напряженная поза напомнила о том, что она женщина-полицейский.— Эйден какое-то время поживет у меня, но недолго.— Проблемы с девушкой?— Похоже на то.Они уже почти дошли до входной двери, когда она открылась и Эйден практически вытолкнул наружу Бекку. Она всхлипывала, и в свете уличного фонаря было видно, что ее лицо покрыто красными пятнами.— Ты повсюду на ее странице в «Facebook»! — прокричала она. — Все лайкаешь. Ты добавил ее еще до того, как мы расстались! Я знала, что она все еще тебе нравится! Я знала!— Она меня добавила, — голос Эйдена звучал устало. — Но ты все равно не слушаешь. Она мне не нравилась все это время. Но она, по крайней мере, не психопатка. И она не ограничивает мое пространство.— У вас все хорошо? — спросил Джейми.Это был глупый вопрос. «Хорошо» — это было явно не про них. Эйден сказал ему, что они расстались и что ему пишет Наташа, но, по всей видимости, Бекка все еще очень страдала.— Я уже ухожу, — сказала Бекка.Она увидела Кейтлин и хотела было что-то добавить, но промолчала. Их появление все же поубавило ее гнев. Собравшись уходить, она чуть не споткнулась о Бисквита, который крутился у нее под ногами, чувствуя, что она расстроена. Она присела и стала его гладить, пряча лицо, а поднявшись, буквально пролетела мимо них. Бисквит скулил, глядя ей вслед. Да уж, хотел сказать Джейми, я бы хотел, чтобы мы могли все поправить, облизав лицо и повиляв хвостом. Но в жизни не все так просто.Он радовался, что уже не был подростком. Пусть у него и мало опыта свиданий, но, по крайней мере, они с Кейтлин оба достаточно взрослые и циничные люди, чтобы знать, что иногда что-то получается, а иногда нет. И что не стоит клясться в вечной любви.— Извините, — пробормотал Эйден, когда Кейтлин пожелала им спокойной ночи.Она выпила всего бокал вина, и ее машина все еще стояла здесь. То, что началось как обычный проверочный визит, перетекло в прекрасный вечер, и в глубине души он надеялся, что она зайдет на кофе, но сцена, устроенная Бекки, поставила на этом крест. Все же Кейтлин согласилась снова с ним встретиться, а значит, все не так плохо.— Что случилось?— Просто Бекка ведет себя как Бекка.— Ее до сих пор донимают в интернете? — Джейми стало немного жаль ее: мало ей других неприятностей, так ее еще почему-то обливали грязью почти так же, как и двух виновных девочек, и это не укладывалось у него в голове.— Да. Но она там особо не сидит. Не знаю, почему она решила зайти сегодня. Читая все это, она делает себе только хуже. — Он поджег недокуренный косяк и затянулся.— А что у тебя с Наташей? — Пробираясь через минное поле подростковых жизней, чтобы узнать, что происходит, он чувствовал себя больше родителем, чем другом. — Из этого что-то может выйти?Эйден пожал плечами:— Она горячая штучка и все такое, но я не уверен, что у нас что-то получится. Но она другая. Уверенная. Это она захотела со мной общаться, я за ней не бегал, что бы там Бекка ни думала. — Он замолчал, потом его лицо просветлело, и он посмотрел на Джейми сквозь дым. — А у тебя что с детективом? Где это вы были в столь позднее время?Джейми рассмеялся, отметив, что они поменялись ролями.— Это был просто дружеский ужин.— Ну да, конечно, — сказал Эйден. Похоже, он хотел что-то добавить, но зазвонил его телефон.— Бекка? — спросил Джейми.Эйден отрицательно покачал головой:— Таша.— Тогда я тебя оставляю, Казанова, — сказал Джейми и вышел с Бисквитом в гостиную.Он подумал, что ему стоит написать Кейтлин. Просто «Спасибо за чудесный вечер». Что-то в этом духе. Что-то ни к чему не обязывающее, чтобы не выставить себя идиотом. Он улыбнулся своим мыслям. Возможно, ему стоит попросить совета у Эйдена.Глава 51Слушай, ты меня извини. Кажется, это я виновата. Я точно завтра прибью Джоди и Викс. Они не должны были вываливать все это дерьмо в сети. Это так по-детски. Цём.Я отправила сообщение и жду. Я сижу на кровати в темноте, но шторы раздвинуты, а полная и низкая луна бросает на ковер неровный белый луч, расщепленный на полосы толстыми ветвями дерева за окном.11:45ЭйденТы не виновата! Ты ничего плохого не сделала. Она психопатка. Просто не повезло, что она нас увидела. Забудь. Цём.11:46ТашаНу, если ты так считаешь. Цём11:49ЭйденДа, мне просто стыдно, что она устроила это на глазах у Джейми и этой Беннет. По крайней мере, она сразу ушла. Цём11:49ТашаТам была Беннет? ЦёмМеня это удивило. Что она хотела? Почему она до сих пор там ошивается?11:50ЭйденУ них, кажется, было свидание. Уверен, что Джейми ее хочет.11:51ТашаМерзость!;-)Я вздыхаю с облегчением. Это и правда мерзко. Кейтлин Беннет, наверное, даже не бреет ноги. Но в то же время это замечательно. Беннет стала свидетельницей истерики Бекки — приятный бонус.11:51ЭйденДа уж!Закусив нижнюю, губу я быстро набираю текст.11:52ТашаЕсли хочешь, еще как-нибудь сходим на кофе. Дай знать. Очень понравилось;-) Цём-цём11:55ЭйденИ мне. Цём-цёмБудто об этом нужно говорить. Конечно ему понравилось. Я уж это знаю. Он такой же предсказуемый, как и все остальные.11:57ТашаСпокойной;-)11:58ЭйденСпокойной;-)Я думаю о том, как поцеловала Эйдена сегодня днем, после того как Бекка видела нас в «Starbucks». Он подвез меня до дома, и я потянулась к нему через сиденье машины, пахнущей кожей, сладкой травкой и табаком, а потом его губы встретились с моими. Это было просто. И не настолько плохо, как я предполагала. Он не пытался просунуть свой язык мне в горло, как Марк Притчард. Может, он просто был удивлен, но он был нежным. Даже не знаю, что с этим делать. Наверное, мне просто не стоит об этом думать.Я должна поспать, по крайней мере попытаться. Я сплю всего три или четыре часа в сутки, а мне нужно больше. Меня это изматывает. Уверена, что доктор Харви могла бы много рассказать об этом, если бы я снова стала ходить на ее сеансы, но я не намерена это делать. Я взглянула на шахматную доску. Белые и черные фигуры аккуратно расставлены и готовы к новой битве. Бекка не знает, но я недавно закончила нашу с ней партию — играла сама с собой. Я старалась думать, как она, когда ходила за нее. И я все равно победила. И вот игра окончена.Однако из-за Бекки я пришла в замешательство. Сначала этот вопрос о браслетах. Я видела, что она расстроена, но это не страшно. Это на самом деле не имеет значения — мы все равно больше не друзья. Но зеленое платье! Я уже забыла об этом. Зачем поднимать эту тему? Зачем вдруг вспоминать то, что я сделала много лет назад? Если она так скучает по прогулкам со мной, зачем напоминать об этом платье? Не самое приятное воспоминание. Чего она добивалась тем сообщением? Какого ответа она ожидала? Было ли это предупреждающим выстрелом?Я смотрю на разложенную клетчатую доску. Мысленно делаю гамбит[20], продумав все возможные варианты как минимум на три хода вперед, постоянно изучая положение фигур на доске и решая, какими из них можно пожертвовать. Это моя вторая натура. Я чуть не написала Бекке, но остановила себя. Молчание — золото. Если мы играем новую партию, то я уже выигрываю.В глазах песок от усталости, я ложусь и смотрю в потолок. Лунный свет полосами падает на стену. Я считаю лучи. Тринадцать. Конечно. Что бы я ни считала, всегда выходит тринадцать. Я заставляю себя не закрывать глаза. Во сне меня ждет темнота, шепотом взывающая ко мне, и я не хочу туда. Не пойду. Я считаю до тринадцати и удивляюсь, почему мне так страшно.Глава 52Подремав около часа после того, как, придя домой и упав на кровать, отключилась в луже позорных слез, Бекка теперь не спала. В своем беспокойном сне она снова и снова переживала этот момент — когда увидела Эйдена вместе с Ташей через окно «Starbucks». Как они держались за руки. Этот взгляд Таши. Во сне она лупила в гневе по стеклу кулаками, пока они не начали кровоточить. Стекло выдержало. Ее не пускали к ним, и от досады ей хотелось всех убить. Горела таким желанием.Она проснулась вся в поту, растерянная и сбитая с толку, но ее мозг усиленно работал. Момент истины среди всей этой тупости, ее тупости — это выражение лица Таши, когда она увидела Бекку. Эта ее улыбка.Как будто она ее ждала.Она открыла окно и дрожащими руками свернула самокрутку. Ей нужна была ясная голова. Может, у нее уже паранойя или она вообще сходит с ума? Ее мысли спутались в клубок, который нужно было распутать. Что Эйден сказала ей накануне вечером? Когда она кричала на него, пытаясь ударить, перед тем как вернулись Джейми и Беннет. Она заставила себя не съежиться, вспоминая, что тогда вытворяла, и сосредоточилась на том, что он говорил.Наташа добавила Эйдена в «Facebook».Наташа пригласила его на кофе.Она первая начала лайкать его фотографии.Может, он врал. Может быть. Но у Бекки из головы не выходило выражение лица Таши, когда она смотрела на нее через стекло. Спокойное самодовольство. Триумф. Что говорила мисс Бордерс?Для Наташи на доске все, кроме нее самой, — просто пешки.Чувствуя, что больше не заснет, Бекка включила прикроватную лампу и взяла ручку и блокнот. Ей нужно было постараться привести свои мысли в порядок.Все мы пешки — это было первое, что она написала.Эйден, я.Хейли? Дженни???Ханна??Она соврала про браслеты. Зачем? Чтобы я снова стала ее подругой.Хейли говорит: «Она использовала Бекку». Может, не о Таше, но о ком тогда?Поймав ее на лжи, я написала ей про случай с зеленым платьем. Без ответа.НО потом она пошла на кофе с Эйденом. Я их видела.Она помедлила и так сильно затянулась табачным дымом, что услышала, как потрескивает тлеющая бумага. Все время всплывало огромное «Почему?», но она его игнорировала. Сначала нужно было расставить по порядку все события. Заглянуть за кулисы этих событий. А закулисье было ее коньком.Но я увидела их не случайно. Я слышала, как Вики и Джоди говорили об этом. Назвали место. Они сказали достаточно, чтобы я поняла, что это Эйден.Пальцы гитариста. Это она им сказала? Сделать так, чтобы я наверняка услышала? Может, чтобы послать меня таким образом? Меня и так все ненавидят.Но они это сделали, только чтобы угодить ей.ПОЧЕМУ???Она откинулась на подушку. Снова «почему», а все ее предположения ничего не дают без ответа на этот вопрос. Может, она видела то, чего на самом деле не было? Проводила невероятные связи между совпадениями. Может, это было безумием…Она замерла, и ее глаза слегка расширились, а по коже побежали мурашки, когда кусочки головоломки сложились у нее в голове. Вот дерьмо. Чертово дерьмо. Бекка, крепко сжимая ручку, поспешно царапала слова неровным почерком:Таша знала, что я выйду из себя, когда услышу об Эйдене.Я поймала ее на лжи с браслетами. Она чувствует угрозу. Я отправила ей сообщение о зеленом платье. Она думает, что я попала в точку — угрожаю ей? Она беспокоится из-за того, что я что-то знаю.Поэтому она делает свой ход: устраивает все так, чтобы я застала их с Эйденом. Она использует своих новых Барби, чтобы я узнала, что они в «Starbucks», и пошла туда посмотреть. (СТЕРВЫ.) Затем они выливают в интернете всю эту грязь о том, как я психанула.Она уверена, что я узнаю о том, как меня поливают в сети. И я буду выглядеть сумасшедшей, ревнивой бывшей. И никто не поверит ни единому моему слову.ТАКАЯ ЦЕЛЬ?Она не знает, что именно я знаю (а что я знаю??), поэтому она сделала так, чтобы я выглядела психопаткой.Это как игра в шахматы. Все ее фигуры расставлены в нужных местах на случай атаки.Пешки. Мы все для нее пешки.Так она боится, что я знаю что?Удовлетворенная тем, что выложила спутанные мысли из головы на бумагу, она выпустила ручку. Со стороны это выглядело бы чем-то ненормальным. Она это знала. Но она также знала Наташу. Настоящую Наташу, а не харизматичную маску. Она на какое-то время забыла о ней настоящей, надолго забыла из-за своей зависти и отчаянного желания вернуться в стаю. И Наташа в это время скрывала эту часть себя. Но Бекка ее знала. Может, этого Наташа и боялась?Она впервые, подумав об Эйдене, не испытала желания выцарапать ему глаза. Бедный ублюдок. Он всего лишь еще одна пешка.Она докурила самокрутку, но не стала сворачивать новую. Оставив окно открытым, она наслаждалась холодным ветром. Он заставлял шторы трепетать, и полосы яркого лунного света двигались по потолку. Она смотрела на них, ее мысли наконец-то уложились в голове, и она снова и снова прокручивала все события. Она думала о Дженни, которую поместили в психиатрическую клинику. О Хейли, сломленной, напуганной и не желающей видеть маму. Никто их не слушал. Думала она и о Наташе, вернувшейся королеве улья со свитой из новых Барби. Бекку можно было бросить, она уже сыграла свою роль.Это все еще не имело особого смысла, она это знала. И она знала, что ей нужно поспать, по крайней мере попытаться. Но ее сердце бешено стучало из-за выброса адреналина, и она хотела, чтобы быстрее наступило утро и она могла бы двигаться дальше по этим зацепкам, поэтому она просто лежала, глядя во тьму и ожидая, когда все прояснится.Глава 53С рассветом пришла ясность, и в шесть утра Бекка уже встала. Одевшись, она села за компьютер. Дом еще спал. Она не проверяла свои страницы в социальных сетях — Эйден и Наташа удалили ее из друзей в «Facebook», а больше там не было ничего полезного. Она уже увидела все, что ей было нужно, а может, что должна была увидеть. А остальные в улье могли пойти и сброситься с утеса, как лемминги, они ее больше не волновали. Она помирится с Ханной по-своему.Блокнот, в котором она ночью делала записи, лежал возле нее на столе. Она знала, что искать в интернете: газетные статьи, касающиеся произошедшего. И, что важнее, она хотела найти хоть какой-нибудь намек на версию событий Хейли. Все знали Ташину версию — Бекка слышала ее из первых уст, — но все остальное потерялось в вихре смерти Ханны и самоубийства мистера Геррика. Может, вообще было запрещено публиковать в прессе версии событий Хейли и Дженни? Может, их адвокаты посоветовали им ничего не рассказывать? Может, в свете того, что случилось с Ханной, — то, что Хейли повредила осветитель, оставалось для Бекки серьезной загвоздкой, — это считалось решенным вопросом?А возможно, все гораздо проще: никого не заботила их версия событий. Это могло подождать до суда.Тем не менее Бекка перебирала мириады заметок и статей в разделе новостей местных и национальных изданий. Некоторые были короткими — всего абзац, другие — более развернутыми. После трагических событий она не читала газеты. Ее мама не держала их в доме, а что касается Бекки, она и так столько пережила, так зачем ей еще и читать об этом? Было странно видеть собственное заплаканное лицо, смотрящее на нее с экрана, которое сфотографировал какой-то журналист после похорон Ханны. Кучи фотографий Таши. И ни одной — с Хейли и Дженни. Даже их имена не упоминались. Она все листала и листала, пока все эти заметки не превратились в сплошной размытый текст. Лучшее, что она смогла найти, — заявление юриста о том, что обвиняемые девочки-подростки не признают свою вину в убийстве или покушении на убийство и ни одна из них не пойдет на сделку с полицией.Она уже хотела сдаться, когда ей наконец повезло. Она просматривала статью из какой-то местной газетенки, опубликованную вскоре после ареста Хейли и Дженни, еще до похорон Ханны.…мать одной из девушек, обвиненных в убийстве Ханны Альдертон и покушении на убийство Наташи Хоуленд, имя которой нельзя называть в интересах следствия, после ареста дочери опубликовала следующий статус в «Facebook» (позже удаленный):«(Имя удалено) версия событий сильно отличается, а правда все равно выплывет наружу, и тогда вы пожалеете. Да, они пошли в лес, но дело было не так, как все говорят. Было видео. Их шантажировали. Моя малышка никого не убивала, и, правильно это или нет, но она его любила. Идите все к черту, раз вы верите этой стерве. Настоящая жертва — мой ребенок».Говорят, что у матери шестнадцатилетней девушки возникли проблемы с алкоголем после развода с мужем. В браке, по утверждению местного источника, и она сама, и ее дочь подвергались насилию. Неизвестно, будет ли это использовано защитой. Сейчас производится оценка психического здоровья девушки, имя которой тоже нельзя называть в интересах следствия, чтобы установить, сможет ли она предстать перед судом. Источник в полиции сообщил репортеру, что у Наташи Хоуленд не было обнаружено соответствующего видео.Бекка перечитывала заметку снова и снова, пока она не отпечаталась в ее голове, а затем бегло записала ключевые фразы в своем блокноте:Видео.Шантаж.Все было не так, как говорят.Она долго смотрела на написанное. Шантаж. Видео. Если той ночью все происходило не так, как рассказала Наташа, то, может, как раз поэтому Хейли и Дженни молчали. Это видео… У Наташи был на них какой-то компромат? Но какой? И почему полиция его не нашла? Что могло произойти в тот промежуток времени, о событиях которого Наташа ничего не помнила? Она вспомнила Хейли и Дженни в больнице. Они были расстроенными или нервничали? Она недолго была с ними, а потом они ушли, чтобы принести Таше какие-то вещи. Мысли кружились у нее в голове. Они пошли к Таше домой одни. А что, если, вместо того чтобы взять плеер и книги, они на самом деле искали это видео?Она перевела компьютер в спящий режим. Голова раскалывалась. Пора было собираться в школу. Как только в ванной родителей зашумела вода, она сбежала по ступенькам, крикнув: «Пока», — и выскочила на улицу.Это все равно не имело никакого смысла. Как еще могла развернуться эта ситуация, если все было не так, как говорит Наташа? Как в это вписывается смерть Ханны? Ведь это явно было второй попыткой убить Наташу, после того как она и Бекка убедили Дженни и Хейли в том, что к ней возвращается память. Они предприняли вторую попытку, опасаясь, что она вспомнит, что они с ней сделали, так ведь? Все наверняка происходило так, как сказала Таша. Могло произойти. Они над ней издевались, напоили снотворным, связали, а потом она чуть не умерла. Издеваясь над ней, они просто зашли слишком далеко.Кусочки мозаики плавали в ее сознании, но никак не хотели состыковываться. Но если все было так, как рассказала Таша, то почему ее волнует, что об этом думает Бекка? Зачем подстраивать все так, чтобы она сходила с ума, увидев ее вместе с Эйденом? И почему у нее никак не выходит из головы испорченное зеленое платье? Придя в школу, она пошла не в общий зал старшеклассников и не на урок, на котором должна была находиться, а в актовый зал.Она даже не приближалась к нему после смерти Ханны, и когда она шла по прохладному коридору, ее начало мутить, во рту пересохло и немного закружилась голова. В какой-то момент она была готова развернуться и убежать, но ей нужно было увидеть место, где это произошло. Ей нужно было четко вспомнить, как все случилось. Если и тогда она не найдет объяснения, то вранье с браслетами, воспоминания о зеленом платье и «Она использовала и Бекку» тоже ничего не значат. Все это так и будет частями пазла, который она не смогла собрать, и у нее навсегда останется ощущение, что все это очень-очень неправильно.Она сделала глубокий вдох и толкнула дверь. В зале никого не было. Мистер Джонс теперь вел уроки в каком-то кабинете, а поскольку спектакль отменили, актовый зал выглядел заброшенным. Его никому не сдавали в аренду, а школьные мероприятия проводили в спортзале. Никому не хотелось вспоминать, что здесь погибла девушка. Какое-то время в зал было запрещено входить — полиция осматривала осветители, проводила испытание всей установки, чтобы убедиться в ее безопасности. А потом зал заперли, чтобы там не шастали жадные до мистики семиклассники, но, возможно, детские увлечения стали другими, а может, еще почему-то директор решила, что помещение должно быть доступно для учеников и учителей. Но, конечно, его все равно не использовали.Призраки прошлого мелькали перед ней, как кадры старой кинопленки, пока она стояла в дверном проеме. Воспоминания становились четче и опять размывались.Кричу на Ханну, а потом убегаю в кабинку управления светом. Наташе становится плохо. Ханна занимает ее место.Осветитель падает.Она практически видела собственное лицо через смотровое стекло кабинки управления, на нем застыли шок и ужас, когда Ханна рухнула на пол.Тени их прошлых «я» переместились назад во времени, в тот обеденный перерыв. Дженни ругается. Бекка и Таша, как и договаривались, пытаются выбить бывших подруг из колеи. Нужно подвинуть осветитель. Хейли карабкается по стремянке. Дженни, нанюхавшаяся и нервная, срывается на Ханне. За этим следует ссора. Дженни рассказывает Ханне, что Бекка ходила к Таше. Все было именно так, она это хорошо помнила. Здесь все было ясно. Она развернулась, собираясь уйти, так как немного боялась, что материализуется призрак Ханны и будет умолять ее остаться, потому что ему одиноко, но остановилась. Наконец до нее дошло. Все ясно как день.Она не относила стремянку и инструменты завхозу.Отнесла Наташа.Они все пошли на уроки — все, кроме Таши. Она обняла Бекку и поблагодарила за то, что она такая хорошая подруга, а потом сказала, что сама отнесет инструменты.Она оставила здесь Ташу одну вместе с осветителем, стремянкой и всем, что ей нужно было для того, чтобы ослабить болты и снять страховочную цепь.Ханна оказалась в том месте только потому, что Таша пожаловалась на плохое самочувствие. Таша сделала все, чтобы там не стоять. А потом вмешалась Ханна, милая услужливая Ханна. Может, Таша хотела, чтобы все выглядело так, будто Хейли и Дженни пытались ей навредить, — она не собиралась отказываться от репетиций, — но когда Ханна оказалась под осветителем, внезапно, на ровном месте, все стало намного серьезнее.Он должен был только покачнуться, а не упасть, подумала Бекка; ноги у нее дрожали. Это только должно было выглядеть так, будто они пытались навредить Таше.Но зачем?Она вышла из зала, позволив тяжелой двери захлопнуться, и прислонилась к ней спиной. Зачем Таше так их подставлять? Она потеряла память. К тому времени она еще не вспомнила о Дженни и мистере Геррике. Она не могла вспомнить ничего, что происходило с обеда четверга. И ее, практически мертвую, вытащили из ледяной воды, спасли только благодаря тому, что там был Джейми Мак-Махон и заметил ее!Бекке стало плохо. Она была убеждена, что, случайно или нет, причиной смерти Ханны стало то, что сделала Наташа. Появилось еще больше несостыкующихся кусочков этого странного пазла. Если они вообще были его частями. Бекка никак не смогла бы доказать, что Таша трогала осветитель. Может, она этого и не делала. Но Ташино лицо тогда, в «Starbucks», все время возникало перед ней. У нее было такое выражение, будто Бекка сделала именно то, чего Таша от нее ждала. На секунду покровы спали, и еще кое-что стало очевидным. Но вряд ли это было доказательством. Доказательством чего? Что Бекка упускала? В какую игру они играли?Главным вопросом было: играли ли с ней? С самого начала.А потом Бекку поразил другой вопрос, и у нее еще сильнее закружилась голова.Когда это на самом деленачалось?Прозвенел звонок, и она стала проталкиваться через толпу учеников, внезапно запрудивших коридор, к кабинету, где должен был проходить урок английского. Эмили больше с ней не сидела, и когда Бекка вошла в небольшой кабинет, заметила, что многие злорадно ухмыляются.— Где же твоя гордость? — сказала Эмили, озвучив то, о чем наверняка перешептывались все остальные. — Что с тобой стало? Знаешь, кто сходит с ума, преследуя своих бывших? Покончи с этим! — Послышалось пару смешков, но Эмили не смеялась. — Ты так превратишься в одну из тех женщин, которые готовы отрезать мужу его достоинство.— Ох, отвали! — буркнула Бекка, когда вошла учительница, мисс Рудкин.Это был не самый остроумный ответ, но ничего лучшего она не смогла придумать, ведь сейчас ее голова была занята вещами посерьезнее. Она скользнула на свое место, достала папку с конспектами и сборник поэзии, а еще вытащила блокнот с идеями, пришедшими во время мозгового штурма. Когда начался урок, она погрузилась в размышления. Мисс Рудкин все равно ее никогда не спрашивала. Бекка смотрела на свои изложенные на бумаге соображения, затем взяла ручку и стала писать.Эту ситуацию нужно рассматривать с двух ракурсов, решила она. Все указывало на правдивость Наташиной версии произошедшего. Все укладывалось в эту ее версию. Укладывалось идеально, доказательства легко выстраивались в цепочку и указывали на Хейли с Дженни. Их практически преподнесли Беннет на блюдечке с голубой каемочкой. И, в общем-то, это сделала сама Бекка. Она мысленно застонала, осознав это.А что, если это ты все перевернула вверх ногами?Что, если Хейли и Дженни говорили правду, а Наташа врала? Как тогда все складывается?Она вспомнила об их телефонах, в которых было столько улик. Дженни, заснятая камерой видеонаблюдения в магазине. Игра инспектора Беннет с пальто в кабинете директора. Выражение лица Дженни, когда она увидела это пальто. Она выглядела искренне удивленной. Не виноватой. Удивленной. Что тогда сказала Хейли? Что пальто Дженни прожжено в одном месте сигаретой? Эти телефоны купила блондинка в пальто из «Примарка». На записях с камер не видно ее лица. Это могла быть любая блондинка.Когда Таша перекрасила волосы в светлый???Ровно за месяц или чуть больше до Рождества. В середине осеннего семестра? В октябре? Примерно тогда. Она в спешке записывала мысли, хлынувшие потоком.Что, если Таша узнала о романе Дженни с мистером Герриком раньше того четверга? Намного раньше.Что, если она выжидала? И планировала?Снова ручка задвигалась после долгой паузы.Что, если Наташа вообще не теряла память?Глава 54Я отвечаю Эйдену на его сообщение, что у меня болит голова и я перезвоню позже. Это тактика затягивания, я злюсь на себя за то, что не могу просто подыграть ему. Я знаю, что должна, но мне нужен покой. Меня раздражают Джоди и Вики. Меня раздражает Эйден. Они все чертовски во мне нуждаются. Мне не нравится, что я мысленно ругаюсь. Это похоже на кратковременную потерю контроля.Я должна владеть ситуацией. Не допустить ошибок. Я педантичная, и всегда такой была. Я стратег. Это подтвердил даже тот глупый, но, надо признать, полезный дневник. Люди так часто стараются показать себя с лучшей стороны, когда врут. Но это никогда не должно быть целью. Цель в том, чтобы отвлечь от правды. То, как ты выглядишь, не имеет значения. Важно только, чтобы твои слова звучали правдоподобно.Я все время знала, что Беннет попросит у меня дневник, — доктор Харви должна была рассказать ей о нем, а если бы она этого не сделала, я бы сама упомянула о дневнике в нашем разговоре и сделала бы то, что и сделала, — заявила бы, что не хочу его отдавать, но все равно отдала бы. Вуаля.В дневнике, который забрала инспектор Беннет, много правдивого. Мои мысли о семье, сексе и о том, что мне страшно засыпать, — все это правда. Как и разговоры, которые я записала. Врать легко, когда ты создал ситуацию и знаешь, с чего начать, но все равно лучшая ложь — это полуправда.* * *Я слышу, что мама зовет меня обедать, и ее голос напоминает мне о том, что идеальных людей никто не любит. Они либо слишком напряженные, как моя мама, либо слишком милые. У милых девочек нет друзей. Взять хотя бы Ханну. Я стараюсь о ней не думать. Она не была частью плана. Она сама влезла в мой план. Справедливости ради следует сказать, что осветитель был импровизацией. Все остальное я организовала очень тщательно, но возможность использовать осветитель возникла сама собой, и я не устояла.И вот теперь есть обвинение в убийстве. Бедная Хейли! Бедная Дженни! Этого не должно было произойти. Я на них злилась, но я просто хотела преподать им урок. Сделать так, чтобы они при всех опозорились, возможно, чтобы их исключили из школы. Заставили их пару лет походить на консультации психолога из-за того, что, когда они меня запугивали, ситуация вышла из-под контроля. Я не должна была умереть. Это сразу бы сделало ситуацию очень серьезной, но я могла это контролировать. Моя вина.А Ханна ситуацию изменила. И это меня тоже раздражает, но теперь я уже ничего не могу с этим поделать, и, возможно, так даже лучше. Сомневаюсь, что мы с Хейли и Дженни смогли бы снова стать подругами, после того как — приятная мысль! — я преподала им урок, который они запомнят на всю жизнь. В любом случае они сами виноваты. Если бы они не планировали бросить меня, будто я ничтожество типа Ханны Альдертон, а не та, кто их сделал, то мне бы не пришлось все это устраивать. Они хотели меня унизить. Все хотят со мной дружить. Все. И они всегда хотели. Как они посмели думать, что стали выше этого? Они все это начали, решив, что я им больше не нужна. А Ханна — что ж, я не заставляла ее становиться под этот осветитель. И все равно она бы никогда не стала чем-то большим, чем свеча, которая ждет, чтобы ее погасили. Никогда не видела смысла в существовании таких людей, как Ханна.Бекка. Интересно, что происходит в ее маленькой, безумно ревнивой головке? Бекка — причина моего странного настроения, я знаю это. Я просто хотела вернуться к нормальной жизни, но тут появляется Бекс со своими воспоминаниями о зеленом платье, а потом, сегодня днем, она подходит ко мне, когда мы уходили из школы, и спрашивает, когда я снова перекрашу волосы в каштановый.Тебе ведь уже не нужно быть блондинкой, не так ли?Вот что она сказала. В ее взгляде был вызов, я уверена. Она ожидала, что я бурно отреагирую на это? Чем-то выдам себя? Если так, то она такая же глупая, как и ее воняющий табаком убогий бывший.Или в этом было что-то еще? Она пыталась что-то мне этим сказать? Но что? И что вообще она знает? Это как в ситуации с зеленым платьем — даже если в этот раз результат более впечатляющий. Тогда я тоже подставила Хейли, чтобы обвинили ее. Бекка это помнит. Но даже если у нее есть какие-то подозрения, она ничего не сможет доказать. Или сможет? Не могу понять, каковы ее намерения и беспокоит меня это или забавляет. Она не может мне навредить. Не сейчас. Все уже сделано. Игра окончена. А она до сих пор ведет себя так, как я и предполагала. Сцена ревности получилась идеальной, в нужном месте и в нужный момент. Никто не поверит ни единому ее слову, даже если она действительно что-то знает. Ее реакция была такой предсказуемой!Все такие предсказуемые!Мама снова зовет меня.— Уже иду! — кричу ей в ответ.Теперь она как мышка. Я все время вижу в ее глазах беспокойство и удивляюсь тому, что она меня родила, вырастила, но до сих пор не знает, какая я на самом деле.Но, кажется, у нее все-таки есть причина волноваться. Фактически тринадцать минут я была мертва и, учитывая, как тщательно я все спланировала, это было неожиданностью.Тринадцать минут. Может, я из-за этого везде вижу число тринадцать. Напоминание о том, как близок был конец. О том, что меня саму чуть не провели. Но это не моя вина. Думаю, это лишь доказывает, что иногда, даже если план тщательно продуман, все идет не так, как в драме «О мышах и людях»[21]…Я все еще злюсь, когда вспоминаю о тех лишних пяти минутах, которые провела в воде. Если бы это сошло мне с рук, думаю, я убила бы эту собаку. Я помню того классного хомяка, когда училась в первом классе. Того, который до крови укусил меня за палец. Того, который так нравился Ханне Альдертон. Вспоминаю, как я сломала ему шею, несмотря на то, что он визжал и извивался у меня в руках. Я бы хотела сделать то же самое и с этой собакой. И сделаю как-нибудь потом, когда все об этом забудут.А все мое тщательное планирование. Эти пробежки по лесу и парку ранним утром, чтобы посмотреть, кто регулярно бегает, кто гуляет с собаками, или идет на работу, или просто страдает бессонницей. Я все это рассчитала с точностью до минуты, и Джейми Мак-Махон со своей шавкой тоже были точны как часы. Я наблюдала за ними из-за деревьев с другого берега реки, видела, где собака любит повынюхивать что-то у берега. Мак-Махон периодически разговаривал по телефону — это было идеально. Мне нужен был рабочий телефон. Каждый день я видела его с собакой в одно и то же время. Кроме того дня. Моего дня. Того дня, когда они были мне так нужны. В тот день пес спрятал свой ошейник. Когда мы с мамой пришла к нему, чтобы выразить свою благодарность, мне пришлось гладить этого пса, хотя хотелось свернуть его лохматую шею.Тем не менее, даже если из-за этого ставки Хейли и Дженни резко возросли, я же не умерла насовсем, и это оказалось намного эффективнее, чем просто притвориться, что потеряла сознание. Никто не сомневался в том, что я потеряла память. Я все еще придерживалась своего плана. Даже когда доктор Харви предложила сеанс гипноза, я знала, что ей ответить. Слишком похоже на погружение в воду.Я очень горжусь тем, что так спокойно все это проделала, даже если мне особенно нечем гордиться по сравнению с другими людьми. Иногда я чувствую удовлетворение, но это другое. Я действительно чуть не умерла, но, очнувшись, сделала так, чтобы все шло по плану, так что вполне можно позволить себе немного погордиться. Я все действительно здорово спланировала, хотя и произошел этот странный сбой.Большой вопрос, стоит ли что-то делать с Беккой. Что-то напоследок. После того что случилось с Ханной, эта мысль не кажется мне такой уж радикальной. В конце концов, назвался груздем — полезай в кузов. Но я отказываюсь от этой затеи. По крайней мере пока. Я выставила ее ненормальной. Никто не воспринимает ее всерьез. И я все еще сомневаюсь насчет ее намерений — может, она вообще ни о чем не догадывается. И, честно говоря, мне очень нравится ее периодическая непредсказуемость.Я иду в ванную и закапываю глаза, прежде чем отправиться ужинать. Капли не снимают жжение от усталости. Мне нужно перестать бояться спать. Мне нужно перестать бояться чего-то, что ждет меня в темноте. Страх никогда не входил в мои планы. Страх — это не для меня.Глава 55На этот раз Бекка вышла из дома еще до того, как ее мама проснулась. Было только семь утра, но она уже несколько часов не спала, ходила по комнате и думала. Она отправила Эйдену сообщение около двух часов ночи — Будь осторожен, — но ответа не получила. Он мог рассказать об этом Таше, и ее бы вполне устроило, если бы он так и сделал. Дело уже было не в Эйдене, и она обнаружила, что ее злость и обида растаяли. Ей просто было его немного жаль. Его использовали, так же как и ее.Перед школой ей нужно было успеть сделать две вещи. Она не сомневалась, что это будет сложно, но она должна была это сделать, если хотела понять, как все было с теми двумя телефонами.— Чего тебе надо?Мама Хейли уже не спала, но выглядела как восставшая из мертвых.— Кто там? — спросил папа Хейли. Его крупная фигура замаячила на заднем плане, а потом он подошел ближе. — А, это ты.Сердце Бекки колотилось как бешеное, а лицо пылало, но она заставила себя заговорить:— Извините, мне просто нужно кое-что у вас спросить. Это важно. Это может помочь Хейли.— Ты уже и так ей здорово помогла. — В его голосе было только презрение, он даже не мог ее ненавидеть.Она, должно быть, выглядела жалкой. Ручная собачка Наташи, которая помогла посадить их дочь в тюрьму. И они были правы.— Наташа к вам хоть раз приходила? — продолжила она, пытаясь не позволить им захлопнуть дверь перед ее носом до того, как она получит ответ на свой вопрос. — После того, как ее нашли в реке. Одна?Они какое-то время молча на нее смотрели, а потом мама Хейли, вздохнув, произнесла:— Нет. Не приходила. Она к нам не приходила даже с Хейли. Тогда она уже была твоей подругой. Она здесь не появлялась и какое-то время до несчастного случая. Только Дженни.Бекка ощутила, как ее накрыло волной разочарования. Если Таша сюда не приходила, то это тупик, и, может, у нее просто приступ паранойи.— Вы уверены? — спросила Бекка.— Да, уверена, — отозвалась мама Хейли. — А теперь вали отсюда.Эти слова, в которых звучали усталость и боль, будто ударили Бекку под дых, она даже сделала два шага назад. Такие слова нечасто услышишь от чьей-нибудь мамы. Не в Беккиной жизни среднего класса.— Извините. Я просто пыталась помочь. Извините.— Оставь нас в покое, — буркнул отец Хейли и протянул руку, чтобы закрыть дверь. — Ты уже достаточно навредила.— Подожди.Слово было произнесено едва слышно.— Подожди, — повторила мама Хейли. Она смотрела на Бекку, хрупкая, трепещущая птичка со сломанным крылом.— Было один раз. Когда она принесла браслет. Хейли еще была в школе, а я занималась своими делами.У Бекки подпрыгнуло сердце — так собака дергает поводок от волнения.— Она отдала его вам?— Нет. — Женщина прищурилась, вспоминая. — Нет, я оставалась внизу. Она поднялась в комнату Хейли и оставила подарочную коробочку на ее подушке. Я помню, что мне это показалось очень милым.Бекка ухмыльнулась — не смогла сдержаться. Наверное, они решили, что она ненормальная, раз так улыбалась, понимая, что они испытывают.— Спасибо, — сказала она. — Спасибо. — Она развернулась и поспешно пошла вниз по улице, а они продолжали смотреть ей вслед. Все-таки это не тупик. На самом деле практически все фигуры уже встали на место перед эндшпилем[22].— Какое это имеет значение? — крикнула миссис Галлагер ей вслед. — Что это меняет?Бекка не ответила. Вскоре они сами поймут. Для начала ей нужно было это доказать.* * *Инспектор Беннет не оправдала ее ожиданий. Бекка села в автобус, идущий в город, и около восьми утра уже была возле полицейского участка. Ей пришлось ждать еще пятнадцать минут, прежде чем показалась Беннет. Она шла, держа в руке бумажный стакан с кофе, и выглядела невыспавшейся.— Ребекка? Что ты здесь делаешь?— Мне нужно с вами поговорить. Про записи с камер видеонаблюдения.Детектив растерялась и нахмурилась:— Зачем? Я сейчас работаю над другим делом. Все материалы уже переданы в прокуратуру.— Вы просматривали записи только из магазина связи? Вы не видели, как девушка выходила? Не проверяли камеры «Примарка»?— Ребекка, это все потому, что Наташа теперь встречается с Эйденом? Я понимаю, это больно, но…— Это не имеет никакого отношения к данной ситуации! — Бекка хотела ее ударить, выбить из нее это дежурное сочувствие и просто заставить ее слушать. — Дело в пальто. Вы сами сказали, что это дешевое пальто. Таких пальто сотни. Почему тогда вы уверены, что это Дженни была в нем? А что, если кто-то другой купил его в «Примарке» и надел, чтобы выглядеть, как Дженни? У Хейли, Дженни и Наташи — у них у всех светлые волосы. Вы сможете различить их на расстоянии? А на зернистом снимке, сделанном с записи видеокамеры? Ну так как?— Слушай, дело закрыто, — сказала Беннет. — И не без твоей помощи. Просто отпусти все это. Продолжай жить своей жизнью.— Хейли могла быть не последней, кто трогал осветитель, упавший на Ханну, — вызывающе произнесла Бекка. — Мы пошли на уроки, но у Наташи было окно. Она сказала, что отнесет инструменты, и осталась там — вместе с осветителем, инструментами и стремянкой.Беннет недоверчиво уставилась на нее:— Ты пытаешься мне сказать, что это Наташа купила телефоны и Наташа убила Ханну?— Именно так я и думаю.Они долго смотрели друг на друга, стоя перед входом, среди шума и гама. Беннет даже не пригласила ее пройти в кабинет для разговора. Она наверняка воспринимала Бекку как очередное недоразумение.— Когда ты в следующий раз идешь к доктору Харви? — наконец спросила детектив, и Бекка залилась смехом — смехом разочарования.— Я знаю, что вы думаете. Вы считаете, что это из-за Эйдена. Что я злюсь, ревную и схожу с ума, и, может, так оно и есть, частично. Я знаю, что выглядела очень глупо. Но это… это не то.— Иди в школу, Ребекка. — Беннет явно теряла терпение. — Не надо делать себе хуже.Бекка горько усмехнулась и пожала плечами, собираясь уйти. Она на самом деле не ожидала другой реакции.— Разве это вас не удивляет? — бросила она через плечо, пока женщина еще не успела зайти в участок.— Что именно?— То, насколько все гладко. Чек в шкафчике. Телефоны в их комнатах, до сих пор не стертые сообщения на них. Все эти улики могли с тем же успехом просто принести вам на блюдечке с голубой каемочкой. Собственно, так и было. И это я их принесла. А вам не кажутся странными эти сообщения? Могу поспорить, что их перестали отправлять сразу же после той ночи, когда Наташа оказалась в реке. Ничего после этого? Вы не считаете это странным? — Она посмотрела на детектива, но так и не дождалась соответствующей реакции.Беннет долго молчала, а потом повторила:— Иди в школу, Бекка, — и дверь за ней закрылась.Бекка стояла снаружи на солнышке и сворачивала самокрутку.Значит, не сработало. Настало время для плана Б. Нужны доказательства, которых не было у Беннет.Видео, о котором упомянула мама Дженни в той удаленной записи в Интернете.Оно было ключом к разгадке.Она написала, что полиция его не нашла, и какое-то время Бекка думала, что Таша наверняка как-то от него избавилась. Но потом она вспомнила коробку с памятными вещичками из прошлого, хранящуюся у Таши под кроватью. Наташа хранила вещи. Она не могла не сохранить это видео где-нибудь, каким бы оно ни было. Сохранила его хотя бы для того, чтобы подстраховаться, если Хейли и Дженни начнут говорить. Бекка не спала всю ночь, думая об этом, и теперь была уверена, что знает, где оно спрятано. Она улыбнулась. Ее это будоражило, она ничего не могла с этим поделать. Она даже радовалась, что Беннет не восприняла ее всерьез. Это был бы простой путь. Но так она сможет вести собственную игру. Пришло время сравнять счет, Таша, подумала она. На этот раз точно мой ход.Она взглянула на часы. Ей нужно было много сделать сегодня.Глава 56Выдержка из КОНСУЛЬТАЦИИ ДОКТОРА АННАБЕЛЬ ХАРВИ ПАЦИЕНТКИ РЕБЕККИ КРИСП, ПОНЕДЕЛЬНИК, 04/04, 15.30ДОКТОР ХАРВИ: И какие чувства в тебе вызывают все эти записи в «Facebook» и других социальных сетях? Они тебя злят?РЕБЕККА: Злят. Немного. Последние несколько дней я об этом практически не думала. Отвлеклась.ДОКТОР ХАРВИ: На что?(Пауза.)РЕБЕККА: Какая разница между психопатом и социопатом?ДОКТОР ХАРВИ: Почему ты об этом спрашиваешь?РЕБЕККА: Я думала о мотивации. Почему люди делают другим что-то плохое.ДОКТОР ХАРВИ: Это о Хейли и Дженни?РЕБЕККА: Так какая разница между этими двумя понятиями?ДОКТОР ХАРВИ: Проще всего объяснить это так: у психопата отсутствуют моральные и этические принципы. У социопатов есть моральные принципы, но их моральный компас сильно врет. И те и другие — манипуляторы. И те и другие могут быть очаровательными.РЕБЕККА: Думаете, вы бы могли узнать такого человека?ДОКТОР ХАРВИ: Какого?РЕБЕККА: Без разницы.ДОКТОР ХАРВИ: Возможно. Но не всегда.РЕБЕККА: Почему они причиняют боль другим людям?ДОКТОР ХАРВИ: Они не все так делают.РЕБЕККА: Но те, которые так делают?ДОКТОР ХАРВИ: Я не думаю, что Хейли и Дженни страдают каким-либо из этих расстройств.РЕБЕККА: Вы предположили, что речь идет о них, но я этого не говорила. Мне просто интересно.ДОКТОР ХАРВИ: Психопату не всегда нужна причина. Он может это делать, чтобы ощутить свою власть, получить удовольствие от чьей-то боли. У социопата должна быть мотивация, хотя, возможно, далеко не такая, которая могла бы заставить нормального человека дойти до такой крайности. То, что тебя или меня может всего лишь раздражать, у них может вызвать желание навредить человеку. Впрочем, это все индивидуально. (Длинная пауза.) Ты опять удалила свой профиль из «Facebook»? Возможно, ты злишься на своих сверстников?РЕБЕККА: (Смеется.) Не волнуйтесь, я не планирую превратиться в Кэрри[23] для моей школы. Я просто пытаюсь понять ход мыслей такого человека.ДОКТОР ХАРВИ: Как психопаты, так и социопаты эгоцентричны по своей природе. И только эгоистические мотивы могут ими двигать.РЕБЕККА: Понятно.ДОКТОР ХАРВИ: Мне кажется, что ко всему этому ты проявляешь не совсем здоровый интерес. Ты не хотела бы заняться физическими упражнениями на природе? Я могла бы порекомендовать несколько лагерей для молодежи с посттравматическим синдромом.РЕБЕККА: Мне это не нужно, правда.ДОКТОР ХАРВИ: А я считаю, что нужно. Таково мое заключение.(Пауза.)РЕБЕККА: Честно говоря, я сейчас не сильно доверяю вашим заключениям, доктор Харви. Но спасибо, в этот раз вы действительно мне помогли. (Шуршит, собирает вещи.)ДОКТОР ХАРВИ: Осталось еще двадцать пять минут до окончания консультации.РЕБЕККА: Я намерена прислушаться к вашему совету и подышать свежим воздухом.Глава 57Я ловлю себя на том, что сегодня в школе ищу Бекку взглядом. Я даже ожидала, что она появится из-за угла и посмотрит на меня многозначительно, как в одном из тех старых фильмов про детективов, которые мама смотрит по воскресеньям после обеда. Однако я ее не видела. После школы я пошла пить кофе со своими новыми Барби, и они начали спрашивать меня об Эйдене, поэтому я немного пофлиртовала с ним в сообщениях, чтобы их порадовать. Они думают, что я скоро с ним пересплю. Они совсем меня не знают. Впрочем, он кажется им привлекательным.Вернувшись домой, я бросаю сумку на пол и достаю сок из холодильника. После кофе меня подташнивает и хочется пить. Даже не знаю, зачем я его пью. Я опустошаю стакан апельсинового сока и наливаю еще один, чтобы взять с собой в комнату. В доме тихо. Наконец-то мама куда-то ушла, а не дожидалась моего прихода, чтобы начать вертеться вокруг меня и кудахтать.Я думаю о том, как легко с парнями. Легко их завести. Для этого немного надо, так ведь? Я написала Эйдену, что думала о том, чтобы он поиграл пальчиками, когда мы встретимся. Вики при этом заливалась визгливым смехом — я уже говорила ей, что с этим придется что-то делать, если она хочет остаться в нашей компании, — а я покраснела и многозначительно улыбнулась, потом закатила глаза, будто я многим парням позволяю это делать.Я не планирую позволять Эйдену засунуть в меня свои пальцы. От одной только мысли об этом я крепко сжимаю бедра. Хотя его поцелуй был не таким уж ужасным, но это все, на что я готова пойти в этом спектакле. Может, мне стоит притвориться, что я переживаю из-за Бекки, и прекратить все это. Цель уже достигнута. Бекка выглядит еще более ненормальной, чем обычно, злится и бурно реагирует на все.Тем не менее, даже если эта цель достигнута, из-за недавнего поведения Бекки мне хочется ее наказать.Поднимаясь по лестнице, я считаю ступеньки, радуясь, что их больше тринадцати, а потом захожу в комнату и плюхаюсь на кровать. Сейчас только половина пятого, но я устала. И еще мне скучно. Как бы то ни было, последние пару месяцев были интересными. Правда, только для меня. Теперь я немного разочарована. Все оказалось так просто, учитывая обстоятельства. А теперь все снова как всегда. И я не жду с нетерпением продолжения игры. Если бы Ханна не была такой идиоткой и не встала под осветитель, то, наверное, пьесу бы поставили.Я слышу, как вибрирует телефон, и взглядом ищу его. Потом сажусь. Через пару секунд жужжание повторяется. Наверняка пришло сообщение. Я роюсь в сумке, и там, на дне, между блеском для губ и какими-то салфетками вижу телефон. Другой телефон.Я рассматриваю его. Он дешевый и простой, не мой. Сердце начинает учащенно биться. Не знаю, от страха или от волнения, но жизнь вдруг снова становится интересной. Я нажимаю на значок сообщения. Телефон, конечно, доисторический, но я знаю, как им пользоваться. Он мне знаком. Точно такой же, как те два, которые я купила в «Ван Селл Стоп».Посмотри все сохраненные сообщения, — читаю я. Черные слова на зеленом экране. Это уже даже не ретро. Я выбираю опции, смотрю входящие, а потом исходящие сообщения. Тут целая беседа, между этим телефоном и тем, с которого отправляют инструкции. Ничего необычного, просто болтовня. Я делаю большой глоток апельсинового сока, пока перевариваю все это. Слегка улыбаюсь. Сердце подпрыгивает, когда приходит следующее сообщение:Легко так сделать, правда?А потом еще одно:Угадай, где чек?Я все еще не отвечаю.Он в твоем шкафчике. Удивительно, какая тонкая бумага для чеков. Он так легко проходит в зазор между петлями.Маленький мозг Бекки, похоже, работал сверхурочно. И что, всему этому поспособствовало ее воспоминание о зеленом платье? Или ее ложь? Думаю, и то и другое. Бекке нравятся головоломки. В этом мы очень похожи.Я впечатлена. Маленькая толстенькая Ребекка Крисп заслужила медальку. Впрочем, это ничего не значит. Она может сколько угодно выдвигать гипотезы про телефоны и чеки. Я позволю ей сделать ход, а потом что-нибудь придумаю. Она всегда агрессивно начинала партию, но победишь ты или проиграешь, зависит от заключительных ходов. Пришло время ответить:У тебя всегда было буйное воображение.Нет смысла притворяться, что я не понимаю, кто это. У меня такое чувство, будто мы наблюдаем друг за другом, сидя за шахматной доской.:-)Я смотрю на старомодный смайлик и впервые чувствую некоторое раздражение.Что смешного?Молчание. Я только хотела было с отвращением бросить телефон обратно в сумку, как он снова завибрировал.Видео, которое я смотрю, не плод моего воображения.Я уставилась на текст. По коже побежали мурашки. Она не могла его достать!Ничего из дома не пропадало?;-)Я шокирована, мое дыхание учащается, и я бегом спускаюсь в кухню. Она не могла его достать. Эта стерва не смогла бы его найти. Она не могла.Глава 58Бекка смотрела на «AirBook» с наклейкой «Нью-Йорк» на передней панели и ждала следующего сообщения, она так нервничала, что ее ладони повлажнели. Она понятия не имела, было ли это видео на ноутбуке — после попыток взломать пароль он заблокировался, — но полагала, что Таша могла спокойно хранить его только в мамином неиспользуемом ноутбуке, лежащем на кухонном столе.Заполучить его оказалось довольно легко. Она взяла ключи из Ташиной сумки, лежавшей в углу Барби в общем зале, а потом прокралась к ним в дом, когда Элисон Хоуленд вышла. Ей пришлось подождать всего полчаса или около того. А на последнем уроке она бросила ключи и предоплаченный телефон Таше в сумку. Это был урок театрального искусства, и она знала, что Барби не берут все свои вещи в студию. Во всяком случае Таша не брала. Тем более что рядом всегда была сумка желающей угодить новой Барби, куда она могла положить свой телефон и кошелек.Всего-то! Готово. Наконец она узнает, стоило ли оно того. Она ждала, секунды текли в тишине.Ты не смотришь.Ее сердце оборвалось. Черт. Неужели она ошиблась?Ты бы не взломала этот пароль. Я его изменила. Так, совершенно случайные цифры.Бекка ухмыльнулась. Игра началась. Она напечатала ответ:Ладно, признаюсь. Я не смотрю. Но все же оно тут. Ты это знаешь. И я это знаю.Она ждала.Это вполне объяснимо. Ненадежная память. Может, я сняла его той ночью и забыла.Таша была такой надменной. Она действительно умная, но никогда не была настолько умной, какой себя считает.Возможно, но маловероятно, —ответила Бекка. Что сейчас чувствовала Таша? Раздражена? Так нервничает, что даже взмокла? Не так приятно, когда играют с тобой.Возможно и вероятно.Она всегда была такой самоуверенной. Бекке хотелось увидеть лицо Таши, когда она осознала, что одна маленькая деталь на видео может разрушить всю ее версию событий. Все свелось к травме Хейли, ее поврежденному запястью. К привязке по времени. Наташа была стратегом. И первой частью ее плана было создать что-то реальное, что она могла бы хранить и использовать. Видео. Она сняла его еще до того, как покрасила волосы и купила телефоны. Это значило, что если на нем была Хейли, то ее рука еще была повреждена. Повязку ей сняли не раньше Рождества. На видео она будет с ней.Бекка отправила очередной смайлик, уверенная, что это заведет ее бывшую лучшую подругу еще больше. А через минуту добавила:Подумай как следует. Если ты не разобралась за пять минут, то ты не такая смышленая, как я представляла.Она положила телефон, взяла свой «iPhone» и нашла в контактах номер Эйдена.Подумала, что ты должен знать, Таша бросит тебя в течение часа.Отправив сообщение, отбросила и «iPhone». Она даже не потрудилась прочитать ответ. Эйден больше не был для нее важен.Глава 59Я делаю два глубоких вдоха и злюсь из-за того, что они оба прерывистые, а руки дрожат. Я сижу на кровати и смотрю на телефон. Я что-то упускаю. Бекка никогда не была такой уверенной. Что ей на самом деле известно? И почему она так уверенна, если не посмотрела видео?Я перебираю все это в голове, пока хожу по комнате, — мне нужно сбросить нервную энергию с ног. Я хочу пойти побегать в лес, но не могу. Успокойся, говорю я себе. Это все еще просто игра. Опасная, но все равно игра. Более того, это моя игра. И, по крайней мере, мне больше не скучно. Я пытаюсь улыбнуться, но, мельком увидев свое отражение в зеркале, убеждаюсь, что выгляжу немного расстроенной. Что она может знать?Я сняла видео на парковке супермаркета «ASDA». Та же машина, тот же мужчина, те же девушки. Я не загружала его в мамин ноутбук до того пятничного вечера, поэтому вполне можно списать все на то, что я забыла о нем из-за сбоя в моей памяти. Это годится в качестве оправдания.Так что это? Ох, Бекка, Бекка, Бекка, маленькая толстая Бекка, до сих пор страдающая от полученных ран, что, по твоему мнению, я упускаю?Я представляю, как она сидит дома, довольная собой, и ждет моего ответа. Ненавижу быть отстающей. Я всегда опережаю на два шага. Я ни о чем не буду тебя спрашивать.Может, что-то не так с погодой? Нет, в обоих случаях был такой же ясный поздний вечер. Не было никаких отличий. Никаких!И вдруг все на мгновение замерло. Даже мое сердце. Я знаю, что это. Я знаю, почему Бекка такая невозмутимая, я представляю, как она самодовольно усмехается.Запястье Хейли.Если бы я снимала видео в четверг вечером, когда, как я сказала, узнала о том, что Дженни трахается с мистером Герриком, а это было за день до того, как я попала в реку, то с запястьем Хейли все было бы в порядке. Но я сняла видео намного раньше, когда на самом деле узнала обо всем. А тогда Хейли ходила с фиксатором на руке.Я смотрю на телефон и хочу выцарапать Бекке глаза через этот дерьмовый экран. Да, этого достаточно, чтобы меня погубить. Это доказательство, и Бекка об этом знает. Если Беннет станет известно, что я была в курсе отношений Дженни и мистера Геррика за несколько месяцев до того, как оказалась в реке, то она согласится с тем, что это все меняет. Это доказывает, что я врала насчет потери памяти, хотя и не объясняет, почему. И много врала. Это нить, потянув за которую, можно распутать весь клубок. Это кардинально изменит ход игры.На меня накатывает прохладная волна спокойствия, когда я представляю картину в целом. Бекка не отнесла это Беннет, а сообщила об этом мне. Почему?Потому что Бекка вовсе не хочет, чтобы я оказалась за решеткой.Я смотрю на шахматную доску. Фигуры рвутся в бой. А потом отправляю ответ.Поздравляю. Хороший ход. Так что, ты взяла слона?Это все еще моя игра.Ой, да брось! Это определенно твоя королева!;-)Я стискиваю зубы. Эти дурацкие смайлики уже выводят меня из себя.Так чего ты хочешь?Я жду.Для начала я хочу, чтобы ты бросила Эйдена.Я чуть не рассмеялась вслух. Серьезно? Неужели это того стоит?Ты все еще его хочешь???Ответ пришел быстро.Нет. Но я думаю, что его лучше убрать с доски. Он уже исполнил свою роль, не так ли?Я впечатлена. Возможно, я недооценила Бекку. И она права. Будет хорошо от него избавиться. Я беру свой основной телефон и, поеживаясь, набираю сообщение. Мне жаль Бекку, сейчас не время, бла-бла-бла, мило и легко. Отправив его, пишу Бекке с другого телефона:Готово.Я даже благодарна ей за то, что она освободила меня от него и его потенциальных ласк, но я не уверена, что она действительно этого хочет. В конце концов, она была от него без ума.Что еще?Пауза. Она молчит для драматического эффекта, и это раздражающе очевидно, но я позволяю ей насладиться моментом.Я хочу вернуть свою жизнь.Телефон снова вибрирует до того, как я успела прочитать. И еще раз.Мою лучшую жизнь.Я хочу быть твоей лучшей подругой.Я улыбаюсь, откидываюсь на подушки и смотрю на дерево за окном. Конечно. Это все, о чем Бекка когда-либо мечтала. Это можно устроить.Давай поговорим.Бекка догадалась про телефоны. Она умная. Она меня вычислила. Теперь нужно избавиться от них и от видео. Господи, она, с одной стороны, человек неординарный, а с другой — вполне предсказуема. Придется постараться, чтобы выполнить это ее требование, если я решу продолжить игру. Снова сделать ее популярной… Может, и стоит на какое-то время. Интереснее заниматься этим, чем находиться в застое, как теперь, но у меня есть и другие варианты продолжения игры. И я в любом случае намерена победить.По крайней мере теперь я знаю, какова ее цель. Другой телефон вибрирует, но я никак не реагирую. Это Эйден, но он уже забыт.Хорошо, когда есть над чем подумать, что планировать.Я усмехаюсь, понимая, что не пыталась считать до тринадцати после первого сообщения Бекки. Она лечит лучше, чем это когда-либо получалось у доктора Харви.Глава 60Джейми открыл бутылку красного вина и дал ему подышать. Уже перевалило за одиннадцать, но к приходу Кейтлин он приготовил поздний ужин — сыр, бисквиты и холодное мясо. Одним из моментов в пользу этих зарождающихся отношений было то, что у них обоих был странный режим дня. Большинство жителей Брекстона сейчас уже собирались ложиться спать, но Джейми был бодр. Он только недавно закончил работать, а ему надо было успеть принять душ и придать себе презентабельный вид, насколько это возможно.Он услышал шуршание шин по гравию, и сердцебиение у него слегка участилось.Джейми злился на себя за то, что так нервничает, но он давно не встречался с женщиной, и хотя они не договаривались, что она сегодня останется у него, было ощущение, что это само собой разумеется. Она жила на другом конце города, приехала прямо с работы, и она точно не станет садиться за руль, если выпьет.— Привет, — сказал он.Она хорошо выглядела. На работу она всегда надевала брючный костюм, ей нравилось выглядеть серьезной и сосредоточенной, но сейчас на ней были джинсы и красная блуза, помада подобрана в тон. Волосы были распущены и блестящими волнами спадали на плечи. Он сделал глубокий вдох. Это точно было свидание.— Можно войти? — Она нерешительно стояла у порога, а потом наклонилась, чтобы погладить скачущего от нетерпения Бисквита. Разогнувшись, она протянула Джейми бутылку. — На всякий случай, если у тебя закончилось.— Об этом не беспокойся.Он шагнул в сторону, чтобы пропустить Кейтлин, и взял у нее пальто. Пока они — оба немного нервные, подумалось ему, — шли в гостиную, по ступенькам спустился Эйден. Он сразу же спрятал в карман косяк, который держал в руке, но Джейми сомневался, что Кейтлин это не заметила.— Я думал, у тебя есть планы на сегодняшний вечер, — сказал Джейми.— Извини, все отменилось. Но я не буду попадаться вам на глаза, правда, — просто возьму что-нибудь попить.Он выглядел подавленным, и Джейми налил им всем вина. Он был доволен тем, что здесь ненадолго появился Эйден, — напряжение немного спало и оба смущенных взрослых нашли на чем сфокусировать свое внимание. Джейми не мог не задать себе вопрос: когда Беннет в последний раз была на свидании? Чем старше становишься, тем сложнее сходиться с людьми, легче просто жить одному.— Ты выглядишь несчастным, — сказал он. — Все в порядке?Эйден пожал плечами:— Таша меня бросила.— Мне жаль. — И Джейми действительно было жаль Эйдена, хотя он считал, что должно пройти какое-то время до новых отношений, а вот у самого Джейми этот период слишком затянулся. — Немного неожиданно, да?— Да уж. — Эйден помолчал. — Думаю, Бекка как-то с этим связана.— Как?— Просто все очень странно. Она написала мне, что Таша собирается меня бросить. Это была эсэмэска без истерик и угроз, она просто сообщила, что Таша бросит меня в течение часа, а потом я получаю от Таши эсэмэску, в которой она как раз об этом и говорит. — Он отпил вина. — Я на самом деле не особо расстроился, но это стало полной неожиданностью. Она писала мне незадолго до этого, и казалось, что у нас все прекрасно.— Может, Бекка с Ташей помирились, — предположил Джейми. — Ты же знаешь девушек.— Да, наверное. Ну, я вас оставляю. Пойду посмотрю телевизор в своей комнате. — Он кивнул Кейтлин. — Хорошего вечера.Учитывая понурый вид Эйдена, Джейми подумал, что, может, для него это было гораздо больнее, чем он хотел показать. Ну что ж, он усвоил трудный урок о том, что женщин не так просто понять.— Не думаю, что они помирились, — сказала Кейтлин, взяв виноградинку с сырной доски и закинув ее в рот, перед тем как сесть на диван. — Бекка и Таша.— Почему ты так считаешь?Она сняла туфли и поджала под себя ноги. Джейми расслабился. Это выглядело так естественно, словно она и должна быть здесь, отдыхать у него дома. Он сел возле нее.— Бекка приходила в участок. Одним словом, она считает, что Наташа все это сама устроила. Падение в реку. Смерть Ханны. Она думает, что Таша все это организовала.— Наташа? Это безумие. В смысле, я знаю, что Бекка расстроена и все такое, но как она вообще до такого додумалась?— Она говорила про видео с камер наблюдения, где Дженни покупает телефоны. Хотела узнать, смотрела ли я, куда она пошла после этого. А еще сказала, что Наташа последней уходила из актового зала в тот день, когда погибла Ханна Альдертон. — Кейтлин задумалась. — Она настаивает, что все слишком уж сходится и что она сама натолкнула меня на эту версию случившегося.— Бред сумасшедшего! Бедная девочка. Думаю, ей не обойтись без сеансов психотерапевта.— Возможно. — Кейтлин откинулась на спинку дивана и посмотрела в свой бокал с вином. — Но она привела несколько действительно веских доводов. Мы не смотрели, куда Дженни пошла после магазина связи. Я попросила, чтобы кто-нибудь сегодня поискал эту запись с камер наблюдения. Бедный Марк! Он еще на работе.— Но ты ей не веришь?— Нет. — Она покачала головой. — И тем не менее нам нужно расставить все точки над «i» до суда.Джейми наблюдал за ней. Она была с ним, но в то же время где-то в другом месте.— Тебя в этом что-то смущает? — спросил он.— Только телефоны. Кое-что из сказанного Бекки имеет смысл. Почему Дженни и Хейли перестали их использовать после той ночи? Почему они их хранили у себя, со всеми этими обличающими уликами?Джейми тоже откинулся на спинку дивана, их руки соприкоснулись.— Наверное, потому что они девочки-подростки. Может, они не думали, что их могут поймать.— Да, ты прав. Я тоже так считаю. — Она посмотрела на него и улыбнулась. — Хватит о работе. Как вы с Бисквитом провели день?Глава 61В обычном месте? В полночь?Бекка отправила сообщение в десять, а потом сидела в своей комнате, перебирая все варианты того, чем это может обернуться, пока ее родители не выключили свет внизу и не пошли спать.Выскользнув из дома с рюкзаком на спине, она в тысячный раз подумала, не по-дурацки ли поступает. Или глупо. Все уже могло закончиться. Может, она и не могла залезть в ноутбук, но полиция смогла бы. Но это значило, что придется убеждать Беннет попытаться его разблокировать вместо того, чтобы арестовать Бекку за воровство, а переписка на предоплаченных телефонах не была достаточно веским аргументом. Беннет, как и до этого, подумала бы, что она сумасшедшая. Она вполне могла заявить, что Бекка сама отправляла все сообщения, и отмахнуться от этого. Какая ирония! Таша ведь изначально именно так и делала.В лесу было темно, она включила фонарик, чтобы видеть дорогу. Попыталась отогнать мрачные мысли. Она в лесу не одна. Таша уже на поляне — в обычном месте. Она, наверное, давно туда пришла. Она бы захотела убедиться, что Бекка не приготовила никаких ловушек, или расставить собственные ловушки. И Таше не было страшно находиться одной ночью в лесу. Большинство людей боятся монстров или психов. Таша сама была психом.Бекка пыталась сохранять спокойствие, когда деревья начали подступать к узкой тропинке и их ветки цеплялись за одежду и царапали ей лицо. Фонарик был как Давид против Голиафа в ночи, и у нее засосало под ложечкой. Ей нужно было просто пойти в полицию. Это было бы правильно. Но дело было не только в правосудии. Она хотела выяснить, почему Таша все это сделала, а она бы никогда не рассказала этого Беннет. Она бы придумала что-то правдоподобное, но не сказала бы правды. Возможно, этой ночью, когда они будут здесь только вдвоем, Бекка сможет вытащить это из нее. Она была обязана сделать это ради Ханны. Ради Хейли и Дженни. Ради себя самой. Это не касалось Беннет. Это касалось только их.На поляне горело четыре фонарика, по одному в каждом углу, и поэтому казалось, что Наташа, которая сидела на поваленном бревне, находится в центре сцены. Возле ее ног стояла открытая бутылка вина. Выйдя на поляну, Бекка выключила свой фонарик. Он был лишним.— Небольшой перебор, не думаешь? — спросила она.— Мне не нравится темнота. — Таша встала и подняла пластиковый стаканчик. — За тебя и твою умную голову, Бекс! — Она отпила, а потом снова села, чтобы налить Бекке. — Иди посиди со мной.Бекка испытывала странное спокойствие, пока снимала рюкзак, а Таша протягивала ей стаканчик. Она долго смотрела на свою бывшую лучшую подругу, пока Таша не рассмеялась, а потом отпила из обоих стаканчиков и позволила Бекке выбрать один из них.— Не волнуйся, не отравлено.Бекка взяла стаканчик, выпила, и у нее в носу закололо от пузырьков.— Это шампанское?— Думаю, мы заслужили.Мы. Внезапно появились мы. Будто Бекка была частью всего этого безумия. Бекка прикурила сигарету — по такому случаю она потратила последние деньги на десять штук «Marlboro Lights», — и они какое-то время сидели в тишине, пока она курила.— Так ты согласна? — спросила она. — Мы снова лучшие подруги?Светлые волосы Таши отсвечивали золотом. Даже сейчас, учитывая все, что Бекка знала, она считала, что Таша идеально красива. Ветер зашуршал верхушками деревьев. Было такое ощущение, что они единственные люди на планете.— Да, — ответила Таша. — Думаю, да. Честно говоря, для меня это облегчение. Остальные глупы. Как плохие копии Хейли и Джен.— Они тебе тоже не особо нравились.Она резко повернула голову и посмотрела на Бекку.— Неправда! Конечно, были моменты, когда они меня просто бесили, но я их любила. Они были моими лучшими подругами. — Она помолчала. — Просто они плохо себя вели. — Она отпила шампанского и задумалась. — Но это должно выглядеть убедительно. Я разыграю сцену с Вики и Джоди. И напишу что-то хорошее о тебе в «Facebook». Меня любят. Сейчас все меня любят больше, чем когда-либо. Они это примут.Потрясенная Бекка размышляла о том, как работает мозг Наташи. Она сама хоть понимала, насколько безумны ее слова, когда сказала, что любила Хейли и Дженни? Отдавала себе в этом отчет? После всего, что натворила, — практически разрушила их жизни, подставила их, сделав виновными в убийстве и покушении на убийство, — она до сих пор могла говорить такое с серьезным лицом?Действуй осторожно, подумала Бекка. Действуй очень осторожно на этой опасной тропе.— Зеленое платье, — вдруг сказала Наташа с покаянной улыбкой. — Я о нем забыла. Мне нравилось это платье. И я ненавидела тебя за то, что оно у тебя было.— Я тоже о нем забыла, пока не увидела себя в нем на фотографии, и тогда сразу все вспомнила. Я чуть не убила Хейли, когда решила, что это она перевернула на него лак для ногтей прямо перед моим днем рождения. — Она замолчала, вспоминая. — Как ты все тогда спланировала! Говорила мне, что Хейли очень завидует мне из-за этого платья. Оставила бутылочку лака в ее комнате за несколько дней до этого, чтобы я могла ее там увидеть. Думаю, это была самая большая ссора между мной и Хейли за все время нашей дружбы.— Вот почему на этот раз ты меня заподозрила.— Ага, из-за этого и еще из-за вранья о браслетах. Но тогда ты не настолько умно все придумала.— Мы тогда были маленькими, — сказала Таша. — Если бы моя глупая мать держала рот на замке, все было бы прекрасно. Она была так потрясена. Никогда нельзя позволять дружить матерям друзей. Если бы это происходило сейчас, я бы сама купила лак для ногтей и хранила бы это в секрете, вместо того чтобы позволить маме знать, что он мой, так как она за него заплатила. Тогда она не смогла бы сказать, что, наверное, это я пробралась в твою комнату и вылила его на твое платье. Все бы просто поверили, что это сделала Хейли.— Мне кажется, на этот раз ты слишком далеко зашла, — сухо произнесла Бекка. Она так нервничала, что не стала ужинать, и теперь шампанское ударило ей в голову. — Двое мертвы.— Да, действительно, все вышло серьезнее, чем я планировала, — сказала Таша.— Да не может быть! — Бекка фыркнула, а потом рассмеялась.Ей почему-то стало смешно, несмотря на то что она была шокирована. Было смешно, что они сидели здесь и говорили обо всем, что случилось, словно это была всего лишь мелкая ссора. Бекка вспомнила лицо Аманды Альдертон на похоронах, и почему-то только сильнее рассмеялась от этого. Это было что-то между смехом и плачем. Наверное, у нее была истерика.Таша какое-то время удивленно смотрела на нее, а потом тоже рассмеялась, и они обе не могли остановиться, вызывая друг у друга новые приступы смеха каждый раз, когда кто-то из них пытался взять себя в руки.Как в старые времена, внезапно подумала Бекка, когда у нее уже болели бока, а глаза слезились от смеха. В старые добрые времена, когда мы были маленькими.Наконец смех постепенно перешел в редкие всплески хихиканья, потом вздохов, и наконец наступила тишина.— Мы как те девочки из «Сурового испытания», — сказала Таша, отдышавшись. — Сидим в лесу, смеемся и накладываем жуткие заклинания.— Однако я не разденусь. Не с такими ляжками.— Ха. — Таша улыбнулась, и эта улыбка была искренней, теплой. — Ты всегда была самой смешной. — Она нежно сжала руку Бекки, а потом отвела взгляд. — Знаешь, нужно вернуть ноутбук.Бекка расстегнула рюкзак и достала тонкий серебристый «AirBook».— Вот. Он разряжен.Ее сердце учащенно забилось, когда Таша его взяла. Она видела, как ее взгляд упал на наклейку «Нью-Йорк» в углу крышки, а потом она ухмыльнулась.— Спасибо, Бекс. — Таша встала. — У меня ноги затекли. Я тут сижу уже целую вечность. Может, прогуляемся? — Она подняла руку, в которой держала ноутбук. — Я могу просто выбросить его в реку. Мама все равно им не пользуется.Бекка встала, и Таша взяла ее под руку.— Может, так и должно быть, Бекс, — сказала она. — Ты и я. Лучшие друзья навек. И если ты сама до всего этого додумалась, только представь, на что мы способны вместе. Разберемся с собакой Джейми Мак-Махона — для начала. Поквитаемся с Эйденом за то, что он такой мерзкий тип…— У нас будет куча времени для всего этого, — ответила Бекка.Несколько секунд они шли молча, потом Бекка снова заговорила. В конце концов, она должна была спросить. Этой ночью они будто находились в вакууме, своем собственном пространстве. Если Наташа и захочет открыться, то только сейчас.— Наверное, пришлось столько всего планировать, — сказала она. — А потом изображать амнезию. Ты даже умерла ненадолго.— Этого не должно было случиться. Во всем виноват Джейми Мак-Махон со своим дрянным псом, они позже вышли на прогулку.— Но почему ты это сделала, Таша? Это из-за мистера Геррика? Только не говори, что тебе он тоже нравился.— Фу, как пошло! — Таша засмеялась. — Конечно нет.— Почему тогда? — снова спросила Бекка.Таша глубоко вдохнула.— На самом деле все не так уж и сложно, — начала она.Глава 62Они смотрели боевик, лежа на диване. Кейтлин положила голову ему на грудь. Внезапно завибрировал ее телефон. До сих пор этот вечер был вполне невинным, но Джейми и не хотелось переходить к следующему этапу, пока Эйден наверху, и было приятно просто находиться рядом с ней. Это было естественно.— Господи, что на этот раз? — пробормотала она, неохотно протягивая руку к столику, чтобы взять телефон.Они уже перешли ко второй бутылке красного вина и оба немного опьянели. На экране высветилось: Марк Аплин, и она села, приняв звонок.— Надеюсь, это что-то важное. — Она посмотрела на Джейми с извиняющейся улыбкой.Интересно, она поэтому одна? Как мужчины воспринимали то, что были у нее на втором месте после работы? Он не мог представить, чтобы его это заботило. В конце концов, с его стороны это было бы лицемерием. Он-то как раз относился к тем, кто любит свою работу. Она напряглась.— Ты уверен? — спросила она. — Можешь мне переслать? — Она показала Джейми на свое пальто, и он принес его ей, а потом убрал остатки их закусок — на тот случай, если ей понадобится стол. Она порылась в широких карманах в поисках «iPad-mini» и отбросила пальто в сторону, как только его нашла.Джейми снова сел возле нее и смотрел, как она сооружает из чехла подставку и включает планшет. Он чувствовал себя немного неловко, будто подслушивал личный разговор или что-то в этом духе, но его одолевало любопытство. Это касалось нового дела, о котором она ничего ему не говорила? Или это связано с девочками? Она сказала, что Бекка приходила к ней и они все еще продолжали расследование, — может, появились какие-то новые доказательства?— Получила, — сказала она и кликнула на ссылку.Джейми не сразу понял, что на экране, изображение было каким-то мозаичным и прерывистым, пока «iPad» не загрузил его и начал прокручивать нормально. Это был торговый центр. Возле выхода из него.— Я ее вижу, — пробормотала Беннет в телефон, вглядываясь в экран, где девушка в пальто шла к двери, выходящей на стоянку. — Пока ничего неожиданного.Потом стала прокручиваться видеозапись, сделанная наружной камерой. Она охватывала территорию по ту сторону рядов припаркованных машин. Девушка остановилась, расстегнула пальто и быстро его сняла. Она огляделась, а потом сунула его в мусорный бак.— У тебя есть крупный план? — спросила она у Марка.Джейми все еще неотрывно смотрел на маленькую фигурку на видео, когда Кейтлин остановила запись и опять полезла во входящую почту. Она кликнула на вторую ссылку. Увеличенное изображение.— Это не Дженни, — тихо произнес Джейми. — Это Наташа.Кейтлин вскочила, все еще прижимая телефон к уху.— Значит, она купила пальто в «Примарке», надела, а после того как приобрела телефоны, избавилась от него. У тебя есть запись из «Примарка»? — Пауза. — Неважно, этого достаточно. Привезите Наташу в участок. И Ребекку Крисп тоже. Ребекка об этом догадалась. Позвони мне, когда они обе будут у нас. Мне нужно… — Она замолчала, когда в дверях появился Эйден. — Ты выпил больше бокала вина? — строгим тоном спросила она.Он отрицательно помотал головой.— Все в порядке, — закончила Кейтлин, — меня подвезут. Найди девочек и перезвони мне.— Что происходит? — спросил Эйден. — Я спустился взять колы.По нему было видно, что он слегка под кайфом, и это раздражало Джейми, ведь у них в доме детектив, но он решил, что ей сейчас не до того.— Бекка и Таша, — сказал Джейми. — Ты, похоже, не разобрался, кто из них психопатка.Эйден уставился на него:— О чем ты говоришь?Зазвонил телефон Кейтлин, и они оба посмотрели на нее. Им было любопытно услышать, о чем она будет говорить.— Беннет. — Она шагала по комнате, маленькая, напряженная, а Бисквит шел за ней по пятам. Вдруг она резко остановилась, и пес чуть не врезался ей в ноги. — Что значит их нет дома? — Она посмотрела на Джейми, продолжая говорить с сержантом. — Но уже за полночь. Если они не дома, то где они, черт возьми?Глава 63— Вы все были моими подругами, — сказала Наташа. — Разве не понимаешь?Они остановились. Бекка курила очередную сигарету.— И я решала, кому оставаться, а кому уйти. Как тогда, когда ты разжирела, как тюлень, а Дженни пришла в школу. Я знала, что должна тебя прогнать. Ты не соответствовала тому, чего я хотела. А я хотела быть заметной. Хейли говорила, что это не имеет значения, но это было не так. Мне пришлось ей пригрозить, что расскажу всем, как она описалась у моего папы в машине тем летом, чтобы она прекратила распускать сопли. Дженни лучше мне подходила. И для тебя просто не осталось места. — Она искоса взглянула на Бекку. — Ты же понимаешь, правда?— Конечно, — поддакнула Бекка, радуясь, что в темноте не видно ее лица.У Таши получалось делать так, что ее сумасшествие казалось разумным. И в то же время она верила в то, что Бекка может все это отпустить, просто чтобы снова стать ее лучшей подругой. Она, должно быть, думала, что Бекка такая же ненормальная, как и она. Бекку радовало то, что, по крайней мере, голос ее не выдал.— Я имею в виду, что тогда я этого не понимала, но теперь понимаю, — сказала она. — Но я все еще не могу понять, зачем все это? И зачем ты задействовала меня?— Я знала, что Дженни и Хейли ничего не скажут, — после долгой паузы ответила Наташа. — Ну, знаешь, потом. Когда я очнулась и якобы потеряла память. Они для начала хотели найти видео, и, судя по всему, не знали о тех уликах, которые выводили на них. Я действительно встречалась с ними в лесу. Но мы договорились об этом во время обеда, а не в эсэмэсках. Насколько им было известно, я узнала о Дженни и Геррике накануне вечером, так же я сказала и полицейским. Но, конечно, я не вела себя с ними как паинька. Когда мы встретились той ночью — а это было не в три часа, а раньше, — я сказала им, что следила за ними и сняла их на видео на парковке с мистером Герриком. Я сказала, что еще не решила, что с этим делать и что я хочу в обмен на это.Она оттолкнулась от дерева, на которое до этого опиралась, взяла Бекку за руку, и они снова пошли, будто прогуливались и будто сейчас был летний день, а не середина ночи.— Забавно было наблюдать, как они ежатся от стыда и умоляют, чтобы я ничего с этим не делала. Я сказала, что подумаю об этом, и мы все вместе ушли. Позже я вернулась на поляну, привязала веревку, разбросала упаковки от таблеток и все остальное, сама себя поцарапала, а потом прыгнула в реку. Я знала, что будет холодно, — к тому времени уже пошел снег, — но я думала, что пробуду в воде всего пару минут. Я собиралась переплыть на другой берег и, выбравшись в нужный момент, притвориться, что потеряла сознание, а Джейми со своей собакой должны были найти меня на берегу. Но я и представить не могла, насколько холодно будет в воде. И что я не справлюсь. Что Джейми с Бисквитом опоздают. — Ее передернуло, когда она погрузилась в эти воспоминания. — В конце концов он меня нашел, и я была в порядке, наверное. И так было даже лучше для истории про потерю памяти. Никто не сомневался в этом после того, как я чуть не умерла.— Но зачем симулировать амнезию? Почему просто не сказать, что они толкнули тебя в реку после того, как ты откровенно поговорила с ними про отношения Дженни и Питера Геррика?Таша так на нее посмотрела, будто это был очень глупый вопрос.— И что из этого? Моей целью было их наказать. За то, что у них были от меня секреты. За то, что они месяцами мне врали. Мне нужно было, чтобы они думали, что я ничего не помню. Я знала, что они сразу начнут подлизываться. Я знала, что они найдут повод попасть в мою комнату и попытаются найти видео. Наверное, они искали его, когда пошли за моим «iPod» и еще какими-то вещами, чтобы принести их в больницу. К тому времени они, должно быть, уже были в отчаянии. Они знали, как это все будет выглядеть, если скажут, что встречались со мной в ту ночь в лесу, тем более что я чуть не умерла. Все бы решили, что они как-то с этим связаны. Им было проще молчать и выжидать, надеясь, что ко мне никогда не вернется память. И конечно, из-за этого они выглядели еще более виноватыми, когда обнаружились все компроматы, которые я подложила.— Мы все такие предсказуемые? — спросила Бекка.Тропинка расширялась по мере того, как они приближались к реке. Они были фигурами на шахматной доске, это точно, но игроки находились не в равных условиях. Таша просто передвигала фигуры, как ей того хотелось.— Мы долго дружили, — сказала Таша. — И Дженни любила мистера Геррика, как бы отвратительно это ни звучало. Она хотела его защитить. Однако ты оказалась интереснее. Больше похожа на меня. Под кожей.— Полагаю, что так. Но ты все равно мною манипулировала. Ты знала, что я приду в больницу.— Я не планировала так долго там оставаться. Но я действительно собиралась снова с тобой подружиться. Предполагалось, что это будет не так уж сложно. В конце концов, ты общалась только с Ханной. Господи, Бекс, ты опустилась ниже некуда.Бекка проигнорировала этот комментарий. Она наговорила Ханне достаточно гадостей при жизни. Она не собиралась хаять ее теперь, когда та была мертва.— Тебе нужно было, чтобы их заподозрил еще кто-то, кому бы ты могла доверять, — догадалась она. — Тебе нужна была я, чтобы довести доказательства и подозрения до ведома полиции, в то время как ты оставалась в тени, подталкивая меня в нужном направлении и изображая жертву. Ты хотела, чтобы это исходило от меня, будто бы ты их все еще боишься.— Довольно умно, правда? Сцена на поляне стала первым испытанием, мне надо было знать, купишься ли ты на это. И ты купилась, заглотнула крючок, леску и даже поплавок. Я знала, что после этого ты будешь видеть все, что они делают или говорят, под этим углом. С моей точки зрения. А почему бы и нет, если все сходилось?Это гениально. Бекка должна отдать ей должное.— А Ханна?— О, будь справедливой. Ты в этом тоже поучаствовала. Если бы ты не захотела подвинуть тот осветитель и не попросила Хейли это сделать, эта идея никогда бы не пришла мне в голову. Я импровизировала, но ты так хорошо все подготовила! Я подумала, это будет идеальным способом сильнее надавить на Хейли и Дженни, и это представлялось мне как раз тем драматичным моментом, который помог бы мне «вспомнить». Я не рассчитывала, что он упадет на Ханну. Все должно было выглядеть так, словно они хотели, чтобы он упал на меня. Честно говоря, Ханна все испортила. Она встала на моем пути. Надеюсь, ее смерть была легкой. Я не хотела навсегда избавляться от Хейли и Дженни. Только ненадолго. Просто чтобы они усвоили урок. Чтобы помнили, что это я сделала их и без меня они ничтожества. В смысле мы все еще были подругами. Но они должны были об этом помнить.Раздался крик совы, и Бекка чуть не подпрыгнула. Таша так спокойно об этом говорила. Да, клинический случай. Неужели она действительно думала, что Хейли и Дженни когда-нибудь снова станут ее подругами? Насколько у нее плохо с головой? Она социопатка, а не психопатка. А может, и то и другое.— Хорошо, что я могу все это рассказать, — продолжила Таша. Они почти дошли до реки. — Было сложно держать это в себе столько времени. — Ее голос стал звучать тише. — Может, теперь, когда я выговорилась, эти кошмары прекратятся.— И конечно, — сказала Бекка, желая все прояснить до конца, — смерть Ханы стала идеальным моментом для возвращения к тебе памяти.— Когда я увидела, как Ханна упала и вошла Беннет, я это поняла. Все подозрения сразу упали на Барби. Никто даже не думал сомневаться в их вине. Особенно если учесть, что ее подтвердили мое заявление и дневник, который я вела. Почему люди всегда верят тому, что написано в дневниках? Это же просто слова.Они подошли к реке, и сердце Бекки заколотилось сильнее, когда они двинулись вдоль извилистого берега. Таша намеренно шла справа, чтобы Бекка была ближе к воде? Чтобы было легче ее столкнуть?— Почему ты не сказала, что они тебя толкнули? В своем заявлении.— Я думала, но в этом не было необходимости. Намного убедительнее было сказать, что не помню, как оказалась в воде, ты так не считаешь? А то, что они толкнули, — это было бы слишком. Это как с тем дневником — я выглядела в нем не идеальной, но правдоподобной. — Она довольно улыбнулась. — Вот видишь, правдоподобность важна.Бекка поняла, что Таша получает от этого удовольствие. Ей нравилось хвастаться тем, что она такая умная. Что она лучше всех остальных. Что она такая расчетливая.— Но почему, Таша? Зачем вообще все это делать? За что ты их наказывала? Явно не только из-за того, что они не рассказывали про мистера Геррика. — Теперь, услышав полное признание, она хотела понять причину. Была ли Таша социопаткой или нет, но за этим должно было скрываться что-то большее.Таша остановилась. Теперь Бекка могла видеть выражение ее лица — что-то похожее на обиду. Обида и, возможно, злость. Много злости. Какое-то мгновение Таша выглядела настоящей уродиной. Лунный свет резко высвечивал ее лицо, подчеркивая запавшие щеки, а вокруг ее сверкающих глаз были черные круги. Теперь, когда она была погружена в воспоминания, ее рот был похож на тонкий разрез. Даже ее светло-золотистые волосы казались очень темными. Она напоминала Бекке мертвую девочку из ужастика. И, возможно, по сути она такой и была. Наконец Бекка увидела настоящую Ташу. Ту, которая была внутри. Совершенно чокнутую.— Они больше не хотели со мной дружить, — произнесла она, глядя куда-то поверх головы Бекки. — Я это знала. Они начали гулять вдвоем. Меня не приглашали. Придумывали оправдания, чтобы не идти со мной. Я не могла в это поверить. В их высокомерие. — Последнее слово было сказано с особой злостью. — Однажды Дженни нанюхалась и сказала, что я чересчур все контролирую. И я слишком критична. — Она покачала головой. — Как она посмела?! Барби — это я. Конечно, я их контролировала. Я сделала их самыми популярными девушками в школе. Я их вылепила. Как они могли меня бросить? Я всегда была самой популярной, Бекка, ты же знаешь. Даже в младшей школе. А сейчас, когда осталось только закончить старшую школу, они хотели это у меня отнять? Как бы я выглядела, если бы они меня оставили? Я бы стала неудачницей. А я не проигрываю, Бекс, ты это знаешь. Я какое-то время пыталась все наладить, но однажды услышала, как они меня обсуждают. Они говорили, что я холодная. Психопатка. Диктатор. Они считали, что я вела себя как стерва по отношению к ним. Они говорили, что у меня проблемы с головой.«Да неужели?» — подумала Бекка. Она пыталась вспомнить, были ли за эти годы еще случаи, как с зеленым платьем. Сколько раз Наташа натравливала Дженни и Хейли друг на друга, пока они не поумнели и не решили, что с них достаточно?— Поэтому, когда я узнала про мистера Геррика, я поняла, что нужно делать. Я должна была их проучить. Преподать им урок. Продемонстрировать, на что я способна. Нам еще оставалось учиться около двух лет, и я не могла позволить себя опозорить. Угрожать мне. Точно не им. — Таша взглянула на Бекку. — Я решаю, кто остается, а кто уходит, а не они.— Так мистер Геррик не имел к этому никакого отношения?— Конечно нет. — Таша издала резкий, неприятный смешок. — Будто мне есть дело до того, с кем трахается Дженни. Если бы она мне об этом рассказала, может быть, я бы даже ей помогла — сделала бы, чтобы это работало в ее интересах. Но они не доверили мне этот маленьких секрет. О нет, они хотели, чтобы это оставалось их тайной. Как будто это возможно. Будто они когда-то могли что-либо скрыть от меня. Они думали, что я сделаю с ним что-то ужасное. Хейли проговорилась об этом. И они не хотели этого. Это меня рассмешило. Разве они хоть когда-то знали, что для них лучше? Вот для чего у них всегда была я. Они думали, что я выложу это видео на «YouTube» и выставлю их на посмешище. И я могла бы. Но это было бы слишком очевидным, правда? Так бы поступил обычный человек. Это было бы просто злобным выпадом. Но я хотела, чтобы они вынесли из этого урок. То, что я делала, имело смысл. Просто в какой-то момент все вышло из-под контроля.Ты сумасшедшая, хотела сказать Бекка. Больная на всю голову. Вместо этого она пожала плечами:— Они, пожалуй, заслужили это.— Именно! — воскликнула Таша. — Им не положено меня бросать. — Она повернулась и уставилась на темную воду. — Им даже думать так было непозволительно. Они должны были испытывать ко мне благодарность. Они принадлежали мне.Хотя уже потеплело, сейчас, посреди ночи у реки, ветер, раздувавший Бекке волосы, был холодным, и ее бросило в дрожь. Она была готова вернуться домой. Она уже почти все выяснила.— Ты его выбросишь или как? — спросила Бекка, кивком указывая на ноутбук.Таша взглянула на него, а потом запустила его, как фрисби, на середину реки. Он, сверкнув серебром, с плеском упал в воду. Они обе проводили его взглядом.— Что ж, вот и все, — подытожила Бекка.— Вот и все.Бекка тут же отступила на шаг от берега, ее сердце бешено колотилось. Ей хотелось, чтобы ее ноги приклеились к земле. Это ведь Наташа. Никогда не знаешь, что она сделает в следующий момент.— Не волнуйся, — сказала Таша, все еще глядя на воду. — Я не собираюсь тебя толкать. — Она посмотрела на Бекку через плечо. — Признаюсь, я думала об этом. В смысле это даже не вызвало бы подозрений. Ты совершаешь самоубийство в том месте, где я чуть не умерла. Это было бы так пафосно, правда? Будто ты на самом деле хотела быть мной.— Все хотят быть тобой, Таша. — Бекка испугалась: на секунду ей показалось, что она переигрывает. Она никогда так откровенно не льстила. Но Таша продолжала говорить:— Всех этих комментариев в «Facebook» и того, что мы с Эйденом встречаемся, должно было хватить, чтобы довести тебя до крайности. — Она хихикнула. — В буквальном смысле.— Почему ты передумала? — спросила Бекка.— Не знаю. Наверное, из-за симпатии к тебе. Ты настолько умна, что обо всем догадалась. Было бы жаль уничтожить такой мозг. Думаю, нам будет весело вместе. По крайней мере какое-то время.Бекке стало интересно, как долго Таша позволила бы ей играть, прежде чем ей это надоело бы. Неделю? Месяц? Бекке пришлось бы все время оглядываться, ожидая, когда на нее упадет топор.— Лучшие подруги навек, — мягко произнесла она.Наташа повернулась и неожиданно крепко обняла Бекку.— Лучшие подруги навек, — повторила она.Бекка чувствовала на ухе ее теплое дыхание.Вдруг старый папин диктофон громко запищал у нее в кармане, и пораженные девушки отскочили друг от друга. Сердцебиение Бекки ускорилось, когда Ташины глаза расширились от удивления, а потом потемнели от ярости.— Что? — сказала Бекка, пытаясь говорить небрежно. Нормально. Расслабленно. Она сделала шаг назад и чуть не упала, поскользнувшись на влажной земле. Черт, черт, черт, думала она. Памяти не хватило. Черт, черт, черт.— Что это было? — спросила Таша. Губы у нее снова стали тонкими. — Ты это записывала? Записывала меня? — Теперь она уже рычала и, когда сгруппировалась, чтобы броситься на нее, то напомнила Бекке животное, ночного хищника, волка или лису, зубастого и голодного.— Нет… — Бекка замерла, понимая, как жалко и испугано звучит ее голос. — Нет, наверное, аккумулятор телефона сел. — Но это был не телефон, и Таша об этом знала.— Отдай это мне! — крикнула она, рванувшись вперед и ухватившись за карманы Беккиного пальто.— Прекрати, Таша!Бекка пыталась оттолкнуть ее, но Таша навалилась на нее со всей силой, царапаясь и шипя.— Ты чертова сука, Бекка, — выпалила она, пока они боролись. — Ты чертова ничтожная сука! Я собиралась сделать тебя особенной! Отдай мне эту запись!— Отвали, Таша! — крикнула Бекка, наконец позволив себе выпустить гнев. — Просто отвали! — Она схватила ее за руки и попыталась оттолкнуть. Мир закружился вокруг, когда почва ушла у них из-под ног.Вот черт, подумала Бекка, встретившись с Ташей взглядом и увидев, что в ее глазах отражается ее собственный шок и страх. Черт, черт! Мы падаем в реку.Глава 64Сирены выли в ночи. Они приближались, но, по мнению Джейми, были еще далеко. Его ноги горели от быстрого бега, воздух с хрипом вырывался из груди. Он слышал, как позади него ругается Кейтлин, спотыкаясь в темноте. Пятно света от ее фонарика прыгало как сумасшедшее, так что от него было мало толка.Поляна, где, по словам Наташи, девочки ее связали. Его осенило всего минут десять назад, когда Кейтлин отправляла офицеров проверить школу и кладбище, где похоронили Ханну. Джулия Крисп, мама Бекки, позвонила им и истеричным тоном сообщила, что, рыская по дому в поисках подсказки, где могла бы быть ее дочь, она нашла чужой «AirBook» со следами оторванной наклейки. Он лежал на столе с запиской от Бекки:Если я не вернусь, то я люблю тебя, и отдай это полиции. На нем видео, которое им нужно посмотреть. У меня нет пароля.Внезапно Джейми стало ясно: они встретились в лесу. Должны были. Его дом находился по другую сторону реки, но в пяти или десяти минутах ходьбы от того места, где он нашел Наташу, был узкий мостик. Он сказал Беннет, что они могут перебраться на другой берег там. Они, вероятно, успеют туда быстрее полицейских на машинах.Они были уже у входной двери, когда он заканчивал фразу, а сейчас они, спотыкаясь, бежали во весь дух, и хмель после выпитого полностью испарился. Бисквит промчал мимо них, и Джейми не стал его окликать, чтобы еще больше не сбивать дыхание.— Где мост? — задыхаясь, спросила Кейтлин, догоняя его.— Там, справа от нас.Они оба повернулись в ту сторону, а потом Джейми схватил ее за руку:— Стой! Подожди!— Что? — рявкнула она.— Слушай!Бисквит лаял. В другой стороне. Резко, высоким тоном.Лай, требующий внимания.Еще один яростный лай, крик, а потом громкий всплеск.— Туда!Не тратя время на то, чтобы посмотреть, побежала ли за ним Кейтлин, Джейми развернулся и понесся сквозь темноту к своей собаке.Глава 65Они с криком упали в холодную воду, и Бекка сразу почувствовала ее илистый вкус. Вода хлынула в горло. Она не могла дышать, но они продолжали бороться, а течение затягивало их вниз, в этот холодный, темный и чужой мир. Ночное небо насмехалось над ней, лунный свет танцевал на поверхности воды. Когда она наконец вырвалась, ее руки были в синяках и болели. Она изо всех пыталась выбраться на поверхность, отчаянно нуждаясь в глотке воздуха, но Таша снова схватила ее. Она не сдавалась. Бекка вдруг ясно осознала, что сейчас умрет, что Таша никогда не сдастся. Она повернулась в воде к своей мимолётной лучшей подруге.Наташа напоминала банши, ее волосы развевались над головой, в глазах все еще пылала ярость, когда ее бледные, как у призрака, руки вцепились в пальто Бекки. Она кричала что-то, пузырьки воздуха срывались с ее губ вместе со словами, смысл которых размывался водой, выжимавшей жизнь из них обеих.Бекка лягалась и пыталась вырваться, но поскольку ее легкие горели от нехватки воздуха, удары не имели особой силы. Водоросли обвивали ее ступни, и она подтянула потяжелевшие ноги вверх и в сторону, при этом отчаянно пытаясь вывернуться из пальто. Уже не стоило переживать о записи — она все равно уничтожена. Таша вцепилась в пальто, скручивая ткань и пытаясь тащить его, и Бекка извивалась еще сильнее, чтобы высвободиться. Почему Таша все еще с ней борется? Почему они не могут вместе выбраться на поверхность? Насколько она больна? Высвободив одну руку, Бекка повернулась и выдернула другую. Избавившись от пальто, она из последних сил рванулась вверх. Она посмотрела вниз, на Ташу, уверенная, что та потянется за ней, чтобы утопить ее, а потом выбраться самой. Таша не человек. Она монстр.Таша пыталась ухватиться за нее, вытянув руки. Она тоже рванулась вверх, с большей силой, чем Бекка, и сначала она приближалась очень быстро, но вдруг ее что-то остановило и слегка потянуло назад. Бекка увидела на Ташином лице удивление, когда она отпустила пальто и посмотрела вниз. Тогда Бекка тоже это увидела.Усы, растущие из глубины, танцующие в течении. Темные водоросли, похожие на щупальца осьминога, обернулись вокруг Ташиных ног. Пока она барахталась, пытаясь освободиться, их хватка становилась только сильнее.Помоги мне.Это было последним, что Бекка увидела на лице Таши. Внезапную панику. Шок. Страх. Слова, произнесенные одними губами, которые казались очень темными на фоне жуткой белизны ее лица.Помоги мне.Бекка всплыла на поверхность и глубоко вдохнула сладкий, милый, ужасный воздух. Бекка кашляла и плевалась, и прерывисто, тяжело дышала. Ох, этот воздух такой приятный на вкус! Она всхлипнула, у нее не хватило сил заплакать. Она пыталась плыть, но ее уставшие и онемевшие от холода конечности отказывались повиноваться. Кеды были тяжелыми и тянули вниз, пытаясь потопить ее. Берег казался очень далеким.Я не могу тебе помочь, Таш, мысленно произнесла она, когда ее голова снова погрузилась в воду, в эту темную, смертоносную тишину. Я не уверена, что себе могу помочь.А потом был мех, царапающиеся когти и горячий мокрый рот возле ее шеи. Зубы вцепились в капюшон толстовки и потащили. Она слышала пыхтение и ворчание, пока собака гребла, таща ее к берегу, и, собрав последние силы, она заставила свои ноги отталкиваться от воды.Глава 66Я вижу их на поверхности. Так далеко. В ином мире, а не в этой тихой бесконечной темноте. Я смотрю и злюсь. Лапы гребут. Ноги Бекки едва шевелятся, подталкивая ее в сторону берега. Я хочу кричать от несправедливости всего этого. По краям моего поля зрения появляются звезды, в конце концов я выпускаю остатки воздуха из легких и вдыхаю холодную грязную воду.Река удовлетворенно вздыхает. Она меня ждала. Река и темнота из моих снов. Может, я так и не выкашляла все это. Не могу поверить, что я снова здесь. Вот мы были на берегу, а в следующую минуту я уже умираю в воде. Умираю. Как Ханна. Все произошло в одно мгновение. Я не могу в это поверить. Не поверю. Кто-то меня спасет. Кто-то придет.А потом я слышу это. Голос из моих снов. Тот, который я никогда не могла вспомнить, проснувшись. Тот, который приводит меня в ужас.Ты думала, что можешь бросить меня здесь, — говорит мне голос.Это мой голос. Конечно он мой.Ту часть, которая умерла. Я должна была ждать одна в холоде и темноте. Все это время.Мои руки снова пытаются дотянуться до поверхности. Отпусти меня. Тон умоляющий. Ненавижу это. Мне не суждено умереть здесь. Нам не суждено умереть здесь. Я не собираюсь здесь умирать.Она держит меня за лодыжки, эта мертвая безумная я. Я пинаю ее, беснуюсь, ненавижу ее. Я могу это остановить. Я могу это прекратить. Она меня отпустит. Я должна жить, оставить все это позади. Даже если меня посадят в тюрьму, я выживу. Я молодая и не буду сидеть долго. Я не проигрываю, повторяю я себе снова и снова. Я никогда не проигрываю. Я думаю об оставшейся дома шахматной доске. Фигуры терпеливо ждут меня. Отпусти меня, снова умоляю я, зажмуриваясь.Когда я опять открываю глаза, другая я, мертвая я, с всклокоченными волосами и ликующим взглядом, все еще крепко держит меня за ногу своей бледной рукой. Даже в холодной воде ее пальцы кажутся обжигающе ледяными. Как холодное стекло. Она никогда не отпустит. Я не вижу нижнюю часть ее тела. Она погружена в бесконечные зыбучие пески внизу. Она улыбается. Я слышу ее голос в своей голове, как было в моих снах. Шепот. Мертвенный. Злобный.Я не проигрываю, говорит она. У тебя не получится меня бросить и двигаться дальше. Ты остаешься со мной. Это эндшпиль, Таша.Я хочу рыдать, кричать от всего этого. Это я — та, кто планирует, та, кто выигрывает. У меня темнеет в глазах. Я не могу нормально видеть. Но все еще вижу ее. Меня, которая не я, которая не может быть мной.Я хочу поиграть с тобой.Я издаю стон, мое последнее слово, последний звук, исполненный ужаса, уносит вода.Будь моей лучшей подругой, шепчет она с холодной тоской, затягивая меня в страшную черноту. Будь моей лучшей подругой навек.Сара Пинборо

ПРАВО НА МЕСТЬ(роман)

Для Лизы Бакридж, неприметной жительницы маленького английского городка, прилежной служащей рекрутингового агентства, одинокой матери, воспитывающей школьницу-дочь, жизнь внезапно превращается в ад.В далеком детстве она совершила тяжкое преступление, за которое расплатилась сполна. И вот, спустя годы, люди, что ее окружают, узнают из статьи в газете о ее прошлом.Угрозы следуют за угрозой, и Лиза, живущая много лет под полицейским надзором, во избежание возможных эксцессов вместе с дочерью покидают город и переезжают в новое место.А потом девочка исчезает. Следом исчезает и мать. Полиция графства в панике. Неужели в Лизе заговорило прошлое и следующей жертвой может стать ее дочь?..

Часть IГлава 1ПОСЛЕОнСука!Он так крепко хватает край бумажного листа, что аккуратные строки тщательно выписанных слов корчатся в странные зигзаги, которые морщат одни предложения, но выделяют другие, и это его бесит.Я больше не могу.Ты слишком злой.Ты пугаешь меня, когда делаешь мне больно.Я больше тебя не люблю.Мир дрожит, и дыхание тяжело вырывается из его груди, когда он прочитывает все до конца.Оставь меня в покое. Не пытайся найти меня. Не пытайся найти нас.Он перечитывает письмо три раза, прежде чем до него доходит смысл. Она ушла. Они ушли. Он знает: так и есть, — он чувствует, что в доме не осталось ни одной живой души, но все же пробегает по комнатам, распахивает пустые шкафы, выдвигает ящики. Ни следа от нее не осталось, ни паспорта, ни водительских прав — ничего из тех важных вещей, которые определяют ее жизнь.Не пытайся найти нас.Он возвращается к кухонному столу, мнет письмо, душит ее слова в сжатом кулаке. Она права. Он зол. Более чем зол. Он в бешенстве. Он раскалился добела. Он смотрит в окно. В его потной руке смятый комок бумаги. Водки. Ему нужно водки.Он пьет, и в темной почве его мозга зарождаются и начинают расти зачатки плана.Она не имеет права так с ним поступать. После всего, что между ними было.За это он ее уничтожит.Глава 2СЕГОДНЯЛиза— С днем рождения, дорогая, — говорю я от дверей.Времени всего половина седьмого, я еще не отошла от сна, но моя кухня гудит подростковой жизнью. Меня словно поднимает огромная волна. Я не помню такого прилива энергии. Хорошее чувство. Наполняет надеждой и уверенностью.— Не нужно было тебе вставать, ма. Мы все равно сейчас уезжаем.Она улыбается, подходя поцеловать меня в щеку, облако яблочного шампуня и розового дезодоранта, но вид у нее усталый. Может, взвалила на себя слишком много. Приближаются выпускные школьные экзамены, а еще между утренними и вечерними тренировками в плавательном бассейне несколько раз в неделю она с этими девочками проводит кучу времени, в школу ходит — я ее теперь почти не вижу. Так оно и должно быть, без устали повторяю я себе. Она растет. Вырастает из меня. Я должна научиться отпускать ее. Но как же это трудно. Прежде мы вдвоем противостояли миру. Теперь мир почти принадлежит ей, и она хочет быть в нем без меня.— Не каждый день моей маленькой девочке исполняется шестнадцать, — говорю я, наполняя чайник и подмигивая ей. Она закатывает глаза, глядя на Анджелу и Лиззи, но я знаю: она счастлива, что я все еще встаю по утрам, чтобы проводить ее в школу. Она одновременно взрослая и все еще моя детка. — И в любом случае, — добавляю я, — у меня на работе сегодня большая презентация, так что нужно начать пораньше.Звонит телефон. Все три головы утыкаются в экраны, а я возвращаюсь к чайнику. Я знаю, в жизни Авы есть мальчик по имени Кортни. Она мне про него еще не говорила, но я видела входящее послание, когда она на прошлой неделе оставила телефон на кухонном столе, что само по себе редкость. Я прежде проверяла ее телефон, когда могла, но теперь она его запаролила, и как мне ни больно признавать это, но она имеет право на личную жизнь. Я должна научиться верить тому, что благоразумие моей умненькой дочери убережет ее от опасностей.— Подарки тебе когда дарить — сейчас или вечером в «Пицца экспресс»? — спрашиваю я.Ава хватает маленький пакетик с подарками, из него торчит цветная ткань, но она не говорит мне, что ей подарили друзья. Может, позднее скажет. Несколько лет назад она бы неслась сломя голову, чтобы мне показать. Уже не несется. Как летит время! Мне уже почти сорок, а Аве шестнадцать. Вскоре она покинет мое гнездо.— Джоди приехала, — отрывает глаза от своего айфона Анджела. — Нам пора.— Ладно, вечером, — говорит Ава. — Сейчас нет времени.Дочка улыбается мне, и я думаю, что вскоре она будет настоящей красавицей. На мгновение неожиданная боль утраты сжимает мое сердце, поэтому я сосредотачиваюсь на размешивании чая, потом смотрю на распечатки к презентации — не пропали ли они с кухонного стола. А девочки собирают куртки, купальники, проверяют свои рюкзачки.— До вечера, ма! — бросает Ава через плечо, и они исчезают в коридоре, а я чувствую порыв влажного воздуха, когда открывается дверь и они выходят на улицу.Неожиданно для себя я беру свою сумочку, достаю двадцать фунтов и иду следом, оставив входную дверь незапертой.— Ава, постой! — На мне только тоненький халат, но я бегу за ней по дорожке, машу банкнотой. — Тебе и девочкам. Позавтракайте как следует перед школой.— Спасибо! — Остальные тоже кричат «спасибо», потом они садятся в машину Джоди, миниатюрной светловолосой девочки за рулем, а я остаюсь у нашей открытой калитки. Девочки едва ли успевают все сесть, как Джоди срывается с места, и меня чуть передергивает, когда я машу им вслед. Она едет слишком быстро и наверняка не успела посмотреть в зеркала. Пристегнулась ли Ава? Тревоги-тревоги. Это я. Они не понимают, как драгоценна жизнь. Как они драгоценны. Да и откуда им знать? Такие молодые, жизнь только начинается.Сейчас макушка лета, но небо свинцово-серое и грозит дождем, наполняет воздух прохладой. Я смотрю, пока Джоди не сворачивает за угол, и уже собираюсь вернуться в тепло дома, когда вижу машину, припаркованную на изгибе нашей тихой дороги. Мурашки бегут у меня по коже. Незнакомая машина. Темно-синяя. Я не видела ее прежде. Я знаю машины с нашей улицы. У меня вошло в привычку замечать такое. Эта машина новая.Сердце колотится у меня в груди, словно бьется о стекло птица. Я стою не шевелясь. Ситуация не «бей или беги» — ситуация непреодолимого страха. Двигатель у машины заглушен, и я вижу кого-то за рулем. Коренастый. Машина слишком далеко — лица не разглядеть. Он смотрит на меня? В голове моей жужжание, словно мухи летают, пытаюсь перевести дыхание. Паника грозит окончательно лишить меня разума, и тут на передней дорожке своего дома появляется человек, он натягивает пиджак и одновременно пытается помахать водителю. Слышу звук стартера, заработал двигатель. И только когда машина трогается, я вижу маленькую полоску в клеточку сбоку внизу. «ИзиКэбс».Прямо гора с плеч! Я едва не смеюсь. Едва.Ты в безопасности, говорю я себе, когда такси проезжает мимо, и никто из машины не смотрит в мою сторону. Ты в безопасности, и Ава в безопасности. Ты должна успокоиться.Конечно, это легче сказать, чем сделать. За долгие годы я это поняла. Но по-настоящему страх никогда не отпускает меня. Случаются часы, когда я почти расстаюсь с прошлым, но потом какая-нибудь случайность включает панику, и я понимаю, что страх всегда будет со мной, словно горячая смола, прилепившаяся к моему нутру. А недавно меня обуяло это чувство — гложущее беспокойство, будто происходят какие-то странности и я должна их увидеть, но не вижу ничего. Может, дело во мне. В возрасте. В гормонах. Ава растет. Может, и нет ничего серьезного. Но все же…— О чем задумались?Я охаю, дергаюсь, а потом смеюсь, как смеются от испуга, хотя мне совсем не смешно. Я держусь рукой за сердце, когда поворачиваюсь и вижу миссис Голдман у двери ее дома.— С вами все в порядке? — спрашивает она. — Совсем не хотела вас напугать.— Да-да, извините, — отвечаю я. — Задумалась о предстоящем дне. Сами знаете, как это бывает.Я возвращаюсь к дверям своего дома. Не уверена, что миссис Голдман знает, как это бывает. Она осторожно наклоняется, чтобы поднять со ступеньки бутылку молока, и я вижу, как она морщится. Что ждет ее впереди? Телевизор днем? Считать оставшиеся дни? Бессмысленность существования? И сыновья к ней давно не приезжали.— Думаю, сегодня будет гроза. Привезти вам что-нибудь из магазина? Мне все равно покупать хлеб и всякую мелочь. Правда, я вернусь довольно поздно, потому что после работы еду с Авой в пиццерию. У нее день рождения.Хлеб нам не нужен, но мне не нравится думать, что миссис Голдман придется выходить из дома под дождем. У нее суставы болят, а дорога скользкая.— Ой, если не трудно, — отвечает она, и я слышу облегчение в ее голосе. — Вы такая милочка.— Ну что вы!Я улыбаюсь и одновременно чувствую жуткую боль, которую не могу до конца объяснить. Вероятно, сочувствие беспомощному человеку. Что-то в этом роде. Я слушаю, а миссис Голдман перечисляет, что ей купить, — список коротенький. Немного нужно одинокому человеку. Я добавлю к этому бисквит «Баттенберг». Маленький подарок. Нужно бы напроситься к ней на чашечку чая в выходные. Сидит ведь целыми днями одна, а в этом мире так легко не замечать одиноких людей. Уж я-то знаю. Я долгое время была одинокой. В некотором роде я одинока и до сих пор. И стараюсь проявлять доброту к таким людям. Я знаю, как важна доброта. А что еще, кроме нее?После того как ПКР открыл второе отделение, мы переехали в меньший, но более стильный офис, и хотя до прихода Саймона Мэннинга остается еще некоторое время, я, приехав в восемь часов, из-за нервов чувствую себя немного больной и руки у меня подергиваются и дрожат. Я говорю себе, что это из-за презентации, но вру. Это еще и из-за Саймона Мэннинга. Саймон переместился в некое состояние неопределенности между новым потенциальным клиентом компании и кое-кем другим. Флирт. Влечение. Теперь он на меня смотрит иначе. Не знаю, что с этим делать. У меня в голове низкочастотный гул.— Это тебе.Я отрываюсь от своих распечатанных страниц и вижу Мэрилин, она держит пакетик с тремя шоколадными конфетами «Ферреро роше».— На удачу. А это, — она выводит вторую руку из-за спины и показывает стеклянную бутылку шипучки, — когда отстреляешься на «отлично».Я улыбаюсь ей, на душе у меня становится тепло. Хорошо, что есть Мэрилин.— Если отстреляюсь на «отлично». Я знаю, он говорил с другими рекрутскими компаниями.— Ой, не волнуйся, на этот случай у меня в ящике для тебя водка.— Вот спасибо.— А для чего еще существуют лучшие друзья?В этом новом офисе с открытой планировкой хорошо то, что мой и Мэрилин столы стоят друг против друга, образуя этакий островок для двоих. Дизайн планировки делала Мэрилин, и у нее прекрасно все получилось. У нее хороший глаз на обустройство пространства. Может, это оттого, что она столько лет замужем за строителем.— Ты посмотри на Тоби. — Мэрилин кивает в другую сторону офиса. — Он с этими новыми девицами просто готов обделаться от счастья.Она права. Мы опираемся о ее стол и смотрим, как Тоби чистит перышки. Новым женщинам по виду не больше двадцати пяти, а Тоби в свои тридцать, вероятно, выглядит для них как мужчина, умудренный годами. И он определенно играет такую роль. До нас доносится уважительное нервное хихиканье, когда Тоби говорит что-нибудь неимоверно забавное, объясняя, как работает ксерокс.— Научатся, — говорю я.Но в любом случае какое-то время у нас будет над чем посмеяться. Хорошо находиться на работе в одежде из хай-тек-материалов, под яркими лампами дневного света над одинаковыми столами и красными офисными стульями. Меня на мгновение охватывает беспокойство — это отходят, как остатки дурного сна, утренние воспоминания.В девять часов Пенни, наш славный вождь и ПК в фирме «ПК Рекрутмент» собирает нас. Все становятся полукругом у двери в ее кабинет, а мы с Мэрилин держимся чуть позади, как пастухи или няньки. Мне нравится Пенни. Она бодра, эффективна и не чувствует потребности быть на короткой ноге с персоналом. Я проработала здесь более десяти лет и не помню, чтобы мы когда-либо общались лично, тет-а-тет. Мэрилин находит это странным, а я нет. И хотя мы с Пенни почти ровесницы, она мой босс. Я не хочу, чтобы она пыталась стать моим другом. Я бы в такой ситуации чувствовала себя неловко.— Я так рада возможности поприветствовать наконец новых членов нашей команды, — начинает Пенни. — Замечательно, что Эмили, Джулия и Стейси теперь с нами, и я надеюсь, вам здесь понравится.Три молоденькие штучки, загорелые, в косметике, лучезарно улыбаются ей, потом радостно переглядываются между собой. Надеюсь, они останутся такими же дружелюбными друг к другу, как сегодня. С Мэрилин я познакомилась в мой первый день здесь и теперь не могу представить себе жизнь без нее. Коллега и лучший друг в одном флаконе. Она притупляет мое одиночество.— Еще я должна кучу благодарностей Тоби, Мэрилин и Лизе за то, что они в этот переходный период так надежно удерживали крепость. Мэрилин и Лиза здесь — старший персонал. Если у вас возникают проблемы, можете без колебаний обращаться к ним за советом — они, вероятно, знают о ежедневном управлении этим агентством больше, чем я.Мэрилин улыбается, когда любопытствующие глаза останавливаются на нас, а я смотрю в пол и думаю о том, чтобы они поскорее отвернулись. Если бы только у меня были самообладание и уверенность Мэрилин. Для нее не существует никаких проблем.— Как бы то ни было, позднее все приглашаются в комнату отдыха на чай, а после работы те, кто захочет, — и я надеюсь, что такое желание будет у всех, — на выпивку в «Грин мен» на углу.Пенни исчезает в своем кабинете, и наша маленькая группка распадается. Я смотрю на часы. До приезда Саймона еще остается время, и важность этой встречи не дает мне покоя, все мысли о дурацком влечении испаряются. Живот сводит, и я делаю несколько глубоких вдохов. У меня получится, убеждаю я себя, хотя и не очень в это верю. Я должна это сделать. Одни только комиссионные стоят такого волнения, а вдобавок я получу увеличенную годовую премию. А может, даже и увеличение жалованья. Я должна накопить денег для поступления Авы в университет. Не хочу, чтобы она начинала взрослую жизнь с проблемами, и я полна решимости помочь ей. Сделаю все, чтобы защитить дочь от соблазнов мира.Я должна. Я знаю, какие в нем бывают ужасы.Глава 3АваКафетерий похож на раздевалку в бассейне, здесь жарко и влажно, снаружи в окна колотит дождь, и стекла запотели. Я не особо возражаю против дождя. Андж возражает, потому что ее тщательно распрямленные волосы начинают виться, как только на них падает первая капля. Но если солнце не печет сильно, я предпочитаю не выходить на улицу на ланч. Я так всегда и проводила раньше время, когда дружила с Кэз и Мелани, а после того, кажется, уже целая жизнь прошла. Если мне их и не хватает, то только поэтому. Анджела больше любит быть на открытом воздухе, так что теперь мы перекусываем на скамейках. Но, конечно, не во время дождя. Сегодня мы со всеми остальными едим под крышей.— Ну так что ты думаешь? — спрашивает Анджела. — На субботу. Переночуем у Джоди? Сначала можем посидеть в пабе, а потом приготовить пунш или что-нибудь такое. Никого в нашей компании больше не видишь?Одна густая черная бровь, подкрашенная карандашом, извивается гусеницей на ее оливковом лице, когда Андж пытается вопросительно поднять ее. Если бы я так выгнула свою бровь, мне бы на лицо просыпался коричневый карандаш. Анджела с косметикой и одеждой умеет обращаться гораздо лучше. Когда она оденется как полагается, ей двадцать лет можно дать. А я выгляжу на двадцать стоунов[24]. Я в нашей группе гадкий утенок — и знаю это. Господи, умоляю Тебя, позволь мне в один прекрасный день превратиться в лебедя!— Ну, меня устраивает, — отвечаю я. — Если остальные смогут прийти.Анджела отгоняет муху от клавиатуры своего телефона, и я знаю: через минуту мой завибрирует, потому что она сделает рассылку нашей группе «МоиСуки» в «Ватсапе». Название придумала Лиззи. «В конечном счете мы друг дружкины суки», — сказала она, и мы рассмеялись. Она была права. Не могу поверить, что я всего год в группе пловчих «Ранние пташки». Я знаю этих девчонок всего около десяти месяцев. А такое чувство, будто мы дружим всю жизнь. Я немного знала Анджелу и раньше, ведь мы учимся в одной школе, но мы никогда не были в одном кружке, а потому она для меня оставалась только лицом в толпе, как и я для нее. А теперь посмотрите на нас. «МоиСуки». Я до сих пор улыбаюсь по этому поводу. Но, я думаю, предпочтительнее все-таки «Великолепная четверка», как называет нас тренер. Мы его победители. Можем соревноваться и в одиночку, но стимулируем друг дружку к тому, чтобы быть лучшими. Мы с первого дня подошли, как кусочки пазла, встающие на свое место, образовали блестящую картину и попали в рейтинг.У нас разный возраст, и во многом это к лучшему, потому что дает нам больше тем для разговоров. Мы с Андж единственные из Средней школы короля Эдуарда (СШКЭ), Лиззи учится в шестом классе в Академии Харриса[25] — больше известной как «Академия Ануса», говенная школа в центре городка. А Джоди первый год учится в Аллертонском универе. Ей почти двадцать два, и она соревнуется со взрослыми, но по большому счету она одна из нас, и ее, похоже, не волнует, что мы намного младше. Джоди тренируется с нами, потому что ее лекции накладываются на тренировки взрослых, а она говорит, что предпочитает плавать утром. Она живет не в общежитии, а в доме матери в Эллестоне, так что в университетской жизни она участвует слабо. Джоди помогает нам оттачивать технику, и вообще она крутая. Никогда не дает мне почувствовать, что я гораздо младше. Не то чтобы пять лет — это так уж много, но шестиклассники из СШКЭ вечно смотрят на тебя сверху вниз, будто им самим уже тридцатник.— Лиззи с нами, — бормочет Андж, глядя в свой телефон, будто я не могу у себя прочитать те же послания. — Джоди говорит, что ее мать не вернется на эти выходные. Она почти уверена, но еще перепроверит.Еще одно преимущество иметь друга в универе — гораздо менее жесткие воспитательные методы. Мать Джоди разрабатывает интерьерный дизайн или что-то в этом роде для больших роскошных домов, и у нее есть бойфренд в Париже, у которого она сейчас и живет, работая над каким-то проектом. Все это звучит очень гламурно, но самое главное, это означает, что она почти не бывает дома. Я ее никогда не видела, и дом часто в полном распоряжении Джоди.— Класс! — отвечаю я.Надо бы заглянуть в аккаунт на «Фейсбуке», но я пообещала себе не делать этого до конца перемены. Вместо «Фейсбука» я клюю холодную печеную картошку в мундире. Плечи у меня болят после утреннего баттерфляя — не лучший мой стиль — и занятий в тренажерном зале вчера вечером. Мы стараемся изо всех сил, но я в последнее время позволила себе немного расслабиться и теперь чувствую это. Мне нужно собраться, или это станут замечать другие, а то и хуже: я начну подводить клуб. Мне всегда приходилось работать больше, чем им, чтобы оставаться в форме. У Лиззи природный тонус, и бегает она — как газель. У Джоди рост всего пять футов три дюйма, но она — сплошные мускулы, стройная, злая и в купальнике похожа на мальчишку, а вот у Андж все формы на месте. У нее «собственные поплавки», как говорит об этом Лиззи. Не то чтобы сиськи мешали ей быстро плыть. Вся женственность Андж растворяется, как только она уходит под воду. Я не вполне понимаю, по каким свойствам я принята в эту стаю. «Задницы больше, чем сисек», — услышала я про себя в прошлой четверти из уст этого придурковатого Джека Маршалла — до сих пор переживаю, — и, возможно, в его словах было зерно. Я унаследовала грушевидную форму от матери. Стоит мне чуть-чуть набрать вес — и он весь уходит в ягодицы, а они, даже если я почти ничего не ем, у меня здоровенные.Я могу сказать маме, что мать Джоди возвращается на выходные, чтобы она не беспокоилась. Я чувствую себя виноватой. Моя мать из всех самая беспокойная. Прежде я этого особо не замечала. Мы всегда были вместе — мама, я и тетя Мэрилин, — и, я знаю, она любит меня больше всего на свете. Я ее тоже очень люблю, но мне уже шестнадцать, и мне необходимо собственное пространство, какое есть у моих друзей. «Отправь мне эсэмэску, когда доберешься. Отправь эсэмэску, когда будешь уходить, я за тобой заскочу, нет-нет, для меня это никакая не проблема». Я знаю, мама желает мне только добра, но больше ничья мать так не поступает, и я ничего не могу с собой поделать: меня это смущает. Из-за этого я чувствую себя как ребенок, а я уже не ребенок. Я вполне себе женщина. И у меня есть свои тайны.Наши телефоны снова дребезжат, и мы хором смеемся над посланием Лиззи. Гифка со здоровенным извергающим сперму членом.— Дык ты ршилась?Когда речь заходит о сексе, Андж всегда говорит с этаким странным полуамериканским произношением, глотая гласные. Она отрывает кусок пышки и сует в рот, но, пока жует, не сводит с меня своих проницательных глаз.Я пожимаю плечами, хотя сердце у меня екает. Решилась ли я? Сказала, что сделаю это, когда мне стукнет шестнадцать, и часть меня хочет этого… но я не понимаю, к чему такая спешка, зачем сразу же? Правда, Кортни привлекательный парень, и он совершенно ни на кого не похож, но самое главное — он потрясный. Потрясные парни никогда прежде не обращали на меня особого внимания, и я типа чувствую, что в долгу перед ним. Он, вероятно, не привык к ожиданиям, хотя мы встречаемся всего два месяца.— Наверно, — отвечаю я, и на лице Андж появляется возбужденная ухмылка.— Бог ты мой, я уверена, он парень тертый. Как раз для твоего первого раза.— Пока он был очень неплох. — Я показываю ей язык и, развязно помахивая им, подмигиваю.На этот раз Андж так громко взвизгивает, что девчонки за соседними столиками поворачиваются и глазеют на нас.Стебаться легко, и я, вероятно, сделаю это с Кортни на уик-энд, хотя бы ради того, чтобы снять вопрос. Да мы вообще делали с ним почти все остальное, кроме этого. Но дело в том, что я больше не чувствую по отношению к Кортни того, что прежде, я больше не влюблена в него, как вначале. С тех пор… в общем… с тех пор, как пошли послания. Теперь у меня новая тайна. Ею я не делилась еще даже с девчонками. Не могу. Это полностью мое, и рядом с этим Кортни со всей его потрясностью представляется жалким подростком.Мой новый фейсбучный друг. Человек, с которым я могу говорить по-настоящему.Наверху раздается звонок, сообщая о конце большой перемены, и мое сердце несется как сумасшедшее. Я провела целый час, не заглядывая в мессенджер. Не хочу смотреть на глазах у Андж или других, а потому отключила извещения. У нас не только сильные мускулы, но и проницательные глаза. Мы требуем, чтобы друзья посвящали нас во все свои тайны. Если раздастся пинг, я должна буду поделиться с ней. Мы — одно целое.Андж удаляется на географию, я уношу наши подносы, прежде чем уйти на предэкзаменационную подготовку по английскому. И только тогда выхожу в мессенджер «Фейсбука». Сердце у меня стучит, но тут же падает. Ни одного нового послания. Даже передать не могу, насколько я разочарована. Сегодня мне шестнадцать. Это важно. Я думала, ему это важно.«Может, позднее», — говорю я себе, засовывая телефон в карман и исполняясь решимости не расстраиваться. Я должна верить в него, как он говорил. Послание придет позже.Глава 4ЛизаВсе прошло лучше, чем я ожидала, и через два часа после начала заседания сделка заключена. Я все еще дрожу, но теперь от гордости, восторга и общего облегчения, оттого что я ничего не испортила. С высоко поднятой головой веду Саймона по офису Пенни, и все головы поворачиваются в нашу сторону, включая и голову Мэрилин. Я не только, вне всяких сомнений, согласовала крупный контракт, дело еще и в том, что Саймон Мэннинг не из тех людей, которых можно игнорировать. Он не красавец на прилизанный манер агента по недвижимости вроде Тоби — со всеми шампунями для волос и бальзамами после бритья, но от него исходит что-то привлекательное. Нос у него чуть неправильной формы, словно его ломали несколько раз, и у него мощная фигура человека, игравшего в регби, а теперь, вероятно, занимающегося этим лишь изредка. Саймон все еще в хорошей физической форме, но это не является для него самоцелью. На висках у него просматривается седина, и он излучает уверенность, притягательную и дружелюбную. Но, думаю я, он и должен быть уверенным. Я пожимаю ему руку и, стараясь не наслаждаться его крепким рукопожатием, прощаюсь на время, оставляя его с Пенни. Саймон собирается открыть свой пятый отель и клуб здоровья. Ему вряд ли больше сорока, и он уверенно встал на путь создания империи.Я закрываю за ним дверь в кабинет Пенни — им нужно поговорить приватно. Чувствую, как горит моя кожа, знаю, что раскраснелась. Даже не могу поверить, как гладко все прошло. Ему необходим персонал для уборки, для кейтеринга и отеля, и он будет рад позволить ПКР — мне — устроить все это. Если бы я с самого начала знала, сколько людей ему требуется, я бы сразу же передала дело Пенни, это ее фирма, а сделка крупная, — может быть, крупнее этого контракта у нее ничего и не было. Я так рада, что не стала этого делать. Я нервничала, думая, что ему понадобится, ну, человек тридцать, но у меня крыша поехала, когда я узнала настоящие цифры. Однако теперь дело сделано. И сделано блестяще. Не могу прогнать улыбку с лица, когда вхожу в большой офис с его привычным шумом.— Ой, я всегда стараюсь ходить на работу и обратно пешком, где бы я ни работала, — говорит Джулия, новенькая, брюнетка с короткой стрижкой. — Так я держу себя в тонусе.— Все в порядке? — спрашивает Тоби, переводя взгляд на меня, разговор девиц его больше не интересует.Вижу завистливый блеск в его глазах. Тоби отчаянно хочется заняться крупным делом и добиться успеха. Ему нравятся клиенты из IT-бизнеса, те, кому требуются художники-оформители, создатели веб-сайтов на годичный контракт в пятьдесят-шестьдесят тысяч фунтов. Они, вероятно, дают ему комиссионных побольше, когда он находит им людей, но такие контракты не подворачиваются каждый месяц. А мне всегда нравился противоположный сегмент рынка. Помогать людям, которым по-настоящему нужна работа, любая работа. Таким необходимо чувство собственного достоинства, а приносит его еженедельный чек. Я знаю, что они чувствуют. Сама испытывала такое чувство прежде.— По правде говоря, лучше чем в порядке. Похоже, контракт будет довольно крупным. Не меньше ста пятидесяти человек. — Я вроде как хвастаюсь. Но я и в самом деле хвастаюсь и ничего не могу с этим поделать. На ум приходит гордыня и падение, но я все рано позволяю себе насладиться этой минутой.— Ух ты, вот здорово! — Это одна из новеньких, Стейси. Длинноволосая блондинка с акриловыми коготками. Ее интонация могла бы показаться снисходительной, но нет. Под внешним лоском косметики и загара я вижу: она нервничает и отчаянно хочет понравиться, вписаться и успевать на работе.— Спасибо.— Ну, сегодня вы должны проставиться. — Это снова Джулия.— К сожалению, меня там не будет. Выпивоха я никакая, а у моей дочери сегодня день рождения — ей шестнадцать. Свожу ее вечером в ресторан.— Как это мило, — говорит она. — Обычно в шестнадцать они хотят быть только с друзьями. Я вот точно такой была.В ее голосе слышится какая-то колкость, и я вдруг чувствую: что-то кольнуло меня в сердце. Джулия нагловата для человека, работающего первый день.Я присматриваюсь к ней повнимательнее. Не такая юная, как мне показалось вначале, как бы ни старалась она произвести иное впечатление. Наверняка ей за тридцать. Видимо, не обошлось без ботокса.— Мы очень близки.Джулия улыбается, показывая идеально белые зубы, напоминающие акульи, — сахарные кубики, вымоченные в цианистом калии. Я начинаю нервничать, и это меня раздражает.— У меня никогда не будет детей, — продолжает она. — Я слишком зациклена на карьере. Не смогла бы ничего добиться, будучи матерью-одиночкой. Восхищаюсь вами.Это оскорбление в обертке комплимента, и глаза у Стейси расширяются от нахальства Джулии, а Тоби — это, конечно, он наболтал про меня — хватает мозгов не сводить глаз с экрана, он будто бы читает чрезвычайно важное письмо.— К счастью, Лиза — суперженщина, она может все и немного больше. Если бы и у остальных были такие же способности… — Мэрилин неслышно подошла ко мне. Акулья улыбка встречает акулью улыбку, и на сей раз Джулия чуть сокращается в размерах на своем кресле. — Ланч? — заканчивает Мэрилин.Последнее обращено ко мне, других словно тут и нет, мухи, которых она разогнала.— Одна непременно найдется, — ворчит она, когда мы берем наши куртки и сумочки. — В любой женской компании непременно есть такая, с кем нужно держать ухо востро. Мы теперь хотя бы знаем, кто она в нашей группке.Мэрилин поворачивается и темным взглядом меряет Джулию. «Почему непременно должна быть одна такая? — недоумеваю я. — Почему приятными не могут быть все?»— …К тому же он великолепен. — Мэрилин взяла выпивку — два бокала итальянской шипучки, я несу приборы, и мы садимся за угловой столик. — На такой брутальный манер. И он явно к тебе неровно дышит. Столько визитов, в которых не было нужды. Как он смотрел на тебя, когда шел за тобой по офису.— Ой, брось ты! — отвечаю я.— Не понимаю, почему бы тебе не рискнуть.— А ты можешь себе представить реакцию Пенни? Путать дело с удовольствием. И вообще, просто — нет.Мэрилин задумчиво смотрит на меня. Не реже раза в год вопрос о том, что мне нужен мужчина, ставится серьезно, а в остальные месяцы подруга просто приправляет наши разговоры этой темой. Неужели она опять выступит с прощупывающей нотацией? К счастью, нет. Вместо этого она поднимает бокал:— За тебя. И прими мои поздравления!Мы чокаемся и потягиваем наши пузырьки. Мне нравится вкус во рту. Я предпочитаю выпить за ланчем, потому что это всегда один бокал.— Да, пока не забыла. — Мэрилин наклоняет голову и роется в своей немалых размеров сумке. — У меня тут есть кое-что для Авы. — Она вытаскивает маленький подарок в обертке. — От меня и Ричарда. Боже мой, не могу поверить, что ей шестнадцать. И куда ушли все эти годы? Если ей шестнадцать, то сколько тогда нам?— Мы старухи, — улыбаюсь я, приложившись к бокалу.Я беру подарок, засовываю его в свою сумочку. С Мэрилин повезло не только мне, но и Аве.Я не завтракала, потому что нервничала, а теперь, хотя едва ли выпила полбокала, у меня закружилась голова. Напряжение в плечах спало. Я смотрю на Мэрилин и вижу по ее лицу, чтó грядет. Я слишком рано решила, будто на сегодня она оставила меня в покое.— От отца Авы — ничего?— Нет. — Я ощетиниваюсь, хотя Мэрилин и спрашивает осторожно. Тихонько. Она знает, как это проходит. Еще один разговор, который, на мой взгляд, возникает слишком уж часто. — Да я и не жду ничего. — Мне нужно сменить тему. — Ты мне скажи, как ты? Ты вчера была какая-то уставшая, что ли. Немного не в своей тарелке. Все в порядке?— Голова болела. А так ничего. Ты знаешь — у меня иногда случаются головные боли.Мэрилин смотрит на официантку, направляющуюся к нам с едой. Она избегает моего взгляда? За последние несколько месяцев у нее это не первый приступ головной боли.— Может, тебе стоит сходить к доктору?— А тебе, может, стоит сходить на свидание с мистером Мэннингом?Я бросаю на нее злой взгляд.— Хорошо, хорошо. Извини. Но Ава почти выросла. Тебе нужно снова стать женщиной.— Мы не можем забыть об этом и поговорить о том, какая я блестящая?Пытаюсь смягчить атмосферу и чувствую облегчение, когда нам приносят сэндвичи с чипсами, — еда отвлекает. Как я могу рассказать что-нибудь Мэрилин? Она знает, что это был никакой не партнер на одну ночь, как я соврала Аве, но правды она тоже не знает. Всей правды. Она бы не поняла. Она живет как в коконе — замечательный муж, хорошая работа, счастливая, красивая Мэрилин. Если бы я сказала ей, она бы стала смотреть на меня совсем другими глазами. Поймите меня правильно. Я бы хотела ей сказать. Мне даже снилось, как я ей все рассказываю. Иногда слова готовы сорваться у меня с языка, мне хочется выложить все, но мне приходится глотать их, как желчь. Я не могу это сделать. Не могу.Я знаю, как распространяются слухи. Они загораются и переносятся от человека к человеку, как пожар.Не могу рисковать быть обнаруженной.Глава 5АваКогда мы добрались до дома, дождь почти кончился, но куртка на мне мокрая, потому что я попала под ливень, когда бежала до машины, и я тихо ставлю ногу на асфальт, изображая, будто замерзла сильнее, чем на самом деле, чтобы скрыть мое нетерпение.— Можем посмотреть кино, если хочешь, — говорит мама, выходя из машины. — Еще рано.— У меня предэкзаменационная подготовка.Сейчас всего семь, но мне нужно поскорее в уединение моей спальни. У нее разочарованное выражение, но она же сама все время твердит мне об экзаменах. От этого чувство вины у меня в желудке никуда не уходит. Мы прежде постоянно устраивались на диване с мисками попкорна из микроволновки и допоздна смотрели кино. Мне нравились эти наши вечера. Мне они и сейчас нравятся. Но жизнь теперь стала сложнее. Он ждет. Я должна поговорить с ним. Иногда мне кажется, что я умру, если не поговорю.— Вот идиотка! — вдруг говорит мама со стоном. — Забыла купить миссис Голдман еду. Нужно съездить в маленький «Сейнсберис»[26]. Побудешь одна? Я вернусь через десять минут. А хочешь — можешь со мной.Мое раздражение нарастает, и я предпочитаю его грызущему чувству вины за трещины в наших отношениях. Каждый раз, уходя куда-нибудь, она спрашивает у меня вот это. Каждый раз. Что, по ее мнению, может случиться? Я засуну палец в розетку, пока ее нет?— Мне уже шестнадцать! — рявкаю я. — Пора перестать относиться ко мне как к ребенку.— Извини, извини…Мама слишком спешит, чтобы обижаться, и меня это устраивает. Я ведь не хочу расстраивать ее. И вообще мне не нравится ее расстраивать, но она в последнее время такая приставучая, она не может больше контролировать каждый мой шаг, как когда я была маленькой. Наша пицца не стала кошмаром, и я знаю: мама пыталась сделать так, чтобы мне было хорошо, но все ее вопросы такие слащавые, такие назойливые, такие докучливые. Она хочет все время знать все обо мне, а я теперь почему-то не могу ей сказать все. Не хочу говорить. Каждый раз, когда я решаю поговорить с ней о чем-то — типа Кортни или там секса, — у меня все это вязнет на языке и настроение портится. Все меняется. Мне необходимо собственное пространство. И теперь больше, чем обычно.Но все же мама сделала мне классные подарки. Айпад-мини и герметичный плейер МР3, гораздо более дорогой, чем тот, что я хотела. И ожерелье от Мэрилин мне тоже нравится — толстый серебряный завиток с темно-фиолетовым стеклышком посредине. Оно такое массивное, классное и идеально мне походит. Иногда мне хочется, чтобы мама больше походила на Мэрилин. С ней легко и весело. Если бы характер у мамы был полегче, я бы непременно говорила с ней обо всем. Нет, не обо всем, думаю я, стараясь не нестись по дорожке к дому. Но кое о чем. Об этом я бы не смогла с ней говорить. Она бы рехнулась.«Хочешь сегодня поболтать, новорожденная? У меня будет часик свободный, если ты там не развлекаешься». Послание в «Фейсбуке» пришло, перед тем как нам подали пудинг, когда я проверяла мой телефон в туалете. Я ответила, что поспешу изо всех сил домой, пусть, пожалуйста, подождет. Я не понимала, какой приставучей выгляжу я, отправляя это послание, потому что в нем явственно слышится отчаяние, и меня беспокоит, не превращаюсь ли я в свою мамочку. Но бог ты мой, почему люди не могут установить мессенджер себе на телефон? Будто данные обо всех и без того так или иначе не витают в воздухе. Все, кому меньше двадцати пяти, примирились с этим. Только взрослые думают, будто это кого-то волнует. Какой смысл иметь месседж-сервис, если он у тебя только на стационарном компьютере?Иной уровень приватности.Эта мысль червем вползает в мою голову. Такого рода приватность требуется тебе, когда ты хочешь скрыть что-то от самых близких. Может быть, от жены? Не знаю, какие у него причины, но именно соображения о такого рода приватности заставили меня отключить оповещение.У всех свои тайны.Я начинаю понимать, что, может, тайны — это здорово.Я стараюсь не выглядеть разочарованной, когда двадцать минут спустя спускаюсь попить. Наш разговор продолжался недолго, и все его ответы были короткими. Он был какой-то рассеянный и толком не отвечал на мои вопросы. Я не хочу быть расстроенной — мы ведь все же пообщались, — но думаю, что я разочарована. Теперь мой «Ватсап» заполнил Кортни. Но я знаю, чего ему надо. Забавно, как он меня уже слегка достает этим. Несколько недель назад я была бы счастлива оттого, что он не дает мне покоя, ведь от этого чувствуешь себя хорошенькой и сексуальной. А теперь Кортни просто еще один повод для раздражения.Я беззвучно спускаюсь в носках по лестнице, а когда сворачиваю к кухне, останавливаюсь. Там стоит мама. Она у кухонного стола, смотрит в никуда, и она так напряжена, что я понимаю: все плохо. Все это выглядит очень странно, и я не знаю почему, но сердце у меня бешено колотится и живот сводит. Через секунду она достает из сумки маленькую бутылку шипучки, которую ей дала Мэрилин, откручивает колпачок и пьет прямо из горлышка.Я замираю на месте, растерянная и встревоженная. Неужели это из-за меня? Из-за того, что я такая стерва с ней? Я медлю в коридоре, не зная, что делать. Спросить у нее, что случилось? Я снова чувствую себя маленькой. Я собираюсь подойти к ней, но что-то меня сдерживает. Мама стоит как-то не так — неподвижно, и от этого мне кажется, что я подглядываю за ней. Вижу то, что не должна видеть. Не проходит ли трещина в наших отношениях? Нет ли у нее тайн, которыми она не делится со мной? Мне в это трудно поверить. Она открытая книга, моя мама.Но меня это тревожит. В этих маленьких бутылочках вина не больше бокала, но кто же пьет из горлышка? Что может заставить человека выпить бутылку одним глотком? В конце концов, когда все сжалось внутри меня, я на цыпочках возвращаюсь к себе. Проживу и без чашки чая.Глава 6ЛизаЗа окном беспробудная темень, пока даже ни намека на утешительный рассвет, но я сижу без сна, подтянув колени к подбородку и глядя в черноту ночи, внутри меня все сжалось. Это был не Кролик Питер[27]. Я знаю. Кролика Питера давно нет. Не мог он быть тем Кроликом Питером, но мне хочется бежать к мусорным бачкам в конце дороги, достать его и посмотреть еще раз, чтобы знать наверняка. Я делаю глубокий вдох. Это просто совпадение.Когда я увидела эту мягкую игрушку под дождем, печально сидевшую у калитки миссис Голдман, сердце у меня чуть не остановилось. Игрушка была грязная, мокрая, пролежала здесь, может, несколько часов, но яркие синие штанишки выделялись на фоне посеревшей белой шерстки. Это был не тот самый кролик, я сразу поняла это, когда, подавляя крик в горле, подняла его дрожащими руками, но похожий. Очень похожий. Мне захотелось прижать его к груди и завыть, но тут дверь открылась, появилась миссис Голдман, и я, напустив на лицо выражение праздного любопытства, спросила, не знает ли она, чье это. Она, конечно, ничего не знала. Слышит старушка плоховато, а дни проводит перед телевизором, а не перед окном.Я дала ей пакет с покупками, попыталась улыбнуться и поболтать. Но кролик в моей руке был такой тяжелый и влажный, мягкая шерсть так холодна, что я не могла думать ни о чем другом, только о синих рабочих штанах — точно того оттенка и покроя, как и те штаны, а те были ручной работы. Голова у меня начала кружиться, к горлу подступила тошнота. Когда миссис Голдман ушла наконец в дом, я заставила себя уверенной походкой пройти по дорожке туда, где меня не видно ни из ее, ни из моего дома, я прижимала игрушку к себе, словно мертвое животное, которое тепло моего тела может вернуть к жизни.Я сделала несколько глубоких вдохов — после долгих лет занятий, это давалось мне естественно, — словно доза кислорода могла что-либо улучшить, хотя мне вообще не хотелось больше дышать. Потом быстрым шагом пошла к длинному ряду мусорных бачков в конце дороги и бросила кролика в один из них. Но я все еще ощущала прикосновение влажной шерстки к моим пальцам и не была уверена, что ноги подо мной не подогнутся и донесут меня до дверей дома.В кухне — впервые порадовавшись, что моя дочка превратилась наконец в того замкнутого тинейджера, который прячется в своей комнате, — я вытащила маленькую бутылку просекко, которую дала мне Мэрилин, и, открутив крышку, в два приема осушила ее до дна. От кисловатых пузырьков в груди началось жжение, в глазах защипало, но мне было безразлично. Все лучше, чем жуткая боль и страх в глубине меня, — я-то изо всех сил пытаюсь делать вид, что там теперь совершенно пусто, пока не случается что-нибудь в этом роде, пока не срывается корочка и вся та жуткая, нестерпимая боль, что копилась внутри, обнажается вновь, и мне хочется свернуться калачиком и умереть.С последним глотком вина у меня перехватывает дыхание, и я, поперхнувшись, опираюсь на стол и использую физический дискомфорт как способ отвлечься, успокоить мятущиеся мысли. Постепенно гудение в голове стихает. Это было совпадение, иначе и быть не может. Дети любят мягкие игрушки. Может быть, какой-нибудь малыш сейчас плачет о своем зайчике, которого я безжалостно выбросила в мусорный бачок в конце улицы. Ну да, были на нем синие штанишки, и что с того? Таких мягких игрушек в синих штанишках, может, тысячи. Это был не Кролик Питер.Я снова и снова повторяла про себя эту мысль, поздравляя себя с тем, что выбросила его в общественный мусорный бачок, а не в один из бачков в нашем саду, — слишком далеко бегать туда и проверять, не привлекая к себе внимания. Это был не Кролик Питер. И он появился там случайно. С последней мыслью смириться было труднее. Это не факт. Маловероятно, что зайчишка оказался там не случайно, но я не уверена в этом в той же мере, в какой мой здравомыслящий мозг принимает как факт то, что найденная мной игрушка не была Кроликом Питером.В последнее время я часто испытываю такого рода тревогу. Ощущение, будто что-то пошло не так. Что, если дело тут не в моей обычной паранойе? Что, если я не права, отмахиваясь от этого? Я распрямляюсь и бесшумно иду по коридору к комнате Авы. Свет в доме всюду выключен, всюду тишина, и я поворачиваю ручку тихо, как только можно, чтобы не нашуметь.Я смотрю на нее от двери, на мою идеальную девочку. Она лежит на боку, лицом от меня, свернувшись калачиком, точно так она спала и малышкой. Моя драгоценность. Такая чудесная, и я, глядя на нее, успокаиваюсь, вспоминаю, что должна оставаться живой, продолжать дышать. Ради нее. Дочь вернула мне желание жить, и я всегда буду ее защищать. Она никогда не узнает, чтó я храню внутри. Если мне удастся сохранить мою тайну. Я хочу, чтобы она была блаженно свободна. Наверно, это так замечательно — быть блаженно свободной.Я стою еще несколько минут, видеть Аву для меня гораздо важнее, чем дыхание по системе йога, но в конечном счете оставляю ее, пусть спит. Уже почти три. Принимать таблетки от бессонницы сейчас — не лучшая идея, но не лучше будет и провести день, вообще не ложившись. Потому я выбираю компромиссный вариант и глотаю одну вместо обычных двух, которые мне требуются, когда накатывают эти жуткие, грустные состояния. Утром буду чувствовать себя ужасно, но два-три часа забвения мне необходимы. Я не могу ходить кругами страха и скорби. Я так с ума сойду, это точно. Дурные предчувствия — вот моя единственная тревога. Кролик был не Кроликом Питером. Эти слова колоколом звучат в моей голове, когда я, пытаясь наставить себя на путь истинный, забираюсь под одеяло.Я ищу забвения, но вместо этого вижу сон. Сон в великолепных, живых красках лучшей кинопленки; и пока я нахожусь там, все прекрасно.Во сне я держу Даниеля за руку. Она мягкая, маленькая и теплая, его пальцы крепко вцепились в мои, как это обычно делают малыши, он поднимает голову, смотрит на меня и улыбается. Мое сердце разлетается на тысячи радужных кусочков счастья, я наклоняюсь и целую его. Его пухленькие щечки такие гладкие, кожа мягонькая, губы на холоде порозовели, и он удивленно хихикает, когда мои губы громко чмокают его в щеку, а глаза светятся любовью. Его глаза похожи на мои, но в них серые и зеленые крапинки, и я в них вижу, что я для него — все на свете.Другой рукой Даниель держит Кролика Питера, и его он держит, может, еще крепче, чем мою руку. Он не может представить, что меня нет, а вот Кролик Питер у него, случалось, пропадал. Один раз оставил в автобусе, но через секунду вспомнил. В другой раз — на прилавке в магазине на углу. У Даниеля страх, что Кролика Питера в один прекрасный день не окажется рядом, и он может расплакаться от одной этой мысли Ему два с половиной года, и Кролик Питер — его лучший друг.Я чувствую, как что-то стучится в мое подсознание, темная истина — от нее не отмахнешься даже во сне. Пропадет вовсе не Кролик Питер. Эта маленькая ручка, которую я держу в своей, будет холодной и неподвижной и никогда больше не потянется ко мне — но я прогоняю эту мысль и веду Даниеля в маленький парк с обшарпанными качелями и каруселями, краска на них настолько отшелушилась, что ржавчина металла во влажный день остается на одежде, но Даниель визжит от радости при виде карусели. Ему два с половиной, и он не видит ржавчины, разрушения, чего-то нелюбимого. Он видит только хорошее. Он и сам хороший.Даниель вырывает руку из моей и вместе с Кроликом Питером несется к качелям. Я бегу следом, но чуть позади, потому что мне нравится смотреть, как двигается его маленькое тело, такое сладкое и неуклюжее, ограниченное в возможностях его тесной курточкой. Он оглядывается через плечо на меня, и мне хочется навечно запечатлеть эту картину, чтобы вспоминать, когда он станет подростком, а потом мужчиной и это все исчезнет.Идеальный сон. День в парке. Любовь всеохватная. Чистая. Такая сильная, что она чуть не душит меня, пузырится из моих пор, так ее много. Она ничем не ограничена. Никаких барьеров вокруг нее. В этот момент в мире не существует никакого зла, и, я думаю, если бы я позволила любви забрать меня, то превратилась бы в чистый луч света, направленный на Даниеля.Я просыпаюсь, мучительно дышу в подушку, цепляясь за гаснущие фрагменты сна, тщетно надеясь ухватить один из них, пройти по нему назад, взять эту маленькую руку и никогда не выпускать. После сна всегда одинаково. Боль такая, что умереть хочется, мучительная потребность вернуться и спасти его. Я пытаюсь думать об Аве, моей идеальной девочке — ребенке, который появился после, — пребывающей в неведении, свободной, замечательной и не запятнанной миром. Она здесь и живая, и я люблю ее всем тем, что осталось от моего сердца.Может, любовь к Аве только все ухудшает, если только такое возможно. Я думаю о кролике в бачке. Это не Кролик Питер. Я знаю. Я знаю, где Кролик Питер.Кролика Питера похоронили вместе с Даниелем.Глава 7АваЯ не знаю наверняка, что там в пунше, но смесь какая-то адская. Фруктовый сок, лимонад и водка, принесенная Андж, а еще бутылка «Бакарди», которую добавила Джоди из шкафчика с выпивкой ее матери. Джоди считает, что мать даже не заметит потери, но я в это не очень верю. Когда Джоди выливала всю бутылку, на ее лице появилось такое свирепое выражение, что я подумала: нет, ее мать определенно все заметит, когда вернется из Франции. А Джоди типа хочет затеять ссору. Стремно, насколько не похожи наши матери. Мать Джоди всегда отсутствует, а моя просто вцепилась в меня и не отпускает. «Клуб стремных мамаш» — так мы это называем. Между собой. Другие бы не поняли.В голове у меня гудит. Перед этим мы выпили сидра в пабе, а сейчас я пью второй бокал пунша. Еще немного — и я буду пьяная в стельку, а в таком состоянии, наверно, лучше всего и сделать это. Потерять ее.Я полулежу на кровати, моя голова прижимается к стене. Мама с ума бы сошла, если бы увидела меня сейчас, — на кровати подружки с моим типа бойфрендом. Она уже прислала эсэмэску, проверить, все ли мы в доме. Я отключила звонок. Представить только, если она позвонит посредине действа! Слава богу, ее хоть сегодня нет дома. Она редко выходит куда-нибудь, а потому я чувствую себя виноватой, оттого что хочу жить собственной жизнью, но я последний год или около того растягивала пуповину и хочу, чтобы теперь она порвалась, хотя я и чувствую постоянно, что она хочет затянуть меня назад.Я все еще немного испугана тем, что видела тогда. Одного чумового питья вина в кухне было более чем достаточно, чтобы заволноваться, так еще и мама вошла ко мне посреди ночи и смотрела на меня, а я делала вид, что сплю. С чего это она? Я чувствовала себя неловко, словно мир вдруг зашатался под ногами.Я делаю большой глоток пунша, и в это время слышу через коридор, как в туалете спускают воду. Мое сердце начинает биться чуть чаще. Трахаться. Я буду по-настоящему трахаться. На мгновение я ощущаю совершенно иррациональное желание оказаться рядом с мамой. Поэтому я делаю еще глоток. Уж меньше всего сейчас мне нужна она. Я больше не ребенок. Я женщина. Он все время это говорит.— Ты в порядке? — спрашивает Кортни, входя в гостевую спальню Джоди.Он начинает возиться со своим телефоном, извлекать из него мелодии. Я улыбаюсь ему, делая еще глоток. Пунш слишком сладкий, но мне плевать. Я хочу нажраться, а для этого нужно пить и не есть. Нервничает ли он, спрашиваю я себя. Наверное, нет. Если все истории про него не врут, то Кортни делал это тысячу раз.Я думала, буду сильно волноваться, но никакого особого волнения не чувствую. День был тяжелый, я устала, могла бы сейчас лечь, свернуться и уснуть. Я сегодня рано пришла в тренажерный зал, а потом, когда ноги и руки у меня начали дрожать и болеть, заставила себя еще час плавать. В десять я встретилась с Андж, чтобы она могла купить что-нибудь новенькое из одежды. Что-нибудь в обтяжку, конечно. Анджелу обслуживали в барах с ее двенадцатилетия. Анджела с ее сиськами, вся выряженная, иногда выглядит старше Джоди.Я чувствую горячий и влажный рот Кортни у себя на шее, его руку на моем бедре. Вот оно. Я словно сама не своя: я здесь, и меня здесь нет. Мое тело присутствует, а разум нет, я как бы наблюдаю за собой с высоты и думаю: давай уже! Дыхание у меня становится все тяжелее, хотя на самом деле я еще не завелась. Это механическая реакция. Находиться рядом с Кортни означает, что я не могу не думать про него. Сегодня сообщений не было. Он сказал, что будет занят, но, как бы ты ни был занят, всегда найдется минутка, чтобы отправить «привет», верно ведь? Ну, чтобы я знала: он обо мне думает.Рот Кортни находит мой, и я услужливо раздвигаю губы, и наши языки пробуют друг друга на вкус. Он, по сравнению с другими парнями, с которыми я гуляла, умеет хорошо целоваться, но сегодня это похоже на вторжение.Почему он не прислал мне ни словечка?Ладонь Кортни на моем бедре становится жестче. Я должна сделать это. У меня нет выбора — все ждут. Может, они там, внизу, смеются, болтают и танцуют, но в глубине души спрашивают себя, сделали ли мы уже это. Мне будет больно? Буду ли я чувствовать себя другой после?Я думала о том, чтобы дать задний ход, но тут эта тетка в пабе уронила мою сумочку, и все из нее высыпалось. Девчонки увидели презервативы, и Андж тут ну просто рехнулась на какое-то время. Когда смех и подначки смолкли, она сказала, что черные парни не пользуются презервативами, и мы все назвали ее расисткой, но она настаивала, что так оно и есть. А потом Лиззи сказала, что не только черные, но и все парни пытаются от этого отвертеться, поэтому она принимает таблетки. Я посмеялась с ними, но Джоди, вероятно, видела, как мне неловко, потому что, когда мы пошли в туалет, она мне шепнула, что забеременеть можно всего в течение нескольких дней в месяце, а потому мне не стоит беспокоиться.— Ты не против?Кортни дернул мой бюстгальтер наверх, выше сисек, и теперь его глаза стали такие забавные и дыхание перехватывает. И весь он как голодный.Я киваю, хотя я уже не то чтобы совсем не против. Он уже задрал на мне юбку. Все как-то неизящно. Я это представляла себе совсем по-другому.Что бы подумал он, если бы знал о моих планах? Ревновал бы?Презерватив все еще в моей сумочке в другом углу комнаты. За тысячу миль. Как мне сказать об этом Кортни? Нужно было сделать это раньше. Он расстегивает джинсы, опускает их, хватает мою руку и заводит себе в пах. Когда я прикасаюсь к нему, он издает стон и его трясущаяся рука хватает мои трусики, но тут мы сплетаемся в клубок, наши зубы лязгают. И тогда я беру бразды правления в свои руки. Наступает пауза, пока я стаскиваю с себя трусики, а Кортни в это время сверлит меня глазами.— Ты знаешь, ты мне очень нравишься, очень, — говорит он. — У меня никогда не было такой девушки, как ты.От этих слово мое отношение к происходящему чуть улучшается, и я, пользуясь возможностью, снимаю с себя и верх. Он может не обнажаться полностью, но я раздета. Если уж я буду делать это, то не полупридушенная собственным бюстгальтером.— Ты такая красивая!На сей раз, когда он целует меня, я стараюсь отдаваться мгновению, хотя «красивая» — это его слово, а не Кортни. Кортни обычно называет меня сексуальной, хотя я и знаю, что это не так. Не по-настоящему. Я снова вспоминаю о презервативе, но сейчас говорить об этом поздно. Кортни тыкается, тыркается, пытаясь втолкнуть его, и я понимаю, что он, может, тоже вовсе не так опытен.Но вот мы делаем это. Вернее, Кортни делает это. А я просто лежу и стараюсь не думать о том, как бы все это могло быть по-другому, с ним.Глава 8Лиза— Эй, все улыбаются!Это Эмили, она сияет, в поднятой над нами руке у нее мобильник. Я автоматически отворачиваюсь, закрываю лицо рукой.— Я не фотографируюсь, — говорю я.— Это всего лишь для «Фейсбука», — обиженно бормочет Эмили. — Чтобы мой бойфренд и семья видели, с кем я работаю.Она мила, но очень молода.— И я тоже не хочу, чтобы моя фотография была в твоем «Фейсбуке», — вторит Джулия. Голос ее звучит резко, — острый клинок, который пленных не берет.Джулия опоздала, появилась только секунду назад, и, я думаю, ее раздражение вызвано тем, что она не холодна и сдержанна, как обычно, а раскраснелась и взволнована, но все равно ее слова меня удивили и успокоили. Мэрилин знает, что я ненавижу сниматься, но на сей раз я избавлена от всяких объяснений с новыми людьми. Может быть, у нас с Джулией все же есть что-то общее.— И в любом случае, — продолжает она, — делать селфи с коллегами вряд ли профессионально. Это не какой-нибудь клуб улыбок во весь рот.— Это скорее праздник, чем тусовка с коллегами, — вставляет Мэрилин, видя, как уязвлена Эмили. У бедняжки такой вид — она, кажется, готова заплакать. — Но может, ты и права: не все в жизни годится для «Фейсбука» и «Инстаграма».Она говорит все это в моих интересах, но в той же степени и в интересах кого-либо другого. У меня нет аккаунта ни в каких социальных сетях, хотя Мэрилин и клянется, что можно сделать абсолютно приватный профиль. Но я бы все равно и такому не доверяла, да и кто бы ко мне ходил? Только Мэрилин, наверно, но я и так вижу ее каждый день.— О черт, я говорю, как старуха. — Мэрилин стонет чересчур театрально, поднимая настроение так, как умеет одна она. — Идем, Лиза, перехватим еще вина, пока весь аванс, внесенный в бар, не пропили.Мы отделяемся от остальных, оставляя Тоби продолжать его явный и страстный натиск на Стейси, и направляемся к стойке бара. Как бы я ни пыталась встряхнуть его, мой желудок, после того как я нашла кролика, представляет собой настоящее дно реки, по которому ползают угри, и прошлое липнет, как нефтяная пленка на птичьи перья, снова разбивая мое сердце. Мне стоило невероятных сил не следовать повсюду тайком за Авой, чтобы знать, что она в безопасности, с трудом удалось уговорить себя не делать этого, и теперь у нее больше свободы. Пытаться скрывать свои чувства — это так выматывает; и если бы был какой-то способ отвертеться от этой вечеринки, я бы сделала это, но отвертеться не было никакой возможности. Пенни раз в год устраивает для сотрудников и клиентов вечеринку — выпивку с закусками, а теперь, с новым персоналом, открытием второго отделения и моим новым контрактом, она была бы недовольна.И в этом отношении Джулия была права. Пусть мы и в сальса-клубе, но это все-таки не девичьи посиделки. Это в некотором смысле продолжение работы. Но вот я опираюсь на стойку бара рядом с Мэрилин и с удивлением чувствую, что мне все это пошло на пользу. Ритм сальсы наполнен жизнью, стихи на испанском, так что слова про любовь или утрату ничуть меня не беспокоят.— Знаешь, я бы выпила рюмочку текилы, — говорит Мэрилин, и я смеюсь, хотя и немного удивлена.Подруга выпивает больше меня, но и все остальные тоже. Я знаю, что` чрезмерная доза алкоголя может сделать с человеком, — ничего хорошего из этого не бывает. Если я выпью, то не могу оставаться начеку, а мне ведь нужно защищать Аву. Но Мэрилин все же не запойная пьяница. Не помню, когда она в последний раз пила крепкое. Глаза у нее горят слишком ярко. Сколько она уже выпила?— Ты в порядке? — спрашиваю я.— Так-так-так, — тараторит Мэрилин, глядя на что-то за моим плечом. — Посмотрите, какие люди! Сам мистер Миллионер.Я поворачиваюсь. В дверях стоит Саймон Мэннинг, на нем темные джинсы и футболка с шейным вырезом. Мой бокал с вином становится сразу слишком тяжелым и скользким в руке, и ощущение такое, будто веселье на мгновение замирает. Крупные клиенты редко заглядывают на такие мероприятия. Пенни их всегда приглашает, но обычно приходит только персонал — теперь уже из двух отделений — и некоторые из наших нештатных работников, с которыми мы давно сотрудничаем. Для ВИП-клиентов Пенни устраивает отдельный обед.В зале темновато, и Саймон, вероятно, не понимает, что его появление произвело маленький фурор, — он стоит там, подсвеченный со спины, и оглядывает зал в поисках знакомых лиц. Наконец он делает шаг вперед. Дыхание у меня перехватывает.— Сюрприз-сюрприз! — тянет Мэрилин. — Он идет сюда.Я поворачиваюсь, предполагая увидеть Пенни поблизости, но та за приставными столиками, где Джулия говорит с Джеймсом из нового офиса.— Лиза…У меня не остается выбора, только посмотреть на него. Саймон совсем рядом, едва ли в футе от меня, и мои нервы натягиваются как струны, пространство между нами заполняется запахом его бальзама после бритья и теплом его тела, отчего я чувствую себя неловко. Я не знаток бальзамов, но пахнет он хорошо. Свежий цитрусовый запах, но не подавляющий. Я ненавижу себя за то, что обращаю на это внимание.— Привет, Саймон. — Мэрилин пожимает ему руку, как и всегда, спасая меня, когда я попадаю в затруднительное положение. Я использую паузу, чтобы попытаться взять себя в руки. Хватит уже вести себя как глупая девчонка-тинейджер. — Добро пожаловать на борт, дошли до меня слухи.Ну почему я не умею вот так же легко разговаривать с людьми? Мэрилин всегда такая уверенная. Дружелюбная без всякого флирта. Открытая книга. Я такой быть не могу. И не думаю, что когда-то была такой.— Ну, Лиза так хорошо продавала вашу компанию, что я не мог отказаться, — отвечает он. Они оба смотрят на меня выжидающим взглядом. Я не могу молчать вечно. Где же Пенни?— Я вам пришлю еще кое-какие цифры в понедельник. — Это все, что приходит мне в голову, и слова звучат так неуместно, что меня аж передергивает.— Сейчас субботний вечер. — Саймон берет бокал с вином, который Мэрилин выудила словно из воздуха. — Давайте забудем о работе. Вы танцуете сальсу? Я ужасный танцор, но хочу попробовать, если вы не против.Мои туфли вдруг прилипают к полу. Несколько человек на танцевальной площадке используют возможность обратиться за советом к профессиональному танцору, но немногие. Недостаточно для того, чтобы мы не оказались в центре внимания, если присоединимся к ним. Мой рот открывается и закрывается в безмолвной панике, словно у рыбы на берегу, я пытаюсь найти способ отказаться так, чтобы это не показалось грубым, хотя какая-то моя часть думает, что было бы забавно отдаться музыке, будь я другим человеком. Будь я, скажем, Мэрилин, или Стейси, или Джулией. Но я не они. Я — это я, и я не хочу, чтобы он танцевал со мной. Но в тот самый момент, когда я думаю это, я уже знаю, что себя обманываю. Я ненавижу змею внутри меня, которая хочет всех радостей жизни.— Саймон! — Вот она, Пенни, проталкивается в наш кружок. Я могу вскрикнуть от облегчения, делая шаг назад и освобождая ей место. — Замечательно, что вы пришли!Мэрилин улыбается и пожимает плечами — пришел учитель, и мы сразу стали учениками, но я уже ретируюсь на трясущихся ногах.— Я же тебе говорила, что ты ему нравишься, — говорит Мэрилин, догоняя меня.— Оставь это.В моих словах больше злости, чем я собиралась в них вложить, и подруга не идет за мной, когда я направляюсь к столику в задней части зала, где мы оставили наши вещи, а садится к Элеоноре, которая сидела напротив нас, перед тем как уйти в новое отделение.Мне следует извиниться. Но я этого не делаю. Шлю эсэмэску Аве. Проверить, все ли у нее в порядке. Я хочу оставаться здесь, спрятаться в темноте закутка. Хочу, чтобы земля разверзлась и поглотила меня целиком. Похоронила в холоде и сырости. Хочу быть в земле с Даниелем и Кроликом Питером.Я успеваю сесть, прежде чем подогнулись ноги, делаю несколько вдохов. Не могу я и дальше слать эсэмэски Аве. Я уже отправила ей три штуки. Нужно позволить ей быть молодой и свободной. Нужно. Но это так трудно. Я в изнеможении от страха, который отказывается оставлять меня.Медленно дыша, я сосредотачиваюсь на настоящем. Мэрилин и Элеонор смеются над чем-то. Тоби вытащил Стейси на танцевальную площадку. Оба хорошие танцоры, но она поддерживает расстояние между их телами, и я чувствую накатывающую на меня волну чего-то похожего на материнскую гордость. Стейси, может, и не семи пядей во лбу, но уж галочкой в его донжуанском списке не будет.Я успокоилась, зная, что в сумерках меня не видно. Никто меня не ищет. Отсюда я не вижу Пенни с Саймоном, но я знаю: она не отцепится от него теперь целый вечер. Я гоню из памяти воспоминания от его телесного тепла и запаха бальзама, как бы они ни цеплялись ко мне.Металлический блеск справа привлекает мое внимание. Кто-то сидит на корточках у стола. Джулия? Да. Роется в своей сумочке. Морщины собираются у меня на лбу, включается мое чутье на всякое отклонение от нормы. Это не ее сумочка. Это сумочка Пенни. Золотая пряжка «Дольче и Габбана» пускает зайчики от света над танцевальной площадкой. Сумочка Джулии меньше: едва вмещается бумажник, телефон, ключи, может, помада. А не дорогая удобная сумочка женщины средних лет. Я не помню, откуда я это знаю, но знаю точно. Я всегда подмечаю всякие подробности касательно человека. У меня так натренирован мозг.Определенно это сумочка Пенни.Я не вижу, что делает Джулия, поэтому, обойдя зал по периметру, приближаюсь к ней. Она поднимается и оглядывается, не замечая, что я смотрю на нее, после чего уверенным шагом направляется к стойке бара. Я иду следом, ускоряя шаг, чтобы догнать ее, а когда расстояние между нами сокращается до нескольких футов, вижу смятую двадцатифунтовую банкноту в ее руке. Мое сердце колотится, вколачивая в меня правду. Деньги, украденные из сумочки Пенни! Невозможно. Такое невозможно! Я хочу усомниться в моем чутье на подробности и неприятности. Я не хочу знать этот факт, который, будто яблочный червь, теперь будет грызть меня каждый день на работе. Но если это деньги Джулии, то зачем она достала их из своей сумочки? Ее маленькая сумочка при ней? Ее маленькая сумочка при ней — и в ней бумажник, — зачем тогда эти двадцать фунтов?Пенни и Саймон все еще разговаривают у бара, и хотя он ей улыбается и смеется, но отрывает от нее глаза, когда я оказываюсь в поле его зрения. Я не смотрю на него, у меня сейчас нет для этого времени. Я восхищаюсь уверенностью Джулии, которая одаряет бармена улыбкой и заказывает бутылку «Пино-гри».— Вино для этой дамы, — показывает она на Пенни. — Можете сказать ей, что это благодарность за предоставленную прекрасную работу? От Джулии? Не хочу их прерывать.Я стою рядом, Джулия замечает, что я смотрю на нее, но не пытается ничего мне втюхать. Да и не получилось бы. Вино, которое она выбрала, стоит ровно двадцать фунтов.— Диетическую колу, — бормочу я бармену, когда Джулия уходит и присоединяется к Мэрилин и Элеоноре рядом с танцевальной площадкой, на достаточном удалении от Пенни, чтобы та ее нашла и поблагодарила, а еще, возможно, куда как важнее, по другую сторону зала от сумочки «Дольче и Габбана», в которой она только что копалась. Я смотрю, как она втискивается между ними так, словно ее пригласили, и не знаю, что делать. Нужно сказать Пенни. Но что? «Я думаю, Джулия украла у тебя деньги, чтобы одарить тебя бутылкой вина»? Тут темно. Я была довольно далеко. А обвинение очень серьезное.Пенни отлипает от барной стойки и спешит к Джулии, чтобы поблагодарить ее, а та превосходно разыгрывает смущение. Если бы она не хотела такой суеты вокруг ее жеста, то не стала бы дарить бутылку в публичном месте. Я специалист в том, что касается суеты такого рода. Я бы вообще ничего не стала дарить. Если я скажу что-нибудь, никто не станет думать, будто я каким-то образом завидую новенькой? Джулия сияет. А я нет. Может, я все же что-то напутала. Может, попадаю пальцем в небо. Я неважно себя чувствую.Справа от меня Саймон Мэннинг вроде бы помахивает мне, но меня спасает Мэрилин, которая бежала от Элеоноры, когда там появилась Джулия.— Сплошная невинность, — качает головой она. Мэрилин Джулии тоже не удалось провести.— Извини, что я огрызнулась. По поводу Саймона.Если Ава — мое сердце, то Мэрилин — мой камень. Нужно ей сказать, чтó я видела, как мне кажется. Нет, не кажется. Что я видела. Она мне верит и сумеет разобраться с этим гораздо лучше. Я выпила два бокала вина и чувствую себя смелее обычного. И все же не могу заставить себя говорить. Мэрилин будет действовать, начнется скандал, и кто знает, к чему он приведет. Джулию ждут неприятности. Я это чувствую.К счастью, Мэрилин смотрит на яркий экран своего телефона.— Ой, я и не знала, сколько времени! — восклицает она. — Ричард уже приехал, если хочешь — подвезем.Облегчение мгновенное и всеподавляющее.— Да, пожалуйста. Я с ног валюсь. Давай уйдем потихоньку. Не могу даже думать о том, чтобы всех обходить с прощаниями.Я стараюсь скрыть волнение, но хочу убраться отсюда, подальше от Саймона Мэннинга и Джулии. И всего этого шума.— Хорошая идея, — соглашается Мэрилин.Расслабиться я себе позволяю, только когда пристегиваюсь на заднем сиденье «сааба» Ричарда.— Хорошо провели время, леди? — спрашивает он.— Да, спасибо, — отвечаю я.— Было ничего, — с меньшим энтузиазмом отвечает Мэрилин. — Музыка слишком громкая, ну и, ты знаешь, — люди с работы. — Она закатывает глаза, и он улыбается.— О присутствующих, надеюсь, нет речи, — говорю я, и мы все немного смеемся на тот вежливый манер, когда кто-то отпускает предсказуемую шутку.Я смотрю в ночь, машина трогается, и я отключаюсь от вопросов Ричарда, когда они начинают разговаривать. Мне хорошо в их компании. Деньги. Джулия. Пенни. Не хочу больше ни о чем этом думать.Когда приезжаю домой, моя решимость дает трещину и я отсылаю Аве последнюю эсэмэску:Вернулась домой с вечеринки, но уверена, что ваша с ночевкой в самом разгаре! Мой привет девочкам, и до завтра. х[28]Едва отправив послание, я чувствую, что под ее напускной веселостью так и проступает пассивная жалостливость, и мне хочется вернуть эсэмэску. Вряд ли другие матери отправляют столько эсэмэсок дочерям. Но они — не я. Они не прожили мою жизнь. Когда трубка тут же издает звук, оповещающий о приходе послания, я настолько полна уверенности, что это Ава окрысилась на меня — ну, по крайней мере, буду знать: она в безопасности, — что мне нужно несколько секунд, чтобы понять: я смотрю на незнакомый номер. Мне становится плохо. Кролик. Незнакомый номер. Прошлое накатывает на меня, и я дрожу, открывая послание.Привет, Лиза, это Саймон. Я понимаю, что подобное совершенно недопустимо и я всегда могу сделать вид, что это по работе, но я подумал, не поужинаете ли вы со мной на следующей неделе? В любом случае отвечать сразу же не обязательно. Подумайте (прежде чем ответить да;-)). Желаю хорошо провести то, что осталось от выходных.Мои эмоции скачут от тревоги к спокойствию, потом снова к тревоге, и я не знаю толком, что мне делать. Воспоминание о теплом цитрусе кружит мне голову.Глава 9МэрилинМы ждем, как ждем всегда, пока Лиза не скроется за дверью своего дома, машем ей на прощанье, после чего Ричард трогается.— Извини, если мы тебя напрягли, — говорю я. — Я забыла про время.— Такой хороший был вечер?— Ха! Вовсе нет. — Я смотрю на него с выражением скуки, навеянным просмотром комедии. — Вечеринка сотрудников Пенни. Можешь себе представить. Вести рабочие разговоры, делать вид, что получаешь кайф. Лучше бы я дома осталась. Я уже готова была позвонить тебе, чтобы ты приехал пораньше, но не хотела, чтобы Лиза чувствовала, будто и она должна уходить. — Я слишком усердствую в своих объяснениях, невзирая на попытки пошутить. Ричард всегда работал на себя. Он не понимает особенностей работы в офисе, хотя я уже сто лет на этой работе. Он думает, что это круглый день сплошная человеческая круговерть.— У Лизы, кажется, скоро день рождения? — спрашивает он, не сводя глаз с дороги. — Круглая дата — четверка с нулем.— Месяца через два.— Нужно для нее что-нибудь сделать. Вечеринку. Ты можешь пригласить всех с работы. Любых других друзей, какие у нее есть.Я каменею. Пригласить коллег в домашнюю жизнь? Ничего хуже мне и в голову бы не пришло.— Она не любительница вечеринок.За окном машины мелькает город. Куда ее пригласить? В какое-нибудь дорогое место? Чтобы можно было выпендриться? Кроме всего прочего, мне это кажется дурной идеей, мы не можем себе позволить приглашать гостей.— Может, и не любительница, но она изменилась с годами. Она уже не та маленькая незаметная мышка, какой была, когда вы стали работать вместе.Он прав, а она нет. Ведь никуда не делся тот голый провод, который вдруг начинал искрить, впрочем, теперь это случается далеко не каждый день. Нынче она ходит расправив плечи, легко смеется. Поначалу я подружилась с Лизой, потому что сочувствовала ей, хотя и не говорила об этом, но потом увидела за ее застенчивостью человека иронического, умного и доброго, и все переменилось. Лучшие друзья. Мы друг для дружки в лепешку расшибемся. Я ее люблю. Вот так просто все объясняется, и я люблю ее новообретенную уверенность. Вот почему я храню от Лизы мою тайну. Зачем ей еще мои заморочки — у нее своих хватает. Насколько я понимаю, ей, так или иначе, досталось в жизни. Кроме того, если я скажу ей, то мне придется и самой признать это. А мне такое не по силам.— Мы все изменились, — произношу я, слова звучат тяжело, и, когда Ричард поворачивает ко мне голову, добавляю: — Десять лет прошло. Мои бедра определенно изменились.— Твои бедра великолепны. — Муж переводит взгляд на дорогу. — Но сорок ей исполняется только раз, и у нее больше никого нет, кто позаботился бы о ее дне рождения. Ава этого не сделает. Сама она себе не сможет устроить прием на сорокалетие, а мы — ее лучшие друзья.Такая прелестная мысль, Ричард иногда просто прелесть бывает, и я слишком быстро выдаю ответ, язык у меня развязался после одного-двух лишних бокалов.— Может, у нее к тому времени появится бойфренд, с которым можно отпраздновать.— Правда? — Теперь он во все глаза смотрит на меня, на дороге впереди ни одной машины. — Давай выкладывай. — Ричард улыбается. Белые зубы в темноте.Я в смятении. Не следовало мне ничего говорить. Это не его дело. И не мое. Лиза ни за что не хотела бы, чтобы я распространялась на эту тему.— Да нет, ерунда все это. Один человек на работе.— В офисе появился новенький — страстный мужчина? Ты ничего не говорила.Я чувствую, как кресло разогревается подо мной.— Он не из персонала. Клиент, с которым она работает. У него сеть отелей или что-то в этом роде. — Я говорю безразличным голосом. Может, слишком безразличным. Трудно найти верную интонацию. — Он открывает еще один в городе.— Страстный новый бойфренд для Лизы? Здорово! Она слишком долго была одна. Пора ей возвращаться.— Он некрасивый. — За окном мелькают дома, в некоторых еще горит свет, и я думаю о том, что в них живут люди, прячут за стенами свои тайны. Свои частные жизни. — Но они нравятся друг другу.Они точно нравятся друг другу, как бы ни ершилась сегодня Лиза. Все дело в нервах и смущении, потому что она не знает, как ей себя вести. Жаль я не посоветовала ей расслабиться. Она заслуживает немного счастья. Ну, по крайней мере, немного радости. Приятно было видеть этот их коротенький танец, обязательный танец в начале чего-то более близкого. Как Лиза сияла после этих встреч, казавшихся бесконечными; кого еще из клиентов она одаривала невольной улыбкой, появлявшейся на ее лице? Меня переполняет радость за нее. У Саймона есть потенциал для «и жили они долго и счастливо».— Может, нам пригласить их обоих на обед? — предлагает Ричард, заезжая на подъездную дорожку. — Глядишь, там и для меня найдется работа.— Очень мило, — отвечаю я. У меня нет ни малейших намерений устраивать обед на четверых с Лизой и Саймоном. У них еще не было ни одного свидания, а Ричард начнет напрашиваться на работу, я его знаю, Саймон предложит ему что-нибудь из жалости или станет неловко игнорировать все намеки. Так или иначе, это будет ужасно.— Но давай сначала посмотрим, как у них все сложится.— Ладно! Здорово, что ты о ней так переживаешь. — Муж целует меня в лоб, прежде чем отпереть двери машины.Я смотрю, как Ричард заходит в дом, потом иду следом, набрав напоследок полную грудь свежего ночного воздуха. Столько раз мною овладевало искушение сказать Лизе о том, что происходит, и я рада, что не сделала этого. У нее в жизни случилось нечто плохое, это очевидно, хотя она и закрывается каждый раз, когда я спрашиваю. Не могу еще нагружать ее моими проблемами. И может, все еще и наладиться. Может, все вернется к тому, как оно было вначале. Нам всем требуется надежда, включая и меня.Ричард больше ничего об этом не говорит, пока мы собираемся лечь. Я смываю с лица косметику, чувствую вдруг себя усталой, увидев в зеркало, что он смотрит на мое отражение.— Да? — спрашиваю я, ощущая холодный крем на своей щеке.— Что ты имела в виду, когда сказала, что он некрасив?И тут оно начинается.Глава 10АваЯ рада, что Кортни не остался на ночь. Я хотела от него отделаться. Не о нем я все время думаю. Первое, что я сделала после, — это проверила по телефону мой «Фейсбук», но никаких сообщений от него не было. Мне хотелось заплакать.Когда мы спустились, все уже были пьяны, и Андж сосалась на кухне с Даррилом, но минут десять спустя Джоди сказала парням, что пора уходить. В этом было что-то циничное. «Сделали то, для чего вас позвали, теперь можете уматывать». Я не спорила. Меня устраивало, что они ушли, хотя после этого и последовал допрос — девчонки хотели знать все в подробностях. Больно было? Мне в первый раз было больно. Он вошел без проблем? Боже мой, насколько большой? А как он после? Я пыталась изображать радостное волнение, но не чувствовала ничего, кроме пустоты и грусти. Мой первый раз должен был происходить по-другому. Такая фигня! Даже крови на простыне не было.Сегодня утром кажется, будто все случилось во сне, но туповатая боль между ног напоминает, что все было взаправду. Могу я теперь его бросить? Нет. Я буду выглядеть такой сучкой, а он расстроится и бог его знает, что сделает, что скажет, оттвитит или еще чего. Назовет меня жирной, уродливой, наплетет всякого говна. Я помню все то говно, которое посыпалось в снэпчате на Мэг в десятом классе, когда она послала Кристиану фотографии своих сисек. Я, по крайней мере, никогда таких глупостей с Кортни не делала. И вообще, он мне нравится. Не хочу причинить ему боль. Это все кошмар.Я прислоняюсь к дверному косяку и дымлю сигаретой. Курим мы мало и редко — это хреново для легких, — но иногда случается. И сейчас один из таких случаев. Амелия, мама Джоди, явно покуривает — Джоди вчера вечером нашла пачку, и Лиззи тогда настояла, чтобы мы выкурили по сигарете за упокой моей девственности и за то, что еще одна девушка может не бояться вампиров по ночам. Немыслимый пунш и сигарета. Ну и способ отметить важное событие! Я все время ходила в туалет, — думаю, Кортни своим огромным членом порвал мне мочевой пузырь, — чтобы проверить сообщения, а выходила с напускной улыбкой во весь рот, стараясь скрыть разочарование пустым почтовым ящиком.Теперь, когда я протрезвела, вкус у табака ужасный, и я не вдыхаю. Вдыхают только Джоди и Лиззи. А он курит? Я не спрашивала. Добавляю этот вопрос в виртуальный список того, что я хочу узнать про него. Если только он и дальше будет присылать мне письма. Был ли у него секс прошлой ночью? Думал ли он обо мне?— Я приму душ перед уходом, — говорю я, чувствуя, как ветерок возвращает мне в лицо дым, который я выдыхаю. — Если моя мать учует запах табака, ух, начнет икру метать!— Ты ей скажи, что тут была моя мать и она курила.— Да не стоит все это такой суеты. Ты же знаешь, какая она. Иногда просто забывает, что я расту.Остальные уже ушли. Андж нужно было успеть на какой-то семейный ланч, и мама Лиззи забрала ее полчаса назад. Она и меня предлагала подвезти, но я еще не могу смотреть в глаза матери. Она захочет поговорить, будет спрашивать, как прошел вечер, и мне нужно придумать что-нибудь, чтобы ее ублажить, или нестись сломя голову в свою комнату и спрятаться с головой под одеялом, это единственное, что мне по-настоящему хочется сделать. Мама меня выводит из себя, а когда я выхожу из себя, она обижается. Ну и в любом случае еще нет половины одиннадцатого. Если бы Анджеле не нужно было вставать, мы бы все еще дрыхли.— Она никогда не курила? — спрашивает Джоди.— Не-а. Она и не пьет почти. И в моем возрасте она, наверно, была полным лузером.Я чувствую, что совершаю предательство, но так я самой себе кажусь круче, хотя на самом деле я мышка в нашей группе, к тому же самая заурядная. Может, это меня и беспокоит. Наверное, мы с мамой слишком похожи. Обе до жути средненькие.— По крайней мере, она у тебя есть. — Джоди не смотрит на меня, ее взгляд устремлен в сад. Она кидает окурок на дорожку. Кивает мне — делай, мол, то же самое. — Уберу потом.Джоди наливает огромные кружки кофе с молоком, и мы располагаемся в креслах в гостиной. Ее дом имеет образцовый вид — красиво, но безлично. Меня это каждый раз удивляет.— Не знаю, почему мы переехали сюда, — произносит Джоди, сворачивая свое миниатюрное тело на кресле. — В нашем прежнем доме было очень неплохо, но мама теперь все время в Париже. Прилетает домой раз в месяц, переночует, если мне повезет. Уверена, она просто проверяет, не разрушила ли я тут что-нибудь. Ей вообще не нужно было покупать дом.Такая жизнь мне кажется раем, но тут я вижу лицо Джоди, и выражение на нем совсем не такое радостное, как я представляла.— Знаешь, я так и не видела ее нового мужчину. — Джоди делает паузу. — Она, по крайней мере, бывала дома на выходных, а теперь и это бросила. Ей явно нужно оставаться во Франции, чтобы видеть его. Не дай бог, она захочет видеть меня. Не сказать, что я хочу, чтобы она жила здесь, нет, просто я хочу, чтобы она этого хотела, если ты меня понимаешь.Джоди только передо мной так вот раскрывает душу. Мы немножко в стороне от остальных. Она старше, а я с недавних пор тоже стала чувствовать себя старше. Из-за него.— Правда, мама всегда была какая-то не такая, — продолжает Джоди. — Меня для нее словно и нет. Я как бы и не человек вовсе. Кошечка или собачка, может. Она следит, чтобы у меня было все, что нужно, но на этом дело и заканчивается. Не могу сказать, что я ее хорошо знаю. Она была совсем молоденькой, когда меня родила, я тебе говорила? Я годами не жила с ней, пока мне не стукнуло восемь. Она платила кому-то, чтобы присматривали за мной, как это тебе? И все время была в отъезде — путешествовала или работала. Или и то и другое.— А как часто ты видишь отца? — Я знаю, ее отец где-то далеко, и больше ничего. Мы, «Великолепная четверка», говорим главным образом о плавании, шмотках, музыке, сексе, пьянке, перемываем другим косточки.— Я с ним не встречаюсь, — отвечает Джоди. — Он ушел, когда я родилась. Мать показывала мне как-то раз фотографию, чтобы я знала, как он выглядит, но, знаешь, я даже не уверена, что это был он.Мы сблизились за последние недели, но я вдруг чувствую, что теперь между нами образовалась настоящая, крепкая связь. Другие не могут иметь к этому отношение.— Мне все равно, кто мой отец, — говорю я. — Вот абсолютно, ни чуточки не волнует. — Я делаю паузу. — Не так давно кто-то в школе сказал, что, может, он был насильником. Ну, ты понимаешь, изнасиловал мою мать, а она не стала делать аборт. И поэтому у нее никогда не было ни бойфренда, никого.— Вау! — Глаза у Джоди становятся как тарелки. — Вот уж срань так срань!— Да. Я что говорю — я в это не верю, но это единственный случай, когда мне захотелось узнать, кем он был. И все остальное. Трудно скучать по призраку. У меня даже фотографии его нет.— Ты говорила матери про изнасилование?— Да. Она пришла в ужас. Суетилась вокруг меня, разубеждала. — Я смеюсь. — Представляешь, какая фигня: тебя разубеждают в том, что твой отец был просто каким-то хмырем, который выпил лишнего и оттрахал твою мать где-то на задворках паба. — Вижу ее лицо и добавляю: — Я преувеличиваю. Это случилось не на задворках паба, но мама говорит, что это произошло по пьяни — роман на одну ночь.— По крайней мере, она не сможет пенять тебе за какие-нибудь дела, связанные с сексом.Я снова смеюсь, но при этом думаю о прошлой ночи. Мой первый секс. Единственный секс, какой у меня был. Говно, а не секс. Не могу себе представить, чтобы у меня случился роман на одну ночь.— Я ей еще не говорила про Кортни.— Ты теперь с ним по-настоящему?— Он хочет. — Я смотрю на мой остывающий кофе. — А я не уверена.— Я думала, ты по нему с ума сходишь. Ты это из-за секса? В первый раз всегда плохо, так что ты его строго не суди. Если только не ты сама облажалась.Я в шутку кидаю в нее подушку:— Заткнись! Дело не в этом. Тут все сложнее.— Кто-то другой?Джоди садится попрямее, ей любопытно, и я знаю: мне нужно бы солгать и сказать, что все распрекрасно. Нужно поставить на этом точку.— Может быть.Все, что я говорю, потенциально лишь усугубляет ситуацию. Жаль, что я вообще открыла рот. Если Джоди скажет Андж, что у меня кто-то есть, та решит, это кто-то из школы, и не слезет с меня живой, пока не узнает, кто это. Нужно кого-нибудь придумать. Взять кого-нибудь наугад. Не могу вообразить никого из тринадцатого класса, кто бы мне нравился.— Да это так — ерунда. Минутное увлечение. — Мое лицо заливает краска тревоги. — Ничем не кончится.— Ты не переживай, я ничего не скажу Андж, — говорит Джоди, читая мои мысли. — Я ее люблю, но у нее длинный язык, и я бы не хотела, чтобы она знала мои тайны, если бы они у меня были.— А другие? — спрашиваю я. — Не хочу, чтобы пошли разговоры. У нас с Кортни наверняка все будет в порядке.— Клянусь тебе, — отвечает она. — Твоя тайна в безопасности. Но если что-то случится, ты первым делом должна будешь сказать мне. Договорились?— Договорились.На мгновение у меня возникает искушение все ей выложить. Рассказать, что на самом деле отвратило меня от Кортни. Запрос на дружбу. Послания. Все про него. Но она вдруг вскакивает, говорит, чтобы я принимала душ в гостевой спальне, а она примет у себя, и нам пора.— Черт! — спохватываюсь я, роясь в своей сумочке. — Ключи потеряла.— Посмотри на полу в машине. — Джоди наклоняется. — Я тут постоянно что-нибудь нахожу.Я ищу вокруг сиденья, но на полу ничего нет. Ключи от дома, от шкафчика в бассейне, от шкафчика в школе — все было на брелке с большими красными губами Мика Джаггера. Исчезло.— Ни фига! Куда они могли деться?Джоди тоже засовывает руки под кресло, но и у нее ничего, и тут меня осеняет:— Эта глупая сука в пабе, которая перевернула мою сумочку.— Что с ней такое?— Я не помню, чтобы потом поднимала ключи.— Да должна была поднять. — Джоди смотрит в мою сумочку, словно у меня глаза не работают. — Она тебе помогала все поднимать. Может, ты сунула их в боковой карман?Я не возражаю — пусть посмотрит, но я уже все обыскала.— Но мать у тебя дома?— Да, но я возьму запасной из укромного места. Она захочет поменять замки, если решит, что я свой потеряла, хотя на нем не было ни адреса, ничего такого. Ты же знаешь, какая она.— Тебе не нужно оправдываться передо мной за свою мать. Мы с тобой — «Клуб стремных мамочек».Я усмехаюсь, мне хочется сказать ей много-много всего, но я думаю, что только выставлю себя жалкой, поэтому говорю:— Поняла тебя, сестренка. — И выхожу из машины. — Увидимся в понедельник на тренировке. Но пиши, сука.— Хорошей тебе предэкзаменационной подготовки! — кричит Джоди, и у меня вырывается стон. На этой неделе три экзамена, а мне на них ну просто с высокой горы насрать.Подруга жмет на гудок и отъезжает, а я спешу к боковой двери, вынимаю незакрепленный кирпич из стены, вытаскиваю из-под него ключ, завернутый в липкую ленту. Я знаю — мать слышала машину. Она меня уже ждет.Глава 11ЛизаЛетний ливень так и хлещет, но я рада снова везти Аву в школу. До десятого класса это у нас было рутинным занятием, а потом — на автобусе — стало круче. Замечательно, что моя дочь такая независимая и занятая, но у меня все еще появляется подленькая радость, когда она просит подвезти ее, хотя час пик и мне нужно ехать в другую сторону.Сегодня утром у нее нет тренировок в бассейне, и я рада этому, потому что у Авы сегодня два экзамена — и в такую погоду поездка с матерью предпочтительнее ожидания автобуса. Несмотря на свою спортивность, Ава никогда не любила плохую погоду. Она слишком чувствительная на холод, а теперь к этому еще добавляется тревога о том, как это повлияет на ее внешний вид. Эти ее юношеские тревоги вызывают у меня улыбку. Мне нравится то, как она озабочена всякими такими делами, потому что это значит: ее жизнь относительно беззаботна. Я проделала неплохую работу в этом отношении. Я не раздуваюсь от гордости, но все же думаю, что я по-своему хорошая мать.Радио работает на моей обычной волне. Это местная станция, которая ставит больше музыки восьмидесятых и девяностых, но Ава не сетует. Она с головой ушла в свой телефон, шлет эсэмэски — или как это они называют, чтобы общаться друг с дружкой?— Все в порядке? — спрашиваю я, видя, как ее пальцы мечутся по экрану. Я говорю ненавязчиво. Почва опасная — теперь не дай бог показать, что суешься в ее дела. Когда у дочки дурное настроение — а это в последнее время случается довольно часто, — она мне голову может откусить. Это нормально. Я видела достаточно телешоу про непримиримых подростков и знаю: прежде чем мы пришли туда, куда пришли, у нас было время прекрасных отношений. И все же мне больно, когда такое случается.— Да. Нервотрепка в последнюю минуту и все такое. — Ава косит на меня взгляд. — Ничего, если девчонки придут к нам после моего сегодняшнего экзамена?Я хочу сказать «нет», впереди еще целая неделя или около того до конца экзаменов, но после двух сегодняшних ей нужно будет немного расслабиться. Я просмотрела расписание экзаменов, и у Авы предэкзаменационная подготовка только завтра, так что пара часов с подругами не повредит. А еще — и я ненавижу себя за эту мысль, — если они встретятся у нас, я буду знать, где она.— Конечно. У них сегодня тоже экзамены?— У Лиззи, кажется, по географии. У Андж сегодня днем по истории, но у нее нет утром экзамена по научным дисциплинам. Джоди уже все сдала. Ее семестр закончился.Телефон Авы смолкает, и она смотрит в окно, по которому скользят струйки дождя, на свет фар, танцующий во влажном воздухе.— Мать Джоди опять в Париже, — говорит она. — И новый бойфренд там. Я думала, это классно, что ее матери так подолгу не бывает дома, но, мне кажется, это немного злит Джоди. Наверно, как-то не очень все время одной находиться в таком большом доме, присматривать за ним, когда можно было бы неплохо поразвлечься в универе.Я не знаю матери Джоди. Мать Анджелы я встречала несколько раз на родительских собраниях и, кажется, один раз с расстояния видела мать Лиззи — в бассейне на соревнованиях, но Джоди старше, и у ее матери своя жизнь. Наши девочки уже слишком взрослые, чтобы мы могли через них подружиться, но все мы немного знаем друг о друге. Нверняка они про меня думают: «Взвинченная. Почти все время дома. Бойфренда нет».— Она даже с ней не жила, пока Джоди не стукнуло лет восемь. Ну, толком не жила. Как тебе это нравится? У нее все время какая-то выездная работа. Приходит в дом женщина, чтобы там убрать, в холодильнике и в морозилке всегда еда, но, наверно, надоедает все время есть пиццу, пусть и самую шикарную, и еду из микроволновки.Ава говорит беззаботным тоном, но ей меня не провести. Мне становится тепло на сердце. Ведь это почти комплимент. Она не говорит об этом напрямик, но, может, моя дочь понимает, что не так уж и плохо, когда мама у тебя под боком. Я молчу, отстукивая пальцами по рулевому колесу ритм «Push It» группы «Salt-N-Pepa»[29], а она возвращается к своим эсэмэскам.Дворники сметают с лобового стекла дождинки в такт песне. Звук явно утешающий. Такая погода не может продолжаться долго, и мы вскоре будем купаться в великолепных солнечных лучах. Идеальное время для конца экзаменов Авы. Может, предложить ей уехать на выходные, когда все закончится? Только мы вдвоем, как в прежние времена. В Париж, например, слетать.— А теперь что касается просьбы! — Я не знаю, кто этот диджей, но он не очень владеет голосом, хотя на национальном радио у всех голоса поставлены хорошо. Говорят они без запинки. — Мы некоторые время не исполняли ничьих просьб, но эта мне понравилась. Звонивший явно пожелал остаться анонимным… наверное, от застенчивости…— Или оттого, что он женат, Стив, — говорит развязный соведущий. В каждом шоу есть такой.— Ты такой циник, Боб. Я весь краснею. Так вот, звонивший не только хотел сохранить в тайне свое имя, но он и не назвал имя того, для кого просит поставить эту песню! Только сказал, что адресат и сам поймет. Это была их песня. А двое никогда не забывают своей песни.Мы подъезжаем к развязке, и я включаю мигалку, жду своей очереди свернуть.— Поскольку имен у нас нет, я ставлю эту песню для всех. Для всех наших слушателей, так что, если вы застряли в пробке во время дождя, эта песня для вас.Я двигаюсь вместе с трафиком и, чуть улыбаясь отсутствию вкуса у диджея, тяну руку, чтобы прибавить звук.— Это классика тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. Фрэнки Вейн и «Drive Away, Baby».Моя рука замирает, я смотрю на радиоприемник, из которого начинает литься знакомая мелодия, которую я не слушала много лет. Мне нехорошо.Уедем со мной, детка, уедем прочь,Мы с тобой вместе умчимся в ночь.Договорились, да, решено?Что нам воду в ступе толочь?Уедем, детка, уедем вдвоем,Оставаться здесь больше невмочь.Эти слова оглушают меня.Для меня. Эту песню заказали для меня. Это была наша песня.Анонимный слушатель. Плюшевый кролик. Странное чувство неправильности происходящего, ощущение, будто за мной наблюдают, а теперь еще и песня, наша песня по просьбе анонима… Мне кажется, сердце сейчас разорвется от страха перед всем этим. Хрипловатый голос Фрэнки Вейна заполняет салон, заполняет меня, годы исчезают, и каждая строка — нож в мой мозг.— Ма, какого хрена!Я вдруг вздрагиваю, Ава упирается в переднюю панель, а снаружи — из тусклого и далекого места, принадлежащего другим людям, за рамками моей паники, — доносится скрежет тормозов и гудение клаксонов. Машина останавливается, когда я слишком быстро торможу, мои ноги нажимают на педали, дыхание тяжело вырывается из груди, а я изо всех сил тащу себя в настоящее.Ава смотрит на меня широко раскрытыми глазами:— Ты что делаешь?Я остановилась на полпути к развязке и в своем тумане вижу только ненависть в искаженных лицах водителей, проезжающих мимо.— Ты что — не смотрела?! — орет Ава.— Я… я не… я думала, все чисто.Фрэнки Вейн продолжает петь, отчего у меня пульсирует в висках; я хочу выключить радио, но не могу допустить, чтобы Ава видела мои дрожащие руки.— Нужно было мне дождаться этого чертова автобуса, — бормочет Ава.Вот она, мой непримиримый подросток. Ее пренебрежительность выводит меня из состояния ступора, я заставляю себя действовать, поворачиваю ключ в зажигании, еду дальше, теперь слежу за каждым съездом. Слава богу, школа совсем рядом. Песня наконец смолкает.— Отличная песня, — произносит бесплотный голос Стива. — Где она теперь?У меня не получается сразу же выключить радио. Где она теперь? От этого вопроса мое лицо заливает краска, я вжимаюсь в спинку кресла, словно пытаюсь спрятаться нем.— Удачи, — говорю я, слова вязнут у меня во рту. Ава выходит. Она смотрит на меня, и я жду новых упреков, но вижу озабоченность на ее лице.— Ты езжай поосторожнее, ладно?Я киваю и чуть улыбаюсь ей. Моя дочь беспокоится обо мне. Беспокоится или боится? Я напугала ее? Конечно напугала. Я чуть не разбила машину. Все эти мои тайные страхи могли привести к тому, что я бы ее покалечила. Как только Ава закрывает дверь, я отъезжаю, стараясь не мчаться по «лежачим полицейским». Сворачиваю за угол и еду, пока не чувствую, что здесь уже не попадусь на глаза любопытных родителей, останавливаюсь у тротуара. Я открываю дверцу — и меня начинает рвать, просто выворачивает наизнанку, а дождь хлещет безжалостно. Меня рвет горячим, обжигает грудь, я освобождаюсь от завтрака, кофе и желудочного сока и, лишь почувствовав, что уже совершенно пуста, захлопываю дверцу.Боль пронзает мое тело, меня всю трясет. Я очистилась, но это обманчивая пустота. Рвотой не прогонишь страх. Мой ужас никогда меня не покинет. Как и скорбь, которую я храню, точно драгоценность, твердый бриллиант из черного углерода моего выжженного сердца.Игрушечный кролик.Песня.Чувство, будто что-то не так.Сколько во всем этом совпадений? Случайностей? Ни одного? Все? Я схожу с ума?Я смотрю в окно на мир вокруг и думаю, сколько косметики осталось у меня на лице. На работе я должна выглядеть презентабельно. На мне жакет, так что блузка не очень промокла, а в волосах недостаточно жизни, чтобы растрепаться после дождя. В офисе я могу засунуть голову под сушилку и собрать волосы в хвостик.Наконец я отметаю в сторону все мысли о прошлом — но только в сторону, а не в небытие, — смотрю на свое отражение в зеркало заднего вида. Не так плохо, как я опасалась. Можно не ехать домой, чтобы все переделывать.По крайней мере, я не плакса, думаю я, заводя машину. Никогда не была такой. В тишине у меня в голове звучат слова песни, и я знаю, что они останутся там на весь день. Нужно скорее добраться до работы. Меня не волнует Джулия и деньги. Меня не волнует Саймон Мэннинг. Я хочу только оказаться там, где буду чувствовать себя в безопасности.Глава 12АваМоя комната больше похожа на номер в гостинице. Двуспальная кровать, письменный стол с маленьким холодильником для лимонада под ним, даже диван у стены, с такой удобной спинкой, что можно полулежа смотреть телевизор. Все это появилось в моей спальне после ремонта в прошлом году. Ремонтировали только мою комнату, не мамину. Она сказала, что любит свою комнату и не хочет ее менять, а я расту и мне нужно что-то новое. Я была глупой и поверила ей. Теперь я знаю: она, вероятно, не могла себе позволить ремонт двух комнат и думала, что, если у меня будет такая шикарная комната, я буду больше времени проводить дома. А я примерно в то время стала чаще выходить из дома одна. Как то и полагается тинейджеру. В общем, ничего из этих ее планов не вышло, потому что в последнее время мы все чаще торчим у Джоди, а не здесь.— Слаба богу, завтра нет этих долбаных экзаменов!Лиззи вытянулась на диване, Андж кайфует на кровати со мной, лежит на боку, сплошные бедра и загогулины, а Джоди сидит у стены на старом кресле-мешке, оставшемся с тех времен, когда я была маленькой. На кофейном столике банки колы и пакетики чипсов.— Но мы уже почти закончили, — говорю я. — А там — свобода.На этот раз меня ждут не только долгие летние каникулы, это еще и ощущение нового будущего. Хотя мы с Андж переходим в шестой класс и остаемся в СШКЭ еще на один год, все равно чувство такое, что нас ждет что-то новенькое. Другие правила и свобода. Быть выше остальных. Пересечь новую границу. Еще один шаг во взрослый мир. Это наводит меня на мысль о субботнем вечере. Вот когда я пересекла границу. В некотором смысле год в СШКЭ будет отстой, но колледж слишком далеко, а проходной балл экзаменов второго уровня чересчур высок.— Завтра плаваем? — спрашивает Андж. — Тренироваться нужно, даже если соревнований пока не предвидится.— Жаль, что у них нет соревнований во время экзаменов.Мой телефон дает звоночек. Кортни. Опять. Не хочу ли я встретиться с ним сегодня?— Опять он? — спрашивает Лиззи, я киваю и, пожевывая нижнюю губу, думаю, что ему ответить.Летаргия в нашей компании испаряется, и я уверена, Анджела уже мурлычет. У нас все время течка. Летом секс повсюду, и мы, как собаки, идем на него, чуем его в воздухе. Мы почти взрослые. Секс — часть этого. Он большая часть взрослой жизни. Мне не хотелось делать это с Кортни в субботу, но мне хотелось этого, и меня охватывает нервная дрожь, когда я вспоминаю ощущения, когда он был внутри меня, и звуки, которые из него вырывались, и все это казалось не похожим на то, что мы делали раньше, хотя то мне и нравилось больше. Я столько времени провожу, думая о сексе. Только не о сексе с Кортни. О сексе с ним.— Он тебя любит, он хочет тебя поцеловать… — насмешничает Андж.— Заткнись!— Ты когда собираешься делать это снова? — напрямую спрашивает Лиззи. Она всегда так откровенна. — Во второй раз лучше.— Будто ты знаешь, — поддразнивает Андж.— Да уж получше тебя.Наверно, так оно и есть. Лиззи на год старше нас и принимает противозачаточные. Андж думает, что Лиззи это делает, только чтобы регулировать месячные, но на Рождество, когда Лиззи уезжала с Крисом — или как его там — на два месяца, она клялась, что они занимались этим. Она изложила тогда во всех подробностях, какой график они составили, а Лиззи врать не будет. Нужно у нее спросить, что за таблетки она принимает. Так, на всякий случай. Не то чтобы я беспокоюсь. У меня месячные скоро и сиськи побаливают, как всегда бывает, так что я уверена — с этим все в порядке.— Не могу с ним сегодня встретиться. Мать меня не выпустит, пока идут экзамены.— Твоя мать против того, чтобы ты после восьми уходила из дома, — говорит Андж. — Как в начальной школе.— Она уже исправляется, — отвечаю я.И это правда. Как бы я на нее ни злилась, у меня еще случаются приступы дочерней преданности. Мы всегда были только вдвоем, а теперь я расту и отрываюсь от нее. Я сама могу ее чихвостить сколько угодно, но мне неприятно, когда это делает Андж.— Ава! — доносится далекий, но легко узнаваемый голос через дверь.— Господи Исусе, она у тебя что — телепатка? — говорит Джоди улыбаясь. В ее словах, в отличие от Андж, нет ехидства. Она чувствует. «Клуб стремных мамочек».— Ава! Ты можешь спуститься на секунду?Я издаю стон, закатываю глаза, словно крупнее геморроя у меня в жизни не было, но, вообще-то, я рада закрыть тему Кортни. Я знаю, что веду себя так, как они ждут от меня, поэтому пытаюсь замести следы. Я за ланчем сказала Андж о том, что он какой-то жалкий, так что, пока меня нет в комнате, она может поделиться этим с остальными. Мы лучшие подруги. Мы говорим друг о дружке почти столько же, сколько мы говорим друг с другом. «МоиСуки». Иногда название нашей группы в «Ватсапе» слишком уж напоминает реальность. Группа как пересадочный пункт, но потом мы разделяемся, чтобы обсудить слова, сказанные кем-то из нас, и это нас бесит.Я неторопливо спускаюсь по лестнице и думаю: так ли дружат мальчишки, как мы? Волнуют ли их подробности: взгляд, комментарий, лишний фунт-другой веса — вся та фигня, которой мы так одержимы и по которой судим о себе? Не думаю. Не думаю, что они возлагают друг на друга такие же большие надежды, как мы. Мы требуем всего, а это невозможно.И все же, если случается что-то чрезвычайное, какими бы суками мы ни были, мы стеной встаем на защиту друг друга.— Это ты уронила?Мама стоит у стола в коридоре, держит разбитую фотографию — на ней мы с ней несколько лет назад. Алтон-Тауэрс? Кажется, Мэрилин снимала. Стекло и рамочка разбиты.— Нет. — Я вообще забыла о том, что она тут.— А другую?— Какую другую?Мама рассержена, ее мягкое бледное лицо искривлено, кожа натянулась, и я вдруг ухожу в глухую защиту. Она никогда не сердится. Бывает разочарована, обижена и всякое такое, но сердится редко. Моя преданность, которую я испытывала к ней минуту назад, исчезает.— Здесь была и другая фотография — твоя. На первый день после восьмилетия. Она исчезла.— Ты, наверно, куда-то переставила. — Не понимаю, из-за чего тут шум поднимать. Старые фотографии.— Я не переставляла! — резко отвечает она.— Ну а я-то тут вообще ни при чем! — огрызаюсь я. Чтобы мы сцепились, не так уж и много нужно.— А твои подруги? Никто из них не мог это сделать? Случайно? Может, кто-то кого-то толкнул?— Нет. Они бы сказали. Они же не идиотки.Мама смотрит сквозь разбитое стекло на наши более молодые лица, словно тут случилось нечто серьезное.— Я уже могу идти? — непримиримо говорю я. Мое чувство вины, секс, он, вспышки, когда он не в настроении. Он мне говорит, что мама слишком назойливая. Она уже должна отпустить меня на свободу. Он прав. Он меня понимает. Она хочет, чтобы я оставалась маленькой девочкой.— Если это ты — скажи мне, я не рассержусь.Ну вот, пожалуйста! Умоляющий тон с патетическим выражением, при котором маленькие морщинки на ее лбу и в уголках рта становятся заметнее, углубляются.— Да бога ради! — взрываюсь я, словно она меня обвинила в краже или чем-то таком. Я сжимаю челюсти, ярость начинает бушевать во мне. Пальцы скручиваются в когти. Я чувствую себя уже не человеком, а животным. — Я тебе уже сказала! Нет! А если бы и да — это всего лишь какие-то дурацкие фотографии; кого они волнуют?! Может, это полтергейст или еще что-то такое! — Не дожидаясь ответа, я разворачиваюсь и топаю наверх. — А с экзаменами у меня все отлично — спасибо, что спросила!Я напитываю слова, которые кидаю в маму, таким ядом, что они превращаются в отравленные стрелы, и оставляю ее там — пусть стоит, вцепившись в разбитую рамочку. Может, я от этого так взбесилась. Она тоскует по тем дням. Я знаю. И я тоже тоскую. Жизнь тогда была проще: ни тебе сисек, ни секса, ни превращения во что-то, чем ты не была раньше, но я с этим ничего не могу поделать, мое взросление не прекратится — и я хочу расти, — мама должна с этим смириться.— Все в порядке? — спрашивает Андж, когда я плотно закрываю за собой дверь.— Да, экзамены — вся эта ерунда. — Я вымучиваю улыбку. Я лгу, и у меня такое чувство, что Джоди это знает, потому что, когда я прохожу мимо нее, она смотрит на меня сочувствующим взглядом, которого не видят другие. «Клуб стремных мамочек». Либо так, либо они слышали, как я кричала.— Джоди рассказывала нам, как она любит старых мужчин, — фыркает Лиззи, когда я хлопаюсь на свою кровать. — Стыдоба.— Я сказала — мужчин старше меня, а не стариков.— Не думаю, что такая уж стыдоба. — Я стараюсь говорить невозмутимым тоном. — Многие мужчины постарше — такие крутые.— Ну, я не думаю, что она говорит о тридцатилетних.— И я тоже. Брэд Питт все еще крутой, а ему уже полтинник.— Мне все равно, что вы говорите. — Джоди направляет их шутливое отвращение на себя. — Но так оно и есть. В мужчинах постарше что-то есть.— Опыт! — хихикает Лиззи. — И зелененькие.— Твой отец вполне себе крутой, Лиззи. — Джоди подается вперед, она наслаждается этим разговором. — Сколько ему? Сорок четыре? Сорок пять?— Боже, ты отвратительна! — взвизгивает Лиззи.— Но он в прекрасной форме. — Джоди вскидывает брови. — Он наверняка неплох в голом виде.Лиззи приходит в такой ужас, что мы все вскоре съезжаем с катушек, пытаемся превзойти друг дружку, описывая, как Джоди могла бы трахаться с отцом Лиззи, пока у нас бока не начинают болеть от смеха, от которого слезятся глаза и перехватывает дыхание. Мы так смеемся, что я забываю отправить эсэмэску Кортни, и мне все равно. Мне никто не нужен, кроме этих девчонок. «МоиСуки». «Великолепная четверка».Глава 13ЛизаДень был явно не мой.Эта мысль настолько комична, что я истерически хихикаю. «Такие слова», — сказала бы я прежняя. До всего этого. До Даниеля. В те времена, когда я была смешливой. Смех переходит в сдавленный всхлип, и, хотя мне жарко, я натягиваю одеяло по подбородок, словно испуганный ребенок в ночи.Мы с тобой вместе умчимся в ночь.Договорились, да, решено?Что нам воду в ступе толочь?..Слова эти снова и снова крутятся в моей голове весь день.На работе передышки тоже не получилось. Мэрилин не пришла — у нее случилась одна из ее мигреней, и она не ответила, когда я послала ей эсэмэску, отчего мне стало еще хуже, — с ней что-то происходит, а она мне не говорит. Потом Джулия ушла на первую встречу с клиентом, а вернулась самодовольная, раскрасневшаяся, всем принесла печенье. Я опять вспомнила про деньги — как мне не хватало Мэрилин.У меня состоялась встреча с Саймоном — нужно было окончательно обговорить кое-какие детали, и я вдруг ответила согласием на его предложение поужинать с ним, когда Ава сдаст экзамены, потому что я оказалась так слаба — так слаба в коленях, — что не могла ответить ему «нет». Проще было сказать «да». Не столь непримиримо. Так я ответила самой себе. Так было проще. Но это неправда. Я согласилась, потому что хотела этого. Потому что я одинока. Потому что у меня от него так в висках стучит — я думала, память потеряю. Потому что, когда я рядом с ним, я словно сдираю слои тонкой гофрированной бумаги, в которую когда-то завернула сокровище, потом где-то спрятала, чтобы было в безопасности, и забыла о нем.Живой — с ним я чувствую себя снова живой.Но потом я пришла домой, увидела разбитую рамку с фотографией, не нашла другую и подумала: «Вот это научит меня не пытаться больше быть счастливой». С тех пор у меня сводит живот. Резкие кислотные боли, словно стенки желудка склеили и кто-то пытается их разодрать, чтобы стало как прежде. Мне пришлось выждать пять минут, согнувшись пополам, только после этого — я дышать едва могла, а говорить и вовсе не получалось — я смогла позвать вниз Аву.Серый потолок надо мной вращается, как опасные речные водовороты. Я хочу, чтобы он засосал меня наверх, утопил, вышвырнул в никуда.Ни Ава, ни ее друзья не имеют никакого отношения к тому, что одна фотография разбита, а другая пропала. После того как я резко с ней поговорила и она унеслась наверх, я лихорадочно обыскала сумочки, оставленные девчонками на кухне, — они явно искали что-нибудь перекусить. Ни стекла, ни рамочки — ничего. Ничего я не нашла ни в мусорном ведре на кухне, ни в бачке во дворе. Я даже заставила себя сходить к контейнеру, куда выбросила Кролика Питера. Хотя я и знала, что мусор из него вывезли несколько дней назад, я все же питала надежду увидеть мокрую, грязную игрушку, укоризненно смотрящую на меня. Его там не было. Как не было и поспешно спрятанных свидетельств разбитого стекла или украденных фотографий.«Уедем со мной, детка, уедем прочь…»Может, я схожу с ума?Когда девчонки уходили — на всех одежда в обтяжку, под ней ничего не спрячешь, — я спросила Джоди, не останется ли она на чай. Я ее знаю меньше, и, хотя она старше всех, мне не нравилось думать, что вот она сейчас вернется в пустой дом и будет есть еду из микроволновки. И еще мне больше не хотелось ссориться с Авой. Я подумала, что, может, моя нервозность портит ей настроение, а если я продемонстрирую расположенность к ее друзьям, она успокоится. Но Джоди поспешила прочь, опустив голову, и мне стало еще хуже при мысли о том, что им могла наговорить про меня Ава.Я приготовила обед, руки при этом действовали автоматически, а мозг онемел, но взгляд мой все время возвращался в коридор — к пустому пространству на столике, Ава все еще в раздражении от моих обвинений, а я в тисках параноидального страха. В результате я испытала облегчение, когда дочка взяла тарелку и ушла в гостиную смотреть что-то по МТВ, а я осталась смотреть на собственное отражение в кухонных окнах.Одна фотография пропала, друга разбита. Не оставили ли разбитую для того, чтобы привлечь внимание к пропавшей? Может, это своего рода послание? Фотографию моей девочки забрали, а ту, на которой мы стоим со счастливыми лицами, разбили. Не нужно быть гением, чтобы прочесть смысл этого послания.Ава. Моя детка. Я не могу допустить, чтобы с ней что-то случилось.Дыхание у меня горячее и кислое, я пытаюсь подавить в себе нарастающую истерику. Я проверила все окна и двери. Нигде никаких попыток взлома. Кухонная дверь была заперта. Как кто-то мог проникнуть в дом, не оставив следов?Может быть, все-таки Ава? Эта мысль — как маленький спасательный круг в океане страха. А улика спрятана где-то в ее комнате? Это единственное место, которое я не смогла обыскать. «Может быть, это Ава?» — снова и снова повторяю я, но не могу себя убедить. Передо мной все время возникает ее лицо на лестнице. Она была сбита с толку. Не могла понять, о чем я говорю.Глаза у меня жжет, я устала, а мысли продолжают метаться. Глаза хотят закрыться, отдохнуть, уснуть, но я не могу им этого позволить. Я боюсь снов. Я не хочу увидеть Даниеля — по крайней мере, сегодня ночью.А я знаю: он придет, потому что я никак не могу его отпустить. Да и как я могу это сделать?«Ты должна научиться жить в настоящем. Каждым днем. Сосредоточься на Аве».Сразу же, как только психотерапевт сказал мне это, я подумала, что это все безумная дребедень, но я пыталась, Господь свидетель, пыталась, но это невозможно. Прошлое — моя тень, оно всегда со мной, цепляется за меня.Может быть, позвонить Элисон? Она бы выслушала меня. «Выслушала что?» — издевательски спрашивает мой внутренний голос. У меня непонятные ощущения? Фотография пропала? Я слышала песню по радио? Знаю, что` она ответит. Я в последнее время ей уже столько звонила. Она, наверно, думает, что я рехнулась. Это все мое воображение. Дыши глубже. Забудь об этом. Нужно отменить ужин с Саймоном. Может, тогда все это прекратится. Глупо было с моей стороны думать, что я способна пойти на свидание. Нужно было головой думать.Я ухожу, улитка прячется в свою ракушку.Мы будем жить свободно, как хотим,Я и ты всегда в пути.Решено, все теперь решено;Едем, детка, едем…Может, все это ерунда? Может, я просто схожу с ума? Может, это я разбила рамочку? Может, это я разбита?Глава 14АваВ моей комнате темно, только светятся айфон и айпад, словно две луны в ночи. На айпаде открыт «Фейсбук», и я смотрю на него, жду. Я всегда его жду, это как зуд под кожей — мне туда не проникнуть. Я все время про него думаю. И еще больше, когда он вот такой — в спешке или занят чем-то в своей скучной жизни. Он сказал — вернется через десять минут, а его нет уже двадцать.А если я его отшила, нажаловавшись на мать? Это какой-то детский, подростковый комплекс? Нижняя губа болит — я ее все время кусала. Он, казалось, не возражал. Напротив, с пониманием отнесся к тому, что я испытала смущение, когда мама пригласила Джоди остаться на чай. Она не пригласила других, так что было абсолютно ясно: это потому, что я ей рассказывала, что матери Джоди вечно нет дома. Мне Джоди по-настоящему нравится, и у меня возникло ощущение, что я каким-то образом предала подругу, рассказав о поведении ее чокнутой мамочки моей мамочке. Слава богу, Джоди не возражала. А если и возражала, то ничего не сказала и казалась вполне себе нормальной.Я смотрю на наш последний обмен в «Ватсапе» на телефоне.Значит, он учитель? Твое слабое место?Я ответила:Типа того.Больше она ничего не спрашивала. Вот что мне нравится в Джоди. Она знает, когда не нужно пережимать. Если бы мы поменялись ролями, я бы не дала ей покоя, пока она мне все не рассказала бы. Я завязываю еще один узелок на память в моем бесконечном списке «как стать лучше»: постарайся не вымучивать из человека секрет, если он у него есть. Во многих смыслах от такого ее поведения мне как раз хочется рассказать ей больше. Я хочу поделиться с кем-нибудь. Меня переполняет это желание.У меня в «Ватсапе» еще три неотвеченных послания от Кортни, хотя он, вероятно, уже видел, что я онлайн. Я одно ему отправила раньше, сказала, что мать просто грудью встала — не выпускает меня, пока экзамены, и он, кажется, поверил.Я от этого себя неважно почувствовала, потому что Кортни такой милый, но я не хочу здесь никого по вечерам. Приблизительно с девяти или десяти, когда он может быть свободен и захочет поболтать.Сейчас полночь. Джоди легла спать час назад, и Кортни сдался — уже не ждет ответа, поэтому я выключаю мой айпад и даю мышцам расслабиться, опускаясь на подушку, открываю мессенджер на айфоне. Как-то раз некоторое время назад я отправила Лиззи текст, предназначенный Анджеле. Слаба богу, там ничего такого не было, но я теперь никогда не открываю на одном девайсе много чатов одновременно. Не хочу, чтобы другой читал то, что не ему писалось.В тишине дома ловлю себя на том, что прислушиваюсь к звукам в коридоре. А если мама опять придет в мою комнату, как это сделала на днях ночью? Может, лучше забраться под одеяло?Ты здесь, красавица?Все посторонние мысли тут же гаснут, я сажусь на кровати, сердце бьется как сумасшедшее. Он вернулся.Здесь. У себя в постели. Жду тебя.;-)Меня бросает в жар, слова становятся неуклюжими, но я все равно жму «отправить». Я пытаюсь выглядеть сексуальной и кокетливой, но в то же время не хочу заходить слишком далеко — к фотографиям, видео и всякому такому. Он просил об этом на прошлой неделе, но я сказала «нет». Я была слишком застенчива. С тех пор он ничего не просил и извинился. Он сказал, что выпил немного, думал обо мне и размечтался. Но мне тогда понравилось. То, что он вот так думал обо мне. Интересно, я у него тоже все время в голове, как он у меня?И все же, может, послать ему что-нибудь? В нижнем белье. Но без лица, конечно, — я же не такая идиотка, как Мэг. Но что-нибудь такое, чтобы он убедился: я женщина, а не девочка. Но я ненавижу свое тело и не могу представить, чтобы на селфи оно выглядело хорошо с любого ракурса, как у всех этих девиц в бикини в «Инстаграме». Бедра у меня будут выглядеть ужасно. Может, это меня и останавливает. Мое собственное чувство неловкости.Не могу долго болтать. Просто хотел сказать спокойной ночи.Меня сжигает разочарование, пламя, пожирающее закручивающуюся бумажку.У меня всего несколько минут. Извини, что такая фигня. Но я выкрою больше времени, обещаю. Настанет день, и у нас впереди будет целая вечность.Я ничего не отвечаю. Не хочу показывать, что расстроена, и мне нужна минутка — надо привести себя в чувство. Он всегда говорит, что еще найдет время и в будущем все будет по-другому, но как насчет «сейчас»?Я думал, ты сегодня будешь с Кортни. Рад, что ты не с ним.Кожу у меня щиплет, я чувствую, что маятник качнулся в его сторону. Я ему говорила, что у меня на дне рождения был Кортни. Он знает, мы с Кортни типа дружим, хотя я и писала, что, вероятно, вскоре с ним закончу.Я думала об этом, — набираю я. — Кортни все шлет мне эсэмэски. Он меня действительно хочет увидеть. Не знаю, что мне делать.Я ни о чем таком не думала. Я не отвечала на послания Кортни, но ему это знать необязательно. По крайней мере, пока он — совершенно очевидно — переживает из-за этого. Я, когда была маленькой, совсем иначе представляла себе любовь. Я думала, люди влюбляются — и все идеально. Мне бы следовало догадаться, что в моей собственной семье все было совсем не так, но мне никто не говорил, как эгоистична любовь. Она тебя просто поедает. На скольких струнах нужно сыграть, чтобы добиться своего.Я не хочу, чтобы ты с ним встречалась, это несправедливо с твоей стороны.Мое сердце скачет в груди.Почему? Ты ревнуешь?Это слишком уж откровенно.Я злюсь на себя, но я должна знать. Не хочу, чтобы он думал, будто я пыталась вызвать у него ревность, хотя именно это я и делала.Немного. Он, похоже, слишком юн для тебя. Ты чересчур зрелая для мальчишки вроде него. Он не сделает тебя счастливой.Не сделает, — отвечаю я. — Счастливой меня сделаешь ты. Но тебя здесь нет. Мы ни разу не встречались. А Кортни — он здесь.Я горжусь собой. Всю вину валю на него.Нам нужно встретиться.Его слова настолько потрясают меня, что экран на какое-то время мутнеет в моих глазах. Ладони у меня вспотели от притока адреналина.Когда?Не слишком ли я настойчива? Но я хочу знать. Я хочу увидеть его сейчас! Я встану и поеду в любое место, какое он назовет, чтобы увидеть его во плоти, поговорить с ним и все остальное.После твоих экзаменов. Дней через десять, ладно? Я выберу время и место и дам тебе знать. Но это только вечером. Тебя устроит?Устроит? Улыбка у меня такая огромная, что лицо вот-вот треснет.Да, да, да! ххххххххххЯ слишком возбуждена, не хочу больше играть. И пусть знает, как я рада.Только никому ни слова, ладно? Только мы вдвоем. Будет классно. Никто не давит.Мое сердце взрывается.Обещаю — никому ни слова.И я это на полном серьезе. Никому. Может, потом скажу девчонкам — если будет, кому говорить, — но это только потом. А то ведь захотят поехать со мной, а это исключено.Он несколько секунд молчит. Потом:Извини, мне пора. Скучаю по тебе, красавица. До скорой встречи. xхЯ выписываю с сотню поцелуев и падаю на подушку. Мы встретимся! Мы на самом деле встретимся!Ничего лучше этого со мной никогда не случалось.Глава 15ЛизаУже неделя прошла, и, хотя каждый день у меня начинался со страшной тревоги: что он может принести? — больше не было ни Фрэнки Вейна, ни мокрых кроликов на улице, ни пропавших фотографий. Несколько ночей я принимала таблетки от бессонницы, погружалась в темноту, а по утрам уходила из дома с туманом в голове, но теперь клей в моем желудке, кажется, понемногу растворяется. Погода тоже улучшилась, вместо дождя светит яркое, теплое солнце. В этом летнем свете и радости легче убедить себя, что все случившееся — сплошные совпадения.Жизнь устоялась и на работе с новыми людьми в ПКР. Даже странно, как быстро группа людей может выстроить отношения. Те, кто ушел в новое отделение, уже стерлись из моей памяти, и теперь обстановка спокойно-приятная — как легко можно забывать людей!Смешок — быстро смолкший — проносится по офису. Несмотря на мое первоначальное впечатление, что Стейси слишком умна, чтобы купиться на пустую болтовню Тоби, похоже, я ошиблась: их флирт становится слишком очевидным. Пространство между ними разогрето; если проходишь рядом, ощущаешь теплое океаническое подводное течение. Но я тут вряд ли имею право что-то комментировать — я сегодня вечером ужинаю с Саймоном.Ужин с Саймоном Мэннингом. Нервы у меня напряжены. И не только в нервах дело. Но еще и в возбуждении. В том, что я смогу позабыть о страхе, который держал меня. Но теперь у меня страх другого рода. И еще все это, все эти волнения. Не привыкла я к такому. Я жила полужизнью. Так мне было проще.Я еще не сказала Мэрилин о Саймоне, а нужно было. Скажу. Просто знаю, как она обрадуется, а это лишь усилит мои ожидания, хотя я убеждаю себя, что это просто дружеское приглашение на ужин. Кроме того, мне меньше всего хотелось бы, чтобы кто-то из коллег пронюхал. Я не то чтобы храню это в тайне, просто никому не говорю. Думаю, он тоже никому не говорил.Смотрю на часы. Почти два. У Авы сегодня последний экзамен — и тогда аттестат о неполном среднем у нее в кармане. Мне все еще трудно поверить, что моя детка уже переходит на последний уровень. Представляю себе, как после этих нескольких дней она ждет не дождется, когда же пролетят и последние два года учебы в школе. Неделя выдалась для нас далеко не лучшая. Я слишком цеплялась к ней — эта песня все повторялась и повторялась у меня в голове, натягивала мои нервы, как тетиву, и я впадала в панику каждый раз, когда дочка уходила из дома. Попыталась было посмотреть ее телефон и айпад, но она и то и другое запаролила. А в ответ только набрасывалась на меня. Но вряд ли я могу ее за это винить. Я достаю телефон и отправляю ей на скорую руку послание:Надеюсь, последний экзамен прошел нормально. У меня есть для тебя кое-какие деньги, если захочешь пойти отпраздновать с девочками. Напомни мне, когда вернусь. ххДам ей пятьдесят фунтов. Деньги смешные, я знаю, поэтому пытаюсь заглушить внутренний голос, предупреждающий меня, что в ее возрасте она, скорее всего, потратит все на водку. Но сначала она с друзьями хотя бы смажет стенки желудка дешевой пиццей. Как бы там ни было, они девицы спортивные, не будут рисковать плаванием, сделав что-нибудь совсем уж вредное для здоровья. Это я себя убеждаю. Соломинка, за которую я цепляюсь в буйном бесконтрольном потоке жизни моей дочери.Завтра фестиваль. Ава, вероятно, отложит бóльшую часть денег на него. Я пойду с Мэрилин и Ричардом — дни, когда дочка держала меня за ручку, давно прошли, — с нетерпением жду этого. Живая музыка, ярмарка с аттракционами, солнце, хот-доги и сахарная вата. Все, что мне нужно, чтобы прогнать остатки беспокойства.— Печенье?Я, немного испуганная, поднимаю голову. Джулия держит пластиковый контейнер с грубо нарезанными шоколадными квадратиками.— Сама сделала? — Мой голос звучит недоуменно, слова вырываются слишком быстро — я не успеваю скрыть, насколько несовместимой представляется мне эта идея с тем, что, как мне кажется, я про нее знаю.— Люблю печь — меня это успокаивает, — отвечает она.У меня не остается выбора — только взять квадратик печенья.— Спасибо. Возьму кофе и через минуту попробую.Печенье влажное и тяжелое, каким ему и полагается быть. Печет она хорошо. Еще бы. Джулия протягивает контейнер Мэрилин, а я смотрю на ее изящные ногти и пытаюсь представить ее на кухне, в муке´.На днях она принесла на работу цветы, чтобы «оживить атмосферу в офисе». Она принесла лилии — красивые, дорогие, пахнущие скорбью. Пенни симпатизирует ей, отчего та сцена, которую я видела, мучает меня еще сильнее. Доказать я ничего не могу, а потому попыталась все забыть. Но Джулия — странная личность. Несмотря на эти дружеские жесты, которые так и взывают к похвале, в ней есть что-то холодное, словно лед в сердце.— Я ни в какую дверь не пройду, если буду есть все, что сама испекла.Кожа у нее на лице натягивается, и близ ее рта появляется морщина, которую я не замечала раньше. Подробности, подробности — в этом вся я. Ее ботокс, или наполнители, или чем там она пользуется, чтобы выглядеть моложе, вероятно, требует замены.— Пойду поставлю чайник. — Мэрилин поднимается. — Спасибо, Джулия.— Я тебе помогу, — говорю я. — Всем приготовим. — Мне нужно сказать Мэрилин об обеде — о свидании. Я не хочу иметь от нее никаких секретов, если в этом нет необходимости. Если я и могу кому-то верить, так только ей.Глава 16Ава— Слава богу, все кончилось! — говорит Андж, когда мы захлопываем двери кабинок. Мы избежали толкучки в спортивном зале в конце экзамена — все остальные еще визжат друг на друга, выясняют, что было плохо, что хорошо.Радостный вздох Андж сопровождается звуком ее струйки, льющейся в воду унитаза. Она не знает никаких запретов. Может пройти голой по раздевалке после плавания, тогда как остальные из нас стараются стягивать с себя одежду под мокрыми полотенцами.— Да, — отвечаю я. — Кончилось, в задницу!Вообще-то, я не слушаю. Я смотрю на мои чистые трусики. Я была уверена, уверена, что почувствовала первую схватку моих месячных час назад. В чем дело? Задержка уже около недели? Жаль, что я точнее не запомнила, но кто занимается такими глупостями? Месячные просто есть, и все. Они начинаются и заканчиваются. Вот и все. Впервые за неделю я не то чтобы заволновалась, но почувствовала бы себя лучше, если бы они начались. Я выдавливаю жалкие лишние капли из своего мочевого пузыря, потом проверяю еще раз, подтираясь, — не появится ли на бумаге капля крови. Нет.Хлопает дверь, входят другие девчонки, я спускаю воду и иду к раковинам. Андж уже там, намазывает пухлые губы перламутровой помадой. В это время я включаю свой телефон, и он пингует два раза. От Кортни и мамы. Я пишу Кортни, что нас сегодня вечером не будет, потом открываю послание мамы.— Банкомат работает! — пробежав глазами послание, говорю я. Чувствую себя не очень хорошо, называя так мать, но Андж придумала ей это прозвище в начале десятого года, и оно прицепилось. — Я же тебе говорила. Хватит и на сегодня, и на фестиваль завтра.— Кортни сегодня будет? — Андж произносит это без своего дурацкого американского акцента, но интонация скуки слышна отчетливо, а это значит, что ей любопытно. Я думаю, не положила ли Андж сама на него глаз. Именно она больше всех спрашивает.— Да, наверное. Может, мы все соберемся? — Я не против того, чтобы встретиться с Кортни, и могу сослаться на месячные, которых у меня нет, если он попытается. Как ни странно, но я немного скучаю по нему. Не об этом, но нам было хорошо, когда мы гуляли вначале. Присутствие парней разрушает накал наших отношений. Нашу великолепную четверочность. «МоиСуки».А потом, Кортни не так уж и важен теперь. Просто развлечение, чтобы заполнить дни, пока я не встречусь с ним. Чуть больше недели осталось. Одна неделя. Не могу поверить!Ну, месячные, давайте, чтобы к тому времени закончиться.Глава 17Мэрилин— Как прошел день? — спрашивает Ричард, пробегая по каналам — явно ищет спорт или какое-нибудь шоу по домашнему ремонту, чтобы заполнить время перед сном. Откровенно говоря, мне совершенно все равно, что он выберет. Я хочу только одного: поесть. Ну, еще, может, принять ванну — долгую, горячую; быстро проверить, как прошел вечер у Лизы, и в кровать.— Да знаешь, как всегда. Все еще вводим новых девиц в курс дела.Мы сидим на диване с тарелками с размороженной лазаньей, чипсами и — чтобы наша трапеза напоминала сбалансированную диету — кучкой бобов. На ланч я не ходила — работала, чтобы нам с Лизой уйти пораньше и купить ей новое платье, и поэтому сейчас умираю от голода. Чувствую вдруг укол зависти в связи с вечером Лизы. Хороший ресторан. Очаровательная компания. Новое платье. Новое начало. Но это белая зависть. Я не могу завидовать этому. Я радуюсь ее радостью. Ей уже давно пора. Хотя какая-то моя частичка беспокоится — не заберет ли он ее у меня? И что я тогда буду делать? В сорок лет невозможно обзавестись новой лучшей подругой. Думаю, я бы не смогла. В особенности теперь.Я нанизываю кусочек лазаньи на вилку — она на удивление хороша, и мне не нужно шикарно одеваться, чтобы поесть. В жизни на диване есть свои маленькие радости.— Ты говорила, что собираешься приготовить карри.Ричард смотрит в свою тарелку, словно я положила на нее еще теплую собачью какашку, и мне хочется закричать: «Да ешь ты уже давай!» Но я не кричу. Я потрясена, а дело того не стоит. Что угодно, лишь бы жизнь без осложнений.— Тебе больше нравится лазанья. И я подумала, что карри или что-нибудь такое мы могли бы поесть завтра после Речного фестиваля. Ты не против? Можно и Лизу пригласить. У них в «Бикаше», в центре города, специальное предложение на вечер. Удивительно дешево. — Я улыбаюсь ему. — Нам это может понадобиться после пива на свежем воздухе.Ричард не улыбается мне в ответ, он принимается за чипсы.— Я сегодня днем проехал по городу. Нужно было прикупить кое-что к отдаленному офису для Гранджей, — говорит он. — Видел тебя и Лизу. Это точно ты была. Заходила в магазин нижнего белья.Сердце у меня падает. Для начала я знаю, что Гранджи отказались от этого офиса. Решили, что он им не по карману. Он забыл, что сам мне об этом сказал.— Да. — На диване места хватает только для одного лгуна. Я смотрю на экран телевизора. Мое чувство голода потихоньку уходит. На сегодня я для этого слишком устала — для его настроения. — Лиза идет на ужин с клиентом. Я же тебе о нем рассказывала. Тот, который ей симпатизирует.— Ты не говорила, что они встречаются.— Я сама только сегодня узнала.Муж мне не верит — я это вижу.— И ты решила, что ей для этого нужно нижнее белье?— Да это просто для смеха. Чтобы она чувствовала себя сексуальной.— Ты хочешь сказать: если она вырядится как шлюха, то и вести себя будет как шлюха! — смеется он.Краска заливает мне лицо. Этого я уже не могу снести.— Лиза не шлюха, и ты это знаешь. Если уж ее как-то назвать, так монахиней.— Я не сказал, что она шлюха. Уверен, это была не ее идея вырядиться.От моего чувства голода не осталась и следа.— Ты хочешь сказать, что шлюха — я?— Ну, чтобы тебя продать, одного нижнего белья не хватит. — Он сверлит меня взглядом. — Ты растолстела. Наверно, пьешь слишком много вина и ешь мусорную еду с придурками, с которыми работаешь. Превратила себя в толстозадую корову. Ну что ж, по крайней мере, я могу не волноваться, что кто-то из богатых клиентов захочет тебя оттрахать.Значит, еще один такой вечер. Очередной. Проблемы с бизнесом, в которых почему-то виновата я. Когда-то мы смеялись вместе на этом диване. Теперь кажется — в другой жизни.Моя лазанья остыла. Я к ней не прикоснулась, я ее больше не хочу. Мне знакомо это чувство.Глава 18ЛизаЯ ни за что не смогу все это съесть. Мой желудок сложился в крохотный квадратик, и если меня не мучают жуткие схватки, как на прошлой неделе, то досаждает беспокойство совершенно другого рода. И выгляжу я, наверно, по-идиотски. Когда я тихо-спокойно рассказала Мэрилин о приглашении в ресторан, вид у нее сделался такой ошарашенный, что я подумала — у нее открылось какое-то кровотечение, но тут она вернулась к жизни и сказала, что нам нужно уйти пораньше и купить мне что-нибудь новое из одежды.Хорошо хоть она не перебрала с покупками, думаю я, выходя из такси, на дрожащих ногах иду к дверям ресторана. Черное платье немного в обтяжку, на мой вкус, но гораздо лучше, чем то короткое, которое вначале выбрала Мэрилин, черные лакированные туфли — я на них не очень полагаюсь, вдруг подведут. Еще подруга заставила меня купить новый комплект нижнего белья.«Не для него, — пояснила она. — Для тебя. Это словно маскировку надеть».Это выбило меня из колеи. Прятаться. Все время прятаться. Застежка бюстгальтера врезается мне в спину, но я все равно надела его. Может, Мэрилин и права. Я чувствую себя чуть увереннее, когда на моей коже кружевное белье. Будто это не я, а кто-то другой.«Это лучшее время, — проговорила задумчиво Мэрилин, взяв меня под руку, будто мы тинейджеры. — Флирт. Обещание будущего. Безупречность до того часа, когда вы узнаете друг друга по-настоящему».Не понимаю, как это может быть лучшим временем. Я слишком занята — пытаюсь подавить в себе паническую атаку, страх, волнение, возбуждение, которые одолевают меня при мысли о том, что я позволю кому-то узнать меня. И думаю: может быть, еще не поздно поменять решение и отказаться от встречи?Но вот я здесь, и я вижу, как он встает с того места, где ждет меня у изящной барной стойки, и я чувствую: да, свидания и должны проходить в такой обстановке. Мои руки дрожат. Странное ощущение. Я неловкая. Уродливая. Меня видно насквозь. Но он, кажется, ничего не замечает.— Я волновался, что вы передумаете.Саймон наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку, и я чувствую смесь цитрусового запаха и тепла, которая оказывает на меня оглупляющее действие. Я бормочу «привет», но успокоению моих нервов это никак не способствует.— Вы прекрасны! — говорит он, делая шаг назад. И я готова сквозь землю провалиться. Я ничуть не прекрасна. У меня целлюлит и цвет кожи стареющей женщины, как после подтяжки. Моим волосам не помешало бы мелирование. И все такое. Его слова заставляют меня вспомнить, как посмотрела на меня Ава, когда я выходила. Она назвала меня хорошенькой и была настолько потрясена, что видно было — дочь не лукавила. Мне стало тепло, и радостно, и грустно — все смешалось в одно. «Хорошенькая» — это только следствие везения или усилий, но в то же время словечко это может оказывать и другое действие. На самом деле никто не должен доверять «хорошенькому». Принимать его за чистую монету.Саймон без галстука, на нем приталенная рубашка, верхняя пуговица расстегнута, костюм модный и дорогой — может, от Пола Смита. Да я просто уверена, что это Пол Смит[30]. Это тебе не одежда для офиса. Ава подивилась бы мне. Она думает, что одежда меня не интересует. Она ошибается. В ее возрасте и младше я была одержима одеждой, разглядывала фотографии во всех журналах, которые ко мне попадали, пока с моих излюбленных страниц не сходил глянец и цвет. И какое-то время перед ее рождением я ходила в большие дизайнерские магазины, просто чтобы потрогать разные ткани, вдохнуть чудо моды. Даже если бы я могла себе позволить, я бы ничего из этого не купила. Эта одежда была не для таких, как я.Официант ведет нас к столику, и Саймон заказывает хлеб, оливки и немного газированной воды. Я сижу, радуясь тому, что можно не беспокоиться за дрожащие ноги и что свет приглушенный.— Как у Авы прошли последние экзамены? — спрашивает он, когда официант дает мне объемистое меню. Все слова мерцают на поверхности жесткой бумаги, словно могут в любую минуту соскользнуть с нее.— О, кажется, хорошо. — Я делаю маленький глоток воды. Горло у меня словно выстлано наждаком. — Ей шестнадцать. Добиться от нее чего-нибудь толком не получается. Но она не хлопает дверьми и кажется вполне счастливой.— Собирается отпраздновать?Я киваю.— А завтра еще и Речной фестиваль, так что я ее почти не буду видеть. У дочки хорошие друзья. Я за нее не очень беспокоюсь. — Лгать легко. Я все время волнуюсь за нее. Я только и делаю, что волнуюсь. — Трудно понять, сколько свободы можно ей дать, — продолжаю я. — Они в шестнадцать уже такие взрослые и в то же время совсем дети.Саймон смотрит в свое меню, и я понимаю, насколько ему все это, наверно, скучно.— Извините, я забыла, что у вас нет детей.— Нет. Но я с удовольствием слушаю про вашу.— Почему? — Я пытаюсь не допустить в мой голос настороженную интонацию.— Потому что вы мне нравитесь, Лиза, — улыбается он. — Я хочу знать о вас больше, но вы сопротивляетесь.— Знать-то обо мне особо нечего. Я живу скучной жизнью.Я пытаюсь говорить шутливо и кокетливо, но у меня ничего не получается. Даниель. Мое сердце ноет под этим грузом.— Ни секунды вам не верю. В тихом омуте и все такое.— Но так оно и есть.К счастью, возвращается официант, и я наугад выбираю эскалоп, морского карася и бокал шабли.— Выпивоха из меня никакая, — говорю я. — Так что закажите только бутылку, если готовы выпить остальное.Он смеется:— Мне сегодня ехать в Кент на утреннюю деловую встречу в моем отеле «Грейнджер-хаус». Охота пуще неволи. Так что и мне один бокал. Если по-честному, то я тоже не люблю напиваться. Я слишком старый и занятой для похмелий.Двойная волна облегчения накатывает на меня. Он не пьяница. И он не будет пытаться затащить меня в постель сегодня. В любом случае мысль нелепая, будто он захочет иметь секс со мной, но все же я боюсь этого. Я не была в постели с мужчиной много лет. Я много лет не была с мужчиной.— Значит… — начинает он, и по его тону я знаю, о чем он сейчас спросит. Какая-нибудь вариация «расскажите мне о себе». — Вы сказали, что вот уже около десяти лет работаете в ПКР. А что было до этого?— Ава, — просто говорю я. Боже мой, с чего же начать? До этого было столько всего. Слишком много. Целая вселенная жизни. Как было бы здорово суметь затолкать мою жизнь в тощенький абзац или превратить прошедшие годы в увлекательнейший анекдот. Ни то ни другое мне не по силам.— Да? — В его глазах безмолвный вопрос.Замужество, развод, отец Авы, другие бойфренды — все то, что интересует мужчин. Будто женщину можно оценить только по ее отношениям с другими мужчинами, а не по тому, что есть в ней или что она сама собой представляет. Интимная информация приходит позже. Для таких разговоров отводится ночь, головы лежат на подушках, в темноте видны только очертания лиц. Вот когда люди сдают друг другу свое оружие, надеясь, что их не заколют им ночью.Приносят наше вино, я делаю глоток. Саймон все еще смотрит на меня в ожидании.— Кто-то сказал мне, — начинаю я, — что человеческое тело заменяет целиком свои клетки за семь лет. Так что мы, по существу, совсем новые люди по сравнению с теми, какими были семь лет назад, а тот человек совсем не похож на того, каким он был тогда. Поэтому я часто думаю: почему всех так интересует прошлое других людей — ведь никто из нас уже не тот, что был прежде?— Никогда об этом не слышал. — Он пригубливает свое вино. — Вы считаете, так и есть?— Не знаю, — пожимаю я плечами. — Нужно, пожалуй, погуглить, но если это выдумка, то жаль. Мне нравится думать, что так и есть.— И мне тоже. Раскрепощающая мысль. — Саймон смотрит на меня проницательным взглядом. Мы скорее двое взрослых людей, чем мужчина и женщина, танцующие друг с другом в облаке парфюма. — Когда я был помоложе, я совершал поступки, которыми сейчас вовсе не горжусь, — говорит он. — Приятно думать, что я, может, могу оставить их в прошлом вместе с теми старыми клетками.— Я не буду спрашивать о ваших других «я», если вы не будете спрашивать о моих. Договорились?— Договорились.Жизнь — это целый ряд договоренностей, вот чему я научилась. Большинство из них нарушаются. Мне нужно, чтобы эта продержалась следующие несколько часов. Потом я вновь стану трезвой, и мы больше этого не повторим. Мы чокаемся. Боже мой, как он сексуален! Настоящий сердцеед. Какого черта он меня приглашает в ресторан?К половине двенадцатого, когда мы заканчиваем, я почти полностью расслабилась и улыбаюсь естественно. Да что говорить, мне так хорошо! Я даже не уверена, что смогу перестать улыбаться. Мы говорили обо всем на свете, не пересекая границу прошлого; не исключено, что можно оставаться в настоящем и находить его вполне сносным. Мы говорили о кино и телешоу, которые мы оба любим или ненавидим, о больных местах, я рассказала ему о бассейне Авы, о том, какая она умница, обо всех надеждах, которые я возлагаю на нее. Он говорил об отелях, о том, что мечтает отойти от бизнеса в Англии и открыть отель на Карибах — небольшой, со специализацией на дайвинге, водных видах спорта и отличной местной кухне. Такое спокойное местечко, оно может работать и без его участия, а он бы проводил время на воде или занимался живописью. Может, даже и книгу написал бы. Говорил он все это, смущаясь, но мне его планы казались замечательными.Саймон предлагает подвезти меня, но я говорю, что возьму такси. Ему предстоит долгий путь. Ресторан заказывает мне машину, мы выходим и ждем в прохладной летней ночи.Он стоит со мной, пока не подходит машина.— Мы можем сделать это еще раз?— Постоять на холодке? — улыбаюсь я. — Конечно.— Очень смешно. Это. Ужин. Выпивку. Всё.Хотя другое слово на «в» — «встреча» — повисает в воздухе, я ловлю себя на том, что киваю.— С удовольствием.Саймон улыбается и наклоняется ко мне. Я отворачиваю голову в сторону в последнюю секунду, и его губы оказываются на моей щеке. Они мягкие и теплые.— Спокойной ночи, — говорю я. Мое сердце в панике бьет крыльями, но мне хорошо. — Осторожнее в дороге.— Желаю завтра хорошо отдохнуть с Авой на Речном фестивале.— Ха! — Я сажусь в машину. — Вряд ли я ее увижу завтра.— Тогда отдохните с Мэрилин. Жаль, что я не смогу быть там.Дверца закрывается, и я откидываюсь на спинку сиденья.— Хорошо провели время? — спрашивает водитель, когда мы выворачиваем на главную дорогу.— Да, — отвечаю я, понимая, что не могу перестать улыбаться. — Да, замечательно.Глава 19АваРечной фестиваль — одно из главных городских событий в году. Все в школе постоянно жалуются, какая там тоска, но в глубине души мы его любим. Но он, как и мы, с годами менялся. Если раньше там было несколько киосков, игры и, может, гонки на каноэ, то теперь фестиваль занимает поля по обе стороны реки, их соединяют два старых моста, по одному движение в одну сторону, по другому — в другую. Ярмарка с аттракционами, несколько сцен для музыки, клоуны и гадалки, художественные выставки, громадный шатер-кафе, где заправляет Женский институт и куда заходят только старики, несколько пивных палаток и куча фургонов, торгующих любой едой, какую может пожелать душа.Я люблю этот фестиваль. Мы все его любим, хотя скорее умрем, чем в этом признаемся. Мы шествуем сквозь толпу, шагая от бедра, губы у нас накрашены и чуть приоткрыты, глаза прищурены за зеркальными солнцезащитными очками. Воздух полнится визгом детей и мамаш. В последние года два я приходила только после четырех, когда малышню тащат домой, но после выпитого вчера в избытке дешевого вина мне — нам — нужно выйти на солнышко и ветерок, чтобы с нас сдуло паутину похмелья. Парни принесли вино, и после нескольких стаканов я даже не прочь полизаться с Кортни. Я сказала, что у меня месячные — которых все еще нет, — но я ему отдрочила, чтобы снять вопрос. Лиззи и Джек пришли вместе, но, я думаю, это из-за выпивки. Джек вовсе не в ее вкусе. И потом, они все такие незрелые. У меня внизу живота все так и жжет. Неделя остается до встречи с ним.— Давайте найдем место где-нибудь на бережку, — бормочет Джоди. — Понежимся немного на солнце. Что скажете?Мы все соглашаемся. Наши желудки еще не готовы к аттракционам. Нужно будет сначала поесть, выпить колу.Мальчишки появятся позже, но я рада времени, когда мы одни. Мы даже не уверены, что встретимся с ними потом. После вчерашнего вечера Лиззи потеряла интерес, и я вижу, что очарование их развязности меркнет в сравнении с обаянием парней из СШКЭ. Мы из разных племен. В глубине души мы, может, и не такие разные, но в нашем возрасте имеет значение только то, что на поверхности. Мы встаем рано и плаваем. Они поздно ложатся и курят травку. Они смотрят футбол. Мы смотрим «Хор»[31]. Нас, вероятно, ничто и не связывает, кроме секса, думаю я, когда мы подходим к реке. Может, с ним будет так же. Когда похоть поутихнет, мне станет скучно. Это чуждая мысль. Парни в присутствии девушек кажутся незрелыми, а когда я думаю о нем, «МоиСуки» кажутся незрелыми. Одна неделя. Одна неделя осталась!Мне трудно прогнать улыбку с лица. Мы с мамой сегодня почти как прежде. Ее странное настроение на прошлой неделе, кажется, прошло, и сегодня утром она просто сияла, — видимо, ее деловой ужин прошел хорошо. Она дала мне еще двадцать фунтов, и, хотя я первый раз в жизни сказала, что мне ничего не нужно, она настояла, чтобы я взяла: вдруг в этом году все будет дороже? От этого мне стало теплее на душе. Мы снова стали ближе. Мы с ней против всего мира, хотя мир и уводит меня от нее. Она все еще моя мать. Я ее люблю, какой бы опасливой и заботливой она ни была.Повсюду подстилки для пикника, словно куски стеганого одеяла, подготовленные к сшивке. Фестиваль уже идет вовсю, хотя официально он откроется только в час. Теперь люди приходят задолго до одиннадцати, и если еще не все аттракционы открыты, то можно поесть, выпить, побродить по киоскам. В этом году официальный гость — тот тип из «Холлиокса»[32], который в прошлом году победил в «Танцах со звездами», и с тех пор, кажется, его физиономия во всех журналах. Во всех рекламках говорится, что он будет подписывать свои снимки и фотографироваться. Лиззи хочет сфотографироваться с ним. Мы ей сказали, что она может встать в очередь одна.Мы находим место чуть в стороне от семей, берег здесь крутой — прямо к воде, и малышам тут не поплавать, я падаю на землю, прохладная трава покалывает мои голые ноги.— Есть хочу, — говорит Джоди.— Помираю с голода, — соглашается Лиззи. — Нужно было заглянуть к Маку Д[33]. И у меня сейчас мочевой пузырь лопнет.— А мне зада не оторвать, — бормочу я. И это правда. Хочу посидеть, пусть мои мысли какое-то время посушатся на солнышке. — Но если будешь покупать еду, то у меня есть кое-что. — Я вытаскиваю двадцатку из тугого тепла в кармане моих джинсов. — Возьми мне то, что себе будешь брать. И колу. А я место буду охранять.— Деньги у меня есть, — отвечает Джоди, она крутит головой — ориентируется, потом направляется к продовольственным фургонам, ее миниатюрная фигурка быстро исчезает в солнечных лучах. Лиззи отправляется на поиски мобильных сортиров, Андж садится рядом со мной, скрестив ноги, а я ложусь на спину и закрываю глаза.— Я бы поспала, — говорю я.— Я тебя понимаю.— Разбуди меня, когда Джоди вернется с моей едой.Глаз я не закрываю, лежу, смотрю на ветки через очки и думаю о нем. Можно ли любить того, кого ты ни разу не видела? Я не чокнулась? Я знаю, все говорят о том, что не нужно общаться с незнакомыми людьми в Интернете, но у меня другой случай. Во-первых, я не маленькая, то есть понимаю кое-что в Сети. А во-вторых, он нормальный. Он замечательный. Когда я с ним, мне замечательно.Я поглядываю по сторонам. Андж сидит ссутулившись, вся в телефоне, ее пальцы над экраном. Пингов я не слышала, значит она перевела настройки в беззвучный режим. У нее тоже тайны? «Уж не Кортни ли?» — думаю я. Пусть себе пишет ему, мы ведь все друзья в конечном счете, но странно, что она не сказала об этом мне. Она ни о ком другом не говорит, а Андж такая болтушка. Может, он и в самом деле ей нравится? Может, мне их подбодрить? Если они сойдутся, то я, может, не буду казаться такой сукой, когда буду с ним в открытую.Я набираю полную грудь воздуха, снимаю напряжение с шеи и плеч и закрываю глаза. Голова еще побаливает, и я позволяю мыслям плыть, точно они клочки облаков в небе в ясный день. Солнце греет все сильнее, и даже на ветру мою кожу не покалывает. Прекрасный, идеальный день.Поначалу мне кажется, что пронзительный звук — это мой будильник. Меня сморил сон — приснились экзамены и школа, будто я опаздываю, и вдруг этот ужасный звук врезается в мою погоню за автобусом, а когда я открываю глаза и сажусь, то не сразу соображаю, где я. Фестиваль. Суббота. Экзамены позади. И это не будильник, это крик, и, хотя через солнцезащитные очки я вижу все как в тумане, а во рту у меня сушь, я вдруг понимаю, что вскочила на ноги. Мое сердце бьется как сумасшедшее, я окончательно просыпаюсь.— Боже мой! Кто-нибудь! Мой мальчик! Бен! Бен! Кто-нибудь, пожалуйста! Сделайте что-нибудь!Я оглядываюсь в поисках Андж, но ее нет, и я вижу, как толпа собирается на берегу. Толстый мужик, скидывает с себя туфли. Я смотрю на воду.Маленькая рука. Испуганные всплески. Клочок волос. Кожа. Близко к противоположному берегу. Толстый туда не доплывет. Течение сильное, водоросли, ноги у него опустятся слишком низко, и когда он доберется до другого берега, то скорее увлечет мальчишку под воду, а не спасет.Все эти мысли мелькают у меня в голове параллельно с мыслью: где же Андж, черт ее побери? И я уже пробегаю несколько футов до берега, прыгаю вниз бомбочкой, сгибая ноги в коленях, на тот случай, если там мелко. Крики и визг становятся глуше. Вода охрененно холодная и воняет, и я чувствую какую-то грязь во рту, но мои сильные ноги выпрямляются и начинают работать, я двигаюсь поперек потока, который утащит ребенка к плотине. Выныриваю на поверхность и плыву.Глава 20ЛизаЯ все еще улыбаюсь. Солнце светит, погода великолепная, и Ава была в таком чудном настроении сегодня утром — я словно заглянула в будущее, в котором я дружу со своей дочерью, мы разговариваем, смеемся вместе. Это было чудно.Саймон к завтраку прислал эсэмэску — он в восторге от нашего ужина и в отчаянии от мысли, что наступающий день ему придется провести в помещении, тогда как он мог бы развлекаться со мной. Прочтя это, я почувствовала обычный прилив беспокойства, но потом на меня нахлынула всеподавляющая волна радости. Может, дело в погоде или в том, что экзамены Авы позади, но я и в самом деле чувствую себя лучше. Тот страх по-прежнему остается, он никогда не пройдет, и я еще не отделалась толком от тревоги, снедавшей меня на прошлой неделе, — это был не Кролик Питер, а песня оказалась случайным совпадением, — но я стала крепче, решительнее. Могу жить настоящим. Может быть, позволить себе снова быть счастливой?— Держи, — говорит Ричард и дает мне мороженое-трубочку. — Я не попросил обсыпку, потому что мы взрослые.Он подмигивает мне, и я улыбаюсь. Мороженое уже тает на солнце, и я начинаю лизать сверху.— Господи боже, — ужасается Мэрилин, — не следовало это делать. Я в этом месяце каким-то образом прибавила два фунта.— Не говори ерунды. — Ричард сильной рукой обхватывает ее за талию. — Ты прекрасна.— Ну, тогда буду продолжать. — Поколебавшись, она берет трубочку.Мэрилин весело улыбается, а я ловлю себя на том, что воображаю себя с Саймоном на свидании вчетвером — с ними. Обнял бы он меня вот так же — любяще и заботливо? Мэрилин не спрашивала, как прошел ужин, — вероятно, ради меня скрывает это от Ричарда. Ради меня или ради себя. Она очень хочет, чтобы я была счастлива, и знает меня достаточно хорошо, знает, как быстро я могу закрыться. Чуть больше разговоров о том, что, может, вот оно… и с меня станется убежать даже после всех этих лет вызывающего одиночества.Но пока я горю желанием поговорить с ней об этом. Может, нам удастся ускользнуть попозже и тогда я смогу с ней поделиться. Не то чтобы мне было особо что сказать, просто я хочу пережить это заново. Услышать ее мнение о нем, обо всем. Господи, я как девчонка — сплошные нервы и горячечное возбуждение из-за мальчика.— Что там за чертовщина такая? — Улыбка на лице Ричарда сменяется тревогой — он смотрит через мое плечо. — На реке.Я поворачиваюсь, как и все остальные в небольшой группке у фургона с мороженым. Словно рябь по воде, ощущение чего-то чрезвычайного передается от человека к человеку. Я щурюсь — солнце светит слишком ярко. Вдали толпа на берегу реки. Там, где люди лежали или сидели на подстилках, теперь все стоят, смотрят на реку. Матери крепче прижимают к себе малышей. По крепости их хватки я и отсюда могу судить, какое чувство облегчения и вины они испытывают. Оно словно кричит: «Слава богу, это не мой ребенок».«Ребенок… река… девушка прыгнула… ктонибудь уже вызвал «скорую»… господи, куда же мать смотрела… что такое с людьми происходит…»Слова доносятся до нас, испорченный телефон работает на поле, и я вдруг знаю, я точно знаю, Ава где-то там, за этими людьми, она в центре происходящего.Я бросаю мороженое и припускаю бегом.— Лиза! — недоуменно кричит мне вслед Мэрилин. Я ее едва слышу — меня охватывает паника. Это моя вина, все моя вина — и гордость, и падения, счастье, утрата; и я бегу, бегу, проталкиваюсь сквозь толпу к эпицентру. «Господи, пожалуйста, пусть с моей деткой ничего не случится, пусть с ней ничего не случится…» Мой мозг выкрикивает слова молитвы какому-то Богу, но Он — я знаю — не слушает, и в моих глазах те слезы, которые рождает ужас.Я прорываюсь сквозь последний ряд людей и первое, что я вижу, — фельдшеров из больницы Святого Иоанна, крупные фигуры в зеленых одеждах закрывают мне обзор. Серебряная фольга одеяла отражает солнечные зайчики, и несколько секунд все сверкает, ослепляя меня, а потом она встает — я вижу ее. Моя детка. Вся мокрая, но живая.Я подбегаю к ней, обнимаю, зарываюсь лицом в ее напитавшиеся какой-то вонью волосы. Господи, она жива! Она в безопасности. Моя детка в безопасности.— Все в порядке, мама. Я в порядке.Ава неуверенно улыбается мне, я неуверенно смеюсь в ответ, но это не смех, а почти рыдание. И тут вдруг появляются ее друзья, и мы образуем горстку любви вокруг нее, все их молодые голоса, звонкие, высокие, звучат в моих ушах: «Что случилось… я только-только… боже мой, не могу поверить… господи, Ава, ты его спасла… рехнуться можно…» Я цепляюсь за дочь, за всех них, не доверяю своему голосу, у меня от облегчения все тело дрожит.Тянется женская рука, находит Аву, и мы расширяем круг. Я вижу отражение моего собственного страха и облегчения на лице молодой женщины. Ей не больше двадцати пяти. Сегодня что-то появилось на ее лице. Что-то такое, чего не было на нем раньше.— Спасибо, — говорит она сквозь слезы. — Спасибо. Я не знаю, как он там оказался, должен был быть вместе со всеми…Она крепко прижимает его к себе. Маленький мальчик, завернутый, как и моя маленькая девочка, в серебряное одеяло. Смотрит большими глазами. Не плачет. Он слишком занят — осмысляет случившееся своей маленькой головкой. Опасность. Мое сердце останавливается на миг. Сколько ему? Два или три? Возраст Даниеля. Столько же было и Даниелю. Мир вокруг меня снова взрывается, разлетаются прочь мои семена счастья. «Вот что бывает, как только ты расслабляешься, — говорит мне внутренний голос. — Вот что бывает, когда ты позволяешь себе быть счастливой».— Посмотрите, пожалуйста, сюда!Голос такой настоятельный, а эмоции настолько переполняют меня — и облегчение оттого, что с Авой все в порядке, и воспоминания о Даниеле, — что я повинуюсь. Мы все поворачиваемся.Меня ослепляет вспышка.Глава 21«МЕСТНАЯ ДЕВУШКА СПАСАЕТ РЕБЕНКА, УПАВШЕГО В РЕКУ…Трагедия была предотвращена на ежегодном городском фестивале в Эллестоне, когда отважная шестнадцатилетняя Ава Бакридж спасла двухгодовалого Бена Старлинга, тонувшего в реке Стаур. Ава (на фото внизу) отдыхала на солнышке, когда раздались крики, привлекшие ее внимание: маленький Бен оказался в реке и теперь тонул. Не задумавшись ни на секунду, девушка нырнула в воду и вытащила ребенка на берег.До этого мальчик играл с двоюродным братом и другими детьми постарше, а потом отошел от них и незаметно для его молодой матери перебрался на другую сторону по мосту, а там поскользнулся на крутом берегу. К счастью, поблизости оказалась Ава, которая в группе пловчих «Ранние пташки» при бассейне Эллестона участвует в соревнованиях по плаванию на уровне округа. Малыш Бен, живой и здоровый, был возвращен матери.Хорошенькая шестнадцатилетняя девушка в той же мере скромна, в какой и отважна. «Я увидела ребенка в воде, мужчина на берегу уже стаскивал туфли, собираясь прыгнуть. Я плаваю каждый день, так что мои шансы справиться с течением были выше, поэтому я сразу же нырнула. Если честно, то и говорить-то не о чем. Вода, правда, была холодновата»».Глава 22ЛизаЯ говорю себе, что не буду смотреть, но мои глаза словно магнитом притягивает каждый раз, когда приходится идти мимо стола при входе. Мэрилин для вящей сохранности ламинировала статью из газеты, но Пенни повесила ее в рамочке. Она сказала: это хорошо отражается на репутации фирмы. Мэрилин все газетные вырезки собрала в конверт. И Ава тоже. Я даже прикасаться к этой газете не хочу. Мне кажется, что мое лицо светится на каждой фотографии, хотя на самом деле на большинстве я стою вполоборота.Кружка обжигает мне руку, когда я несу ее к моему столу. Она почти утешает, эта боль, которая связывает меня с настоящим.Я ставлю кружку, и Мэрилин — уже, наверно, в тысячный раз за неделю — говорит:— Ты должна гордиться.Она открыла новую страничку в Интернете. Пловчихи «Ранние пташки» и тренер Авы. Он заострил внимание на ней и на том, что все дети должны уметь плавать. Мои челюсти болят от напряжения. Почему они все не могут заткнуться и оставить эту тему?— Конечно я горжусь, сколько раз можно повторять? — Я крепче сжимаю кружку. — Честно говоря, я просто счастлива, что мальчик жив-здоров.Бен. Его зовут Бен, но, когда я вижу его лицо в газете, у меня дыхание перехватывает, словно он Даниель. Он не Даниель. Бен жив. Даниель мертв. Фотографий Авы больше, чем фотографий Бена и его матери. Меня это не удивляет. Она на всех выглядит как какая-нибудь американская старлетка. Джинсовые шорты и мокрая футболка прилипли к телу. Ей нравился этот шум вокруг нее, хотя я сжималась от страха и пыталась ее оттащить. Шансов у меня не было. Дочь и ее друзья были рады позировать. Слишком много фотографий. Слишком много фотографий со мной — стою воровато на заднем плане.Это только местные газеты, успокаиваю я себя в тысячный раз. Никто на них и внимания не обращает. Шум пройдет. Это слова Элисон. Я ей позвонила в воскресенье, голос у меня от страха перехватывало, я извинилась, что беспокою ее в выходные. Она говорила успокаивающим, увещевающим тоном. Он проникал в мое ухо уверенным профессионализмом. Она сказала, чтобы я позвонила ей еще раз, если тревога будет слишком сильна. Посоветовала делать дыхательные упражнения. На заднем фоне я слышала детские голоса. Трудно представить, что у нее есть своя жизнь. Странно, как мы раскладываем людей по полочкам. Элисон для меня всегда только профессионал.После того как я повесила трубку, мое спокойствие длилось минут пять, потом страх и тревога снова прокрались внутрь, и я не могла их прогнать, мучительно проживая день за днем. Мое напряжение только усиливалось. Чему поспособствовало и то, что какой-то репортер из крупнейшей местной бульварной газеты раздобыл мой телефон и сказал, что хочет сделать интервью с матерью и дочерью. Я после этого отключила телефон и так до сих пор и не включала.Моя рука покраснела и саднит от горячей кружки, я пытаюсь сосредоточиться на проекте контракта для клиента, которого интересует рассылка почтовых отправлений, но терпкий запах лилий «Старгейзер» в вазе на столе отвлекает меня. В другие дни мне бы нравилось, но лилии подарил мне Саймон, а когда я думаю о Саймоне, это напоминает мне о том, как глупо было с моей стороны полагать, будто я смогу прогнать страхи и стать счастливой. Он купил этот букет для меня, а еще маленький, с более терпким запахом из ярких необычных цветов, названия которых не знаю, — для Авы. Они стоят в вазе в кухне офиса. Я не взяла их домой. И так много чего происходит, не хватало еще мне объяснять дочери, кто это такой. Пенни ведь не посылала ей цветов, так с какой стати кто-то чужой? Ава сразу бы поняла, что тут отношения не строго профессиональные. Я сама хотела купить ей что-нибудь, чтобы показать, как горжусь ею. Надо попытаться сказать ей, что она для меня всё и слово «гордость» не может передать того, что я чувствую, когда вижу, какая она добрая, прелестная, бескорыстная. Но это так плотно переплетено с тем, чтó я храню внутри себя… даже если бы я и захотела сказать ей, то никогда бы не смогла развязать узлы.— Никто из вас не брал денег из кассовой коробки?Я так прилипла глазами к экрану, пока мои мысли метались, что не заметила, как подошла Пенни. Говорила она вполголоса, стоя спиной к остальным.— Нет, — отвечает Мэрилин.— Не я, — добавляю я. Во рту у меня сушь. Неожиданно то, что я видела сегодня утром, наполняется смыслом.— Там не хватает около двадцати фунтов, — говорит Пенни. — Это уже несколько раз так.— Сколько тебе повторять, чтобы ты запирала кассовую коробку с деньгами? — Мэрилин нужно бы стать матерью. У нее для этого идеальная интонация.— Я запираю стол. — Пенни еще не успевает произнести эти слова, как лицо выдает ее. — Вернее, если не забываю.— Так давай теперь не забывай, — говорю я.— Может, сама взяла… — бормочет Пенни. — Мозги как сито стали. Чертовы гормоны!Она уходит, и я вижу, как Джулия направляется к ксероксу. Пенни улыбается ей — теплое выражение открытой симпатии. Джулия — новая золотая девочка. Я должна сказать что-нибудь. Уже пора.— Ты не больна? — спрашивает Мэрилин.— Да ерунда, — отвечаю я. — Думаю, что приготовить к чаю.— Рок-н-ролл, Лиза. — Она усмехается, глядя на меня. — Наша жизнь — сплошной рок-н-ролл.Я смотрю в монитор своего компьютера, делаю глубокий вдох — нагоняю кислород в легкие. Это уже перебор. Мир начинает душить меня, пальцы сжимаются на моем горле.Глава 23АваЖизнь пошла как-то не так после того происшествия на реке, но, должна признать, внимание мне приятно. Более того, на большинстве напечатанных фотографий я выгляжу хорошо, а это главное. Мой «Фейсбук» взбесился. Столько запросов на дружбу — кажется, вся школа хочет теперь меня знать — и столько постов о том, какая я молодец! Какая-то моя часть недовольна тем, что экзамены закончились, я не могу пойти в школу и купаться в лучах славы, хотя и знаю, что это все ерунда.Единственный, кто не лебезит передо мной, так это Кортни. Он как-то немного охладел, и я думаю: он допер наконец, что я собираюсь его кинуть. А может, ревнует ко всему тому вниманию, которым я окружена.Может, поэтому и мама в таком скверном настроении. Не ревнует ли она? Он мне говорит, что она вампир. Эгоистка, хочет, чтобы я вечно оставалась ее деточкой. Он говорит: она тащит меня вниз, но я не должна ей потакать. Думаю, он где-то и прав. Он повел себя изумительно. Сказал, что ничуть не удивился моему поступку, потому что знает: да, я именно такая женщина. Отважная, сильная и красивая, а он счастливый мужчина, потому что у него есть я. Он назвал меня женщиной!Меня дрожь пробирает, когда я думаю об этом. Больше уже не девушка. Женщина. Его женщина. Мне повезло. Когда он называет меня красивой, я чувствую, что это так и есть. Обычно, если кто-то говорит комплимент в мой адрес, это производит противоположный эффект. Я чувствую себя неповоротливой и неловкой, остро ощущаю все мои недостатки. Но с ним все по-другому. Может, настоящая любовь всегда такая. И через несколько дней я его увижу! Не могу дождаться. Я так волнуюсь! Но с одной проблемой нужно разобраться до нашей встречи.Я смотрю на сумку для сапог на моей кровати. Я должна это сделать. Может, после чая. Результат не будет положительным, это было бы смешно, но какая-то мышка страха грызет меня изнутри. Мне станет лучше, когда я сделаю это и буду знать — так или иначе. И как говорит Джоди, даже если результат положительный — Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы он был отрицательный! — это вовсе не смертельно. Все можно решить. По крайней мере, если нужно будет сделать аборт, я смогу это сделать, пока мама будет на работе. Она никогда не узнает.Глава 24Лиза— Не могла с тобой связаться. Твой телефон сразу отправляет в голосовую почту. Ричард уехал на часик — делает оценку, вот я и решила заглянуть.Не могу для себя решить, рада я ее видеть или нет. Я только что помыла посуду после салата с курицей и не самой приятной беседы с Авой, которая невнятно мычала в ответ на мои вопросы, а теперь заперлась в своей комнате; скоро появятся ее друзья, мелькнут фигуры на лестнице и исчезнут. Не думаю, что у меня сейчас есть силы для Мэрилин. Я эмоционально опустошена. Все силы трачу на борьбу с этим состоянием тревоги.— Что случилось? — спрашиваю я, включая чайник.— Со мной ничего. — Она накидывает ремень сумочки на спинку стула, садится. — Но ты сегодня была не в себе. Тебя что-то тревожит?Чувствую, как она сверлит глазами мне спину, а я занимаю руки кружками, чайными пакетиками и молоком. Я должна сказать ей что-нибудь. Она знает мои бзики. Я должна дать ей что-нибудь, но я не могу сказать ей о моих тревогах на уик-энде, поэтому выбираю меньшее из двух зол.— Мне кажется, я знаю, кто взял деньги.— Кто? — Мэрилин смотрит широко раскрытыми глазами.Я наливаю горячую воду и сажусь к ней за стол.— Джулия, — отвечаю я. — Это Джулия.Несколько секунд Мэрилин молчит, потом делает громкий выдох:— Я могла бы догадаться. По тому, как она все время ходит на задних лапках перед Пенни с маленькими подарочками для офиса или печеньем для всех. Как ты узнала?— Я рано пришла на работу сегодня. — Я после того уик-энда все время приходила рано. Все лучше, чем лежать без сна со всеми моими заботами, а Аву готовить к школе теперь не надо — экзамены позади. — Подчищала детали для контракта с Мэннингом. Когда я пришла, она выходила из кабинета Пенни. Я ее напугала.— Она не сказала, что там делала?— Положила инвойсы на ее стол.— Может, так оно и было?— Я проверила, когда она пошла за кофе: она и в самом деле положила на стол какие-то бумаги. Но это же Джулия. Она же не такая дура, чтобы войти туда без всяких оснований.Я вижу сомнение на лице Мэрилин.— Это не все, — говорю я. — Кое-что случилось еще и в сальса-клубе. Ты помнишь — рабочая вечеринка. Я тогда кое-что видела.— Выкладывай.Я начинаю рассказывать историю, и подруга склоняется ко мне, словно всасывая мои слова из воздуха, чтобы попробовать их на вкус и проглотить, пока я наконец не заканчиваю, и мы обе откидываемся на спинки.— Почему же ты ничего не сказала?— А что я могла сказать? — пожимаю я плечами. — У меня нет никаких доказательств. Я же не то чтобы ее схватила за руку. Я была в другом конце зала, а когда поняла, чтó она сделала, Джулия уже была на полпути к стойке бара. Скажи я что-нибудь, это было бы воспринято как мой наезд на нее, а ты же знаешь Пенни, та, вероятно, понятия не имела, сколько денег у нее в сумочке, я уж не говорю о том, чтобы заметить исчезновение двадцатки.— Мы должны сказать Пенни, — решительно говорит Мэрилин. Она всегда решительна.— Но доказательств по-прежнему нет.— Тогда их нужно получить. Мы можем поймать ее. Пометить деньги в коробке или что-нибудь такое и провести выборочную проверку.— Мы не полиция, Мэрилин. — Я издаю смешок. — Мы не можем потребовать, чтобы люди показывали нам, что у них в кошельках. — Облегчение от того, что я сказала, съедается тревогой от того, что может за этим последовать.— Мы должны что-нибудь сделать. Пенни считает, будто у этой девицы во лбу звезда горит.— Она не девица. Присмотрись к ней. Бьюсь об заклад, она почти наших лет.— Ты думаешь?Я пожимаю плечами.— Слава богу, я замужем. Могу об этом не думать.Я чуть не смеюсь. Мэрилин никогда не позволяла себе распускаться. Я — может быть, но у меня это никогда не было на первом месте.— Ты совсем неплохо выглядишь, — говорю я. — Для старой птички.— Коровы.Мы обе улыбаемся, и мне от этого хорошо, несмотря даже на постоянную тошноту и спазмы в желудке.— Нам необходимо выпить, — говорит Мэрилин, снова обретая решительность. — Я за рулем, но бокал могу себе позволить. К черту! Бери сумочку. Идем в паб.— Но Ава… — бормочу я.— …уже не ребенок, — заканчивает она. — Я тебе все время говорю: дай ей побольше личного пространства. Ты собирайся, а я пока пописаю. Давай.Я забираюсь в кровать в двенадцатом часу. Чувствую себя лучше, чем в любой из дней прошедшей недели. Паб был хорош, старомодный, уютный, никто не обращал на нас ни малейшего внимания, и это напомнило мне, что вся историй с Авой и рекой, кроме нас, никого больше не интересует, люди живут своими нелегкими жизнями. Мы перемыли косточки Джулии, потом Мэрилин выпытывала у меня, что Ава собирается делать летом и в шестом классе, потом мы поговорили о Саймоне: он прислал мне эсэмэску — спрашивал насчет еще одного ужина, и я согласилась. Мы хорошо посидели, но как только я расслабилась, то почувствовала себя разбитой и усталой и принялась зевать. Облегчение и освобождение. Ты выматываешься до предела оттого, что целыми днями завязана в узел, и от жизни в режиме «дерись-или-беги». Я потеряла навык нормальной жизни.Я не пожелала Аве спокойной ночи, слишком устала, чтобы допустить очередную грызню с ней. Я отчаянно цепляюсь за эту призрачную ленточку спокойствия. Если мне удастся уснуть до того, как тревога вернется, то у меня есть неплохой шанс хорошо отдохнуть и утром все будет выглядеть лучше. Отдых — хороший лекарь. Солнце — хороший лекарь. Я позволю Мэрилин играть первую скрипку в деле Джулии. И, как она говорит, мы не будем предъявлять никаких обвинений, пока у нас не появятся доказательства. Улики. Я не хочу думать об уликах. От этих мыслей снова начинаю волноваться.Хотя на улице тепло, я закрываю окно и подтягиваю колени и одеяло до самого подбородка. Становлюсь маленькой. Я закрываю глаза и начинаю глубоко дышать. Представляю себя последним оставшимся в мире человеком. Так я чувствую себя в безопасности. Я последний человек в мире. Только я. Одна. Я плыву.— Ма?Я умерла для мира, и, когда Ава трясет меня за плечо, я вздрагиваю и просыпаюсь. Плохо понимаю, где я, но выпрыгиваю из кровати так, будто моя жизнь зависит от этого. Щурюсь на ярком свете. Уже день? Нет, занавеси задернуты. Значит, она включила свет. Голубоватая белизна проникает сквозь ткань на кромках, значит уже утро.— Дурь какая-то, ма. — Ава — сгусток энергии, она возбуждена, все еще в шортах и футболке, только что из кровати. Я ничего не понимаю, но мое сердце пускается вскачь, стучит мне в ребра. «Нет! Нет! Нет! Пожалуйста, нет!»— Правда, это какая-то дурь. — Дочка почти у окна, и мне хочется оттащить ее оттуда, уложить под одеяло, спрятаться там вдвоем. Она смеется.— Кто бы мог подумать, что всех этих людей будет интересовать то, что я сделала? Подумаешь, дела! Но ты посмотри, ма, посмотри! — Она откидывает занавеси. — Видишь?Я слышу их через двойные стекла. Крики. Треск разбиваемых лампочек. Гомон гиен. Я не шевелюсь.Ава поворачивается ко мне, ее лицо залито светом, искрится.— Смотри.Я не двигаюсь. Я замерла. Внизу звонит звонок. Долгий звонок. Начинает трезвонить телефон. Шум. Весь этот шум наполняет меня, душит, словно топь. Дыхание вырывается клочьями.— Мама? — Ава хмурится. Она на другой от меня стороне вселенной. — Что с тобой?— Отойди от окна.Голос мой не звучит — скрежещет. Это совсем не я.Что случилось?Она подходит ближе. Я хочу обнять ее. Сказать, как сильно ее люблю. Но я этого не делаю. Я слышу выкрики снаружи.— Они здесь не из-за тебя.Я глотаю комок в горле, я тону в этом шуме, сдаюсь ему. Сдаюсь всему.— Шарлотта! Шарлотта! Сколько ты здесь прожила, Шарлотта? Ава — твой единственный ребенок?Мой мир рушится, словно и не существовал никогда.— Они здесь не из-за тебя, — повторяю я. — Они пришли за мной.

Часть IIГлава 25ПОСЛЕ«Требования к условно-досрочному освобождению Шарлотты Невилл, 1998 год:1. Она соглашается находиться под наблюдением того надзирающего лица, которое будет назначаться для этой цели.2. По освобождении она обязана явиться к надзирающему лицу, назначенному для этой цели, и обязана являться к этому лицу в соответствии с его указаниями.3. По требованию надзирающего лица условно-досрочно освобожденная, она должна допускать его в свое жилище по адресу проживания.4. Она обязана первоначально поселиться на тех условиях, которые будут определены министерством внутренних дел, а впоследствии — как то будет установлено ее надзирающим лицом.5. Она обязана согласовывать свою работу, в том числе волонтерскую, с надзирающим лицом и сообщать названному лицу о любых переменах или потере работы.6. Условно-досрочно освобожденной не разрешается выезжать за пределы Соединенного Королевства без полученного заранее разрешения надзирающего лица.7. Она должна вести себя подобающим образом и не совершать ничего, что могло бы негативно сказаться на результататх надзора, призванного защитить граждан от любой угрозы их безопасности и обеспечить успешное возвращение условно-досрочно освобожденной в общество.8. Она обязана оставаться под клиническим наблюдением доктора N или любого другого судебного психиатра, который может быть назначен впоследствии для обеспечения такого наблюдения.9. Ей запрещается посещение города-графства Южный Йоркшир без предварительного письменного разрешения надзирающего лица.10. Ей запрещаются контакты или попытки наладить связь с N.11. Ей запрещается проживать или останавливаться на ночь в доме, где проживают дети, не достигшие шестнадцатилетнего возраста, без предварительного письменного разрешения надзирающего лица.12. Ей запрещаются несанкционированные контакты или участие в какой-либо работе или другой организованной деятельности с детьми, не достигшими двенадцатилетнего возраста, без предварительного письменного разрешения надзирающего лица».Глава 26ЛизаВсе так или иначе должно было выйти наружу.Но вышло хуже, чем я могла себе представить. Хуже, чем в прошлый раз. Это ужасно, и я заслуживаю этот ужас. Ничто для меня никогда не будет хуже моей собственной вины, моих собственных снов, моей собственной потребности в наказании. Я заслуживаю эту боль, и я могу совладать с ней на свой собственный манер. Я ее поглощаю. Я ее заслужила. Но не Ава. Не моя детка. Она не заслуживает этого. Ее мир тоже рухнул, а она-то ни в чем не виновата.Я никогда не думала об Аве как о девочке с моей кровью. Просто радовалась тому, что она рядом, что она так не похожа на меня, на Шарлотту. Дочка с первого дня полюбила школу. Она гордилась своей маленькой школьной формой. Всегда была целеустремленной. Нацеленной на успех. Я никогда не знала от нее никаких беспокойств, ну, скажем, серьезных беспокойств. С ее первой улыбки — только радость. Она была прелестна, всегда готова улыбнуться. Дурные настроения у нее всегда были в форме легкого ветерка, а не темного шторма. Она была похожа на Даниеля.Теперь, в этом неистовстве, теперь, когда она все знает, она вся моя, и сердце мое разбивается заново. Поначалу происходило столько всего, что и говорить было нельзя, мы были ошарашенными зомби, когда Элисон и другие ворвались в дом, передвигая нас, как манекенов, — «Ма, что происходит? Почему они называют тебя Шарлоттой? Кто такая Шарлотта?» — посадили нас в разные машины, на головы накинули одеяла, и наши жизни растаяли в темноте, а потом наконец мы приехали в это маленькое сырое жилье, которое напоминает мне о первой квартире, все острые кромки прошлого со всех углов вонзились в меня.Я стою, замерев, а она кричит на меня. Хотелось бы мне заплакать. Они сказали ей, чтó я сделала. Как я могу объяснить это Аве, когда я и себе-то не могу объяснить? Я думаю о моей сказке, о моих замененных клетках, о моем новом «я» и чуть ли не хохочу истерически. Грязь. Вина. Клетки Шарлотты не заменить никогда. Она там, всегда, под слоями, в которые я поместила себя.— Ты вызываешь у меня отвращение! — Ава плачет, но ее слезы — что-то животное и дикое, ее лицо в красных пятнах, а волосы, все еще растрепанные после сна, похожи на куст вокруг ее хорошенькой головы. — Как ты можешь говорить, что любишь меня? Как ты вообще кого-то можешь любить? Ты вызываешь у меня отвращение! Ты вызываешь во мне отвращение к самой себе! Почему ты не сделала аборт, когда забеременела мной?Я делаю маленький шаг вперед, к эпицентру ее ярости. Хочу обнять ее. Хочу, чтобы она ударила меня. Хочу сделать что угодно, только чтобы ей стало легче.— Не приближайся ко мне! — От ее крика я вздрагиваю. Элисон маячит в дверях. Она знает, Аве это необходимо. Я знаю, что ей это необходимо. — Не подходи ко мне! Я тебя ненавижу!А потом она исчезает, бросается прочь, хлопает дверью.Я не двигаюсь. Не могу. Неужели для меня наконец наступило правосудие? Моя детка, единственное хорошее, что я сделала, мой маленький шанс на искупление, ненавидит меня. Она жалеет, что родилась от меня. Я уничтожила ее жизнь. Я уничтожаю все. Как мне сказать ей, что я хочу распутать все это, открутить назад? Остановить себя. Покончить с собой до того. Как мне сказать ей, что он снится мне постоянно и каждый раз это уничтожает меня? Как мне сказать ей хоть что-нибудь, чтобы это не звучало как нелепая попытка самооправдания, мольба о прощении, хотя я знаю, что мне не может быть прощения? Я никогда не пожелаю себе прощения.Я не очень возражаю против ее ненависти. Я всегда думала, что это когда-нибудь случится. Все те страхи, беспокойство, понимание того, что найти человека не составляет труда… Глупо было предполагать, что Ава пройдет по жизни в счастливом неведении. Но я надеялась, что это случится позднее. Когда она вырастет и будет жить собственной жизнью, которую невозможно будет взять и изменить только ради того, чтобы защитить меня. Я в ужасе от ее ненависти к себе. И не могу допустить, чтобы она ненавидела себя. Неужели мне нельзя было иметь ребенка? Хотеть кого-то, кого я могла бы любить? Кто мог бы любить меня? «Ах, Шарлотта, ты эгоистка. Ты вечно чего-то хочешь».— Она успокоится, — говорит Элисон, она входит и включает телевизор, словно он может меня отвлечь и вернуть хоть какое-то подобие нормальности. — Мы предоставим ей какую-нибудь помощь. Поможем вам обеим. — Она смотрит на меня с жалостью, но я ее почти не вижу. Я уже глубоко погружаюсь в себя. В мой персональный ад. — Я приготовлю тебе чашечку чая, — говорит она.Не думаю, что Ава успокоится. Я знаю эту ярость. Она напоминает мне Шарлотту. Ведь в конечном счете она моя девочка, и это ужасает меня сильнее всего. Я знаю: такая ярость может привести к ужасным последствиям. Может оставить человека с раскаянием, похожим на могильный камень, который придется тащить на себе всю жизнь, заслуженно надрывая спину и душу.Все так или иначе должно было выйти наружу.Глава 27СЕГОДНЯМэрилинОт яркого света в офисе у меня разболелась голова, от бессонницы пульсирует в глазах. Это не мигрень — настоящих мигреней у меня не случалось с подросткового возраста, что бы я ни врала Пенни, когда мне нужно взять денек-другой, — это полное эмоциональное опустошение. Я ничего не чувствую, словно у меня в мозгу нарушены межнейронные связи, и, кроме того, ощущение постоянной тошноты из глубины желудка.Я выключаю радио и еду в тишине. Нахождение здесь, в трафике, — это для меня максимальное приближение к покою и миру. Хоть какое-то время наедине с самой собой, когда я могу подышать свободно. Попытаться переварить все. Хотя на работе никто ничего не говорил, я чувствовала этот словесный гул в воздухе. Сверху рабочие документы, а под ними открыты новостные порталы. Этот молодняк, который даже помнить не может 1989 года, выливает на вас массу подробностей. Шепоток. Охи-ахи. Взгляды искоса друг на друга, когда они обнаруживают что-нибудь новенькое. Какую-нибудь жуткую деталь истории, которая теперь стала частью их жизни.Ссылок мне никто, конечно, не присылал. Я думаю, Пенни сказала, чтобы они этого не делали. Наверно, она хотела добра, но получилось только хуже — отделило меня от всех. И я ведь дома все сама нашла, лазала по сайтам, пока глаза не начало жечь. Но здесь по-другому — Стейси, Джулия, все новенькие и даже Тоби получают кайф. Для них это чужое. Лиза — нужно перестать называть ее Лизой — была для них чужой.И все же я не позволяю никому из них увидеть, как мне плохо. Ах как я поднаторела за долгие годы в таких делах — скрывать, что с тобой происходит. Вот я и делаю вид, подобающий данному случаю. Всегда вместе. Ничто не может смутить Мэрилин. Гвозди из нее делать. Вот она — я.Единственная слабость в моей броне — я опоздала сегодня, но они думали, что я вообще не приеду. Эта новость задела всех нас, но меня просто ошеломила. Потом меня вырвало. У меня смутное воспоминание о том, как я плачу, чуть не истерически, и пытаюсь позвонить Аве — боже мой, бедняжка Ава! — прежде чем Ричард понял, чтó я делаю, и отобрал у меня телефон. Я все равно попала на автоответчик. Услышала его щелчок, а потом Ричард отключил телефон. К тому времени, когда мы закончили обсуждать все это, я уже больше чем на час опаздывала, пропустила сообщение от Пенни — она предлагала мне взять свободный день, если я хочу, а когда я приехала, она уже недвусмысленно предупредила всех не говорить с прессой — ведь они неизбежно начнут звонить, — отправлять всех озабоченных клиентов к ней и пытаться делать вид, будто ничего не случилось. Я вошла вовремя, чтобы услышать ее последнее замечание: она предупреждала, что никому не позволит испортить репутацию фирмы.Нужно отдать Пенни должное, она в сложных ситуациях всегда на высоте, но все же она посмотрела на меня подозрительно, когда я вошла, хотя ей было далеко до тех взглядов, какими удостоили меня другие. Так смотрят на человека, которому сочувствуют, но которого и опасаются, поскольку он может быть заразен. Улыбки у всех были слишком натянутые, а их озабоченность поверхностная. Они скорее любопытствовали, чем тревожились. «Как это для тебя тяжело. Ты, наверное, чувствуешь себя ужасно». А под всем этим скрывалось тайное, невысказанное: «Ты знала?» Пошли они в задницу, если хотят спрашивать. Во мне зреет злость. Хорошее чувство. Лучше остальных в любом случае.В конечном счете Пенни отпустила нас на полдня, а сама обзвонила всех клиентов Лизы, изо всех сил стараясь уверить тех и других, что им не о чем беспокоиться. Я не стала спрашивать ее про Саймона Мэннинга, и она о нем не сказала ни слова, словно, если мы будем помалкивать, он за своей занятостью ничего и не заметит. Но Пенни не знала, что Лиза — Шарлотта, Шарлотта, не Лиза — ужинала с ним. Получила от него приглашение.Я спросила Пенни, не помочь ли ей со звонками, она сказала — не надо, лучше, если звонить будет она сама. Наверное, так оно и было, но она неловко скосила глаза, отчего мне захотелось заорать: «Я не Шарлотта Невилл! Она провела меня так же, как и всех вас! И даже больше!»Только когда я брала плащ и сумку, Пенни появилась снова.— Мне нужно проверить тебя в ДБС[34]. — Она не отходила от двери, явно чувствуя себя неловко. — Я не делала ДБС, когда принимала тебя и Лизу. Была занята — дел выше головы, и у меня не было оснований, чтобы… ну, она мать-одиночка. Хорошо владеет языком. Хорошие рекомендации. — Пенни пожала плечами, и я поняла, почему она так стремится поскорее покончить с этим. Она могла это предотвратить. Я ей сочувствую. Только что открыла второе отделение, ввязалась в финансовые риски, а все может полететь к чертям, потому что она не провела одной проверки на криминальное прошлое.— Да, конечно, — ответила я. — Я заполню бланк завтра утром. — Сказала так, будто не было никаких сомнений, что я приду. Старая, добрая, надежная, эффективная Мэрилин. Золотую звезду мне.— Ты в порядке? — спросила она у меня.Что я могла ответить? Я кивнула, сказала, что потрясена, как и все.Свет на светофоре сменяется на зеленый, но я трогаюсь с места только после того, как машина сзади начинает сердито гудеть. Мой шок не похож на шок всех остальных. Все остальные не были лучшими друзьями Лизы. Я снова думаю о пропущенном обращении в СРБ[35]. Одна простенькая бумажка могла бы изменить все. Лиза, возможно, никогда бы не устроилась на такую работу — ведь поддельная личность не пройдет проверки в полицейском архиве. Я бы никогда с ней не познакомилась. Не было бы десяти лет дружбы. Этого никогда не было бы. Сворачивая на подъездную дорожку, я пытаюсь открутить назад прошлое, исключить из него Лизу. Не получается. Она так вплелась в меня, что это невозможно.Слава богу, никакой прессы у дома нет. Вероятно, они сейчас в школе и у друзей Авы. Бедняжка Ава! Они еще не разобрали жизнь Лизы настолько, чтобы увидеть там меня, но это неизбежно. Даже когда я мысленно пытаюсь дистанцироваться от нее, прошлое накатывает на меня — дни рождения Авы, смех над «Танцами со звездами» в прошлом году с одновременным поеданием блюд из китайского ресторана, вино после работы. Все так повседневно, и все же мне нравилось. Мне это было нужно.Горячие слезы обжигают мое лицо. Сколько из этого было ложью? Где кончилась Шарлотта и началась Лиза? Я не могу соединить их в одно лицо. Злобный ребенок, который совершил это ужасное, страшное преступление, и робкая женщина, которая постепенно заняла такое важное место в моей жизни. Шарлотта и Лиза. «Лизы никогда не существовало», — снова говорю я себе и ощущаю новую волну скорби. Нет, она существовала, но была ненастоящей. Теперь она исчезла, и я больше никогда ее не увижу. Ничего не могу с собой поделать, но я скорблю по нашему прошлому, хотя и делаю вид, что все прекрасно. Иллюзии могут быть ложными, но любовь настоящая.Лиза была моим лучшим другом, и я ее любила. Но что мне делать с этим? Что это говорит обо мне?Мне не стоит удивляться, думаю я, устало выходя из машины, вижу «сааб» Ричарда, он все еще стоит перед гаражом. Я взяла себе привычку влюбляться в иллюзии. У меня болят ребра. На сей раз они не сломаны — только синяки. Опыт учит разным видам боли, но спина у меня болит, и темно-фиолетовая бабочка образуется на левом боку.«Ты понемногу тоже лгала Лизе, — говорит тоненький голос у меня в голове. — Идеальный брак, которым она так восхищалась». Я заставляю этот голос замолчать. Это дело личное. Перед тем как открыть дверь, я делаю глубокий мучительный вдох.Только когда Ричард засыпает, я неслышно спускаюсь вниз. Он вернул мне мой телефон, и на кухне безупречный порядок — он все вымыл и убрал после обеда, который сам приготовил. Мои нервы натянуты. Что-то тут не так. Он так быстро не успокаивается — за слепой яростью обычно следуют минимум двадцать четыре часа холодного бессловесного обращения. Только после этого наступают раскаяние и сожаление вместе с выворачиванием наизнанку событий, и каким-то образом получается, что во всем виновата я, потому что «ну ты же знаешь, какой я бываю». На сей раз все как-то очень уж быстро.Это должно насторожить меня, но я слишком устала, чтобы разгадывать, что он надумал. Я ставлю чайник. В голове у меня Лиза и мой собственный позор: я лучшая подруга и потому должна была знать. Но я смотрю на подставку для ножей и думаю о Ричарде наверху, спрашиваю себя, сколько нужно времени, чтобы довести человека до убийства. Господь свидетель, я должна быть близка к этому, но, сколько бы он ни выколачивал из меня любовь, я бы не смогла его убить. Я выкидываю пакетик от чая в мусорное ведро и вижу в нем то, что осталось от былых отношений. Нет, Ричард не успокоился.Одним глазом я поглядываю на лестницу, пытаясь еще раз набрать номер Авы. Я люблю Аву, как только можно любить ребенка. Вероятно, я больше не смогу любить Лизу, но Ава остается в моем сердце. Мне нужно что-то в сердце.На этот раз автоответчик молчит. Просто гудки в никуда. Словно ее никогда и не было.Глава 28АваЭто мгновение снова и снова прокручивается у меня в голове. Мама смотрит на меня. Я смотрю на нее: «Почему они называют тебя Шарлоттой? Кто такая Шарлотта?» У нее на лице выражение испуганного кролика с широко распахнутыми глазами.Даже после того, как кирпич прилетел в окно и меня затолкали на заднее сиденье фургона и отвезли в полицию, потом оттуда тайно в это убогое жилье, я не очень поняла, что все это значит. Теперь я все прочухала и скрылась за стеной ярости, боли, страха и еще тысячи эмоций между ними.Ненавижу этот дом. Здесь не такой запах. Не как дома. Мне плохо без моей спальни. Здесь в комнате нет дивана с удобной спинкой. Это какое-то чужое место с чужими людьми, и я здесь самая чужая из всех. Все изменилось. Вся моя жизнь исчезла, и это несправедливо. Я ни в чем не виновата. Я ничего не сделала. Я это ненавижу. Я их ненавижу. Я ее ненавижу. Мне не хватает моей мамы, которая, казалось мне, была немного слезливой и приставучей, но она была моей мамой, мы иногда вместе смеялись, и я знала: она меня любит. Но не эта женщина. Чужая. Я не хочу, чтобы ее кровь была частью моей. Я не хочу быть частью чудовища.Когда моя дверь закрыта — а она почти все время закрыта, — я все еще слышу их голоса, скрип пола под их удобной обувью, когда они ходят. Там, вероятно, человека четыре-пять, но ощущение такое, что их больше. Двое из полиции. По крайней мере, один — психарь, я знаю, потому что она пыталась говорить со мной, но я отказалась. Если тут кто и псих, то не я. Она много времени сидит в гостиной с ма… с Шарлоттой. Хотя она почти ничего и не говорит, кроме «да» и «нет». Она, как зомби, сидит там, смотрит на орущий телик. Вид все такой же жалкий, словно напялила на себя мамину кожу. Нет, я больше на ее приемы не куплюсь. Почему кто-то должен ее жалеть? Она ведь сделала это. Она убийца. Это она — я даже не могу заставить себя произнести это вслух — совершила то, что совершила. Почему за это должна платить я?Я хочу, чтобы мне вернули мой айфон и айпад, но Элисон сказала «нет», пока они не решат, что делать с ней. И со мной. Они требуют, чтобы газеты перестали печатать мои фотографии, но по их приглушенному разговору за дверью моей спальни мне кажется, что все это полная фигня. Они не знают, что с нами делать.Мне не нужна новая личность. Я хочу быть самой собой.Элисон назначена надзирать за Шарлоттой. Я их всех ненавижу, этих чужих людей, но если бы не ненавидела, то, может, Элисон мне немного понравилась бы. Когда я в ярости кричу на нее, говорю, что хочу увидеть моих друзей, она смотрит на меня со странной смесью доброты и жалости. Она все твердит, что я должна потерпеть. Ей легко говорить.Меня подташнивает. Правда, меня сейчас все время немного подташнивает. Это еще одна проблема, которую я не могу решить, потому что тогда придется всем рассказать. Как, спрашивается, я смогу разобраться с этой тонкой голубой полоской, когда я заперта тут, словно в клетке?Я знаю: все еще хуже из-за того, что я виновата во всем. Технически все это началось, когда кто-то, какой-то аноним, позвонил и сказал, что узнал ее лицо на одной из фотографий со мной у реки. Элисон говорит, что это просто невезение. Случайность, вероятность которой — единица на миллион. Настроение у меня от этого не улучшается. То, что я сделала, определило для всех газет взгляд на эту историю: «Дьяволица-мать и ангелочек-дочь. Детоубийца и детоспаситель». Они разводят наши жизни. Я вроде как всегда хотела стать знаменитой на манер «Фактора икс»[36], как этого хотят все, но я никогда не думала, что оно так повернется. Что думают мои друзья? Скучают ли по мне? Наверно. Я уверена: они хотят увидеть меня не меньше, чем я их. Я думаю о Джоди, представляю, как она говорит: «Ну, это поднимает «Клуб стремных мамочек» на совершенно новый уровень!» Я думаю об этом и со смехом, и со слезами. Я кутаюсь в свою ярость и ничего не делаю.Мой аккаунт в «Фейсбуке» уничтожен. И в «Инстаграме». Когда Элисон сказала мне об этом, на ее лице было написано, что мои шансы открыть новый ничтожны. Маловероятны, да? Кто-нибудь найдет меня, а потом найдет и ее, а в результате громадные суммы государственных денег пойдут коту под хвост.Больше никаких социальных сетей. Это похоже на погружение в бесконечную ночь. За что я наказана? Ее наказание я могу понять. У нее все равно нет никаких друзей, кроме Мэрилин, которая тоже, может быть, ее теперь ненавидит. Она почти не пользовалась телефоном. Я уж не говорю про Интернет. Я другая. Я жила в Сети. Мы живем в ней. Больше никаких «МоихСук». Никакой «Великолепной четверки». Может быть, я их больше никогда не увижу. До восемнадцатилетия, наверное, а мы все к этому времени изменимся. У меня это в котелке не укладывается, но я уже почти, почти могу принять это как данность, к которой я должна привыкать.Но теперь без него. Это исключено. Я хочу разрушить этот дом всей своей накопившейся злостью оттого, что я не могу связаться с ним. Что он думает обо все этом? Будет ли он все еще любить меня. Или будет думать обо мне как о фрике? Или с ума сойдет от беспокойства обо мне? А наша встреча? У нас все было подготовлено. Что теперь? Я должна быть там. Должна. Я сделаю все, что необходимо. Нужно начать думать в этом направлении. Как взрослая. Женщина, а не девочка.Из кухни до меня доносятся голоса, потом тихий стук в мою дверь. Элисон просовывает внутрь голову.— Чашечку? — спрашивает она.— Спасибо, — киваю я и улыбаюсь.Она удивлена отсутствием у меня мрачности, улыбается мне в ответ.— Я выйду через минуту, — говорю я.Элисон закрывает дверь, а я откидываюсь на подушки и смотрю на жуткие вихри гипсовых рисунков на потолке. Мне нужно, чтобы все они ушли. Ненадолго. На одну ночь — не больше.Громко вещают круглосуточные теленовости в соседней комнате, словно она может утопить все случившееся, утонув в новостях. Я глотаю злость и боль, которые требуют, чтобы я бросилась туда и опять обрушила на нее свою ярость. Крики ничего мне не дадут. Я должна быть любезной. Я смогу, если буду знать, что так мне удастся вырваться к нему. Ради него я готова на все. Кроме него, у меня ничего не осталось.Я его люблю.Глава 29ПОСЛЕ2000Он всегда приходит по вторникам, и в эти дни она идет на работу быстрее, словно, придя раньше, скорее увидит его. Она знает, что это глупо, но все равно ускоряет шаг. Нет, она не говорит с ним. По-настоящему не говорит. Она не знает, что ему сказать, а потому бормочет ответы на его вежливые вопросы, краснеет и неуклюже отправляет в печать то, что ему нужно. И тем не менее больше всего она любит вторники. Вторник — ее воскресение.Случаются дни, когда светит зимнее солнце, небо яркое и чистое, дни, похожие на сегодняшний, и тогда она почти что верит: она вовсе не из того прошлого. Она представляет себе свою «легатированную жизнь» — так это называет Джоанна, инспектор, надзирающий за нею, — как невидимую татуировку, нанесенную на ее кожу, татуировка медленно впитывается внутрь, становится ее частью. Она нашла в словаре слово «легат», оно означает «завещание», «дар». Дар в виде новой жизни. Ей нравится думать об этом так. Она чувствует себя особенной. Она с детства была на попечении. Побывала у нескольких приемных родителей. Она не любит говорить о своих настоящих родителях и не имеет с ними связи. Все это так близко к правде, она чуть ли не сама верит.Случается, прежняя отвага накатывает на нее, и тогда она украшает свою новую жизнь историями, сочиненными по фотографиям, которые проявляет. Фотографии — часть того, почему ей так нравится ее нынешняя работа. Видеть все эти счастливые мгновения, выходящие из машины. Картинки жизней, которые она никогда не будет знать. Отпускные снимки на морском берегу. Дни рождения детей. Тинейджеры, развлекающиеся в барах и клубах. Она иногда изучает их. Косметика, одежда, улыбки. Руки на плечах друг у друга. Ярко горящие глаза. Она пытается повторить их позы дома перед зеркалом, хотя и чувствует себя при этом глупо.Как-то раз ей попалось несколько «других» фотографий — ни на что не похожих. Мистер Бертон сказал ей, что в них нет ничего противозаконного, какими бы отвратительными они ни были, их нужно упаковать, как и все остальные. Но он, однако, пометил конверт и, когда клиент пришел за фотографиями, сам его обслуживал, и она знала: он сказал «по-мужски», что ему не нравится, когда его молодая помощница видит подобное, и, возможно, клиенту стоит приобрести цифровую камеру, тогда он сможет печатать свои снимки дома. Мистер Бертон хороший человек.Ее дни похожи один на другой, и это ей тоже нравится. Потускнел даже переполнявший ее ужас нескольких первых месяцев, когда она пыталась вписаться в мир, и она вот уже год как живет в своей маленькой квартирке над магазином проката DVD-дисков, платит арендную плату, живет по средствам и ни разу не обратилась за помощью. Все явно «очень довольны ее успехами». Даже министр внутренних дел. Он темное облако. Ей не нравится, что министр внутренних дел интересуется ее успехами. Это напоминает ей о том, кто она по своей сути — мясистая красная плоть под кожей. Она носит свою легатированную жизнь как плащ-невидимку в «Гарри Поттере».Она забывается в повседневности, и ей нравится размеренность жизни. Подъем, работа, дом, чай, кровать, все сначала. Ей нравится планировать траты из той нищенской суммы, которая остается у нее после выплаты аренды. То, что она может потратить на еду. Нравится решать, какую консервную банку она возьмет с полки. Складывать. Подсчитывать оставшиеся пенсы. В этом есть глубокое удовлетворение.Она не просыпалась с мокрыми простынями вот уже целых девять месяцев, хотя на матрасе у нее и лежит полиэтиленовая пленка. Она не уверена, что смогла бы спать без привычного шуршания. Ей почти двадцать три, и она наконец перестала писать в кровать. Из всего, чего она добилась, — работа, свидетельство об окончании колледжа — этих знаков ее нового «я» — более всего она гордится победой над энурезом. Джоанна говорит: тот факт, что она интегрируется в свою новую жизнь, — хороший знак. Словно мир подвинулся, чтобы освободить место для нее, квадратики лего сомкнулись вокруг.Ей нравится Джоанна. Она ей друг? Она воспринимает ее как друга. Она была рядом во время всех ее взлетов и падений после освобождения. Один из ее страхов, что Джоанна получит новую работу или переедет.Страхи сильнее всего в дни после сновидений. Теперь, когда она пытается не принимать таблетки, которые ей дали, сновидения посещают ее чаще. Таблетки, которые успокаивают, таблетки, которые помогают ей спать, таблетки, после которых она чувствует себя полуопустошенной. Пока она принимала таблетки, сновидения посещали ее не так часто, но и просыпаясь теперь в ужасе и страхе, она считает, что это заслуженно. Она не может представить себе свою жизнь без сновидений. Без них было бы еще хуже. Да, они напоминают о прошлом, но еще они похожи на фотографии, которых у нее нет. Это способ увидеть Даниеля не на газетной фотографии. Это способ подержать его за руку.Но после них она испытывает жуткий страх, ей словно липкую ленту наклеивают на лицо. Всегда эти страхи. Джоанна уедет. Ее узнают. Она совершит какую-нибудь ошибку. Снова станет Шарлоттой. Опять сделает что-нибудь ужасное, хотя она и уверена, что не сделает, не может.В начале, когда каждый шаг за пределами безопасного жилища заставлял ее замирать и дрожать и она каждый раз сомневалась, перед тем как самой открыть дверь, Джоанна сказала ей кое-что, отчего ее страхи поослабли. Слова Джоанны стали для нее талисманом. Джоанна сказала, что клетки человеческого тела постоянно заменяются. Она сказала, что за семь лет человек обновляется полностью. Так что фактически ко времени ее освобождения она стала совершенно другим человеком — не тем, каким была, когда это случилось.Сегодня вторник, этот день не для темных мыслей. Сегодня у нее в желудке завязывается другой узел. Не пронзительная боль ее тревог, а пузырьки, как в детском шампанском. Вторник — его день. Десять минут ярких красок среди безликих серых тонов ее жизни.Сегодня, придя за своими брошюрами, он чуть медлит у ее стола. Она не может заставить себя посмотреть на него, а он старается завязать вежливый разговор, и она кивает, бормочет ответы и беспокоится о выбившейся пряди волос за ее горячим ухом. Она видит, что мистер Бертон наблюдает из своего кабинета. Но делает это без озабоченности или раздражения. Он снисходительно улыбается. Он словно знал, что это случится, и для нее это потрясение, потому что сама она совсем ничего не знала. И когда напряжение между ними становится почти невыносимым, он задает ей вопрос. Ничего из ряда вон. Просто не хотела бы она посидеть с ним как-нибудь в баре. Фейерверки взрываются в ее голове. Он не приглашает ее на ужин, и она этому рада. Ужин — это уж как-то слишком, и она не уверена, что знает, как должна себя вести, если ее «приглашают на ужин». Выпить немного — прекрасно. Она уже делала это с Анни, которая приходит помогать по субботам. Ее кожа горит ярко, как маяк, когда она кивает. Ее румянец отвечает краскам мира. Он улыбается, его глаза светятся, они договариваются на пятницу.Весь тот день улыбка не сходит с ее лица. Это всё новые клетки, говорит она себе. Начало нового века. Ей нужно принять дар новой жизни. Новые начала. Впервые за долгое время она чувствует себя счастливой.Глава 30СЕГОДНЯМэрилинСаймон Мэннинг обаятелен не на тот манер, на какой хочет быть обаятельным Тоби, он из тех мужчин, которые улыбаются, потому что на подсознательном уровне знают, как улучшить настроение другим. Сделать так, чтобы они чувствовали себя легко. Это редкий дар. Но сегодня, когда он выходит из кабинета Пенни, все морщины на его лице проявляются. Он ни на кого не смотрит, хотя, вероятно, и знает, что все глаза устремлены на него. Встреча не была запланирована. Иначе Пенни провела бы ее в переговорной, чтобы не было столько любопытствующих глаз. Он своим приходом застал ее врасплох.Мэннинг уже в лифте, когда я вдруг срываюсь с места и устремляюсь за ним, вторая кабинка свободна, стоит на нашем этаже. Я бросаюсь в нее, нажимаю кнопку вниз. Дверь закрывается целую вечность, а сердце колотится у меня в груди как сумасшедшее. Боюсь упустить его. Не знаю, что я ему скажу, если все же успею, но мне необходимо что-то ему сказать. Раздается пинг лифта, и я бегу по сверкающему плиточному полу к вращающимся дверям.— Постойте!Он собирается сесть в машину, когда я останавливаю его. У него холеный «ягуар». Ричард хотел бы иметь такую машину. Ричарду бы Саймон Мэннинг ох как не понравился. Мэннинг — это то, чем бы хотел быть сам Ричард. Обаятельный. Прямолинейный. Успешный. Господи Боже, сделай так, чтобы Ричард не увидел меня сегодня. Не допусти, чтобы он увидел это!— Постойте! — повторяю я, и он поворачивается.Я чувствую, что готова расплакаться. От этой погони у меня болят ребра, и я так устала носить маску холодного спокойствия. Будто все прекрасно. Если кто и может понять, что я чувствую, так это Саймон. Он получил такую занозу. Она у него внутри. Комочек грязи, проникший в него.— Я тороплюсь на встречу, — говорит он.— Чушь собачья! — Эти слова срываются у меня с языка, прежде чем я успеваю перехватить их, ну да и черт с ним! Если он забирает свой заказ из ПКР, значит — забирает. Моя брань ничего не изменит. — Я вас не виню в том, что вы не желаете здесь задерживаться, — Господь свидетель, я тоже сейчас не получаю от этого ни малейшего удовольствия, — только не врите мне. У вас есть время, чтобы поговорить.— Я на самом деле должен быть в другом месте.— Вы разрываете договор с нами? — Мой взгляд так же прям, как и мой вопрос, и его характер не позволяет ему скрыть неловкость. — Потому что, если разрываете, это несправедливо. Это несправедливо по отношению к Пенни, несправедливо по отношению в фирме, и это несправедливо по отношению ко всем тем людям в наших журналах, которые с нетерпением ждут приличного рабочего контракта. Им нелегко приходится. Многие из них — люди, которые оказались не у дел. И нужно отдать справедливость Лизе, она…— Отдать справедливость Лизе?Его глаза широко распахнуты, и я не знаю, что в них: шок, или злость, или и то и другое, — и я молча кляну себя за эти слова.— Я имею в виду — в данном контексте. Многие из этих людей не были бы замечены никем другим. Она сражалась за них. Убеждала учиться на всех бесплатных курсах. И они стали одними из самых надежных наших работников. — Я замолкаю, мой пыл сходит на нет. — Послушайте, — говорю я. — Знаю, она вам нравилась. Знаю, вы какое-то время флиртовали, и она рассказала мне о вашем с ней ужине. — Я вижу блеск злости в его глазах, словно я собираюсь его шантажировать, поэтому просительно поднимаю руки. — Я не собираюсь никому ничего говорить. Поверьте мне, я вообще не хочу говорить о ней. — Слезы жгут мои глаза. — Потому что просто не знаю как. Десять лет дружбы вырваны из меня, и у меня такое ощущение, будто она умерла, к чертям, но все смотрят на меня, будто я каким-то образом должна была знать, будто она даже сказала мне что-то. Но господи, как я могла знать что-то такое? Кто может подумать, что человек на такое способен?Он прислоняется к своей машине, а я утираю выступившие слезы.— Я всегда гордился тем, что меня не провести, — тихо говорит он. — Понимаете, я это сразу чувствую. У меня у самого есть прошлое. Я сразу вижу мошенника. Поэтому у меня и дела идут хорошо. Я вижу людей насквозь. Но на сей раз… Я не думал… Чувствую себя идиотом.Он уязвлен, это видно. Его мысли быстро перенесли его вперед, в ситуацию «а что, если бы?». А что, если бы он женился на ней и это всплыло? Как бы это сказалось на его бизнесе? На всем, ради чего он работал не покладая рук? Сказала бы она ему? Как бы он чувствовал себя, если бы влюбился в нее? А что, если бы; а что, если бы; а что, если бы…— Я думаю, что больше никогда не смогу подружиться, — говорю я. Мысль ужасная, темная и одинокая, но как я теперь смогу так близко сойтись с другим человеком? Сможет ли кто-нибудь заполнить ту пустоту в моей жизни, которая образовалась с уходом Лизы? — И хуже всего то, — говорю я, не глядя на него, — что бывают минуты, когда мне ее очень не хватает. — Я беру себя в руки, распрямляю плечи. Я пришла сюда не для того, чтобы плакаться о моей несчастной судьбе. — Нам придется разгребать дерьмо, которое осталось. Пенни, мне, вам. Но мы должны помнить, что сами-то мы ни в чем не виноваты. Я все время говорю себе это. Когда чувствую, что все смотрят на меня с любопытством. Это не моя вина. — Я заглядываю в его глаза. — И уж точно это не вина всех тех людей, которые с нетерпением ждут долгосрочного контракта с еженедельными выплатами жалованья. Ничто из случившегося не делает вас негодяем или идиотом. Такое случается раз в тысячу лет. Раз в сто тысяч лет. Такое невозможно предусмотреть. Просто нам не повезло оказаться в мире Лизы.— В мире Шарлотты, — говорит он.— Нет, — не уступаю я, — Лизы. Может, она и была не настоящая, но мы ее принимали как настоящую. То, что она вам понравилась, не делает вас негодяем. Но вы, отменяя контракт, кем вы чувствуете себя по отношению ко всем этим незнакомым вам людям? Вот что могло бы сделать вас таким. — Я замолкаю, на мгновение молчание повисает между нами. — Ну вот, это все, что я хотела сказать. — Я устала, у меня все болит, и я даже не понимаю, что делаю здесь. — Поступайте так, как считаете правильным.Я разворачиваюсь и иду к зданию.— Мэрилин!Я оглядываюсь.— Я подумаю, хорошо?Все смотрят на меня, когда я возвращаюсь за свой стол, но я делаю вид, словно выходила в туалет или еще куда. На мне снова стальные латы, но я, поговорив с Саймоном, чувствую себя лучше. Знаю, что кто-то еще хоть в какой-то мере чувствует почти то же, что и я.Пенни вызывает меня к себе в кабинет после ланча. Вблизи и в ярком свете я с удивлением отмечаю, какой у нее усталый вид, но ничего не говорю.— Спасибо, — говорит она. Мне не нужно спрашивать за что. Облегчение очевидно.— Да не за что.Пенни кивает на дверь:— Как там обстановка?— Словоохотливая, — отвечаю я. — Что и следовало ожидать. Все успокоится.Сегодня было домашнее печенье — мы одна команда, мы должны сплотиться, — и хотя Джулия все еще может сойти за двадцатилетнюю, она играет теперь материнскую роль по отношению к остальным, поскольку я — чужак. Стейси… Стейси подтащила свой стол поближе к Тоби, который только счастлив опекать ее. Стейси, по крайней мере, демонстрирует какую-то печаль. Она настолько мила, что даже громко произносит: «Но она мне нравилась», и никто ее не осуждает. Это, наверное, сила молодости. Мне допускать такие вольности непозволительно. Я слишком стара. Мое время прошло. Я должна была знать.— Все никак не могу осмыслить, — говорит Пенни. Она была так занята: тушила пожар, — вероятно, у нее до сих пор не было времени все обдумать.— Расскажи мне.Я улыбаюсь ей. Может, она теперь понимает, что мне не лучше. Напротив, хуже. Это я сижу рядом с пустым столом, рядом со столом, который я с удовольствием поставила близ моего, когда мы планировали расстановку мебели в офисе. Пенни не смотрит на меня, она уставилась на дверь, словно видит других через нее.— Это наверняка она воровала деньги, — резко говорит она.Рот у меня открывается и закрывается, как у рыбки в аквариуме. Я за всей этой суетой забыла о том, чтó видела Лиза на той вечеринке. Ведь она рассказала мне об этом во время нашей последней встречи. И что она думает о Джулии. Неужели все это было отвлекающим маневром? Неужели деньги все время крала Лиза?— Может быть, — говорю я, но несогласие не дает мне покоя. — Но тогда почему деньги начали пропадать только теперь?Пенни пристально смотрит на меня:— Может быть, я только теперь стала замечать. Столько было дел.— Да, — быстро даю я задний ход. — И Аве исполнилось шестнадцать, и я знаю: она всегда покупала ей дорогие подарки.Бедняжка Ава! Сказала ли она Лизе? Я спрашиваю себя: что она собирается делать? И мне хочется поговорить с ней. Жаль, что я ничего не сказала в тот последний вечер. Пошла бы в ее комнату и поговорила с ней, вместо того чтобы притворяться, будто я ничего не видела.Взгляд Пенни смягчается теперь, когда я на ее стороне. Я ни за что не скажу ей о «подозрениях на Джулию». У меня нет сил на новые конфликты, и с какой стати я должна защищать Лизу? Я здесь сама по себе, а она на пути к новому имени и новой жизни. Наверняка обзаведется там новой лучшей подругой, такой же простофилей, которая не будет знать, что она детоубийца.И не просто какого-то ребенка, напоминаю я себе. Собственного двухлетнего брата! Одиннадцать — достаточный возраст, чтобы понимать, что ты делаешь. Моя лучшая подруга оказалась чудовищем. Моя злость снова берет верх надо мной, и это хорошее чувство. Приток энергии, который придает мне сил.— Ты не хочешь попозже выпить по стаканчику вина? — спрашиваю я. — В старом пабе, куда мы ходили раньше?Я с Пенни сто лет не выпивала — с тех пор, как она решила расшириться. После полбутылки «Совиньона бланк» она становится язвительно- забавной, а мне не помешает хорошо посмеяться.— Ой, не могу. — Пенни отводит глаза, всем своим видом излучает неловкость. — Все еще дел по горло.— Нет проблем. — Моя улыбка слишком уж широка. — Это было только предложение.— Может быть, в другой раз.— Конечно. Когда будет время.Она смотрит на меня с благодарностью — я не стала настаивать, и я иду уверенным шагом, выходя из ее кабинета, возвращаюсь за свой стол, а мои эмоции кипят под кожей. Нужно было позволить Саймону Мэннингу заключить контракт где-нибудь в другом месте. Неблагодарная сука! И ты, Лиза, пошла подальше! За то, что улетела и оставила меня измазанной твоей виной.Ричард вешает трубку, когда я вхожу в дом, и делает это чуточку быстрее, чем требуется, словно не хочет, чтобы я это видела, — он не слышал, как я пришла. Глаза у него горят, он ухмыляется. Красивый. Я прежде думала, у него волчья улыбка, а теперь вижу — это улыбка гиены. И он уже начал демонстрировать мне свое нутро гиены.— Новый заказ? — спрашиваю я.Это деликатная почва. С работой теперь не густо, и это еще слабо сказано. Рынок обустройства домов сузился, и теперь никому, кажется, не нужны качественные специалисты. В хорошие времена я, конечно, никогда не обращала внимания на то, как он тратит деньги, а он так ни разу и не сказал, что теперь времена наступили плохие, пока все не посыпалось. Такой кавардак. Наш брак завален мусором окончательно.— Что-то вроде того. Похоже, дела выправляются! — Муж подмигивает мне. — Намажь губки, красуля-жена. Сходим-ка в «Пекинский дворец».Мне хочется одного: снять туфли, выпить немного вина, лечь и вырубиться, но я вижу: выбора у меня нет. Он уже натягивает пиджак.— Мы для начала можем зайти выпить в «Навигацию». Пусть это будет вечер приглашений. — Ричард подается вперед и целует меня. Я не верю в это его хорошее настроение. Категорически не верю. У него что-то на уме. Нервы у меня натянуты, все мои синяки пульсируют одновременно, когда я иду следом и закрываю дверь. И это хорошо не кончится.Глава 31ПОСЛЕ2001Его лицо — абрис в темноте. Они оба скрыты в ночи, только шуршание хлопковой простыни выдает их существование, когда она говорит. Она любит его, она это знает. Он говорит, что любит ее. Он говорит, что они всегда будут вместе. Он заботится о ней. Хочет, чтобы она переехала к нему. Джоанна рада, что у нее появился бойфренд, но, говорит, торопиться не следует. Сначала убедись. Джоанна хочет, чтобы она еще немного пожила в своем доме, так что давления никакого нет. Джоанна говорит, что съехаться — это серьезный шаг.Она по-прежнему любит Джоанну и не может представить жизни без ее помощи, но ей бы хотелось, чтобы к ней уже не относились как к ребенку. Да, она с Джоном всего несколько месяцев, но они неразделимы, а она женщина двадцати с небольшим лет. «Женщина»… Такое определение тянет больше, чем на двадцать три. Но даже и двадцать три — вряд ли ребенок.Джон ее смешит. Никто ее не смешил так с тех пор как… ммм… с тех пор. Но ее тело состоит теперь из других клеток. Она другой человек. Простыни под ней влажны, но от взрослого пота, а не от презренной мочи. Вот ее новая жизнь.Она лежит на подушке, мир слегка плывет перед ней. Они выпивали — он больше, чем она, — он пьет гораздо больше нее, но все мужчины пьют больше женщин, разве нет? Напивается? Ей нравится, когда его глаза слегка мутные и он смотрит на нее с такой любовью и с широкой мальчишеской ухмылкой на лице. В такие минуты, ей кажется, она готова разорваться от счастья. А изредка, всего лишь изредка, когда они сидят вместе на ее маленьком диване, смотрят какую-нибудь комедию и едят сладковато-кислую свинину и куриную лапшу, а он извиняется, что они не могут позволить себе большего, тогда как она думает, что она на небесах, изредка она забывает о тайне, которую хранит от него. Она так долго волновалась, как бы люди не узнали, но теперь она чувствует, что взорвется, если не скажет ему. Как она может говорить, что любит его, и в то же время не быть с ним честной? Как он может быть уверен, что любит ее, если не знает.Его темные очертания двигаются рядом с ней, он тянется к графину с красным вином у кровати — хочет глотнуть. Протягивает ей, она тоже делает глоток. Во рту от вина сухо, но ей тепло, и в голове у нее музыка. Вино напоминает ей и о прежнем. Когда она была другим человеком. Она слишком много думает о прошлом. Эти мысли у нее как заноза под ногтем, которую она не может вытащить. Но они всегда там, между ними. Даже здесь, в отзвуках их занятий любовью.— Джон, — начинает она и останавливается. Он пытается притянуть ее к себе, чтобы она лежала на его груди, но она сейчас не хочет слушать одобрительного биения его сердца. До тех пор, пока она не будет уверена, что его сердце принадлежит ей. — Я должна сказать тебе кое-что. — Ее голос существует как бы сам по себе, вне тела, плывет в темноте. Его лицо шершавое, и теперь она радуется плотным шторам, которые не пускают в комнату свет фонаря с улицы. Обычно, если ей не уснуть, темнота душит ее, но сегодня она пользуется ею, чтобы прогнать тревогу, спрятаться.— У тебя такой серьезный голос.Он чуть смеется, но в его смехе есть какая-то напряженность, и она понимает: он думает, речь пойдет о них, — может быть, она сделала что-то, может, у нее есть другой парень. Ее удивляет мысль о том, что он волнуется, как бы она не ушла от него. Она будет любить его до самой смерти.— Я должна сказать тебе кое-что, но ты не должен никому об этом говорить. — Он смолкает — его пугает серьезность в ее голосе. — Обещаешь? — спрашивает она.— Вот те крест! Чтоб мне умереть, если обману, — говорит он.От его слов жизнь уходит из нее на мгновение, нервы натягиваются, ладони потеют. Это плохой знак? То, что он произнес те самые слова, которые так долго преследовали ее? Может быть, лучше ничего ему не говорить? Джоанна сказала, что это в человеческой природе — желать рассказать. Люди хотят делиться своими тайнами, но есть такие, которые человек должен носить в себе. Если когда-то в будущем у них появится ребенок, то тогда, конечно, дела будут обстоять иначе, тогда он, пожалуй, должен будет знать. Но тогда и у него будут мотивы никому ничего не говорить.Он ждет, когда она скажет больше, и ее губы двигаются, как у рыбок гуппи, — открываются-закрываются. Ребенок будет, так почему не сказать сейчас? Дети — они приходят в мир, когда парень и девушка влюбляются, а они не всегда были осторожны. Ей следовало бы позаботиться о том, чтобы они были осторожны, но ее это как-то не очень волновало. Она понимает, чтó это значит. За прошедшие годы ее слишком много тестировали, чтобы она ясно понимала свою мотивацию. Она хочет ребенка. Ее эта мысль и возбуждает, и приводит в ужас. Эта идея слишком хрупка и драгоценна, чтобы подвергать ее исследованию.Она снова открывает рот, все еще не зная, как начать. «Однажды давным-давно»? Превратить все в мрачную сказку? Подать ее в какой-нибудь сахарной обертке? Глупая мысль. Как бы она ни рассказала, потрясение неизбежно. Он, может, никогда больше не захочет говорить с ней. Или задушит ее прямо в постели, как это с удовольствием сделали бы многие незнакомые люди, которые так открыто и говорили.Она ему расскажет. Но не будет говорить о том, как все случилось. Она никогда об этом не говорила. Она не может об этом говорить. Она сделала это — о чем еще тут говорить? И потому она начинает со своего имени. С кульминации. Может, все ее клетки и обновились, но времени прошло не так уж и много, чтобы ее имя не вызывало каких-то ассоциаций в головах людей. Страшила, которым детей пугать. «Если не придешь к чаю, Шарлотта Невилл тебя сцапает».Она говорит в темноту возвышенными тихими предложениями, которые пытаются скрыть свою суть, и хотя она ох как чувствует его тело рядом с собой, оно непроизвольно напрягается от ее слов. Она ни разу не поворачивается, чтобы посмотреть на него, она рассказывает свою историю, пока их не обволакивает еще один слой тьмы, дополнительная простыня на них обоих.Когда она заканчивает — на рассказ у нее уходит не так уж много времени, потому что любая правда коротка, — наступает тишина. Он садится и тянется за графином. Она слышит, как он глотает. Все останавливается. Она совершила страшную ошибку. Она хотела бы заплакать. Молчание длится бесконечно, пока его мозги обрабатывают услышанное. Она смотрит на него и думает: может быть, сегодня она видит его в последний раз. Ее легатированная жизнь внезапно становится похожей на лошадку-оригами вроде тех, которых делает из остатков бумаги мистер Бертон. Прекрасные творения. Их так легко смять.— Прости, Джон, — шепчет она, и, хотя ее глаза сухи, голос у нее трескается. — Прости меня, пожалуйста.Но тут он говорит ей, что все в порядке, он любит ее; он прижимается своей обнаженной кожей к ее, они целуются. Он любит ее. Он любит ее!В следующие недели, когда она понимает, что тошнота, усталость, постоянное чувство голода не стоят беспокойства и что их скоро станет трое, она думает, что знает, когда был зачат ребенок. В ту особенную ночь ее откровения.Может быть, Бог ее простил…Глава 32СЕГОДНЯАваНаконец-то мне удается выпроводить их всех. Чтобы у нас было «какое-то время для себя». Это было непросто. Они ведут себя так, будто мы дети, которых нельзя оставлять одних, но, после того как я некоторое время сплошная любезность и свет, я добиваюсь своего. Хоть немного наедине с мамой. Одна ночь, когда никого из них нет поблизости.Странное ощущение, когда все они ушли. Крохотное жилье внезапно стало таким большим. Элисон оставила на холодильнике кучу контактных телефонов, что кажется вполне нормальным, пока ты не понимаешь, что это телефоны не уборщиц и бебиситтеров, а полиции, психиатров и надзирающих лиц. И все же в животе у меня бурчит от возбуждения и нервов. Это больше не моя жизнь. После сегодняшней ночи. Даже если он не появится — а он появится, какие могут быть разговоры! — я не вернусь. Я так решила. Мама пытается держать себя в руках, но мы не говорили об этом. О том, что она сделала в тот день. Элисон сказала, что она никогда об этом не говорит. Возможно, они надеются, что она откроется мне, но этого не случится. Я не хочу знать и не хочу, чтобы она говорила голосом моей мамы. Она мне больше не мама, она какой-то вывернутый фрик из газет.Когда я родилась, ее надзирающим лицом была не Элисон. Какая-то женщина по имени Джоанна. Элисон появилась, когда я была младенцем и мы переехали сюда. Прошлая жизнь. Не моя. Моя жизнь в моем будущем. Скоро мама станет воспоминанием. Историей. Да уже стала после всего. Как я могу любить ее или понимать, если я столько думаю о годах до моего рождения? Она чужой человек. Она ложь. Теперь мне понятно, почему мы так не похожи друг на друга.Я не хотела, чтобы меня стригли, но сжала зубы и позволила им сделать это, и теперь думаю, что короткая стрижка мне очень даже идет. Получилось классно. Андж охренела бы, если бы увидела. И еще я теперь рыжеволосая — цвет не оранжеватый, а сильно каштановый, — и мне дали карие контактные линзы. Забавно, как такие небольшие изменения сделали меня новым человеком. Я уже попробовала и косметику по-другому накладывать. Побольше линии вокруг глаз. Уверенные тона. А в другой одежде я буду выглядеть совершенно новым человеком. Мама чуть не расплакалась, когда меня увидела. Но нет, не расплакалась. Она не плакса — так про нее говорят. Она и тогда не плакала. Ни в суде, и вообще нигде.Я ей сказала — мне нравится, как я теперь выгляжу, и она после этого смирилась. Она все время за все извиняется. «Ах, Ава, прости меня за это». Словно это платье, погубленное в химчистке, а не наши жизни спущены в унитаз.Они и ей внешность изменили. Она стала блондинкой. Не настоящей блондинкой или какой-то сильно крутой, но такого обыкновенного песочного цвета. Она и выглядит теперь моложе, но это, наверно, потому, что похудела. Элисон и полицию мало беспокоит, как она выглядит. Ее фотографий почти нет, чтобы люди по ним ее не узнавали. Газетам их запрещено печатать, и теперь вся ее скрытность и нелюбовь к фотографированию — «И вообще, что я буду делать в «Фейсбуке»?» — по крайней мере, становятся понятны.Мы, вообще-то, даже и не говорили в эту ночь, которую я устроила для нас. Элисон оставила в морозилке набор китайской еды из супермаркета, я ее разогрела, и мы поели с коленей перед теликом. Я сказала — мне нравятся ее волосы, а она снова принялась извиняться. Я сказала, что это не имеет значения и нам нужно оставить все позади. Она посмотрела с облегчением. Как она может думать, что все так просто? Будто мы можем вернуться и сделаться такими, как раньше. Та жизнь так или иначе была сплошным враньем.Вчера, когда я начала кампанию послушания, она вошла в мою комнату, села на кровать, дергая себя за кончики пальцев. Она сказала, чтобы я записала любые вопросы, которые у меня есть к ней. Это была идея Элисон. Не вопросы о том — она не может заставить себя рассказать, что сделала, — а о ее жизни, о нашей жизни и о чем угодно. Она сказала, что ответит на все наилучшим образом. Я ответила, что напишу, хотя и не собиралась это делать. Теперь я ничего не хочу знать о ее прошлом. Ну хорошо, может и хочу — «расскажи мне об отце», — но что проку? Все это не имеет значения. Больше не имеет.Она еще посмотрела телик, выпила чаю, словно мы проводили обычный вечер дома, а я потихоньку поглядывала на часы, отчаянно подгоняла время, спрашивая себя, чувствует ли он то же самое.Наконец мама приняла снотворное — интересно, на сколько таблеток они ее теперь посадили, — а я изобразила, что зеваю во весь рот, сказала, что устала, поцеловала ее в голову и ушла в мою комнату. Единственный умопомрачительный момент за вечер. От запаха ее волос у меня в животе защемило, захотелось забраться ей на колени, как в детстве. Когда она была моим миром. Такое забавное жуткое чувство, но я поспешила выкинуть его из головы. Не знаю, способна ли она любить меня, — если бы она была способна на любовь, то никогда не сделала бы того, что сделала, — и я не могу понять, зачем она вообще меня родила. Вот такого рода вопросы Элисон и рекомендует мне записать. Но в задницу их! Меня здесь не будет. Она не будет частью моей новой жизни. Он — мой мир, и он будет меня ждать. Должен ждать.Я лежу в кровати в темноте, одетая под одеялом, натянула его по самый подбородок. Что он скажет о моем новом виде? Ну, все равно его придется поменять. По крайней мере, цвет волос, потому что полиция конечно будет меня искать. Но мне шестнадцать. Я не ребенок. Они будут думать, что я убежала, и будут правы. Я оставлю записку. Там написано: «Не ищите меня». Коротко, но ясно, и я не хочу упоминать его. Не его вина, что ситуация сложилась такая говенная.Заметила ли Элисон пропажу денег из бумажника? Я взяла тридцать фунтов, когда она говорила с мамой перед уходом. А вчера я взяла двадцатку у психиатра. Она сегодня не приходила, так что хрен его знает — подозревает меня или нет.В любом случае полсотни должно хватить, если я найду телефонную будку, чтобы вызвать такси, или если автобус еще ходит. Мне нужно добраться до загородной дороги, где мы собираемся встретиться. Где нас никто не увидит. Отсюда до нее далековато, но ничего страшного. Мы договорились на четыре ночи, так что времени у меня хватает. Если его там нет, я пойду к Андж или Джоди. Но он там будет непременно. Он меня любит. Когда мы будем в безопасности, я сообщу друзьям, чтобы не беспокоились. Мне еще придется разобраться и с другой проблемой — тонкой голубой полоской, Джоди мне обещала с этим помочь, но он и сам поможет. Я точно знаю. Он с таким пониманием отнесся к истории с Кортни, хотя и не без ревности. Если придется сделать аборт, то я после этого буду чувствовать себя более взрослой? Буду ли я ему казаться более взрослой? Когда-нибудь у нас, может, будут наши собственные дети, но пока я только хочу, чтобы из меня убрали эту штуку. Может, она сама уйдет. Когда меня не тошнит, я могу делать вид, будто ее там и нет.Я жду; наконец в доме наступает полная тишина. Сердце у меня колотится. Во рту сухо. «Он там будет, он там будет», — повторяю я себе. Я откидываю одеяло и тихонько встаю. Пока не надеваю туфли. Они подождут, пока я не выйду из дома.Я собираю вещи, проверяю карманы — на месте ли деньги, а потом крадусь к двери.Вот оно, думаю я. И через секунду меня уже нет.Глава 33Мэрилин— Смотри. Вот здесь. Видишь? — Ричард держит перед моим носом журнал. — Это сделала она.Миссис Голдман, божий одуванчик, которая живет — жила — по соседству с Лизой, смотрит на меня с обложки. Вид у нее хрупкий. Неужели ее кто-то силком заставил? Журнальчик грязненький, не журнал — сплетник, такие обычно лежат в приемных у дантиста и других докторов, хоть и нацелены на более степенную аудиторию, чем читательницы «Клоузер» или «Хит». Я смотрю на заголовок над фотографией миссис Голдман: «Соседка Шарлотты Невилл рассказывает все — тайная жизнь детоубийцы». Я беру журнал, кладу его, листаю до нужной страницы. Выделенная цитата: «Я всегда знала, что она какая-то не такая. Одиночка».— Вранье, — говорю я, отворачиваясь, чтобы перемешать кофе. — Как ей только не стыдно? Лиза для нее, чертовки, все время покупки делала и еще покупала ей на свои что-нибудь вкусненькое. Она заходила к миссис Голдман чаще, чем ее собственные дети.— Суть не в этом. — И тут я слышу металл в его голосе. Он теряет терпение со мной, когда из игры в любезность ничего не вышло. — Если ей удалось сплавить это говно в общенациональный журнал, то, может, и нам принять предложение «Мейл»? Все только и хотят твоей истории. Как ты, ее никто не знал.— Судя по тому, как обстоят дела, я бы сказала, что я ее вовсе не знала.И у меня нет на это времени. Мне нужно на работу, поэтому я проскальзываю мимо — осторожненько, бочком — к моему плащу, чувствуя напряжение, которое исходит от мужа, когда он пытается сдерживать свою ярость.— Не понимаю, почему ты не хочешь. — Он идет за мной в коридор. — Деньги просто ни за что. Это помогло бы нам решить наши финансовые проблемы.«Не мои проблемы, — так и просится у меня с языка. — Твои».— Нет, ни за что. Это грязь. Низкопробность. Ты всегда так говорил обо всех, кто продает им истории.— Ты ее словно защищаешь, — рычит он. — Всегда ее защищаешь.— Не говори глупостей.— Ты сама только что это сделала. Когда говорила о старухе.Я останавливаюсь у двери:— Я бы не хотела, чтобы Ава прочитала такую статью. В которой я бы говорила о них за деньги. Ей сейчас вообще некому доверять.— Ты ее больше никогда не увидишь, какое это может иметь значение?! Почему ты никак не можешь взять это в свою тупую голову?Я позволяю двери захлопнуться за мной. Два репортера — за неимением слова получше, говнокопатели — скучают в конце подъездной дорожки, но я не смотрю на них и, уж конечно, не отвечаю, когда они меня окликают. Я сажусь в машину, надеваю солнцезащитные очки и еду — превышая ограничение скорости в двадцать миль, — пока не теряю их из вида.Если бы так же просто можно было сбежать от всего остального. Я думаю о тех сорока тысячах фунтов, которые предложила «Дейли мейл». Ричард сказал, что они ему сами позвонили, но он еще не окончательно выбил из меня весь здравый смысл, чтобы я купилась на его вранье. Это он им позвонил. Конечно же. И сказал все обо мне и Лизе, о нашей дружбе, о том, как хорошо я знаю ее повседневную жизнь. Нужно было видеть его лицо, когда я сказала «нет». Он ушам своим не верил. В особенности когда понял, что заставить меня абсолютно бессилен. Никому не нужна его история — рядом с моей она и гроша ломаного не стоит. И как я могла думать, что этот человек — сама любовь. Даже в начале, когда я помогала ему с его работой, изучала с ним формы и внутреннее пространство домов, я могла предположить, что все придет к этому. «Почему у тебя красная помада? Для кого ты мажешься?» Те маленькие обвинения много лет назад должны были насторожить меня.Начинает звонить мой телефон. Он. Я даю ему вызвониться, а потом, когда останавливаюсь под светофором, отправляю короткий текст: «Я подумаю». Мне и правда стоит об этом подумать. Я ничего не должна Лизе. А Ава все равно не читает газет. С учетом всего остального вряд ли это будет иметь для нее значение. Но для меня будет. Я злюсь на миссис Голдман, потому что уж она-то должна бы понимать. «Она одинока. — Я слышу эти слова, сказанные голосом Лизы. — Может быть, она просто рада вниманию. По крайней мере, она теперь сможет позволить себе время от времени сладенькое». Я выключаю этот голос. Лиза больше не должна быть матерью Терезой в моей голове. Она — главная проблема, черт побери! Даже теперь, когда ее нет, я все еще должна отдуваться?Атмосфера в офисе изменилась, я это чувствую, еще не дойдя до своего стола. Они слегка взвинчены, как щенки, спущенные с поводка. Точно стая, причем стая, к которой я больше не принадлежу. Стейси косит глаза в мою сторону, а с ней Тоби, шумок с моим появлением стихает.— Что? — спрашиваю я. — Я что-то пропустила? Эмили, я выпью кофе, если ты приготовишь. Спасибо.На всех лицах яркие улыбки. Я кидаю сумочку под стол. Неустрашимая Мэрилин. Встречает неприятности с открытым забралом.— Это про Лизу, или Шарлотту, или как ее там? — говорит Джулия, после того как они все обменялись понимающими взглядами.Я ощетиниваюсь. Что еще?— Ну?Она с хозяйским видом садится на край моего стола.— Мы все вчера вечером ходили в бар, и Пенни сказала…— Пенни? — спрашиваю я, прежде чем успеваю ухватить себя за язык.— Мы решили, ей нужно отдохнуть от всего. — Она говорит «мы», но имеет в виду «я». В конечном счете она любимица учительницы.— Очень мило с вашей стороны.Я говорю в том же тоне, что и она, любезность и легкость, хотя сердце у меня колотится. Они все ходили в паб без меня. Хуже того, мне Пенни сказала «нет», а им — «да». Да, конечно, она просто могла передумать, но мне это не кажется правдоподобным. Ей теперь со мной не по себе. Я слишком близка…— Так вот, Пенни сказала, что у нее из кассовой коробки пропадали деньги. Она считает, что их брала Лиза.— Неужели?Я представляю себе эту сцену: Джулия покупает вино, Пенни слишком быстро пьет, ей нужно расслабиться, а потом открывает свой большой рот.— Ты не знала про деньги?Ловко. Она знает, что я знаю.— Да-да, про деньги я знаю. — Это мой предупредительный выстрел в ее сторону, в голосе обвинительная нотка, и, может, это мое воображение, но я вижу какую-то вспышку в ее глазах. «Осторожно, — говорю я себе. — Насколько тебе это важно на самом деле?» — Пенни мне сказала.— Ты никогда не видела, чтобы Лиза делала что-нибудь подозрительное?Они теперь все слушают. Головы повернуты в мою сторону. Что еще они вчера обсуждали? Наверняка меня, но в каком качестве? К какому выводу пришли? По какому пути провела их Джулия, эта маленькая, пронырливая, нечистая на руку сука? Я потрясена агрессивностью моей мысли и теперь верю словам Лизы. Джулия волчица в нашем офисном стаде овец.— Нет. Если бы видела, то сказала бы.— Конечно сказала бы. — Она улыбается, всплески кроваво-красной помады на ее губах подчеркивают идеальную белизну зубов. Явно выбеленных. Еще один трюк, чтобы казаться моложе. Лиза и тут была права.Жалюзи на стенах кабинета Пенни опущены, и я прикидываю: то ли она прячется от них, то ли от меня, то ли от всех нас. Может, у нее похмелье. Как бы то ни было, я не могу поверить, что она готова возложить вину на Лизу. Я хочу ворваться к ней и сказать: «Она детоубийца, а не какой-то мелкий воришка!»— Думаю, мы очень скоро будем знать, возникали ли у нее проблемы с деньгами, — мурлычет Джулия. — Все это появится в новостях.У меня спазм в желудке. А что, если они узнают о том, что Ричард затащил меня в финансовую дыру и мы живем на кредитки? Тогда я стану подозреваемой номер один?— Или, может, она делала это, потому что могла? — говорю я.Улыбка Джулии победно кривится, она все понимает. Пытаюсь пробраться назад, соглашаясь с ними. Как они прореагируют, если я сделаю то, что хочет Ричард, и продам им свою историю? На этом моя карьера закончится. Примет ли меня кто-нибудь другой? Женщина сорока лет при такой рабочей атмосфере; женщина, которая за деньги готова выложить все?— Мэрилин Хасси?Я сначала слышу свое имя и только потом замечаю мужчину и женщину в нескольких футах от моего стола. В офисе наступает тишина, все — сплошное внимание, наблюдают.— Слушаю. — Внутри я немного обмираю, но сохраняю выдержку. Что еще?— Секретарь внизу сказал нам, что мы сможем найти вас здесь. Не могли бы мы поговорить?Женщина показывает значок и представляется как сержант уголовной полиции Брей, но при их темных костюмах и удобной обуви вкупе с хмурым, серьезным выражением в значке не было нужды. Они из полиции — тут двух мнений и быть не может.— Конечно, — говорю я. — Пройдемте в переговорную. — Я не даю себе труда спросить, зачем я им понадобилась. Лиза. Что еще может быть? Лиза, Лиза, Лиза… Я так устала от Лизы.Речь идет не о Лизе. По крайней мере, не напрямую о ней. Речь идет об Аве, а к этому я совершенно не готова. Они задают вопросы: «Видели ли вы ее после того, как оказалась рассекречена личность ее матери? Не контактировали ли вы с ней вчера вечером или сегодня?» — и тревожные колокольчики звучат в моей голове, а они не сообщают ничего, что могло бы меня успокоить, и тут я говорю, что они лучше меня должны знать, где Ава. Она ведь с Лизой?Их вежливые улыбки, их бесстрастные глаза встречаются с моими — озабоченными. Я спрашиваю, не убежала ли она; они не отвечают, а задают встречные вопросы: «Есть ли еще какие-нибудь взрослые, кроме тех, что в ее школе, с которыми она могла быть близка? С кем бы она могла еще выйти на связь?» Я тщетно роюсь в памяти, но единственное, что мне приходит на ум, — это ее плавательный клуб. Может быть, тренер? У Лизы не было среди взрослых близких друзей, кроме меня, а поэтому по умолчанию — Ричард. Но Ава его толком и не знает, только «здрасьте — до свиданья».Они благодарят меня, хотя я им ничего и не сказала, и только когда они собираются уходить, я вспоминаю одну вещь об Аве, которую не знает, вероятно, больше никто. То, о чем я раздумывала в тот вечер: говорить Лизе или нет.— Если она пропала, — начинаю я, надеясь на какую-нибудь их реакцию, может, хоть на какую-то кроху информации, — может быть, вам стоит обратиться в местные гинекологические клиники. Я у них в доме в мусорном ведре в туалете видела обертку. Самый краешек, но это обертка теста на беременность. Я в этом не сомневаюсь. — Уж мне ли не знать? Сколько я таких тестов себе делала. — Думаю, Ава может быть беременна.Они снова благодарят меня — на этот раз искреннее, их приход больше не бесплодная трата времени, — а сержант Брей дает мне свою визитку. Неудачная фамилия, думаю я, глядя ей вслед: неуклюжая поступь в тяжелых туфлях — в ее походке нет изящества. Она похожа на ослицу[37].Подленькая мысль, и я понимаю, какой сукой делает меня это невыносимое напряжение. Будь Лиза здесь, мы бы, вероятно, посмеялись над этим, но, когда я одна, мысль кажется злой и подлой. Но если бы Лиза была здесь, ничего этого и не происходило бы.Ава убежала. Эта мысль догоняет меня, когда я возвращаюсь в офис под любопытствующие голодные взгляды стаи. Мое беспокойство завязывается узлами. Маленькая Ава где-то в жестоком мире, обозленная и одна. Надеюсь, что она не одна. Надеюсь, что кто-нибудь из ее друзей знает, где она и под давлением полиции расколется. Ей шестнадцать, успокаиваю я себя. Она не глупа. Она будет где-нибудь в безопасности. Пустая мысль. В мире полно умных и обозленных шестнадцатилетних девиц, которые убегают из дома и в конечном счете оказываются на улице, если с ними не случается чего похуже. Кого-то вылавливают из рек. Кто-то пропадает без следа. Ава упрямая, всегда была такой. Она не вернется, как бы плохо ей ни было.Может быть, она в одной из клиник. Может, после аборта появится. Я никогда не думала, что буду радоваться, если Ава залетит, но сейчас это эмоциональный якорь. Она легла куда-то сделать аборт. Полиция ее найдет.Я отправляюсь прямо на кухню приготовить себе кофе — тот, что приготовила Эмили, давно остыл у меня на столе, — и ко мне присоединяется Стейси, словно игривый котенок, спрашивает, чего они хотели. Ей, по крайней мере, хватает приличия казаться смущенной, и я спрашиваю себя: кто ее послал сюда — Джулия или Тоби? Или оба?«Пошла ты, Лиза, сама знаешь куда! — в миллионный раз, думаю я. — Да пошла ты за все это в самую глубокую задницу!»Глава 34ПОСЛЕ2003Никаких сказок нет, никаких «жили счастливо до конца дней», сколько бы дешевых диснеевских мультиков ни ставила она днем, чтобы ее дочка сидела на месте, пока она чистит, убирает и пытается сделать их жизнь нормальной и управляемой. А если такие сказки и есть, то не для нее. Она была дурой, когда думала, что такое возможно.Ей больно, когда она собирает пустые банки из-под пива и выкидывает их. «Какой смысл? — недоумевает она. — Потом будут еще на выброс». Потом. Ей уже невыносимо это «потом».Наверху в кроватке начинает плакать Кристал. Кристал. Она ненавидит имя дочери. Одна из крупных ссор случилась из-за ее имени. Она хотела назвать девочку Авой. Имя, говорившее об изяществе, обаянии и изменении к лучшему. «Кристал» говорит о дешевке, как ни старайся. «Кристал» — значит «хрупкий». Кристал можно разбить на тысячу осколков. Мысль о том, что ее детке может быть причинен какой-то вред, приводит ее в ужас. Она просыпается с этой мыслью, гудящей в крови. Не нужно ей было говорить Джону, кто она. И вообще не следовало ей сходиться с ним, не следовало думать, что любовь поможет преодолеть прошлое. Но без него у нее не появилось бы дочери, так что она не может жалеть о встрече с ним.Малютке Кристал теперь два. Она не может дождаться, когда дочери исполнится три. Если три исполнится, то она преодолеет возраст Даниеля. Может быть, тогда ее сны о нем погаснут. Может быть, это паническое чувство страха уйдет. Впрочем, она не верит. Сновидения и страх останутся с ней навсегда, а они только ухудшились после рождения Кристал. Сначала она думала, что эти сновидения — призрак Даниеля, который хочет еще сильнее наказать ее из могилы, но в глубине души она знает: это не так. Даниель был хороший мальчик. И всего двух с половиной лет.Она поднимается по лестнице и баюкает Кристал, прижимая девочку к своей худой груди. Одежду девочки пора постирать, как и большинство ее подгузников, и весь их маленький дом немного пахнет какашками и теплым молоком, но Джон опять не оставил ей ни цента, и у нее кончился стиральный порошок. Так не может продолжаться. Ей нужно позвонить Джоанне. У нее нет иного выхода. Она, может быть, и заслужила эту жуткую жизнь с человеком, который пьет без меры, называет ее убийцей и говорит, что она вызывает у него отвращение каждый раз, когда она пытается угодить ему, но ее Кристал, ее Ава — нет. Если они останутся здесь, кто знает, чем это закончится? Что он может сделать?Вчера вечером поступил такой звоночек, и ей необходимо действовать. Показать наконец характер. Стоит ей закрыть глаза, как она видит: бутылка разбивается о стену справа от ее головы. Малютка Кристал — она сидит на полу — потрясена настолько, что, доведенная до слез ссорой родителей, даже на секунду перестала плакать. Она вся в осколках стекла, залита вином.Его ярость сразу погасла. Он любит дочь, она это знает, но она знает и что такое насилие, а от его поступка у нее кровь холодеет в жилах, в пьяном угаре он во всем винит ее. Она сильно повзрослела за последние три года, три долгих года с той идеальной ночи, когда поведала ему свою тайну. Она многое узнала о людях. Она знает: он ее любит, но еще знает и другое: за это он себя ненавидит. Бóльшую часть времени он не может смотреть на нее, а когда они занимаются сексом, она чувствует его отвращение. Когда появилась Кристал, все стало еще хуже. Ее детская невинность — постоянное напоминание Шарлотте о том, чтó она сделала.«Ты чудовище!» — вот что он сказал ей прошлой ночью. — Как я могу любить чудовище?» Его слова хуже ударов, но и удары, вероятно, не за горами. Ей уже приходилось видеть такое, и она в ужасе: он может начать вымещать свою злобу на Кристал, сколько бы он ни говорил о любви к ней, потому что она знает, как легко насилие выходит из берегов.Она слишком крепко прижимает к себе пухленькую девочку — та начинает плакать. Не вскрикивает, не завывает, а испускает тихие всхлипы, словно улавливает боль матери. Такое, конечно, возможно, а еще она, может быть, боится теперь плакать громко, даже когда папы нет дома.Джон ушел надолго. Он не на работе, он в пабе. Или у букмекера. Или дома у приятеля. Он теперь работает всего несколько часов в неделю, и вечно так продолжаться не может. Он пьет беспробудно — долго его такого на работе держать не будут. Некоторое время она еще видела в нем человека, которого полюбила когда-то, теперь уже нет. Теперь, когда все это превратилось в грязь. Хуже чем грязь. Эта ужасная ненависть, которая исходит от него.Она должна позвонить Джоанне. Дальше идти некуда. Пора ей признать, что она потерпела поражение. Может быть, ничего страшного; может, она останется тем, что она есть теперь, и переедет в маленькую квартирку в этом же городке… может, даже в свою прежнюю квартирку. Она не сможет работать, пока Кристал не пойдет в школу, но почему бы ей не жить так, как она жила до встречи с ним? Жизнь войдет в свою колею, как в те времена, когда она была счастлива.Нет, по-прежнему, конечно, не будет. Джоанна уже недовольна ситуацией. Она считает ее «опасной». Джон «стал в высшей степени непредсказуемым». И она права. Ему нужно было согласиться на консультацию, которую они ему предлагали, когда узнали, что она ему все рассказала. Но он не захотел. Сказал, что все в порядке. Что любит ее. Это еще до того, когда на его плечи лег груз отцовства и груз ее тайны, которую он должен был хранить как зеницу ока.И вот что еще она узнала за эти годы. Ее тайна принадлежит только ей. Это ее бремя, и если она попытается разделить его с кем-то, то лишь вдвое утяжелит. Если она уйдет от Джона, она не сможет оставаться здесь; надеясь на это, она выдавала желаемое за действительность. Джоанна, полиция, все люди, которые принимают за нее решения, не допустят этого. Джон не раз грозил: если она заберет Кристал, он разрушит все. Расскажет всем. Прикончит ее. В трезвом виде он просит прощения, но он почти не бывает трезвым. Нельзя верить пьянице, теперь она это знает.Кристал плачет, и она должна сделать то, что лучше для дочери. Она сгорает от стыда, когда все же звонит своему инспектору по надзору. Хотя Джоанна и настоящий профессионал, теперь от нее уже ничего не зависит. Приводятся в действие планы. Они, казалось, были готовы к этому больше, чем она. Ей остается только оставить ему записку. Она пытается написать, что чувствует, но при этом оставаться холодной к нему. Ему это необходимо. Ему, как и ей, необходимо все начать заново. Она пишет — ее руки дрожат. Она больше не любит его. Это правда. Она его боится. И это тоже правда. Она пишет одну последнюю строчку, складывает бумагу и оставляет на кухонном столе.Оставь меня в покое. Не пытайся найти меня. Не пытайся найти нас.Она теперь успокоилась, она всегда спокойна, когда кто-то другой принимает за нее решения, она собирает то, что ей нужно, и осколки ее легатированной жизни — паспорт, медицинскую страховку, все, что делало этот призрак личности реальным. Они теперь бесполезны, теперь это лишь кожа, которую она скоро скинет, но Джоанна потребует все это назад, а если даже и нет, то у Джона они не должны оставаться.Она останавливается на минутку посреди дома, ее замка, построенного на песке, а когда приходит машина, она уже готова. Она не плачет, она никогда не плачет, но ее сердце пустеет, когда она закрывает дверь.«Прощай, Джон, — шепчет она. — Извини». Она не оглядывается. Она так устала оглядываться. Нет, она крепко прижимает к себе плачущую дочку и показывает на автобусы за окном машины.— Не плачь, Ава, — говорит она, вдыхая детский запах. — Не плачь.Глава 35СЕГОДНЯМэрилинЯ на автопилоте, слежу за собственными движениями изнутри, сомневаясь в способности моего тела совершить все то дерьмо, что мне необходимо совершить. Несмотря на ужасную боль — на этот раз ребро или два точно сломаны, — я встаю, одеваюсь и еду на работу. По пути останавливаюсь у банка и жду, когда они откроются. Я первый клиент.— Я бы хотела снять деньги с этих счетов, — слышу я свой голос и улыбаюсь. На одном нет и пяти сотен, но на другом лежит тысяча. Эти деньги я откладывала понемногу на черный день, никогда не думая, что воспользуюсь ими. Иллюзия, которую в один прекрасный день я решусь разрушить.Когда мне впервые стало известно о долгах Ричарда, я хотела было сказать ему об этих деньгах, но моя тысяча стала бы каплей в море его финансовых просчетов, а когда его благодарность испарится, он захочет узнать, почему я прятала от него деньги. И что я ему скажу? «Потому что, когда я клялась любить тебя, пока смерть не разлучит нас, я не имела в виду, что ты будешь вбивать мне ребра в селезенку»?Я не закрываю счет — он мне понадобится: Пенни еще переведет на него жалованье так, чтобы Ричард не мог прибрать его к рукам, — а когда я приеду на работу, то приду прямо к ней в кабинет и скажу, что у меня с Ричардом «проблемы» и мне нужно дня два, чтобы решить, как быть дальше. Она не задаст вопросов, вероятно, подумает, что все это связано с Лизой. В некотором роде и связано, но эта искорка тлела, прежде чем на нее вылился бензин Лизы и Шарлотты. Пенни не собирается вычитать эти дни из моего отпуска. Я говорю, что побуду у подруги, и предупреждаю, что ей может звонить Ричард — будет меня искать, а потому я не сообщаю точного адреса. Еще я даю ей мои новые банковские реквизиты для перевода жалованья. Вижу жалость в ее глазах. «Так плохо?» Если бы она только знала! Я не хочу, чтобы она знала. У меня мурашки бегут по коже при мысли о том, что я превратилась в женщину, которую бьют. Я не такая. Это он такой, но ко мне это не имеет отношения, правда, если я почти не чувствую разницы, то нет надежды, что ее почувствуют другие. Я киваю, не решаясь говорить, — вдруг голос меня подведет. Пенни импульсивно обнимает меня, и я чуть не вскрикиваю от боли.Я говорю ей, что со мной мобильник, если я понадоблюсь. Я бы и его могла оставить дома — боже мой, как мне хочется хоть немного покоя и тишины! — но мне невыносимо думать, что полиция тогда не сможет сообщить мне об Аве. Я заблокировала номер Ричарда, потому что не намерена отвечать на его звонки, и я не дура: я отключила опцию «найти айфон». Пусть он там бесится.Перед уходом включаю в моей почтовой программе опцию «не в офисе», быстро нахожу нужный мне номер в файлах Лизы. Еще только самое начало одиннадцатого, но я не спала, и боль в ребрах такая, что я хочу одного: заглянуть в «Теско»[38], купить бутылочку вина и выпить в один присест. Но это может подождать. Вместо вина я глотаю остатки гордости и звоню по телефону. Говорю тихо, как беспомощный ребенок. Такой я себя и чувствую, хотя на самом деле технически это первый шаг в сторону от беспомощности. Но сейчас это выглядит как неприкрытое бегство.Он на другом конце мнется, не соглашается сразу, но тут вдруг я теряю контроль над собой — я рыдаю, и от каждого всхлипа мои поломанные кости трутся друг о дружку, и он обещает, что все сделает и от своего имени. Я все еще благодарю его и благодарю, когда понимаю, что он повесил трубку.Со мной нет ничего, даже зубной щетки, какой-то минимум косметики в сумочке и тюбик крема для рук. Я не могла рисковать — тащить что-нибудь из дома во время бегства, но я могу купить смену дешевой одежды, а в отеле мыло и все остальное найдется. Я поглядываю в зеркало заднего вида, но Ричард, слава богу, за мной не гонится. И все же я расслабляюсь, только зарегистрировавшись и поднявшись в номер, — слава богу, это полулюкс, а не какой-то тесный одинарный — и он ждет меня там. Саймон Мэннинг.— Что, черт возьми, происходит? — спрашивает он. Я не слышу ни резкости, ни злости, которые неизменно присутствуют в интонации Ричарда, когда он задает этот вопрос. Напротив, он озабочен, ему любопытно, почему женщина, которую он едва знает, просит возможности остановиться анонимно в одном из его отелей.— Семейные проблемы, — отвечаю я и чувствую, как мои глаза наполняются слезами. Я так устала, мне так больно! Он чуть морщится, и я не виню его за перемену настроения. Ничего хорошего не получается, если становишься между ссорящимися супругами. — Он хотел, чтобы я продала мою историю в «Мейл». Я, конечно, сказала нет.— Вот как…Шестеренки, наверно, крутятся в его голове: вероятно, было рукоприкладство. Я бросаю сумочку на кровать. А сколько стоит этот номер? Почему он позволил мне воспользоваться им? Когда он позвонит Пенни и скажет, что расторгает с ней контракт, потому что мы все так или иначе психованные уроды, а он на это не подписывался? Я должна объяснить, но у меня нет слов, чтобы объяснить, поэтому я просто поднимаю свою блузку и свитер и показываю верх живота. За жир там я не волнуюсь. Он его не увидит под расцветающей синевой. Вижу, как расширяются его глаза.— Господи Исусе!— Да уж.— Вы должны были обратиться в полицию. К врачу.— Дело плохо, но не так плохо, — качаю я головой. — Мне это не впервой. И я категорически не хочу больше никакой полиции.Наступает долгая пауза, и я осторожно заправляю блузку в юбку.— Вам нужно что-нибудь? — спрашивает он. — Смену одежды? Зубную щетку? Другие вещи?— У меня есть кое-какие деньги, — отвечаю я. — Я не хочу покидать отель. Здесь я чувствую себя в безопасности.— Не валяйте дурака. Я пришлю кого-нибудь. Если проголодаетесь, закажите еду в номер.Я так ему благодарна — глаза опять на мокром месте, а нос полон соплей.— Мне больше некуда пойти.Ужас этой мысли подстегивает мою жалость к себе более всего остального в этой жуткой ситуации. Этот ужас привел меня к пониманию того, насколько мы с Лизой были зависимы друг от друга. Всех остальных своих друзей я делю с Ричардом. Пенни неловко со мной, и я не могу себе представить, что изливаю сердце Стейси или Джулии. Без Лизы я совершенно одинока.— Пожалуйста, не говорите Пенни, — прошу я. — Я знаю: с моей стороны было безумием звонить вам вот так. Но я подумала: может, вы мне предоставите номер, а я потом расплачусь с вами, и я еще кое-что улажу… — Я заговариваюсь, повторяюсь. Все это я уже сказала ему по телефону.— Я никому не скажу. Об этом можете не беспокоиться. — Саймон смотрит на часы. — Но прошу прощения. Я должен идти. Я распоряжусь, чтобы вам принесли одежду и пижаму. И болеутоляющее. Какой у вас размер?— Двенадцатый. Спасибо.И только когда он почти на пороге, я ему говорю о том, что Ава пропала. Он замирает, несколько секунд молчит, потом лаконично замечает:— Надеюсь, она появится.Его спина напрягается, и я чувствую холодное дуновение, когда он тихо закрывает за собой дверь. Я смотрю на ее деревянную поверхность. С моей стороны было глупо упоминать что-то, связанное с Лизой. Я объект благодеяния — боже, как я это ненавижу! — и он, как и я, не хочет, чтобы ему напоминали о ней.Глава 36ЛизаХотя простыни выстирали и поменяли, весь дом провонял мочой, матрас все еще влажный.Если ты когда-то мочилась в постель, это навсегда.Сменой имени от этого не излечишься. Надолго. Нужно было накрыть матрас полиэтиленовой простыней. Шарлотте они бы дали полиэтиленовую простыню. Но никого запах не волнует, как не волнует и то, что я описалась, как ребенок. Это мелочь в той суете активности, которая царит в доме. Шум. Столько шума — мне приходится напрягаться, чтобы слышать телевизор.Ава исчезла. Одна эта мысль для меня как нож острый, и я прикусываю себе щеку, чтобы окончательно не расклеиться. Уже двадцать четыре часа прошло, хотя для меня это один описанный матрас и целая жизнь. Потеря Авы накрыла меня с головой. Они беспокоятся, как бы я не утонула в этом окончательно. Я была близка к этому, тут я не сомневаюсь, но теперь я вдруг увидела лучик надежды, соломинку, за которую можно ухватиться. Я так долго смотрела на экран телевизора, что глаза у меня начало жечь. Они хотят его выключить, чтобы поговорить со мной, но я им не позволяю. Боюсь пропустить что-нибудь в следующих новостях. Я должна смотреть их снова и снова, чтобы разобраться. Добавить к пазлу еще один фрагмент. Я как в лихорадке.— Лиза, нам нужно…— Ш-ш-ш! — шиплю я — сердито, резко. — Когда кончится.Короткий репортаж повторяется. Мать мальчика, которого спасла Ава, заявляет, что ее сын, Бен, говорит, будто его столкнули в воду.Столкнули. Столкнули.— Мы знаем, Лиза, ты тут ни при чем. — Голос Элисон звучит раздраженно. Они думают, я рассыпаюсь, безумие, дремавшее во мне, пробирается наружу. — Мы знаем, когда Бен упал в воду, ты была с Мэрилин Хасси и ее мужем.Мэрилин. Да, кстати о Мэрилин.— Мне нужно радио, — говорю я. В моей голове слишком много электричества. Я слишком быстро пытаюсь строить умозаключения.«Уедем со мной, детка». Мальчик говорит, что его столкнули. Кролик Питер.— Нам нужно поговорить с вами. — Более резкий голос. Гнусавый. Женщина-ослица. Ослиный рев из неуклюжего тела. Но не мне обсуждать чью-либо внешность. Сальные волосы и рыхлые ляжки, тестообразные, они мелькают, когда распахивается мой халат.— Об Аве.Ее слова вонзаются в мой перегретый мозг, хотя, я думаю, что бы они мне ни сказали, я знаю побольше них.— Ни у кого из друзей ее нет, — продолжает женщина-полицейский, — и они клянутся, что она им не звонила.Грохот и проклятия доносятся из соседней комнаты. Мне не нравится, что они грязными руками лезут в вещи моего ребенка. Они не должны забывать, что это дом жертвы, а не преступника. Наверное, когда речь заходит обо мне, запутаться легко. Никто никогда не видит во мне жертву.— Мы просмотрели ее телефон и айпад.Я не свожу глаз с молчащего приемника. Я хочу, чтобы он работал вместе с телевизором.Уедем со мной, детка, уедем прочь,Мы с тобой вместе умчимся в ночь…— Лиза, вы слушаете?Женщина-полицейский говорит медленно и громко, словно со слабоумной. Пытается пробить словами мой толстый череп.— Она общалась с каким-то мужчиной. Через фейсбучный мессенджер. Много общалась. Они договорились встретиться той ночью, когда она исчезла.Ее слова, слова, за которые я должна бы зацепиться, проплывают мимо меня. Мое тело здесь, но мой мозг просеивает прошлое. Мы заключили договор.«Вот те крест! Чтоб мне умереть, если обману».Нарушение таких обещаний — акт возмездия. Я должна была знать. Я знала. Всегда знала. Вот она — причина страха, который так долго пожирал меня.Элисон наклоняется, она видит, как сильно я раздражаю ослицу.— Это Джон, — говорит она. — Это он переписывался с Авой в Интернете. Но то, что он писал… такое отец не говорит дочери. Смотри. — Она кивает Брей, которая держит пачку распечаток. Я, нахмурившись, беру их, смотрю на Элисон.— Что ты такое говоришь? — врубаюсь наконец я.— Джон нашел Аву в «Фейсбуке». Он несколько месяцев переписывался с нею. Но он ей не сказал, что он ее отец. Их переписка носила скорее… — она подыскивает слова, — сексуальный характер. Он уговорил ее убежать с ним. — Она берет мою руку, словно мы друзья, и нам обеим неловко. Моя ладонь вдруг потеет, влага выходит из меня, будто слезы, которые я давным давно уж выплакала. — Ты имела с ним какую-нибудь связь? — спрашивает она. — В доме его нет. Он почти год назад сказал соседям, что уезжает путешествовать. Полиция делает все, что в ее силах, чтобы его найти — найти их обоих, — но им нужна твоя помощь. Куда он мог бы ее увезти? Какое-нибудь место, которое было важно для вас обоих? Или только для него? Куда-нибудь, куда вы ездили в отпуск. Мы можем просмотреть его досье, но вряд ли там есть все.«Уедем со мной, детка». Кролик. Фотография в разбитой рамочке под лестницей. Все это начинает обретать жуткий смысл.Я хочу, чтобы включили радио. Я боюсь пропустить что-нибудь важное. Элисон и женщина по фамилии Брей все еще пытаются говорить со мной. Но я держу в руках распечатки. Я прочту их позднее. Мне нужно привести мысли в порядок, если я хочу спасти дочь.— Она не слушает, — говорит Брей. — Нам нужен кто-нибудь, кто мог бы до нее достучаться. И ей нужно пока отказаться от лекарств. — Она встает, наклоняется ко мне. — Лиза. — Я игнорирую ее. — Шарлотта! — Она выкрикивает это имя, и я непроизвольно поднимаю на нее глаза. — Каким способом он мог узнать, где вы живете? — спрашивает она. — Хоть какую-нибудь зацепку?— Нет, — отвечаю я, хотя тут же понимаю, что лгу. — Никак. Никак не мог узнать.Еще один фрагмент пазла встает на место. Я была молода и глупа, и это единственный фрагмент, который подходит.Жаль, что я не могу плакать.Глава 37ПОСЛЕ2006Сердце ее бьется, когда она облизывает горьковатую клейкую кромку конверта. Ей не следует отправлять это письмо. Она знает, что не следует, но, хотя мир и считает ее порождением зла, она думает: если она не может простить его за то, что сделал он, то как она может рассчитывать на то, что простят ее? Она не может жить, напитанная ненавистью. Это выматывает. И он раскаялся. Он старался изо всех сил, чтобы доказать это.Они могут сколько угодно давать ей новые имена — Лиза, сейчас она Лиза, — но они не в состоянии с такой же легкостью стереть ее прошлые «я». Они призраки, жившие под ее кожей, и одно из них некоторое время любило его. Даже теперь, когда она знает, каким он стал к концу и что сделал, когда они бежали, она все еще тоскует по тому, что чувствовала в начале их отношений. И он дал ей Аву — у Кристал теперь тоже новое имя, — так как же она может не простить его теперь, ведь он постарался загладить свою вину.Она физически вздрагивает, когда вспоминает заголовки — как он выставил сплошным ужасом историю их совместной жизни. Возложил на нее вину в своем пьянстве. Сказал, что она погубила его жизнь. Все маленькие подробности их отношений, которые она когда-то так ценила, — он публично их растоптал, выставил в грязном свете.Слава богу, они не смогли напечатать ее фотографию. И тем не менее ее переместили на новое место, дали новое имя, израсходовали кучу денег налогоплательщиков на человека, которого большинство публики скорее повесило бы за ее деяние. Она не сомневалась: люди из ее окружения ропщут против огромных расходов и называют ее одуревшей от любви идиоткой, которая навлекла все это на себя из-за неумения держать язык за зубами.Но прошло больше года, жизнь устроилась, и теперь Джон сделал это доброе дело, которое позволило ей и Аве жить получше. Элисон — уже не Джоанна, новый город означает и нового инспектора — говорит, что она ни при каких обстоятельствах не должна контактировать с ним. Они сами переправят ее благодарности, или любую записку, или послание, какое она захочет. Она просила их сделать это, но очень устала от того, что все про нее всё знают и ее жизнь снова под микроскопом. Если она дает им письмо для него, они зачитывают его до дыр, а некоторые слова, даже «Я тебя прощаю и желаю тебе всего хорошего», не должны достигать чужих ушей.Она смотрит на конверт, на аккуратно написанный печатными буквами адрес — черные чернила на белом фоне. Дом его матери, так тогда писали в газетах. Он переехал туда, потому что его мать болела, а присмотр за нею должен был способствовать его реабилитации. Газеты писали, что он хочет начать новую жизнь, вдали от воспоминаний о ней. Может, он и не живет теперь там. Но если его мать — Патриция, так ее звали — еще жива, то она может переслать ему письмо. Но конечно, она этого не сделает, она, вероятно, прочтет письмо и проклянет тот день, когда ее мальчик познакомился с Шарлоттой Невилл. Но по крайней мере, она попытается.Она не написала на конверте адреса отправителя, перечитала письмо несколько раз, убедилась, что в нем нет никаких указаний на то, где она живет. Не то чтобы она беспокоилась за него. Уже нет. Она поступает правильно. Она в долгу перед тенью их любви и еще живым призраком их маленькой девочки. Просто что-то личное. Ей нужно сказать ему спасибо, и оно должно прийти к нему на бумаге, не замаранное чужими глазами или прикосновением.Приняв решение, она засовывает письмо в конверт и улыбается, толкая колясочку-багги к маленькому почтовому отделению в местном торговом центре. Она приклеивает марки, с удовольствием прислушивается к шороху письма, падающего в ящик. Дело сделано. Письмо отправлено. Она чувствует себя хорошо, улыбается, направляясь в маленький парк с качелями и каруселями, которые так нравятся Аве. Она закрыла дверь за прошлым.Она и не подумала о почтовой марке, которая будет приклеена к ее аккуратно надписанному конверту, ничего такого ей даже в голову не пришло.Глава 38СЕГОДНЯМэрилинПочему я согласилась? Почему? Делаю это только ради Авы, чтобы вернуть ее, чтобы ей ничто не угрожало. Меня снедают тревога за нее и собственное изнеможение. Мне это дерьмо вовсе ни к чему. Я дышу на стекло, чтобы оно запотело еще сильнее. Сегодня один из таких серых и сырых дней, когда не весь еще дождь пролился на землю и влага неподвижно повисла в воздухе, напитывая все, к чему прикасается. Даже в машине моя кожа зудит от десятков невидимых насекомых.Снаружи неясные пятна деревьев. Хорошо хоть полиция не заходила ко мне домой, сначала съездили в офис, потом позвонили по мобильнику. Судя по выражению лица сержанта Брей, когда мы встретились у отеля, Пенни, видимо, сказала ей о том, что происходит у меня с Ричардом. Я никогда не считала Пенни сплетницей, но, если к тебе заявляется полиция, большинство людей выбалтывают все, что знают и чего не знают. Она им не только сказала о моей личной ситуации, но явно упомянула и о пропадавших деньгах.— Она думает, их брала Шарлотта, — говорит Брей, когда мы направляемся на встречу в тайное место. — А вы? — спрашивает она.Я пожимаю плечами, смотрю в окно на пейзаж.— Откуда я могу знать? Я думала, ее зовут Лиза. Я думала, она и мухи не обидит.Брей больше не говорит ни слова, пока мы наконец не сворачиваем на узкую загородную дорогу, где машина подпрыгивает на неровностях, и я сжимаю зубы, потому что мои поврежденные ребра кричат от боли.— Она уже здесь, — говорит сержант. — Моя обязанность напомнить вам, что вы никому не должны говорить об этой встрече, потому что это помешает полицейскому расследованию и повлечет за собой предъявление вам соответствующих обвинений.Я фыркаю в ответ. Будто я скажу кому-нибудь! Кому? Мне некому сказать. Моя жалость к самой себе горчит, как желчь. Я ненавижу жалость к самой себе. Не вижу в ней никакого долбаного смысла.— Я здесь ради Авы, — говорю я. — Ничего больше.Брей удовлетворенно кивает. Мы все здесь ради Авы.— Постарайтесь не дать Шарлотте увести вас от темы, — предупреждает она. — Она… ладно. Сами увидите. Направляйте разговор на Джона.Когда машина останавливается, сержант поворачивается на сиденье, и я вижу в ее глазах всепроникающий интеллект. Ничего ослиного.— Она, вероятно, знает что-то такое, что может нам помочь. Место, где он мог захватить Аву. Место, где они бывали прежде. Место, которое для него почему-то важно. Мы еще раз пройдемся по дому, не обнаружится ли что-нибудь полезное, но если нам удастся что-то выудить из нее, то мы обойдемся без этого. Или если вам удастся выудить из нее.— А почему она не хочет говорить с вами? — спрашиваю я, осторожно вынося свое тело из машины без полицейской раскраски. Мы у загородного коттеджа, который мог бы иметь привлекательный вид, но выглядел он уныло. Небольшой полисадник за низкой стеной с заасфальтированной дорожкой, и даже с расстояния я вижу, что краска с оконных рам пооблупилась, деревья вокруг неухожены и поблекли. Даже в солнечный день это место имело бы гнетущий вид, а под серым небом оно просто располагает к самоубийству.— Нет-нет, она говорит, — отвечает Брей. — Но ее слова лишены смысла. Поговорите с ней. Попытайтесь ее успокоить. Мы просеем то, что она вам скажет, — не найдется ли там чего-нибудь полезного. Мы ей не сообщили, что ее Ава, возможно, беременна, ей и без того досталось немало, так что не трогайте эту тему. И не пытайтесь говорить с ней о ее прошлом.Мне вдруг становится нехорошо. Я снова увижу Лизу, но это будет уже вовсе не Лиза, а Шарлотта Невилл в облике Лизы.— Меня не интересует ее прошлое, — бормочу я, пока мы тащимся по гравию к калитке. Говорить о прошлом? Да и как бы я это сделала? «Слушай, Лиза, у меня на работе был такой говенный день. Заглянем-ка в паб. Ты поможешь мне разгрузить мозги, если расскажешь, что чувствовала, когда убивала своего братишку. Вот поржем». Ну и хрень!Внутри вид еще мрачнее, там стоит прохлада, которая оседает в старых домах, где долго никто не жил. Осязаемая прохлада, словно кирпичи сдались — перестали ждать кого-то, кто придет и придаст смысл их существованию. Нас впускает женщина приблизительно моего возраста в джинсах и свитере, волосы собраны сзади в хвостик, представляется как Элисон, инспектор, надзирающий за Лизой.— Проблемы возникали? — спрашивает Брей, и Элисон качает головой:— Как только мы согласились дать ей портативный радиоприемник, она стала как шелковая. По-прежнему необщительна, но уступчива. Приняла лекарство.Времени на обдумывание услышанного и увиденного нет — я иду за двумя женщинами по коридору. Неровные половые доски поскрипывают под тонким ковром, в кухне слева от меня двое мужчин сидят за кружками чая. Они видят нас, и один из них тут же наполняет чайник. Вода из крана бежит с таким верещанием, что слух режет. Сердце у меня колотится, но я иду и наконец оказываюсь у дверей гостиной. Брей кивком предлагает мне войти.В комнате газовый камин, все его панели излучают тепло, от которого начинает болеть голова. Она сидит рядом с камином, спина напряжена, смотрит в окно, из приемника доносятся звуки какого-то старого хита восьмидесятых. Она поворачивается ко мне, обрывая заусенцы с больших пальцев. Она и на работе так делала, когда нервничала. Обрывает, обкусывает, пока пальцы не начинают кровоточить, пока на них не образуются струпья. Они и сейчас кровоточат, но она, кажется, не замечает.— Привет, — говорю я.Брей и Элисон исчезают в коридоре, создавая иллюзию, будто мы с Лизой одни. У меня горло вдруг становится как наждак. У нее под глазами темные круги, она похудела. Меня удивляют ее волосы, подстриженные и мелированные по-другому. Ей это идет, думаю я, вернее, шло бы, если бы она была соответственно одета. Она все еще похожа на Лизу, но я вижу в ней и Шарлотту Невилл. Ее фотография тех времен, когда она была совсем еще девчонкой, печаталась в газетах несколько дней, и я вижу ее перед собой. В постаревшей коже. В ее осанке.— Лиза… — начинаю я.Она смотрит на меня, но ничего не говорит. Я думаю, не назвать ли мне ее Шарлоттой, но не могу. Хотя знаю, что именно Шарлотта ее настоящее имя, но моя голова отказывается его принимать. Она выглядит такой маленькой, жалкой и беспомощной, и я ненавижу себя за то, что жалею ее. Она потеряла Аву. Каким бы чудовищем она ни была, ее дочь пропала.— Я не брала денег, — говорит она. — Это Джулия. Я не вор. Больше не вор.Она произносит эти слова скороговоркой, неловко, будто они имеют какое-то значение, будто они могут все исправить. И я сейчас отвечу: «Ну тогда все в порядке».— Я знаю. — Я думаю обо всех людях на работе, винящих ее, словно она пугало какое, и смотрю на эту трагическую незнакомку передо мной, похожую на мою лучшую подругу. Мои поврежденные кости кричат, и я чувствую, как слезы из ниоткуда подступают к глазам. Ее глаза сухи, но она вздрагивает, когда я пытаюсь сморгнуть влагу, а мой нос внезапно наполняется соплями.— Я не думала, что ты придешь. — Ее голос звучит так тихо, что Брей, наверное, не услышит его за звуком радио. — Ты должна меня ненавидеть.— Я не ненавижу тебя. — Я не знаю, где правда, где ложь, сейчас я чувствую только боль. — Все так запутано. Но мы должны найти Аву. Это сейчас самое главное.Ее лицо чуть передергивает, но глаза остаются сухими.— Ты поможешь найти Аву? — спрашивает она, подаваясь вперед на своем стуле.— Конечно. Я ее люблю — ты это знаешь.— Мальчик говорит, что его столкнули. — Она снова принимается рвать заусенцы, палец опять кровоточит, и, по мере того как она возбуждается все сильнее, от нее исходит какая-то наэлектризованность. — В реку. — Она смотрит на меня так, будто это почему-то важно.— Может, и столкнули. — Я тут абсолютно не в теме, к тому же мне невыносима мысль о том, что Брей сейчас сверлит меня глазами, и я беру другой стул, подсаживаюсь к ней поближе, хотя стул засиженный, пахнет плесенью, на сиденье пятна. Сажусь, и мне становится полегче. Действие болеутоляющих, которые я приняла утром, проходит, и в грудной клетке у меня пульсирует.— Вот именно это я и сказала. — Она подается ко мне, словно я теперь ее наперсница. — Его столкнули. Потому что был еще и кролик. Я его нашла на улице. Точно как Кролик Питер. — Ее глаза широко раскрыты, но воспалены, говорит она быстро. Не знаю, какие лекарства ей дают, но она, похоже, совсем не спит. Есть что-то нехорошее в энергии, которую она излучает. Я знаю. Я уже чувствовала такое прежде, когда с Ричардом дела шли плохо. Это энергия выживания.— Какой кролик? Джон его купил для Авы?Я впервые называю это имя, но мне нужно вернуть ее к предмету беседы. Я хочу поскорей уехать. Назад в отель. Где она снова станет призраком.— Кролик Питер, — повторяет она. — Перед тем как пропала фотография Авы, а моя с ней оказалась разбита.Я не могу сосредоточиться, пока играет музыка — Рик Эстли заявляет, что он нас никогда не предаст, — и я тянусь к ручке громкости.— Нет! — Она вскрикивает так громко, что моя рука замирает в воздухе. — В музыке будет скрыто послание. На этом шоу ставили нашу песню. Может, будет и что-то еще. Я не могу это пропустить.— Я не буду выключать, — мягко говорю я. Но немного уменьшаю громкость, чтобы я могла думать, а у Брей был хоть малейший шанс услышать что-нибудь из того, что говорит Лиза.— Они ставили какую-то песню из тех, что вы с Джоном любили? Ты ждешь послания от Джона?Ее пальцы с еще большим ожесточением впиваются в кожу, она хмурится, стреляет глазами в сторону.— Я была такой глупой, — говорит она. — Я должна была предвидеть, что это случится. А теперь Ава исчезла.— И мы должны ее найти, — неловко добавляю я.— Да, мы должны ее найти. — Лиза смотрит на меня. — Был заключен договор. «Вот те крест! Чтоб мне умереть, если обману». Такой договор невозможно нарушить. Невозможно. Я должна была понимать.Я хмурюсь и подаюсь вперед, несмотря на боль.— Вы с Джоном заключили договор? Какой договор? Он поэтому увез Аву?Она смотрит на меня, наклоняет голову:— Почему ты спрашиваешь про Джона? Джон ничего не знал про Кролика Питера.— Лиза, Джон увез Аву. — Я говорю с ней как с ребенком. Я не знаю, кто она, но это сломленное существо — совсем не то, что я ожидала увидеть. — И нам нужно его найти.— Джон? — Она подается назад, смотрит на меня как на идиотку. — Джон не увозил Аву. — Она замолкает, а когда ее взгляд встречается с моим, ее глаза впервые за это время проясняются. — Это сделала Кейти.Я оглядываюсь на дверь и вижу отчаяние Элисон и разочарование Брей.— Кто такая Кейти? — спрашиваю я.Глава 39ПОСЛЕ1990««ЭКСПРЕСС» ОТ 18 МАРТА 1990 ГОДАВОПЛОЩЕНИЕ ЗЛА — НЕНОРМАЛЬНАЯ СЕСТРА ПРИГОВОРЕНА К ТЮРЕМНОМУ ЗАКЛЮЧЕНИЮДвенадцатилетняя Шарлотта Невилл (на фотографии слева) вчера была приговорена за жестокое убийство в октябре прошлого года ее единоутробного брата Даниеля Грова. Невилл, которой ко времени совершения преступления было всего одиннадцать, приговорили к заключению на срок по усмотрению ее величества. Тело Даниеля обнаружили в доме, подлежащем сносу, в проблемном районе Элмсли Эстейт. Он был избит кирпичом и задушен.В конце процесса, который потряс и захватил всю охваченную ужасом страну, жюри присяжных, состоявшее из пяти женщин и семи мужчин, более шести часов согласовывало вердикт для обеих обвиняемых. Шарлотта Невилл, как и на протяжении всего процесса, оставалась безразличной в ходе заключительной речи судьи и зачитывания приговора; его честь судья Парквей сообщил ей: «Вы будете содержаться в надежном и безопасном месте в течение долгих лет, пока министр внутренних дел не убедится, что вы достигли зрелости, полностью реабилитировались и не представляете угрозы для других»».Со второй обвиняемой, тоже двенадцатилетней девочки, известной только под условным именем Девочка Б, все обвинения были сняты.Свидетели подтвердили, что Шарлотта Невилл еще в возрасте восьми-девяти лет заслужила репутацию возмутителя спокойствия, она наводила ужас на стариков и беззащитных в депрессивном районе Элмсли Эстейт. Девочка совершенно отбилась от рук, и ее мать более не могла контролировать ее поведение. Как постановил его честь судья Парквей в своей заключительной речи, Шарлотта «явно воздействовала на поведение Девочки Б, легко поддающейся влиянию, эмоциональной девочки из семьи с крепкими устоями и, вероятно, чрезмерно пекущейся о дочери».О ревности Шарлотты к младшему брату, вероятно объясняющейся тем, что отец перестал обращать на нее внимание, в семье хорошо знали, но никто не мог предсказать трагического исхода, ставшего следствием вспышки ярости этой хладнокровной убийцы, ни разу за время слушаний не выказавшей раскаяния.Полная история на с. 2, 3, 4 и 6.Статья номера: «Восстание против воспитания: как вырастить чудовище»».Глава 40СЕГОДНЯЛизаЯ говорю слишком быстро, и она не успевает следить за мной. У нее такой усталый вид, она смущенно оглядывается. Я вижу их в дверях. Элисон и Брей. Падальщики, ждущие, что я выплюну что-нибудь из моего гнилого нутра. Они знают, что я их вижу, и это ужасное притворство, будто разговор ведется конфиденциально, заканчивается, и они входят в комнату.— Кейти мертва. — Элисон смотрит на меня, не на Мэрилин, и говорит медленно, словно разжевывая для меня, идиотки, слова. — Она утонула в Ибице в две тысячи четвертом году. Мы все это уже проходили.Я качаю головой:— Нет. Это Кейти. Она не умерла. — Я хватаю Мэрилин за руку. Мне нужно, чтобы она выслушала меня, пусть она мне и не верит. Я ее знаю. Она не сразу, но поймет. Ей нужно все взвесить. Может быть, что-то из моих слов осядет в ее умной голове. — Это не Джон. Это Кейти. И она знает меня. Она знает меня теперешнюю. — Мэрилин хмурится и выдергивает руку, но я продолжаю: — Кто-то вовсе не тот, за кого себя выдает. Кто-то, кого я знаю. Она нашла меня, и она захватила Аву.Мэрилин смотрит на меня как на незнакомого человека, опасного сумасшедшего, и это разрывает мое разбитое сердце. Она моя лучшая подруга. Я ее лучшая подруга. Я и ее лучшая подруга, и злобный убийца, о котором она читала. Шарлотта — моя тень, мое проклятие, мой якорь среди мрака. Она всегда будет частью меня.— Я так и не понимаю, о ком ты ведешь речь, — говорит Мэрилин. — Кто такая Кейти?— Девочка Б, — мягко отвечаю я. — Они могли называть ее только Девочкой Б.Я вижу искорку понимания в ее глазах. Смутное воспоминание о другой девочке, вкратце упоминавшейся в недавнем потоке газетных репортажей. Но с Девочки Б были сняты все обвинения. Кейти никого не интересует сейчас, как не интересовала и тогда. Кейти никого не убивала. Кейти не была чудовищем.— Вот те крест! Чтоб мне умереть, если обману, — шепчу я.— Ничего у нас с этим не получается. Извините, — говорит Брей. — Я отвезу вас назад в отель.— Отель? — спрашиваю я и вдруг гораздо яснее вижу подробности. Темные круги под глазами. Кое-как наложенная косметика — это так не похоже на Мэрилин. Одежда не совсем такая, что она носит обычно. — Ты почему в отеле?— Да ерунда, — отвечает она. Пауза. — Грызня с Ричардом. — Вероятно, она чувствует, что между нами уже и без того слишком много лжи, а может, считает, не имеет смысла лгать тому, кого ты больше не считаешь другом. Она не может посмотреть мне в глаза. Это не Мэрилин, уверенная в своей распрекрасной жизни.— Это по моей вине? — тихо спрашиваю я. Несколько мгновений мне кажется, что она может сказать «да», хочет сказать «да», но тут она качает головой:— Нет, это только его вина.— Идем! — командует Брей, и они втроем поворачиваются. Я иду следом в коридор. Брей говорит о том, как они ищут улики в доме Джона, в нашем старом доме, говорит, что непременно найдут Аву, но я не слушаю. Я хочу схватить Мэрилин, хочу, чтобы она осталась. Что-то в ее мире очень нехорошо, а с кем она может поговорить? Это что-то новое, а если нет, то как я могла не заметить? Я все замечала. Мигрени. Выпивка. Я просто была слишком занята своими проблемами. Я была ужасной подругой еще до того, как она узнала о том, что я чудовище. И идет она по-другому — подробности, вечно подробности в моей голове, — осторожно. У нее повреждение? Ах, Мэрилин, моя Мэрилин, что с тобой происходит? Ава убежала, у тебя беда. Что сделал Ричард?— Кто такая Девочка Б? Это Кейти? — слышу я голос Мэрилин от входной двери.— Ее звали Кейти Баттен. Милая девочка, по всем данным. Лучшая подружка Шарлотты.Глава 41ДО1989— Ну-ка иди сюда, Шарлотта Невилл. Ах ты, маленькая сучка, ах ты, воришка!— Пошла в задницу, старая карга! — Шарлотта смеется, бросая через плечо эти слова, она бежит, и ее ноги уверенно чувствуют себя на пустыре, усыпанном кирпичами и строительным мусором.— Тебе вход закрыт, слышишь? Закрыт!Старая миссис Джексон одной ногой все еще стоит в дверях магазина. Она не может броситься вслед за Шарлоттой, когда брятья Тейлор сидят на стене и наблюдают за ней. Они прибегут в магазин и украдут все, что смогут унести, прежде чем хозяйка преодолеет половину расстояния до сносимого здания. Шарлотта останавливается, наслаждаясь обжигающим воздухом в легких.— А мне пофиг! Сожгу к чертям твой дурацкий магазин. Кирпичами окна перебью! — Она наклоняется, подбирает обломок и, чтобы проиллюстрировать свои слова, вполсилы бросает. Она снова смеется и поворачивается, чтобы бежать. Идет третья неделя марта, но резкий ветер, хозяйничавший здесь в феврале, не собирается сдаваться и сейчас. Шарлотте все равно. Ей нравится чувствовать на щеках порывы ветра, от которого слезятся глаза и капает из носа. Здесь такой простор! Она чувствует себя свободной. Неприятности будут потом, а сейчас не стоит об этом думать. Не стоит. Никакого смысла.Кейти сидит на корточках за остатками стены. Она присоединяется к Шарлотте, и они, взявшись за руки, смеются и бегут по пустырю, с которого снесли старые дома, а новые еще не построили. Шарлотта надеется, что, когда они переедут, она будет жить рядом с Кейти. Но она знает, что это только мечта. Там, где живет Кейти, нет никаких говенных муниципальных домов.Они несутся по детской площадке с ржавыми детскими горками, жуткими качелями и старыми разваливающимися лесенками.— Тут всегда будет здорово, — говорит Кейти, она смотрит на Шарлотту, и ее глаза горят. — Эх, научиться бы мне воровать, как ты.Сердце Шарлотты сейчас разорвется от гордости. Иногда она думает, что Кейти — живая, дышащая кукла. Ростом она на три дюйма ниже Шарлотты и выглядит как настоящая девчоночья девочка, потому что мама так ее одевает, но внутри они одинаковые. Они обе ненавидят свою жизнь, хотя Шарлотта не очень понимает, что может ненавидеть Кейти. Эта девочка появилась как мечта, просто возникла в один прекрасный день на пустыре. И жизнь у нее тоже как мечта. У них хороший дом. Шикарная машина. У нее два родителя. Музыкальные уроки вроде того, где она и должна быть сейчас. Каникулы.Шарлотта из одного кармана вытаскивает конфеты, которые она украла в магазине, а из другого кружку-непроливайку, наполненную красным вином «Тандерберд», украденным дома. Она делает большой глоток, потом протягивает кружку Кейти — та делает глоток поменьше. Вкус ужасный, но ей нравится потрясающее тепло, что разливается по ее телу. Они сидят, прикасаясь друг к другу, едят карамельки и шоколадки «Диско», но одно слово стоит между ними. Каникулы.— Так куда ты собираешься? — спрашивает Шарлотта, закуривая смятую сигарету и выпуская дым. Ей не нравится вкус, но она полна решимости привыкнуть. Один из окурков матери. Тоже украденный. Но мать этого даже не заметит. А если заметит, то решит, что Тони залезал в ее пачку.— Ты же прекрасно знаешь. — Кейти подталкивает ее локтем. — На побережье. У моего дедушки дом в Скегнессе. Скоро будет принадлежать моей матери. У него рак. Он скоро умрет. Скоро, но не очень. Ему придется пожить с этим. Болезнь — это такая скука. — Она замолкает ненадолго. — Я тебе говорила, что он придумывал фокусы для циркачей? Такая у него была работа. Ты, наверно, думаешь, что с человеком, который таким образом зарабатывает деньги, весело? Так нет. Он такой же скучный, как моя мать.Шарлотта может слушать болтовню Кейти хоть целый день. Это как музыка: все шикарно и вежливо. Иногда они пытаются подражать друг другу, и это самое смешное.— Ах да, — говорит Шарлотта, — Скегнесс.Она никогда не была на побережье. Ее мать ездила раз в Гримсби и видела море, но там оно совсем не такое, как в Клиторпсе или Скегнессе. Кроме рыбацких лодок, ее мать ничего там и не видела. Она говорила, что там воняет. Она приезжала туда к какому-то мужчине. Всегда у нее какой-нибудь мужчина. Это было давно — до Тони, — но Шарлотта помнит, потому что она тогда осталась сама себе голова. Мать заперла ее с несколькими сэндвичами, соком и чипсами, сказала, чтобы сидела тут тихо, что она всего на одну ночь. Одна ночь превратилась в две. Шарлотта много плакала на вторую ночь, но это не ускорило приезд матери.— Я бы хотела, чтобы ты поехала со мной, — говорит Кейти и кладет голову на плечо Шарлотты. — Там будет такая скука. А я даже в парк аттракционов не могу сходить. Мама меня не пустит ни на какой аттракцион — боится, что меня покалечит. Или что я изгваздаюсь. Не знаю, что, на ее взгляд, хуже. — Она улыбается Шарлотте, и обе пожимают плечами. Кейти говорит, что мать ей вздохнуть не дает. Говорит, ее мать невротик, хотя Шарлотта не понимает, что это такое. — Проплачет над дедушкой всю Пасху. Ах, какая скука! Он старик, и он умирает. Ну и что?— Может, тебя пират какой спасет, как в старых фильмах. — Шарлотта вскакивает и изображает, что вытаскивает саблю из своих поношенных джинсов. — Я буду твоим пиратом!— Да, да! — Кейти тоже вскакивает на ноги. — Они заперли меня в каюте, а ты должна меня освободить. Я украла нож у капитана, и я ее выпотрошу, когда она отвернется!Их переполняет энергия, когда они вместе. Всегда играют, всегда фантазируют. Половину в этом мире, половину в другом. Звезды кино, гангстеры ищут приключений вдвоем.— А я убью всех остальных, и мы уплывем!Они некоторое время кружатся в танце, автобусная остановка превращается в пиратский корабль, а район — в океан, полный чудовищ и других кораблей для захвата. Наконец они падают в объятия друг друга, запыхавшиеся, медленно затихают, и мир вокруг успокаивается.— Мне через минуту уходить, — говорит Кейти. Ее уроки музыки длятся всего полтора часа, и Шарлотта не очень понимает, как Кейти умудряется отделываться от них так, чтобы не знала мать. Но ей это как-то удается, и Шарлотту это не удивляет. Кейти вообще может делать все, что угодно.— И мне тоже. — Она выпивает еще «Тандерберда», чувствуя кислотное жжение в животе и грусть, оттого что Кейти нужно уезжать на две недели. Кейти ненавидит мать, а Шарлотта — Даниеля. Идеального Даниеля. Этого маленького говнюка, с появлением которого все стало только хуже. Сегодня ему два.— Жаль, что тебе нужно уезжать, — выпаливает Шарлотта, и, хотя она и не плачет, ее лицо кривится от злости и грусти, и она с силой ударяет три раза кулаком в стену автобусной остановки. С Кейти она чувствует себя сильной. Ничто не имеет значения, когда рядом Кейти. С ней Шарлотта могла бы ограбить один из пустых домов, как это делают взрослые, украсть там металлический лом или еще что-нибудь и укокошить Тони, мать и этого противного Даниеля. Иногда она видит все это в своем воображении. Как она расправляется с ними. А Кейти наблюдает, смеется и хлопает в ладоши.— И мне жаль, и мне, — говорит Кейти и крепко обнимает ее. — Ненавижу, когда тебя нет рядом. — Отпрянув от Шарлотты, она роется в своем портфеле. — Но это всего две недели. Ощущение такое, будто вечность, а всего четырнадцать дней. Один чек пособия по безработице.— Точно. — Шарлотта знает: Кейти разбирается в чеках по безработице так же, как она в музыке, но ей нравится, что Кейти ей подыгрывает.— Ой! — восклицает Кейти. — Чуть не забыла. Я тебе кое-что принесла. — Она театрально достает подарок и засовывает в руку Шарлотты. Магнитофончик «Вокман». Хороший. Маленький, металлический, не из какого-то там дешевого пластика. Замечательный!— Пиратское сокровище! — говорит Шарлотта, потому что от эмоций у нее всегда сдавливает горло и она никогда не находит для них слов, но черные тучи в ее голове растворяются, снова светит солнце, и это тепло лучше, чем от любого количества дешевого вина. — Это мне?Кейти кивает:— Я скажу, что сломала его или потеряла. Мне купят новый. — Они сидят рядышком, бок о бок, шмыгают носами на холоде, и Кейти показывает Шарлотте, как работает магнитофон. — Тут пленка. Всякая сборная солянка. Я для тебя записала. Четырнадцать песен. По одной на каждый день моего отсутствия. У меня такая же дома. Поняла? Мы на самом деле и не расстаемся.— Наконец-то! Решила все же объявиться? Ишь, маленькая чертовка!Когда Шарлотта возвращается домой, вечеринка в полном разгаре, ее мать пьяна и ей море по колено, она еще на этих таблетках, которые ей прописал доктор от болей в спине, или что она там придумывает, чтобы получить рецепт. Она зло смотрит на дочь, стоя в дверях гостиной, и Шарлотта без слов протискивается мимо нее. Детей здесь нет, здесь на всех местах сидят местные — из их района. Джек из пятого номера — все время проводит со своими дурацкими голубями, Мэри — вот уже год как не работает, а парня у нее нет, и она скоро пойдет по пути матери и будет раздвигать ноги в одной из комнат над обжоркой, и еще несколько человек — все сжимают в руках кружки или бумажные стаканчики с выпивкой. Никаких чашек чая. Шарлотта полагает, что у матери Кейти на день рождения будет совсем по-другому: чашки чая, варенье и мороженое. Она не смотрит на Тони, который разглагольствует со своего кресла. Он называет себя ее отцом. Но он ей не отец. Он часть черной злой грозовой тучи в ее голове.Даниель сидит посреди ковра, и у него явно было что-то сладкое, потому что перед ним стоит тарелка с глазировкой и остатками чипсов, и, когда он смотрит на нее, Шарлотта видит шоколадные крошки вокруг его рта. Он улыбается и поднимает что-то.— Шаррот! — говорит он — не умеет пока правильно произносить ее имя. — Кролик, Шаррот! Шаррот!— Это Кролик Питер, да? — Сестра Тони, Джин, садится рядом с ним на корточки. — Как в тех книгах.На кролике комбинезон, и Шарлотта сразу понимает, что все это сделала Джин. Она такая. Она, наверно, могла бы жить, как Кейти. Может, так оно и было бы, если бы она не жила в этом районе. Ее муж — бригадир на фабрике, и они живут ничего себе. Джин не любит мать Шарлотты, это очевидно, она и Тони не особо любит, но она обожает Даниеля, как и все остальные.— Шаррот! — снова говорит Даниель, и его высокий голос, сплошной сахар и невинность, заставляет Шарлотту скрежетать зубами.— Что там у тебя? — спрашивает Тони. Он подается вперед. — Снова воровала? — Он прищуривается.Тони умен. Не то чтобы он умен из-за образованности или как Кейти, но в нем есть что-то звериное. Он умен, как гиена. Он может выведать у тебя что угодно. Шарлотта все еще держит «Вокман», ее пальцы крепче сжимаются на магнитофоне.— Нашла, — бормочет она.— Тогда можешь подарить его брату.— Ему два года, на кой черт ему магнитофон?! — Она с бормотания переходит на крик, и все в комнате замолкают, но ярость Шарлотты для них никакая не новость. Письма из школы, озабоченность социальной службы, мать ругает ее, они все устали от Шарлотты и ее вспышек.— Дай сюда, — глядя мутными глазами, бормочет мать. — Потом возьмешь, — вполголоса добавляет она, и Шарлотта понимает: ей повезет, если она когда-нибудь увидит «Вокман» еще раз. Правда, Тони может напиться и забыть о нем. В противном случае его продадут кому-нибудь в районе, когда поймут, что Даниель слишком мал и ему магнитофон ни к чему. Шарлотта выкидывает кассету из магнитофона и швыряет его матери.— На, возьми, сука! — Она поворачивается и идет в свою комнату, а Даниель продолжает окликать ее, хотя теперь и не так уже уверенно:— Шаррот…Голос у него как у какого-нибудь долбаного китайца, думает Шарлотта, хлопая за собой дверью и падая на свой матрас. Все, что она слышит на самом деле, — сплошная гниль. Как и ее жизнь, которая сгнила, еще не успев начаться. В животе у нее урчит. Кроме леденцов и чипсов, она ничего сегодня не ела, но она туда не вернется ради дурацких сэндвичей и печенья. Вместо этого Шарлотта допивает из кружки-непроливайки Даниеля то, что осталось от «Тандерберда». Наконец она чувствует головокружение, ее начинает тошнить. Она засыпает ненадолго или, по крайней мере, уплывает в какой-то пьяный туман, потому что, когда приходит в себя, в доме стоит тишина, а в дверях стоит мать.— Я иду на работу, — говорит она непреклонным тоном. — Тони идет в магазин. Присмотри за Даниелем.Мать не ждет ответа Шарлотты, она идет вниз по лестнице и кричит, что спускается, чтобы подождать ее долбаную минуту, а потом дверь хлопает, и тогда Шарлотта испускает вдох облегчения. Она ждет еще несколько секунд и, когда уже не сомневаться, что они уехали, бросается через площадку, чтобы вернуть свой «Вокман».— Это мой! — Она хватает магнитофон, он лежит нетронутый в ногах кроватки Даниеля, и, хотя все его внимание сосредоточено на мягком плюшевом кролике, которого он крепко прижимает к себе, при ее появлении мальчик подпрыгивает и его улыбка превращается в недовольное хмурое выражение, далее следуют слезы и начинается тихий вой.— Заткнись! — бормочет она.В комнате воняет нестиранными подгузниками, Шарлотта видит еще один, свернутый, лежит в углу, куда мать бросила его, забыв выкинуть. Слава богу, еще есть чистые. Малыш ревет, протягивая к ней руку.— Я сказала — заткнись!Шарлотта разворачивается, оставляя Даниеля цепляться за дурацкого кролика, а когда возвращается в свою комнату, его рыдания смолкают. Он тоже учится, понимает: нет смысла реветь, если все равно никто не придет. А может, ее мать права. Может, он просто лучше Шарлотты. «Счастливый ребенок. Ничуть не похож на Шарлотту. Она всегда была сучкой. Ад, не девка, ну и трудно с ней было! С первого дня от нее одни неприятности. А Даниель всегда улыбается». Но Шарлотта знает, что имеет в виду ее мать. Отец Даниеля никуда не уходил.Она аккуратно вставляет кассету в магнитофон, кидая взгляд на дверь, нажимает «плей», и в ее уши течет музыка Кейти. Ей знакомо большинство из песен, начиная с «Самых популярных хитов»[39], хотя она и не такой знаток музыки, как Кейти, а ее мать никогда не покупает ей ни кассет, ни магнитофонов. Шарлотта подпевает, представляя себя на побережье вместе с Кейти, а их семьи исчезают в дымке. Потом идет песня Фрэнки Вейна «Уедем, детка», она прислушивается к словам, потом перематывает и слушает еще раз. Речь идет об отъезде. Уехать куда-нибудь в другое место. Оставить позади все это говно. Это их песня, она сразу же понимает. Все их выдумки, все фантазии, мысли об их семьях, убитых неизвестным в их кроватях, о том, что исчезают все, кто их когда-либо обидел, как Кейти душит свою мать и маленького вонючку Даниеля, превращает их в прах, как старые дома на Спринг-стрит, — все есть в этой песне. Вот почему Кейти записала ее. Она чувствует то же самое. Они всегда чувствуют одинаково. Наверное, это и есть любовь.Перемотка. Воспроизведение. Время идет. Тони не возвращается уже больше часа, паб находится слишком близко от магазина, противиться невозможно. И вообще сегодня день рождения Даниеля, и тут, к счастью, в перерыве между песнями она слышит его шаги по лестнице и тут же засовывает «Вокман» под подушку.— Тебе сказали присматривать за ребенком! Он выпал из кровати. Голову разбил.Шарлотта молчит. Бесполезно. Из комнаты по другую сторону коридора Даниель зовет маму. Его голос звучит устало. Давно ли он плачет?— Ты хочешь напустить на нас социалку? На твою мать?Тони вытаскивает ремень из брюк, его лицо покрывается пятнами, и она знает: это с ним бывает всегда, когда он совсем срывается с тормозов. Это Даниель во всем виноват — вот все, о чем она может думать, когда он наносит первый удар. Все стало хуже с того дня, когда появился этот идеальный ребенок. Никто ни разу не ударил Даниеля. Почему они не могут любить ее так, как любят его? Что в нем такого особенного? Шарлотта замыкается на своей ярости, кусает изнутри щеку. Благодаря этому она перестает плакать. Тони совсем выходит из берегов, когда она плачет. Это подкармливает чудовище, которое живет в нем. Вся его ненависть направлена на ребенка другого человека, который ест с его стола.Шарлотта просыпается среди ночи, все у нее болит, всюду синяки, матрас под ней мокрый, в комнате стоит знакомая вонь. Она опять обмочилась. Она тихонько вытаскивает простыню и, сворачивая ее в комок, засовывает под матрас. Придется постирать, когда все уйдут или когда Тони и мать будут днем в постели. Мать сказала, чтобы она стелила полиэтиленовую пленку, если не прекратит. Она этого не хочет. Все будут над ней смеяться, если узнают, а они узнают, потому что Тони — брехло: рта не закрывает в пабе, а там выпивают все родители района. Все дети будут знать. Никто не будет бояться Шарлотты Невилл, если узнает, что она писается по ночам, а кроме страха перед ней малышей, у нее нет ничего. А что скажет Кейти, если узнает? Что будет о ней думать?Рубцы сзади на ее ногах продолжают болеть, а сейчас холодная ночь, но Шарлотта бредет к окну, открывает его в надежде, что к утру все проветрится. Она стаскивает с себя трусики, заворачивается в старую куртку, слишком большую для нее, но она любит эту куртку и ложится на пол, глядя в потолок. Она думает о Кейти, пока не засыпает. Во сне они едут быстро и далеко в большом красном автомобиле со съемной крышей и смеются. И в ее сне у них кровь на руках.Глава 42СЕГОДНЯМэрилинСейчас почти полночь, а у меня сна ни в одном глазу, я смотрю в потолок, пытаюсь привести хоть в какой-то порядок мои мысли и чувства. Стоит мне закрыть глаза, как я вижу одно: прилив беспокойства на лице Лизы, когда я сказала ей, что у меня проблемы с Ричардом. Словно я ей небезразлична. Словно мы все еще лучшие подруги. Пропала Ава, а ее беспокоит то, что я несчастлива. Как я должна себя в связи с этим чувствовать?«Кто-то вовсе не тот, за кого себя выдает. Кто-то, кого я знаю».Насколько Лиза сошла с ума? Может быть, она все еще любит Джона, потому и изобретает такую нелепицу, а не считает, что это он похитил Аву? И вообще, что он за человек? Кто стал бы посылать такие письма собственной дочери?Слишком много времени на размышления — вот в чем моя проблема. От этого весь мир подергивается туманом, и если я не одерну себя, то всюду начну видеть заговоры. Я для этого слишком устала. Я должна вернуться на работу. Пенни прислала две эсэмэски, написала, что Ричард звонил, но без всяких истерик, и по контракту Уартона есть работа, но если я не готова, то этим займется кто-нибудь другой. Я сжимаю зубы при этой мысли. Никто не должен воровать мой клиентский список.Да и куда еще я могу пойти? Не могу же я прятаться вечно. Я просто откладываю неизбежное. Если Ричард появится, я вызову полицию. Я устала от притворств. Эта мысль снова наводит меня на Лизу-Шарлотту. Неужели она никогда не уставала от жизни во лжи? Неужели у нее никогда не возникало желания рассказать мне о своем прошлом? Я рада, что она ничего мне не рассказывала. Я бы не хотела нести это на своих плечах. Хотя я и лучшая ее подруга.«Ее звали Кейти Баттен. Она была лучшей подругой Шарлотты».Я отказываюсь от идеи уснуть и встаю. Все равно сон меня не возьмет — слишком много вопросов мелькает в голове, и поломанные ребра пульсируют, поэтому я натягиваю на себя что-то из одежды, наливаю в стаканчик кофе и тихонько спускаюсь. На цокольном этаже близ стойки регистрации расположен бизнес-уголок, и я иду туда — мне нужен компьютер. Огни снаружи ярко горят на фоне ночи, и портье за стойкой формально улыбается мне, когда я прохожу мимо. Это лучшее, что есть в отелях. Тут всегда кто-нибудь не спит. Ты никогда не остаешься совсем одна, и все вокруг тебя так приятно, стерильно и безлично.Я сажусь за один из столов, не слишком близко к окну, хотя вероятность того, что Ричард будет разыскивать меня в такой час, невелика. Включаю компьютер. Есть такое, что я должна знать, а думать о жизни Лизы предпочтительнее, чем о собственной.Я пишу в строке поиска: «Шарлотта Невилл и Джон Джонатан, любовник», и мне сразу же попадается оцифрованный таблоид от 2004 года. Фотографии Лизы нет, но есть снимок Джона Ропера, он сидит в саду. Худощавый, сережка в ухе, он смотрит в камеру хмурым взглядом — явно так, как его просили, над ним заголовок: «Я влюбился в детоубийцу Шарлотту, и это чуть не убило меня самого…» Он выглядит очень молодым, у него нездоровая кожа, под глазами темные круги. Статейка, как я и предполагала, выдержана в непристойных тонах, но, когда я вчитываюсь в подробности их совместной жизни, у меня возникает ощущение, что он молит о прощении. Многое в его словах посвящено Кристал — вероятно, это Ава, — мол, после ее рождения мысль о преступлении Шарлотты не давала ему покоя, и он не мог ее простить, и дочь он потерял из-за того, что стал пить без меры. Судя по этой статье, он переехал к матери и теперь пытается начать свою жизнь с новой страницы.«Знаю, что ты чувствуешь, — думаю я. — Если бы это было так просто, когда тебе за сорок». Я перечитываю статью в том месте, где он распространяется об их сексуальной жизни и своем пристрастии к алкоголю, и задаюсь вопросом, что здесь правда, а что приукрашено с целью выставить себя в лучшем свете. Все это так трагично и так ужасно! Я была бы готова сочувствовать ему, если бы он не похитил Аву.Просматриваю еще несколько ссылок, но они в основном повторяют положения первой статьи. Нахожу еще несколько фотографий. Не могу найти его в «Фейсбуке», делаю вывод, что полиция закрыла его аккаунт, или что там они делают в таких ситуациях. А может, Джон сам сделал его неактивным, когда увез Аву.Я начинаю следующий поиск. Кейти Баттен, лучшая подружка Шарлотты. Запрос «Кейти Баттен утонула Ибица 2004» сразу выводит меня на историю. Дай Бог здоровья «Гуглу» за все, кроме медицинских ситуаций. Мой кофе остывает, но я все равно делаю глоток.«Поиски тела Кейти Баттен (англичанки, пропавшей на Ибице, одном из Балеарских островов) прекращены. Мисс Баттен, двадцати шести лет, в последний раз видели, когда она направлялась на утреннее купание на пляже близ бара, в котором работала с мая. После смерти матери, погибшей в 2002 году в автокатастрофе, Кейти Баттен бóльшую часть года проводила в Испании. Друзья говорят, что она понемногу свыкалась с неожиданной утратой, но ее все еще преследовали приступы скорби, они описывают ее как нервную и хрупкую девушку. Коллеги по работе говорят, что Кейти Баттен много времени проводила в одиночестве.Утром в последний день ее жизни два свидетеля видели, как она заходит в море. Молодая немецкая пара, проводившая здесь свой отпуск и наблюдавшая из уединенного места за восходом солнца, сообщает, что они пытались уговорить девушку вернуться, когда увидели, что у нее заплетаются ноги, — они решили, что она пьяна. Мисс Баттен ответила, что с ней все в порядке. Молодая пара видела, как она поплыла от берега, но, когда они некоторое время спустя посмотрели в направлении скал, ее нигде не было видно. Несмотря на все усилия поисковой команды, тело Кейти Баттен так и не было обнаружено. Предполагается, что суд вынесет постановление: смерть в результате несчастного случая».Были и еще короткие сообщения, но ничего более существенного. Отец умер от инфаркта несколькими годами ранее, после чего Кейти ухаживала за матерью, которая никак не могла свыкнуться с мыслью о своем вдовстве. Другое сообщение о смерти Кейти сопровождалось фотографией плохого качества — женщина на берегу, длинные темные волосы, солнцезащитные очки, загар. Нечеткий снимок, сделанный с расстояния. Неужели у них нет ничего получше?«Тело Кейти Баттен не было найдено». Я несколько раз перечитала это предложение. Неужели ее так никогда и не вынесло на берег? Не поэтому ли Лиза так убеждена в том, что Аву похитила Кейти. Неужели Лиза и в самом деле верит, что Кейти жива? Неужели это она? Но зачем? Нет никаких причин. Зачем ей опять связываться с Шарлоттой Невилл, даже если она и нашла ее? За последние несколько дней газеты подчеркивали, что вина Шарлотты не вызывает сомнений. Она призналась в убийстве Даниеля, и есть свидетель, который видел, как она его убивала. Зачем Кейти возвращаться в жизнь Шарлотты?Я еще раз глотнула кофе. Нет, это Джон. Это он отправлял послания со своего аккаунта в «Фейсбуке». Джон и исчез вместе с Авой. Полиция знает, что говорит. Я должна верить им, а не своей бывшей лучшей подруге, сошедшей с ума.Я выключаю компьютер. Все, хватит. У меня своих проблем по горло. Полиция найдет Джона и Аву. Непременно. Не хочу думать о характере посланий, которые он ей отправлял. Даже яркие огни отеля не могут рассеять их тьму.Глава 43ЛизаМеня настораживает то, как спина Элисон неожиданно напряглась. Она слишком сильно прижимает мобильник к уху. Вероятно, звонит Брей, голова у меня идет кругом, и края поля зрения грозит затопить темнота. Господи, нет! Пожалуйста, не Ава! Пожалуйста, не Ава! Страх готов смять меня, но тут Элисон оглядывается через плечо на то место, где на краешке стула сижу я, сжимая кружку с чаем. Взгляд уклончивый, не сочувственный, в выражении лица настороженность. Настороженность по отношению ко мне. Мой страх за непосредственную безопасность Авы отходит на второй план, вытесненный инстинктом самосохранения. Что-то случилось.Элисон натянуто улыбается мне, старается напустить на себя непринужденный вид, уходя в свою спальню, чтобы продолжить разговор. Как только дверь закрывается, я бросаюсь к ней и прижимаюсь к ее плоскости ухом. Впервые с того времени, когда нас перевезли из нашего дома в этот жуткий дом, я радуюсь, что в него особо не вкладывались при строительстве. Дверь тоненькая, и, хотя все слова я не могу разобрать — говорит она тихо, — некоторые фразы доходят до меня: «…Хорошо… я-то в порядке… Нет, она такая же, как прежде. Дверь запру… до твоего приезда вести себя так, будто ничего не случилось».Черт, черт, черт! Лицо у меня горит, хотя руки ледяные. Я теперь сплошной звериный инстинкт, и мой инстинкт говорит мне: надо любой ценой выбраться отсюда. Что-то случилось, и они идут за мной. А что тогда будет с Авой? И что — игра проиграна? Нет, я не могу так рисковать. Не могу рисковать и оказаться под арестом. Я все еще Шарлотта Невилл. Жертву они не увидят.Я слышу движение с другой стороны двери, и вдруг я вся ужасающее спокойствие. Бегу на кухню и хватаю чайник, вода тяжело плещется внутри, когда я стремглав возвращаюсь в комнату. Потом подбегаю к двери, и в этот момент она открывается, Элисон, удивленная тем, что видит меня так близко, делает полшага назад. Страх. Я вижу страх.— Извини, — спокойным голосом говорю я. У нее даже нет времени, чтобы на лице появилось недоуменное выражение, — я замахиваюсь и ударяю ее чайником сбоку по голове. От звука удара мой желудок сжимается, а она, покачнувшись, падает на ковер, ошеломленная и оглушенная, воздух резко вырывается из ее легких. Я, не медля ни минуты, подбираю ее телефон и бегу к входной двери, хватаю со стола в коридоре мою старую сумочку и ключи.— Лиза, Лиза, не надо… — Голос ее звучит тихо, через усилие.— Извини, — снова говорю я. Трясущимися руками открываю входную дверь, потом закрываю снаружи на два поворота, ключ чуть не выпадает из моих рук, когда я слышу, как она стучит в дверь с другой стороны. Слишком поздно, Элисон, слишком поздно. Она заперта внутри без телефона. Времени у меня нет ни секунды. Брей уже на пути сюда — я это знаю.Я бегу. Я не слышу сирен, направляясь к городу. Хорошо. Это хорошо.Я молюсь Богу, в существование которого не верю, перед тем как вставить мою дебетовую карточку в автомат, и смеюсь с облегчением, когда он выплевывает разрешенный максимум в двести пятьдесят фунтов. За всеми этими делами они еще не позаботились заблокировать мой банковский счет. Я кидаю карточку, сумочку и телефон Элисон в ближайший мусорный бачок, быстро иду в «Бутс», покупаю аккумуляторную машинку для стрижки волос, розовую и голубую спрей-краску для волос, косметику и черный лак для ногтей. Я захожу в три магазина, торгующие секонд-хендом, и покупаю самую безобразную, самую хипповую одежду, какую нахожу, военный мундир из армейских излишков, пущенных в распродажу, и пару туфель «Доктор Мартенс», едва налезающих мне на ноги. Выбираю охапку побрякушек с крестами и черепами и несколько кожаных браслетов. Моя кожа влажна от пота, сердце колотится, но мысли ясны. Я многому научилась за прошедшие годы. Они все еще думают, что я буду вести себя как мышка. Я, наверное, перекрашу волосы и надену очки, но не больше. Они меня недооценивают. Будь большой и смелой и прячься на виду. Стань кем-нибудь другим.В «Коста кофе» захожу в кабинку туалета для людей с ограниченными возможностями, там есть зеркало и раковина, и действую быстро. Закончив, даже сама себя узнать не могу. Я выгляжу моложе, что меня удивляет. Максимум на тридцать. Густой карандаш по краям глаз, темных и сердитых. Мои губы — темно-фиолетовые сполохи, ногти черные. Волос почти не осталось, короткая стрижка с боков с короткими розовыми и голубыми полосами посредине, кончающимися узким хвостиком. Брюки великоваты, они мешком висят на бедрах, подчеркивая юный вид. Я похудела, и полоска живота, обнажающаяся во время ходьбы, плоская и подтянутая.Я оставляю себе косметику, краску, машинку и лак для ногтей, но свою прежнюю одежду засовываю в санитарный бачок, смываю в раковину все остатки подстриженных волос. Выходя, я чувствую, что походка у меня стала другой. Я выставляю вперед бедра, плечи у меня распрямились. С такой женщиной шутки плохи. Эта женщина всегда настоит на своем. Она тверда как камень. Она — моя тень, и я это знаю. Она — та, кем могла бы стать Шарлотта.Час или около того спустя я на небольшой станции обслуживания у дороги. Еще светло, но на небе уже появляется серая нотка. Я хожу вдоль ряда грузовиков на парковке, пока не нахожу один с водителем. Он читает газету, прихлебывая из бутылки, на щитке приборов у него обертки от «Бургер кинг». Все очень традиционно. Я стучу в дверь, улыбаюсь, он опускает окно, высовывается.— Вы наверняка же едете в сторону Калторпа? — спрашиваю я. — Калторпа или Ашминстера? — Они оба близко от дома. Из того и другого я на автобусе смогу доехать до Эллестона меньше чем за час.— Я еду в Манчестер, — говорит он. — Так что еду я в том направлении, но я встал на ночевку. Свои часы накрутил. Извини, детка, но я тронусь только часа в четыре утра.Не сказать, что он неприятен на вид. Мне встречались и похуже. Я не даю себе времени подумать, что делаю, — пожимаю плечами и улыбаюсь.— Я могу и подождать.Никто не станет меня искать в припаркованном на ночевку грузовике. Здесь я буду в безопасности.Он долго смотрит на меня.— Как тебя зовут, детка?Его тон изменился. Немного нервный, но и лукавый. Он чувствует возможность. Ситуация, о каких он, вероятно, только читал в порножурналах.— Лили, — отвечаю я.Имя приходит с потолка и никак не совпадает с моим диким видом, но по той же причине и подходит к нему. Лили — милая девочка из хорошей семьи, против которой она учинила бунт и так и не вернулась обратно. Ее история сплетается в моей голове, а его глаза обшаривают меня, и я вижу, как подпрыгивает его кадык, когда он сглатывает слюну.— Меня зовут Фил.Он открывает дверь и затаскивает меня внутрь. Я с облегчением отмечаю, что от него пахнет чистотой, как и от салона. Ни запаха сигаретного дыма, ни застоялого винного. Только кожа и дезодорант. Могло быть и хуже. Могло быть гораздо хуже.— Мне нужно соснуть. — Он кивает назад — там сиденье укрыто одеялом. — Чем скорее я высплюсь, тем раньше мы уедем. Если по-честному, так я обычно дрочу перед сном, но… — Он издает смешок, словно отпустил шутку, но глаза у него слезливо-нервные.— Так или иначе, я должна буду заплатить за поездку, — говорю я, понимая, что это речь шлюхи из дешевого порнофильма, но, надеюсь, он от этого кончит скорее. У него избыточный вес, средний возраст, и я не думаю, что он часто занимается этим со своей женой. Даже если у него откроется второе дыхание, я смогу сделать так, что он кончит в одну минуту. Я думаю как Шарлотта. У меня теперь не остается выбора — только быть Шарлоттой Невилл. Моим прежним «я». Мне необходима вся ее злость. Вся ее сила. Я нужна Аве, и я ее не подведу.«Я — Шарлотта Невилл, — думаю я, протягивая руку к пряжке пояса под его выступающим брюхом. — Я делала кое-что и похуже. Сделаю и это».Глава 44ДО1989Май, у Кейти короткие каникулы, но это ничего не значит для Шарлотты. Она теперь почти не ходит в школу, и никому до этого нет дела. Ни одному из учителей не нужна в школе Шарлотта Невилл. Она все ломает. Она бранится. Колотит других ребят. Она неуправляема. И становится только хуже. Малыши боятся ее. Ее злость похожа на ухмыляющегося волка, пожирает детские страхи, чтобы убить собственный. Большой и страшный Серый Волк. Маленькая Красная Шапочка.— Шарлотта? Ты слушаешь? — Кейти ходит кругами по пустой загаженной комнате, поднимая облачка пыли своими шагами. — Вся кожа у него была серая и какая-то дряблая. Он словно был пустой. Я могла бы целый день на него смотреть.Они в одном из приговоренных домов на Кумз-стрит. Жадные лапы муниципальных властей вытащили все ценное, и теперь дом стоит, забытый, пока не появятся бульдозеры, чтобы его снести, что вряд ли случится скоро, как не устает повторять соседка миссис Копел.— Серый, — снова говорит Кейти, растирая пыль пальцами. — Как вот это.Дедушка Кейти умер, она всего два дня как вернулась с похорон и теперь все время рассказывает об этом, и очень кстати, потому что иначе полились бы слова изо рта Шарлотты.— Гадость, — говорит она, когда Кейти садится рядом. Они сидят на курточке Шарлотты, чтобы не испачкалось платье Кейти, но спинами прижимаются к стене, и Шарлотта делает заметку на память в своей тупой, гудящей голове: отряхнуть одежду Кейти, прежде чем они разойдутся по домам. Ей бы не хотелось, чтобы у Кейти были неприятности, потому что это означало бы, что они не смогут больше встречаться, а сейчас Кейти — единственное, что не дает ей пуститься во все тяжкие.— Да, но чудесная гадость.Шарлотта никогда не видела покойников, но ей как бы хочется посмотреть. Она жалеет, что не видела покойника вместе с Кейти.— Он пахнул?Этот дом пахнет сыростью и гнилью, хотя день теплый и солнечный.— Нет, во всяком случае, плохо не пахнул. Как-то химически, может быть. Как в школьной научной лаборатории.Шарлотта понятия не имеет, как пахнет в лаборатории, но она согласно кивает.— Маме, конечно, от всего от этого стало хуже. — Кейти испускает театральный вздох. — Доктор Чеймберс дал ей какие-то таблетки от нервов, но они ей ничуть не помогают.Шарлотта не хочет думать о таблетках и наклоняется ближе к изящной, красивой Кейти, такой сильной внутри, она упивается ее лирическим голосом.— Мама одержима смертью. Она думает, я этого не замечаю, потому что они все думают обо мне как о простушке, но это слишком очевидно. Папа говорит: это скорбь, но я не понимаю, почему она так грустна. Он ведь все равно был старый, и у нее теперь есть неплохой дом на побережье. Но она видит это иначе, это очевидно. Когда мы вернулись домой, она так выдраила ступеньки нашей лестницы — чтобы отвлечься, как папа сказал, — что поскользнулась на них! Она, говорит, чуть шею себе не сломала! — Кейти звонко смеется, но в ее смехе есть нотка яда. Кейти ненавидит мать. Она и отца ненавидит, но мать — сильнее. — Она тогда, конечно, взяла наждачную бумагу и затерла полировку, заволновалась, что я упаду. Стала бы я падать! Она заставляет меня принимать витамины. Чтобы я не болела. Правда, Шарлотта, она мне дышать не дает. Папа из кожи вон лезет, чтобы ее вразумить, но она и им управляет. Ему, по крайней мере, нужно ходить на работу. Слава богу, от таблеток ей хочется спать, и я могу выходить из дома и встречаться с тобой.Она улыбается такой милой и свежей улыбкой, и Шарлотта цепляется за нее.— Я ей подложила одну в кофе, — говорит Кейти проказливым тоном. — А она одну уже приняла. Теперь сто лет не проснется.— Может, ей стоит отправиться на вечный сон, — бормочет Шарлотта. Так ли уж плохо это будет? Уснуть навсегда?— Да! — Кейти вскакивает на ноги. — Может, и стоит! Что мы будем делать тогда? Мы убежим?Все их игры и фантазии начинаются с побега — «уедем, детка», — с того, кем они будут и что будут делать, и Шарлотта вскакивает, невзирая на усталость, невзирая на снедающую ее ярость, несмотря на слезы, скрывающиеся в ней и грозящие стать ее унижением.— Бонни и Клайд! — кричит она. — Мы будем грабить банки и говенных людишек! Мы станем легендой!Она уже чувствует себя лучше, купаясь в лучах восхищения Кейти. Подруга считает ее неукротимой, сумасшедшей и свободной. Кейти считает ее Серым Волком, терроризирующим район. Большим злым волком.— Я буду Бонни, а ты моим красивым Клайдом. — Кейти делает вид, что одной ладонью обмахивает себя, словно веером, а другой достает с бедра невидимый пистолет. — Мы будем неразделимы, и люди станут завидовать нашей любви. — Кейти наклоняется и целует Шарлотту в рот, ее губы такие мягкие, что лицо у Шарлотты загорается и кривится, и она опасается, что слезы хлынут у нее из глаз. Она вытаскивает сигарету из нагрудного кармана, закуривает, пытаясь сдержать дрожь в губах.— Шарлотта? — спрашивает озабоченным голосом Кейти. — Что такое? Что-то случилось?— Да все то же говно с Даниелем, — качает головой Шарлотта. — Обычное. Семья. Ничего такого, о чем бы я хотела думать.— Мне ты можешь говорить все.Кейти берет лицо Шарлотты обеими руками, не с нежностью, как девочка, а с силой.— Я знаю. — Но она не может ей рассказать. Кейти — не ее сверхзаботливая мамочка. И Шарлотта просто вырывается из рук Кейти, позволяет сигарете повиснуть на губе и становится в позу, типичную, как ей кажется, для гангстеров. — Пойдем на дело, Бонни! В городе есть банчок, надо его грабануть! — Она шевелит бровью и протягивает руку, а Кейти смеется, хлопает в ладоши и подпрыгивает, подпрыгивает. У нее всегда избыток энергии, которая подпитывает Шарлотту, чуть ли не улучшает ей настроение.Они выбираются из дома на солнечный свет и бегут, взявшись за руки по пустырю. Банком будет дурацкий магазин миссис Джексон, а их золотыми слитками — конфеты и лимонад, которые украдет Шарлотта. Да-да, она страшный Серый Волк. Она не хочет вспоминать вчерашний вечер. Она хочет бежать так быстро, чтобы прошлое не могло за ней угнаться.Глупый Даниель. Во всем виноват этот маленький говнюк. Она это чувствует, воспоминание об этом преследует ее, как горячее дыхание на шее. Она бежит быстрее, но ей никогда не хватит скорости.— Даниель болен, — говорит мать, стоя в дверях ее спальни. — Мне нужно остаться дома.— Да ничего с ним не случилось! — рычит Шарлотта, не поднимая взгляда. — Только что с ним все было в порядке. И сейчас в порядке.Это не совсем так, и она знает, что не совсем так. Он был тихий и бледный, не донимал ее просьбами поиграть с ним, когда она вернулась домой. Сидел в углу с Кроликом Питером, сосал его ухо. Она чувствует, как какой-то узелок завязывается в ее нутре. Не любви. Она не может любить Даниеля. Для нее все стало только хуже после его появления, но что-то грызет ее там. — Я за ним присмотрю, пока ты будешь работать.Мать качает головой. Она всегда становится такой, стоит Даниелю заболеть. Шарлотту и близко к нему не подпустит.— Ему нужна я.— Тогда зачем ты мне это говоришь?Когда Шарлотта была маленькой, мать никогда так о ней не пеклась, тогда они были вдвоем. Она ни разу не оставалась из-за нее.— Нам нужны деньги. — Мать теперь не смотрит на нее, ее взгляд на неподвижном малыше, которого она держит на бедре, а он цепляется за своего кролика.— Ну?Тревожные колокольчики начинают звонить в голове Шарлотты. Мать несколько секунд молчит, жует нижнюю губу. Глаза мутные, вероятно, оттого, что она весь день пила с Тони. И опухшие. Неужели мать плакала?— Ты говори с ней. Я возьму его. — Появляется Тони, берет мальчика из рук матери, хотя ее руки и делают попытки взять сына назад. Даниель начинает плакать — тихие, сдавленные рыдания.— Шаррот, иди со мной, — говорит он и исчезает в следующее мгновение.— Я сейчас приду и расскажу тебе сказку, — кричит мать ему вслед. — Про Красную Шапочку. Твою любимую.Сердце Шарлотты бьется еще чаще. Ей никогда сказки перед сном не рассказывали. Никто не заботился о ней, когда она болела. Даниель такой везучий говнюк, но он этого даже не знает. Мама заходит в ее комнату и аккуратно садится на край кровати. Нет, это что-то другое.— Ты должна принять это, — говорит мама. Она протягивает одну из своих таблеток от «болей в спине».— Я не хочу.— А ну принимай! — Раздается рык Тони из коридора, и Шарлотта вместе с матерью вздрагивает.— Прими. Тебе не повредит. Тебе будет хорошо. — Мама улыбается, но ее глаза все еще косят в сторону. — Я же тебя знаю, Шарлотта, ты любишь кайф.— Я не капли не пила. — «Тяни, тяни, тяни». Ничего другого она не может, но она загнана в угол и знает это. Плач Даниеля доносится откуда-то издалека. У нее остается только ее спальня, но спальня уже перестала быть убежищем. Мать сует ей в руку банку лагера, она берет банку и таблетку, и хотя все ее нутро хочет кричать от страха и знания-незнания того, что, как она думает, ее ждет, глотает ее.— Вот хорошая девочка, — бормочет мать и гладит дочь по волосам. Вид у матери такой, будто она вот-вот заплачет, а это пугает Шарлотту больше всего остального. — Не волнуйся. Все будет в порядке. Всегда все в порядке, если не думать об этом.— Ему нужно подгузник поменять, — говорит Тони, снова появляясь в дверях. — Я ее отправлю в обжорку. Она там сможет и помыться.Шарлотта ловит себя на том, что поднимается на ноги. Она не может противиться Тони. Мать не может противиться Тони. Никто ему не противится. Ее ноги дрожат. Она не станет плакать. Это бессмысленно. Она спрашивает себя, когда начнут действовать материнские таблетки и думает: «Скорее, скорее, скорее!» Она поворачивается, берет свою курточку.— Только в рот, хорошо? — шепчет мама, и ее голос звучит ужасно виновато, пристыженно. Тони ворчит что-то неразборчиво ей в ответ. — Я серьезно, Тони. Серьезно. Ей только одиннадцать.Шарлотта думает, что упадет в обморок, но не опускает подбородка. У нее есть Кейти. Настанет день — и они убегут. Настанет день — и они смоют с себя все это долбаное говно. Только дойдя до входной двери, она оглядывается. Мама стоит на верху лестницы, Даниель снова на ее бедре.— Много лет тому назад был один лес. И жила в нем маленькая девочка по имени Красная Шапочка. А еще там жил страшный Серый Волк.Она не смотрит на Шарлотту, когда говорит. Но Даниель смотрит. В одной руке он держит Кролика Питера, а другой чуть машет вслед Шарлотте. Маленький жест. Только ей.«Пошел ты в задницу, Даниель, — думает она, выходя вслед за Тони на улицу. — Пошел ты в задницу, маленький говнюк!»Глава 45СЕГОДНЯМэрилинЯ потрясена. Ну и день! Такая смесь! Адреналин оттого, что я снова на работе и веду себя так, будто ничего не случилось, не позволяет мне уснуть за моим столом, и мне на удивление хорошо, потому что я вернулась в тиски однообразной нормальности.Это чувство продолжалось целый час до появления Ричарда, неухоженного и безумного, он принялся колотить во входную дверь, требуя, чтобы его впустили. Я не удивилась. Ну разве что чуть-чуть. На каком-то уровне я понимала, что он каждый день наблюдает за парковкой в ожидании моей машины. Если бы не чувство унижения, то мне бы стало легче.Когда я вышла в коридор, он проделал все то, чего я ждала. Он просил меня вернуться. Умолял. Вполне предсказуемо он начал угрожать. Громко. Прижал меня к стене. «Ты такая уродливая сука, ни один другой к тебе не прикоснется. Ты что, сука, про себя думаешь? Я тебя уничтожу, глупая тварь!» Все так нелепо, чудовище внутри его прорвалось наружу, его лицо искривилось. Я вскрикнула. Он прижал меня к стене, надавливая на мои больные ребра, и вся его ярость ударила мне по сердцу. Как мы дошли до этого?Этот шум в мгновение ока привлек Пенни. Она не допустит такого говна, и Ричард это понимал. Угрожать жене, бить ее — одно, но с Пенни в такие игры не поиграешь. Она стояла непреклонная, а он пытался проглотить свою ярость, принять адекватный вид, но слюна висела у него на губах — осталась от его криков. Пенни сказала ему, что, если он еще раз появится в офисе, она вызовет полицию и полиция приедет сюда в считаные минуты. Пенни посоветовала мне получить судебный ордер, который запрещал бы ему приближаться. Я расправила на себе одежду, сказала ему, что не вернусь. Все кончено. Я подаю на развод.Пенни спустилась с Ричардом на первый этаж, попросила охранников проводить его до машины и сказала им, что, если он появится еще раз где-нибудь вблизи здания, они должны немедленно вызвать ее и полицию.Остаток дня прошел под знаком унижения, выдаваемого за сочувствие. Стейси была мила на манер: «Боже мой, я даже не знаю, что тут поделать». Тоби надулся и сказал, что изуродует Ричарда, как бог черепаху, если тот еще появится. Я чуть не улыбнулась на его слова, потому что, думаю, Тоби ни разу в жизни ни с кем не дрался. А потом Джулия, единственная, кто на самом деле вынудил меня встать на дыбы из-за ее фальшивого сочувствия и жалости. Пенни тоже была не лучше, словно безумие Ричарда могло дать ей основания, чтобы понизить мне жалованье или уволить меня в ближайшем будущем и «оставить всю эту Лизину историю позади».Их с Джулией уже явно водой не разольешь. Забавно, как меняются отношения. Но я все же пришла на работу и обязанности свои выполняла, а после всего случившегося, когда я вернусь в отель, нос пронырливой Джулии — явно претерпевший пластическую операцию — наверняка вывернется от злости на сторону.Саймон Мэннинг ждал меня в бизнес-уголке внизу. Я думала, он попросит меня оставить отель, но он вместо этого спросил, не возьму ли я на себя его договор в ПКР — работу Лизы.Он сказал, что я какое-то время могу оставаться в отеле и встречаться с потенциальными работниками. Это даст им — и мне — гораздо более полное представление о характере бизнеса и их предполагаемой работе, а я смогла бы держать связь с администраторами службы горничных и кейтеринга по поводу новых отелей. Если я буду жить здесь, то получу более ясное представление об отельном бизнесе, и он не сомневается, что я для начала смогу несколько дней в неделю работать здесь. Если я согласна, он тут же позвонит Пенни.Если я согласна! Да я чуть на колени перед ним не упала от счастья. Конечно, я хотела получить этот контракт. Я продолжала бормотать благодарности, когда он уже ушел. И вот я снова рухнула на свою большую кровать в номере, испытывая бурю эмоций. Облегчение. Это я чувствую в первую очередь. Даже если он предложил мне эту работу из жалости, мне все равно, я справлюсь, да и у Лизы там уже есть наработки.Лиза… Столько произошло сегодня, что не было времени подумать о ней, и черт меня побери, если я начну думать о ней сейчас. Это моя чистая страница. Саймон Мэннинг показал мне выход. Моя работа в безопасности, и пока мне не нужно искать нового места для жилья. Если банк реквизирует дом за невыплату кредита, я все равно смогу выжить. Мне нужно забрать оттуда еще кое-какие вещи, но это может подождать, а ехать туда одна я не хочу. Никакая Лиза со мной больше не поедет.Я уже собиралась раздеться и принять душ, а потом открыть бутылочку вина, съесть сэндвичи и чипсы, которые купила по пути домой — забавно, как быстро меняется понятие «дом», — когда раздался стук в дверь.Полиция. Трое. Брей впереди.— Что случилось? — Мой живот опять свело. — Ава? — Первый страх: они нашли ее, хотя лучше бы не находили, но я понимаю, что на лице у Брей для этого слишком жесткое выражение. Я впускаю их.— Лиза бежала.Точка.— Бежала? — переспрашиваю я. — Я не знала, что она пленница.Ну вот, я опять ее защищаю, словно на автопилоте.— Она не пленница, — поправляется Брей. — По крайней мере, не была. Но она напала на своего инспектора и убежала. Мы должны знать, не связывалась ли она с вами. Звонила, прислала письмо по электронной почте. Что угодно.— Зачем ей убегать? — Я сажусь на кровать.— Вы имели с ней контакт? — На сей раз голос Брей звучит резко, и я качаю головой:— Нет. Ничего. Проверьте мой телефон, если хотите. Что вообще происходит?— Вы вели дома еженедельник или дневник за последний год?— Нет. Моя жизнь не настолько деловая. Зачем вам нужно знать, что я делала?— Мы хотим отследить перемещения Лизы. Вы мне нужны, вы должны как можно точнее вспомнить места и время вашего нахождения там с ней.— Я плохо помню, что делала неделю назад! — смеюсь я. — Что уж говорить о каждом дне прошлого года.Брей не может скрыть улыбку, и груз спадает с моих плеч.— Почему вы так волнуетесь за Лизу?Что она сделала? Этот вопрос, который я боюсь задать, повисает в воздухе.Женщина-полицейский садится рядом со мной на кровать, и я не знаю, то ли это попытка подружиться со мной, то ли она просто устала.— Мы обыскали еще раз их дом в Эллестоне — не найдется ли каких указаний на то, где может находиться Ава, — говорит она. — Мы нашли там ноутбук Джона, был спрятан под матрасом Лизы, и набор ключей; как мы предполагаем, это ключи от арендуемого дома в Уэльсе.Я перевожу взгляд с нее на двух полицейских, а они смотрят на меня, словно эти слова могут иметь какой-то смысл.— Джон был в их доме? — хмурюсь я. — Господи… Когда? После всего… что случилось? Как он мог?..— Нет, — обрывает меня Брей. — Мы думаем, что Джона там вообще никогда не было.— Да черт побери, скажите мне уже, наконец, то, что пытаетесь сказать! — резко говорю я. — На простом английском.Я слишком устала от всего этого, и теперь мой мозг начинает перемалывать все услышанное заново.Джона несколько месяцев не видели дома. Соседи сказали: они думали, что он уехал путешествовать. Его уволили два года назад. Перебивался временными работами то там, то здесь, чтобы иметь побольше денег. Вел себя тихо, и никто его особо не замечал. Кредит выплачивать ему не надо — он продал материнский дом после ее смерти и купил домик. И еще унаследовал кругленькую сумму. Все его счета оплачиваются прямым дебетированием.— И что?Почему Брей не может перейти к делу? Насколько плохо то, что она собирается сказать, если требуется такое долгое предисловие?— Один из соседей сказал, что к Джону перед его отъездом приезжала какая-то женщина. Они решили, он с кем-то познакомился или вернулся к старой подружке. Он, казалось, повеселел. Походка стала более пружинистая.— И кто это был? — спрашиваю я.— Они толком не видели. Сказали, что она приходила раза два-три. На ноутбуке Джона мы нашли переводы за аренду коттеджа и послали туда людей. Надеемся найти там Джона и Аву. Может быть, и Лизу.— Но почему его вещи оказались в доме Лизы? — Я понимаю, на что она намекает, но хочу знать точно. — Вы думаете, этой женщиной была Лиза? Старая подружка? Вы думаете, у нее с Джоном были контакты? Поэтому и его ноутбук у нее оказался?Несколько секунд мне кажется, что мои слова имеют роковой смысл. Может быть, каким-то образом возродили старую любовь; но как, если она не появлялась в социальных сетях? И тут я вспоминаю послания, отправленные Джоном Аве. Именно такие послания. Так не ведет себя человек, желающий воссоединить семью. Или она все же знала? Может быть, Джон отправлял их, а Лиза не знала? Ну, это в лучшем случае неубедительно, но я не могу представить, чтобы Лиза пошла на такое. Скрывать прошлое — да, но чтобы такое… Это безумие.— Но это не имеет никакого смы…Звонит телефон Брей, обрывает меня на полуслове, она вскакивает с кровати, отворачивается, чтобы ответить. Я делаю глубокий вдох, в висках у меня пульсирует. Я видела состояние Лизы, когда пропала Ава. Она была сломлена. Вся эта дребедень, что она говорила про Кейти. Она не могла знать, где находится Ава. И эти имейлы. Она не могла быть частью этого. Просто не могла. Ведь правда?— Господи Исусе… — произносит тихим голосом Брей. — Я позвоню в пять, когда выеду. — Звонит другой телефон, и сержант с мрачным лицом и напрягшимся от избыточной энергии телом кивает коллеге, чтобы вышел и поговорил за дверью.— Что? — спрашиваю я. — Что случилось? Боже мой, они что…— Джон Ропер мертв. Его тело нашли в коттедже. Следов Лизы или Авы не обнаружено.Слова ее совершенно недвусмысленны, но они отскакивают от моего усталого мозга.— Мертв? И Авы нет? — Я словно персонаж из какого-нибудь криминального шоу для уютного домашнего просмотра. Сижу ошарашенная, повторяю слова, пока они доходят до меня.— Я настоятельно прошу вас позвонить мне, если вам придут в голову какие-нибудь соображения относительно местонахождения Лизы или если она попытается выйти с вами на связь.— Конечно, — отвечаю я. — Но она наверняка…— Тело Джона Ропера, судя по всему, в состоянии крайнего разложения. Он мертв уже несколько месяцев. Может, год. Умер явно раньше того времени, когда Ава стала получать письма в «Фейсбуке».— Его…— Убили? — Она за меня произносит это слово. — Да, похоже, что так.Мир не то чтобы начал вращаться, но острые края кровати и стены чуть скруглились, а краски стали ярче. Я хмурю лоб.— Но кто же тогда отправлял послания Аве, если Джон был мертв?Она смотрит на меня как на идиотку:— Шарлотта и отправляла. Лиза. Называйте ее как хотите. Ноутбук нашли в ее доме. Даже еще до этого сообщения мы работали, исходя из допущения, что это она.Мне кажется, что воздух больше не поступает в мои легкие.— Я знаю, в это трудно поверить, но наиболее вероятный вывод состоит в том, что это все ее рук дело.— Но зачем?«Господи, Лиза, ну я хоть чуточку тебя знала?»— Мы считаем, что с ней произошло что-то вроде нервного срыва. Она звонила Элисон — своему надзирающему инспектору — не меньше двух раз в неделю с параноидальными сообщениями, что за ней наблюдают. Пропажи денег на работе могут быть симптомом ее умственной нестабильности. Мы ничего толком не узнаем, пока ее не найдем. А пока не найдем, мы не можем быть уверены в безопасности Авы. Естественно, мы считаем, что Аве угрожает опасность. Вы понимаете, Мэрилин?— Но как она смогла…— Ава, когда она убежала, находилась в доме вдвоем с Лизой. Лиза сообщила о ее исчезновении на следующее утро, когда проснулась. За это время многое могло произойти. Лиза могла уйти первой, чтобы инсценировать встречу. Что угодно. Вы понимаете, о чем я?Я задумчиво киваю, голова у меня тяжелая.— Лиза опасна. — Я молчу секунду. — Черт побери! Она сошла с ума.Брей смотрит на меня с облегчением — наконец-то ее мысль дошла до меня. Но для нее это проще. Она не знала Лизу. А я разве знала? Когда-нибудь?— Я вам сообщу сразу же, как только она свяжется со мной. — Мои руки дрожат. «Сука, сука, сука!» Это безумие. — Если мне придет в голову еще что-нибудь, что может оказаться полезным, я позвоню.— Спасибо. Я знаю, это нелегко.Брей встает, торопясь покинуть меня и оказаться на месте преступления.— Единственное, что сейчас имеет значение, — это Ава. — В горле у меня перехватывает, когда посреди всего этого эгоистичная мысль приходит мне в голову. — Еще одно, если позволите, — говорю я.— Да?— Мой муж. Если будете беседовать с ним, будьте осторожны. Он хотел заставить меня продать историю в газеты. Я бы ему и капли важной информации не доверила, если только вы не хотите, чтобы она пошла гулять по свету.— Спасибо. Мы собирались поговорить с ним — вдруг Лиза рискнет появиться там, — так что ваше предупреждение полезно.— А если будете там, — я пытаюсь говорить так, будто для меня это дело десятое, — не могли бы вы ему сказать, чтобы он держался подальше от меня и моей работы? Это бы пошло на пользу. Пока я не начну процедуру развода. Он бывает… упрямым.Мне больше ничего не нужно добавлять. Она женщина. У нас безусловное понимание того, чтó на самом деле значат подобные слова.— Нет проблем, — отвечает Брей и исчезает.Я забываю о дýше и сэндвиче и прямо отправляюсь за вином. Я не хочу напиваться, но стаканчик мне определенно нужен. Руки у меня дрожат, когда я наливаю его и делаю первый глоток. Лиза… Неужели Лиза сделала все это? Я помню шестнадцатилетие Авы всего несколько недель назад, но, кажется, в другой жизни. Я спросила Лизу про отца Авы, есть ли у них какая-то связь. Но она, как всегда, заткнула мне рот. Неужели она к тому времени уже убила его?С этим примириться уже труднее, чем с тем фактом, что моя лучшая подруга когда-то была Шарлоттой Невилл. То было прошлое. А это настоящее. Она убила его, когда ходила со мной на работу, ела снедь навынос из китайского ресторана, воспевала мой идеальный брак и беспокоилась об экзаменах Авы. Как она могла посылать эти письма Аве? Убить Джона? Вот так — походя? Неужели я такая дура?«Кто-то вовсе не тот, за кого себя выдает.Тело Кейти так никогда и не было найдено».Нет-нет-нет! Я от таких мыслей свихнусь, как Лиза. Может, у нее случился какой-то шизофренический срыв и она воспринимает некоторые эпизоды как Кейти? Может быть, ее сломало то, что она столько лет прожила другим человеком, постоянно опасалась, что ее узнают? Может, она выдумала Кейти, чтобы справиться со всем этим говном? Может, это один из таких психических срывов, как показывают в кино, и она не знает, когда она действует как Кейти?Мне нравится эта мысль. Она дает мне короткое облегчение. Это лучше, чем иное: не заметить, что моя замечательная лучшая подруга — рехнувшаяся опасная преступница. С таким вариантом моя голова категорически не может смириться. Осознанно она не могла это делать. Ведь не могла же?Все это крутится в моей голове, пока я не понимаю, что за окном уже темно. Десять часов, а я все сижу на одном месте, держа в руке все тот же стакан теплого вина.К черту душ! К черту все! Даже зубы не почистив, залезаю в кровать.Глава 46ЛизаДелаю вид, что раскладываю пасьянс замызганной карточной колодой, но уши мои настроены на тихое звучание телевизора в углу общей комнаты. Здесь, кроме меня, еще два человека, попивают кофе, читают газеты. Наверное, все остальные на вечер ушли в город. В конечном счете молодежь именно этим и занимается.Водитель высадил меня в Калторпе, и я оттуда автобусом доехала до Ашминстера, остановилась на три ночи в молодежном хостеле, заплатив побольше за одиночный номер с душем. Для начала я отскребла себя как следует, мылась, пока кожа не покраснела, а потом, несмотря на страх и нервы, которые завязывали мой желудок в один мучительный кислотный узел, я уснула на несколько часов, погрузилась в бесцветный, черный, пустой сон небытия.Когда я наконец проснулась, уже наступил вечер, и я спреем обновила краску на волосах, нанесла косметику на лицо и снова превратилась в Лили. Я думаю об этом имени. Цветок смерти. Бутон плакальщика. Пожалуйста, пусть это не будет траур по Аве. Пожалуйста, позволь мне выиграть немного времени.Обо мне в новостях. Не о Лили, а о других женщинах — Шарлотте и Лизе. Я так долго была Лизой, я должна бы испытывать больше боли, потеряв ее, но я скинула ее, как змея скидывает кожу. После прошлого изменения имени, после того, что случилось с Джоном, я чувствовала, что и Лиза не вечна. Отделаться от Шарлотты сложнее. Мне придется умереть, чтобы расстаться с ней по-настоящему. Может быть, к этому все и сведется, вся эта схватка умов. Но я к этому пока не готова. И Шарлотта определенно тоже. Я изменяю правила игры, насколько это в моих силах.Второй раз передают сводку новостей, и теперь я спокойнее, слушаю внимательно, задвигая на задний план мою скорбь о бедняге Джоне, который никогда не сделал ничего плохого, разве что влюбился слишком молодым в женщину, которую нельзя было любить. Я стараюсь не смотреть на свое лицо, которое глазеет на меня с экрана, договоренность с министерством внутренних дел об анонимности больше не действует, я снова превратилась в убийцу. Я кажусь такой безответной. Такой невидимой. Они используют фотографию из моего рабочего пропуска. Диктор говорит, что у меня теперь более короткие светлые волосы, а потом появляется мой карикатурный, плохо сделанный фоторобот — очень непривлекательная надувная секс-кукла с добавлением в виде светлых волос. Я чуть не смеюсь. Лили чуть не смеется. Она покрепче меня, кем бы я ни была. Лили — скорее Шарлотта, чем Лиза. А я только оболочка, в которой они обитают.Я снова смотрю на снимок на экране. Ничуть на меня не похоже. Неужели полиция не может получше? Я думаю: а она смотрит? Что она думает? Она не ждала такого поворота событий. Думала, что я к этому времени уже буду за решеткой. Игра будет закончена.Диктор сообщает миру, что я разыскиваюсь в связи с убийством Джона Ропера, чье тело было найдено в арендованном доме в Уэльсе. Показывают снимок изолированного коттеджа сверху, а потом местный репортер сообщает, что им известно.«Считается, что разложившееся тело, найденное в доме, принадлежит Джону Роперу, прежнему сожителю детоубийцы Шарлотты Невилл и отцу шестнадцатилетней дочери Авы. Как нам стало известно раньше, полиция разыскивала Ропера в связи с исчезновением Авы из конспиративного дома, где она оставалась с матерью, после того как стали известны новая фамилия и место жительства прежней Шарлотты Невилл. Но теперь, когда Джон Ропер найден мертвым, а Шарлотта Невилл скрылась, ситуация представляется более темной, чем казалось вначале, и судьба шестнадцатилетней девушки, которая в прошлом месяце спасла тонущего ребенка, вызывает серьезную озабоченность».Теперь в камеру говорит Брей, она стоит перед огороженным полицейской лентой домом, порывы ветра разметали по лицу ее волосы, вырвали пряди из аккуратного хвостика. Она говорит, что меня следует признать опасной. Что любой, увидевший меня, должен позвонить по номеру внизу экрана, но ни в коем случае не приближаться ко мне.Она рассказывает не все. У нее есть что-то, со всей определенностью указывающее на меня как на убийцу Джона. Я поняла это, когда увидела, как напряглась спина Элисон в том доме, я вижу это по серьезному настороженному выражению в глазах Брей. У меня исключительный инстинкт выживания. Я знаю моего врага. Моего лучшего друга. Две стороны одной медали. Где ты, Кейти? Куда ты увезла мою детку?Я собираю карты, словно мне надоели пасьянсы, улыбаюсь молодой паре в другом углу комнаты, встаю. Они вежливо улыбаются мне в ответ, но узнавания в их взглядах нет. Ничего нет. Как легко превратиться в кого-то другого. Как легко заставить людей видеть только то, что они хотят видеть. Все эти годы страха быть узнанной пущены теперь коту под хвост. Никто вообще ничего не видит. Никакой аноним не звонил в полицию с сообщением, что узнал меня по газетной фотографии. Это была Кейти. Я точно знаю. Она все это подстроила.Я возвращаюсь в свою комнату, ложусь на кровать. До завтрашнего дня я ничего не могу делать, только думать. Я тоже была слепа. Не узнала кого-то прямо у себя под носом. Что-то я чувствовала, это точно, и тревожные звоночки звучали глубоко во мне, но я не увидела тебя, Кейти. Кто ты? Пчелки тревоги жужжат в моей голове, и мне хочется свернуться калачиком и плакать, кричать кому-нибудь, чтобы мне вернули мою детку, но единственный человек, который может это сделать, — я сама, и мне нужно оставаться крепкой. Оставаться Шарлоттой.Кролик Питер. «Уедем, детка». Пропавшая фотография.Пенни? Нет, Кейти не может быть Пенни. Пенни была там всегда. Мэрилин? Нет. Я даже мысль такую не могу допустить. Мэрилин — моя лучшая подруга, пусть она меня сейчас и ненавидит, но, как и с Пенни, десять лет — слишком долгий срок для такой игры. Видеть меня все это время и ничего не предпринять — нет, это точно не в духе Кейти. Кейти необузданная. Нетерпеливая.Так кто же? Кто-то незнакомый? Нет. Она должна быть кем-то, кого я знаю. Я думаю о фотографиях. Кто мог побывать в моем доме. Ава забывала закрывать заднюю дверь, наверно, миллион раз. Может, они узнали о запасном ключе и взяли его. Я вспоминаю, сколько раз я оставляла на работе сумочку без присмотра. Или на спинке стула в пабе. Мог кто-нибудь скопировать ключи так, чтобы я не заметила? Выкрасть их на время из моей сумочки?Мысль о том, что кто-то крал из моей сумочки, заставляет меня подскочить на кровати. Джулия! Мысли бегут одна за другой, словно пули из автомата. Она воровала у Пенни. Она новенькая. Она пронырливая и неискренняя. Она старше, чем пытается казаться. Она полна решимости натравить всех на меня.Дыхание вырывается из меня резкими хрипами, и мне приходится сделать несколько глубоких вдохов, чтобы смягчить боль в желудке. Неужели Джулия — Кейти? Неужели она этого хотела? Сделать меня еще раз убийцей, а потом убить мою детку, оставив меня безутешной? Это должно бы удивить меня, но не удивляет. В глубине души я всегда знала, что она придет за мной.«Вот те крест! Чтоб мне умереть, если обману».

Часть IIIГлава 47Она— Девочка Б. Никогда мне это не нравилось. Будто что-то второсортное. Будто тебя на буксире тащат. Жалкая неудачница. Будто ты меньшая часть целого. Вот ирония судьбы — ведь я мозг этого ансамбля и всегда им была. Шарлотта? Боже мой, как ее описать? Она была храброй. Сильной. Бешеной и коварной. Да, этого у нее не отнимешь. Но я была всегда чуточку умнее. И до сих пор такой остаюсь. Но я не менялась. В отличие от нее.И знаешь что? Я, вообще-то, приятно удивлена, что она зашла так далеко в моей игре. Я не была уверена, что она найдет в себе силы — убежать. Я надеялась, что она убежит. Надеялась, что включатся ее прежние инстинкты, но на это я не рассчитывала. Люди с возрастом меняются. Вот в чем скука взросления. Но есть другие изменения, после которых может появиться Лиза.Прежняя Шарлотта, моя Шарлотта, — тут я бы не испытывала никаких сомнений, — она почувствовала, что будет дальше, и убежала. Может, она была и не столь умна, но берегов не знала точно. То, во что она превратилась, твоя мамаша, в обычную тетку средних лет, — я думала она будет сидеть, как безмозглая мокрая курица, пока ее не засадят за убийство Джона, после чего она проведет остаток своей жалкой жизни за решеткой, размышляя, что случилось с тобой, пока весь мир будет требовать от нее сказать им, куда она спрятала твое тело.Меня бы и это устроило в качестве плана Б, но я была бы ужасно разочарована. После того как я столько времени скрывалась, ждала возможности всплыть на поверхность. После такого тщательного планирования. Нет, это было бы не полностью удовлетворительным завершением нашей дружбы. Определенно совсем не тем, чем бывает надлежащее воссоединение. Она себя тоже обманывала. Она хочет меня увидеть. Конечно хочет. Вопрос вот в чем: много ли осталось от прежней Шарлотты, чтобы найти меня? Найти нас?Пожалуй, нам придется подождать и посмотреть. Так или иначе, Ава, тебе пора принять лекарство. Тебе нужно баиньки. А у меня дела.Глава 48ДО1989«Все должно так или иначе разрешиться».Эти слова сказала сестра Тони, Джин, два года назад, когда Шарлотта болела свинкой и ее рвало. «Все должно так или иначе разрешиться. Не противься. Так тебе будет лучше». Может, и будет. Может быть, поэтому она запихнула собачье говно в почтовый ящик старого мистера Перри и смеялась над ним, хотя ничего плохого он ей не делал. Может, поэтому она написала свое имя крупными буквами на школьной стене баллончиком, который нашла в проулке, где кололись мальчишки. Может, так оно все и разрешается, вся ярость, накрученная на пузырь чего-то другого, чего-то в глубине, и она бы не могла объяснить, чтó это, даже если бы и попыталась, нечто ужасное и отчаянное.Но то, что она делала, не привело ни к какому улучшению. Люди вызывали полицию, социальную службу, следовали новые предупреждения, мать орала на нее, и Тони, и ремень, и всегда, всегда, за путаницей в ее мыслях глубокий страх в животе после обжорки. Оказалось, что это не разовое посещение. Так оно и задумывалось. Она могла бы догадаться. Новые специальные друзья и всегда вызывающий у нее тошноту ужин с рыбой после, словно это приводит все остальное в норму. Словно это какое угощение. А еще таблетки. Иногда она чувствует, что не понимает, где реальность, а где нет. Может, сюр. Новое словечко от Кейти, она не понимала его прежде, не понимает и сейчас, хотя Кейти и пыталась его объяснить. Но ей все равно нравится его звук. В сюре все становится чище. Безопаснее.Но ощущуния безопасности нет. У нее все еще болит тело, после того как ее избил Тони, раздраженный приездом женщины из соцслужбы в прошлый вторник. Ремень оставил рубцы сзади на ее бедрах, и в этот раз появилось что-то новое. Какое-то звериное выражение на его лице. Это напомнило ей обжорку, что ей совсем не понравилось. Его лицо, плач Даниеля, голос утешающей его матери. Ее собственный визг и крики, когда ремень опускался на ее спину, она ненавидела себя за то, что не может сдержаться. Она не плакала. Даже потом, когда осталась одна. Она предпочла забыться в их песне, песне, которая принадлежала ей и Кейти. Она прослушивала ее снова и снова, громко в наушниках.Она находится вне дома столько, сколько возможно, хотя полиция и соцслужба говорят о школе и счастливых семьях. Мать и Тони спят допоздна, а когда просыпаются, ее уже нет. Она ставит молоко или сок и хлеб рядом с кроваткой Даниеля и убегает. Пусть играют в счастливую семью, но втроем, без нее. В любом случае именно этого они и хотят.Она либо сеет разорение, либо встречается с Кейти — так и проводит дни. Она просто живет для Кейти. Теперь у них есть свое убежище — неподалеку, на Кумз-стрит, там на полу одеяла, которые Кейти приволокла из дома, несколько свечей, украденных Шарлоттой из большого магазина в городе, две старые подушки из молодежного центра на Марли-стрит. Здесь она чувствует себя безопаснее всего. Кейти говорит, а она закуривает еще одну сигарету. Мать достала ее — вот что не отпускает Кейти. Ситуация противоположная ситуации Шарлотты. Проблема Кейти — в избытке любви. Кейти все любят.— Может быть, мне не нужно курить вблизи тебя, — говорит Шарлотта и смеется. Кейти тоже смеется, встряхнув голубой ингалятор и выпуская из него струйку в воздух.— У меня нет астмы. Даже доктор это знает. Не думаю, что он что-то туда влил. Может, он дал мне пустой флакон, чтобы она отстала от него. Он сказал — легкие у меня в полном порядке. Но разве она слушала? Нет, конечно. Это она не дает мне дышать. Она меня скоро удавит. Обнимет крепко и уже не отпустит.— Ты почему не в школе? — Легкие Шарлотты сжались от дыма. Она продолжает курить. Ей бы хотелось выпить что-нибудь, но у Тони только две банки в холодильнике, и она не решилась взять одну. Она украдет что-нибудь позднее. Из магазина. Или еще откуда-нибудь. А может, одну из таблеток матери. У нее все зудит от желания, что-то вроде желания покурить.— Сляпала письмо. Семейные проблемы. Это легко. Скоро все равно летние каникулы. Остались только спортивные дни и мероприятия, и моя мать не позволит мне в этом участвовать, если ей удастся.Для Кейти все просто. Она хорошая девочка. Если бы Кейти пришлось побывать в обжорке, а потом она рассказала бы об этом, люди бы ей поверили. Ей бы помогли. Шарлотте не верит никто. Или говорят, что она сама виновата. Может, и виновата. Может, она — маленькая сука, как говорит ее мать, когда злится.— Ладно, — говорит Кейти. — Идем прогуляемся.Они вылезают в окно, поглядывая, чтобы никто не увидел, как они выбираются из их тайного убежища. Шарлотта протягивает Кейти сигарету, та берет ее, набирает в рот дыма, выпускает раз, возвращает окурок. Она не вдыхает. Шарлотта любого другого за это разорвала бы в клочья, но она знает, что Кейти курит только ради нее. Потому что это делает Шарлотта. Не для того, чтобы произвести впечатление, но чтобы показать, что они близки, как никто. Лучшие подруги. Нет, что-то большее. Шарлотте не нужны для этого слова. Слова могут все разрушить.Они кидают камни в полуразрушенные дома просто потому, что могут, и какое-то время делают вид, будто они два последних человека на земле, в пустыне, оставшейся после атомной бомбардировки, как в программе по телику несколько лет назад, о которой ее мать все еще иногда вспоминает, потому что это сильно ее напугало. Истории выживания в конечном счете закончились, они направляются в парк и дальше на засранную игровую площадку.Они входят в калитку, и тут Шарлотта замирает.— Что? — чуть ли не шепчет Кейти, так остро они чувствуют друг дружку, что она тоже останавливается. Шарлотта чувствует руку Кейти в своей. Сжимает ее. Ее скала. Ее сила.— Моя мать, — отвечает она. — И Даниель.Кейти едва слышно охает, ее глаза расширяются. Их реальные жизни всегда были разными, Кейти в большом доме и шикарной школе — и Шарлотта в ее жалком районе. Но теперь дверь приоткрылась.— Уходим, — ворчит Шарлотта и тащит Кейти прочь.— Но я хочу посмотреть. — Кейти кивает Шарлотте на высокие кусты по другую сторону ограды. Шарлотта недовольно смотрит на нее. — Они нас не заметят. — Кейти наклоняется и целует Шарлотту в нос. — Не будь такой слабохарактерной.Это слово вызывает на лице Шарлотты ухмылку почти такую же, как поцелуй, хотя она и не хочет, чтобы Кейти видела, не хочет, чтобы ее дерьмовая жизнь стала для Кейти реальностью. Слабохарактерная. Никто здесь не произносит такого слова. Но им нужно шевелиться, иначе мать быстро их заметит. В парке безлюдно, потому что погода дрянь, мусорные бачки не вычищались сто лет, ведь все правильные мамочки ведут своих детишек в большой парк, где чисто и стоит фургончик, торгующий мороженым, но ее мать никогда не покупает мороженого. Разве что в какой-нибудь особый день, но даже и тогда это будет зависеть от ее настроения или настроения Тони.Они пробираются сквозь кусты, тихо хихикая, когда их колют листья или тоненькие веточки цепляются за одежду, наконец обе прячутся за живой изгородью. Две пары глаз смотрят сквозь кустарник. Кейти — сплошное возбуждение, и Шарлотта спрашивает себя, какой Кейти видит ее семейку. Мать, худая, в дешевой старой куртке, волосы торчат патлами и связаны сзади в хвостик. Она, вероятно, не мылась. Она словно оделась в спешке, чтобы не путаться под ногами Тони. Хорошо, что мать не украла одну из его банок, решает Шарлотта, Тони, вероятно, в очередной раз в плохом настроении. У Даниеля под мышкой Кролик Питер, мать аккуратно сажает его на одну из качелей с загородочкой, одна нога с каждой стороны. Она так нежна с ним, что у Шарлотты щемит сердце.Устроившись, Даниель улыбается ей и принимается жевать ухо Кролика Питера, а она покачивает его, не слишком сильно — так, чтобы ему нравилось. Тони, бывало, качал Шарлотту, но с такой силой, она взлетала так высоко, что в страхе кричала ему, чтобы он прекратил. Ему это казалось забавным. Она никогда не видела, чтобы он так же вел себя с Даниелем.Они не слышат, чтó она говорит, но ветерок доносит до них смех матери. Радостный и мягкий, и все ее слова, обращенные к Даниелю, наполнены заботой. Шарлотта сильно прикусывает щеку изнутри, во рту у нее появляется металлический привкус. «Все должно так или иначе разрешиться».Она оглядывается на Кейти:— Ну, мы можем уйти?— Она никогда не была такой с тобой, да? — Это и вопрос, и не вопрос. Кейти знает ответ. — Она его по-настоящему любит. — Она говорит мягким голосом, говорит скорее с собой, чем с подругой, но ее слова вонзаются в Шарлотту как ножи. Она вцепляется в воображаемую сталь, пронзающую ее. Она сделает эту сталь частью себя.— Да, я бы хотела, чтобы он исчез, — говорит с горечью Шарлотта, глядя, как ее мать осторожно поднимает его, ставит на землю, на лице ее нежность.— А если бы он умер? — спрашивает Кейти с полуулыбкой на лице, она уже погрузилась в свои фантазии. — Если бы он умер, представь, что бы она чувствовала? Может быть, тогда она поняла бы, как сильно тебя любит.Приятная мысль, но Шарлотта знает: мать никогда ее не полюбит. Мать смотрит на нее как на дрянную грязную девчонку, она такая и есть, а у матери это в прошлом. Мать не может смотреть дочери в глаза из-за того, что она сама и Тони заставляют ее делать.— Я бы убежала, — отвечает Шарлотта. — Чтобы они остались одни. Друг с другом.— Нет. — Голос Кейти звучит жестко, она садится на корточки, прижимая к земле и подругу, теперь их колени упираются в подбородки, а от этого рубцы на бедрах Шарлотты горят больнее. — Нет. — Она качает головой. — Мы убежим. Вместе. Непременно. — Она достает из кармана курточки раковину, которую привезла из Скегнесса, подносит к уху Шарлотты. Кейти делает это не в первый раз, но Шарлотте каждый раз это кажется волшебством — она слышит из раковины звук моря. — Мы заставим их заплатить, — говорит Кейти. Она подается к Шарлотте и прижимает свои губы к ее. — Твою семью и мою.Шарлотта кивает, мать и Даниель за ее спиной растворяются, исчезают.— Мы заставим их заплатить, — соглашается она.«Все должно так или иначе разрешиться».Глава 49СЕГОДНЯМэрилинЯ спала не больше часа; наверное, дремала, все время просыпаясь; мне пора на работу, а в голове у меня стучат молотки, во рту сушь, сердце колотится слишком быстро, как случается при бессоннице. Я всю ночь думала о Лизе и обо всем, что ей приписывают. У нее раздвоение личности, иначе это не объяснить. Может быть, поделиться этой мыслью с полицией — в остальном от меня пользы не больше, чем от козла молока. Не могу вспомнить ни одной даты из прошлого года, даты, которая может иметь значение. Все мои дни слились в какой-то туман из работы и дома.Лиза убила Джона. Она отправляла Аве эти послания. Я помню ее тихое счастье, когда появился Саймон. Как же было очевидно, что они с самого начала понравились друг другу, — все эти организованные им встречи, в которых не было необходимости. А как она нервничала перед тем ужином — будто девчонка. Могла ли она одновременно быть той Лизой, той психопаткой? Даже если я по своей глупости ничего не замечала, то Ава-то должна была? Может, и нет. Она девчонка, погружена в собственную жизнь.А тест на беременность? Вероятно, у Авы был бойфренд. Нашла ли его полиция? Он не имеет никакого отношения к случившемуся? Он не имел для Авы большого значения. Она слишком зациклилась на своей фейсбучной любви. Мне просто нехорошо от всего этого безумия.Я кидаю сумочку на стол и стараюсь напустить на себя легкомысленный вид, но в офисе стоит возбужденный гул голосов. Они обсуждают это. Конечно это.— Нет, я что говорю. Она замочила своего бывшего. Угрохала его. И при этом приходила сюда вся такая милая, и доброжелательная, и нормальная. — Тоби откидывается, ставит свой стул на задние ножки, словно какой показушный подросток в школе. — Абсолютно чокнутая.— Я вот за дочку ее переживаю. Где она, по-твоему?— Наверно, мертва.— Джулия!— Да, это ужасно, но, вероятно, так и есть.Женщины собрались вокруг стола Джулии, никто из них не обращает внимания на меня.— Пенни здесь? — весело и легкомысленно спрашиваю я.Головы поворачиваются, взгляды через плечо, они замолкают.— Она мне прислала эсэмэску. — Руки Джулии сложены на груди, взгляд пристальный, уверенный. — У нее деловой завтрак, так что раньше десяти вряд ли будет.Пенни и Джулия сидят на дереве и обмениваются эсэмэсками… Маленькая пронырливая Джулия — глист в желудке нашего мира.Звонит телефон.— Не отвечай, это репортеры, — говорит Стейси, когда я тянусь к трубке. — Они с самого утра звонят. Наверно, скоро и вживую появятся.— Бедная Пенни — свалилось ей все это на голову. — Джулия поворачивается ко мне спиной и аккуратно замыкает кружок на прежний манер, оставляя меня снаружи. — Но откуда она могла знать? Я что говорю: разве кому могло прийти в голову, что человек может делать такое и при этом спокойно каждое утро приходить на работу?В их разговоре присутствует какая-то истерическая хохотливая нотка, от которой меня злость разбирает. Значит, ничего страшного, что Пенни не знала; ничего страшного, что у Тоби не возникло никаких подозрений, но я каким-то образом все же остаюсь замазанной этим говном?— Это что-то вроде Розы Вест или Майры Хиндли[40], — продолжает Джулия. — Столько народу поубивали — и жили как ни в чем не бывало. Кто знает, что еще она натворила? Может, то, что мы знаем, всего лишь вершина айсберга.«Ты выдаешь свой возраст, Джулия, — думаю я. — Эти детишки, вероятно, никогда не слыхали про Майру Хиндли. Или про Розу Вест, если уж на то пошло».— Господи боже! — Эмили смотрит широко раскрытыми глазами. — Что, если это было только началом? Что, если следующей жертвой стал бы кто-нибудь из нас?— Я думала об этом прошлой ночью, — восторженно отвечает Джулия. — Кто знает, на что она способна? Если она убила собственную дочь…— Мы пока не знаем, убила ли она вообще кого-нибудь. — Моя злость вспыхивает, я смотрю на них, на всех этих молодых и не очень людей, готовых с легкостью судить и обвинять.— Ой, я думаю, знаем. — Джулия поворачивается с лукавым видом. — А как насчет ее несчастного маленького братика?— Ты знаешь, о чем я говорю. — Мое лицо заливает краска — ответ слабоват.— Ах, ты имеешь в виду, мы не знаем, убила ли она кого-нибудь в этот раз.Лиза — убийца, но то случилось много лет назад. В другой жизни. Под другим именем. И так трудно поверить, что она имеет какое-то отношение ко всему нынешнему безумию. Потому что она не безумна, но, даже если она и безумна, мне она нравится больше, чем эта первосортная сука передо мной. Джулия улыбается. Именно этого она и добивалась. Да пошла она!..— Да, фактически не знаем. Поэтому почему бы вам не заняться работой, за которую вам платят, и предоставить полиции заниматься своим делом?Это не лучший мой выпад, но, поскольку я в дюйме от того, чтобы выкрикнуть в это наглое лицо безрассудные слова ярости и безысходности, и это сойдет. И ведь дело не только в ней, ведь столько всего навалилось: Ричард, Пенни, отодвигающая меня на задний план, Саймон с его добротой, пропавшая Ава и Лиза — об этом я и говорить не могу.— Меня удивляет, что ты относительно спокойна, — присоединяется Тоби — не хочет оставаться слишком уж в тени Джулии, явно вырвавшейся в лидеры. — Ты ведь неплохо знала Аву. Я думал, тебя это будет сильнее волновать, чем защита Лизы.Я смотрю на него, на этого павлина, к сорока годам он будет толстым и плешивым — ни одна баба под него не ляжет. Этот мальчишка, который ничего не знает.— Как ты смеешь! Как ты смеешь претендовать на то, будто знаешь мои чувства?Красные пятна появляются на его лице. Он не знает, что делать дальше — отступать или атаковать.— Она воровала деньги. — Тихий, почти неслышный голос. Стейси. Милая, глупая Стейси защищает своего мужчину. Джулия стреляет глазами то в одного, то в другого, наслаждаясь каждым мгновением этого противостояния. Наступает долгая пауза, все задерживают дыхание, и тут я не разочаровываю публику, потому что вся моя ярость прорывается наружу. Смерч огненных слов.— Боже мой, до чего же вы безмозглые мудаки! — говорю я. — Не видите того, что у вас перед самым носом! Лиза не воровала никаких денег! Господи, да она десять лет тут работала — и ни разу ни пенса не пропало! Их Джулия крала! Вот эта маленькая сучка, у которой на морде все написано. Да-да, ты! А знаешь, откуда я знаю? Лиза видела тебя на вечеринке в пабе. Ты вытащила двадцатку из сумочки Пенни и на эти деньги купила ей благодарственную бутылку вина! Ты хочешь поговорить о безумии? Вот оно — твое безумие! — Я делаю паузу, переводя дыхание, все мое тело сотрясается. Они смотрят на меня. — Да, Лиза совершила нечто ужасное много лет назад, и я никогда этого не пойму, никогда не примирюсь с этим, но если вы считаете, что люди не способны меняться, то можете идти в задницу. Можете идти в задницу, если по своей молодости так быстро готовы поверить в худшее, и вам повезло, ведь вы даже не догадываетесь, на что вас может толкнуть жизнь, и можете все идти в задницу за свою глупость, если считаете, что эта девица, — я тыкаю пальцем в Джулию, — эта женщина, потому что она моего возраста, ни на день не моложе, — ваш друг!Я заканчиваю свою тираду под аплодисменты тишины и широко раскрытые глаза. У Стейси они, кажется, на мокром месте. Рот Тоби приоткрыт, но в глазах блеск сожаления — как же он не записал меня на свой телефон. Они не врубаются. Им никогда не врубиться. Но я уже чувствую себя получше, словно выблевала из себя испорченную жратву. И тут я вижу выражение лица Джулии. Выражение победительницы, хотя она и пытается напустить на себя расстроенный вид. Она не смотрит на меня. Она смотрит над моим плечом. У меня в желудке словно пустота. Пришла Пенни. Конечно, она пришла.— Пожалуй, тебе лучше поработать из отеля, Мэрилин, — говорит она. У нее натянутая улыбка. Она может уволить меня в любой день, не сомневаюсь, но благослови Господь Саймона Мэннинга. — Сегодня утром у нас тут, кажется, разыгрались эмоции, а я знаю тебе нужно много чего там организовать.Я киваю. Я словно выпоротый ребенок, и мне вдруг хочется заплакать. Теперь я только и делаю, что плачу. Но сейчас — нет, не доставлю Джулии такого удовольствия. Я не решаюсь заговорить, собирая свои вещи. И ты, Пенни, шла бы куда подальше! Мои глаза встречаются с ее, и десять лет доверия между нами превращаются в прах.— И еще одно, — произносит она. Я уже иду к двери, но останавливаюсь и поворачиваюсь. — Извинись перед Джулией. Она этого не заслужила.Теперь мне хочется только рассмеяться. Или зааплодировать. Джулия — явный режиссер этого циркового представления. Я смотрю на нее, она — на меня. Ее глаза ничего не выдают, вид у нее такой, будто она явно обижена моими словами. Она заслуживает «Оскара» себе в задницу.— Приношу свои извинения, Джулия.По моему тону ясно, что я ни чуточки не раскаиваюсь, но она все же отводит взгляд в сторону на манер принцессы Дианы — ах, я бедная, несчастная! — и робко улыбается.— Бога ради, — щебечет она. — Все в порядке. Я знаю, у тебя сейчас нелегкие времена.Бог ты мой, она хороша, но я не покупаюсь на ее слова. Выхожу с прямой спиной. «Пошла ты в задницу, Джулия, если думаешь, что все кончено!» Мои руки дрожат, когда я нажимаю кнопку лифта. «Если ты так думаешь, то ты меня совсем не знаешь».Глава 50ЛизаДжулия на работу и домой добирается пешком. Если бы эта мысль не выбросила меня, словно пружиной, с кровати, то я бы проспала весь день и, может, до самого утра. Все те таблетки, что они мне давали, пошли в решительное наступление на мою нервную систему. Я встала в половине третьего дня. Даром проспала все утро. Но я чувствовала себя бодрее. Более собранной.Я приняла душ, нанесла на физиономию косметику Лили, собрала мои жалкие пожитки на тот случай, если не смогу вернуться, и в половине четвертого вышла из хостела, а еще через десять минут села в автобус. Джулия пешком добирается до работы. Она в первый день хвасталась этим, а потом не раз повторяла: «Всего мили две, но мне нравится». Джулия — Кейти, Кейти — Джулия. Эти имена отмеряли секунды и минуты моего путешествия, а потом, несмотря на вспотевшие ладони и учащенное сердцебиение, я направилась к ПКР и купила кофе в кафе напротив, села у окна и сделал вид, что читаю газету. Я пребывала в уверенности, что кто-нибудь меня узнает или нагрянет полиция, но ничего такого не случилось. Никто и бровью не повел.Наконец я дождалась пяти часов, и через несколько минут появилась Джулия. Я надеялась, что, может, мелькнет и Мэрилин, хотела убедиться, что с ней все в порядке, но она не появилась. Когда Джулия прошла несколько футов, я не спеша покинула кафе и двинулась на порядочном расстоянии следом. Она ни разу не оглянулась. Даже в голову ей не пришло, что вот я тут. Все еще на свободе. Все еще Лили, но при этом и перепуганная Лиза, которой отчаянно необходимо спасти свою дочь.Я прячусь под деревом и разглядываю дом. Ряд из четырех небольших домов шестидесятых или начала семидесятых годов, перед каждым тонкая полоска травы — такая маленькая, что и садом не назовешь. Первые муниципальные дома, прихожу к выводу я, и, судя по мусору чуть дальше, улица так и не была продана частным владельцам. Наверняка, она не может держать Аву здесь. Тут слишком близко соседи — они услышали бы шум. Может, в подвале? У этих домов есть подвалы? Я в недоумении. Я не знаю, чего я ожидала от Джулии, — возможно, чего-то модернового и бездушного, но еще и практичного и безопасного. Вроде того дома, в котором жили мы с Авой.А Кейти? Кейти из большого дома, с ее уроками игры на рояле и идеально гофрированными юбочками? Могла бы она жить здесь? «Кейти могла жить где угодно, — шепчет Шарлотта внутри меня. — Кейти способна на все. Кейти могла бы сделать вид, что она Шарлотта. Игры, фантазии, отважные авантюры. Кейти и Шарлотта».Я сую руку в карман куртки, нащупывая рукоять ножа. Молодежные хостелы такие доступные, такие дружелюбные. Нож из кухонного шкафчика исчез в одно мгновение, пока я просила чайную ложечку. Прежние навыки Шарлотты — магазинной воровки — хорошо мне послужили.Если Ава у нее где-то в другом месте, то ей нужно выходить и проверять. Она бы не стала привлекать напарника к преступлению. Это не похоже на Кейти. Эту роль всегда исполняла я. Внутри меня все сжимается. Моя дочь в ее власти. Я хочу содрать маску с ее лица и слышать ее крик. Но часть меня хочет увидеть ее. Меня тошнит. Иначе и быть не может.Я жду, не зная, что делать дальше, — можно наложить сколько угодно косметики, но невидимая Лиза никуда не делась — так собирающиеся грозовые тучи летом делают ночь еще чернее. Включается свет. Движение за занавесками. У кого сейчас в доме, черт побери, тюлевые занавески? Я подаюсь вперед под нависающими ветками и не в состоянии терпеть дальше — меня сейчас вырвет прямо здесь, — я решаю: вот оно, я должна войти в дом и поставить точку.Меня останавливает свет фар — какая-то машина сворачивает на улицу и, сбрасывая скорость, прижимается к тротуару, и тут у меня перехватывает дыхание, я подаюсь назад в тень, прижимаясь курткой к стволу. Я знаю эту машину. Что тут, черт побери, происходит?..Глава 51ДО1989— Все получилось идеально! — Кейти пробирается внутрь через окно к Шарлотте, которая ждет в удушающей жаре старого дома. — Ты такая умная, Шарлотта, правда. Откуда ты все это знала?— Прочла в одной из книг матери, — пожимает плечами Шарлотта.— Просто как во сне. — Кейти протягивает ей два больших куска шоколадного торта. — Мать дала, чтобы я отнесла это мистеру Гаучи — для него и жены. У меня еще и сэндвичи есть.Расположившись на пыльном коврике, они приступают к трапезе. Шарлотта хорошо пережевывает толстые ломти белого хлеба — в семье Кейти не бывает тонких, вязких ломтиков, — медленно наслаждаясь вкусом масла и горчицы с настоящей ветчиной.— Видела бы ты его лицо, — глаза Кейти горят воспоминанием, — когда я сказала ему, что если он не будет отпускать меня на целый день, то я скажу, что он меня трогал. Он стал мареновый как рак.Шарлотта не знает, что такое «мареновый», но слово немного похоже на «морить», и она решает, что Кейти имеет в виду синий.— Он сказал — мне никто не поверит, и тогда я сказала все то, о чем ты мне говорила, подробности того, что он якобы делал, и, вот те крест, я думала, он заплачет. Ну и мне в конце концов пришлось его утешать. Я объяснила ему, что никто никогда не узнает, ведь ему практически платят ни за что, поэтому и беспокоиться не о чем. Я сказала ему — пусть пригласит жену на обед. А знаешь, что я сказала потом? Ах, Шарлотта, ты бы мной гордилась!— И что ты сказала? — с улыбкой спрашивает Шарлотта. Радость Кейти — ее радость. Кейти светится. Кейти наклоняется к ней, их лица чуть ли не на расстоянии поцелуя.— Я ему сказала, чтобы он попробовал некоторые из тех приемов, о которых я ему рассказала, на своей жене! — Она разражается смехом. — Боже мой, видела бы ты! Я думала, он помрет!Шарлотта пытается смеяться, но ее улыбка слишком натянутая. Разрывает ее, как рези в желудке. Все эти дела, о которых она рассказала Кейти, они из обжорки. Она почерпнула это знание не в низкопробном романе, а в маленькой комнате, где воняет горячим жиром и потными мужчинами.— Как бы то ни было… — Кейти замолкает, пережевывая кусочек сэндвича, потом продолжает, а Шарлотта делает себе заметку на память: больше не говорить с полным ртом. — Я сделала работу минут за пять, так что, если мама будет спрашивать, забирая меня, нет никакой нужды в подозрениях. Летние каникулы наши! Четыре часа в день точно.— Ты думаешь, она приедет проверить? — обеспокоенно говорит Шарлотта. Будет хреново, если мать Кейти прищучит ее. Она ее запрет за такие штуки на все лето ради безопасности.— Нет. Она посещает психотерапевта, и он ей сказал, что во время уроков у репетитора она должна забывать обо мне. Смерть, смерть, смерть, волнения. Вот все, что она знает. Я бы не возражала, если бы она волновалась о собственной, — ее смерть я бы как-нибудь пережила, но пока ее волнения распространяются на меня. А это несправедливо, в задницу!Теперь Шарлотта смеется. Кейти подарила ей «сюр» и «мареновый». А Шарлотта в обмен ей — «в задницу» и «говенный».— Тебе бы не навязывали дополнительных уроков, если бы ты все время не изображала из себя дурочку.— Так проще жить, — пожимает плечами Кейти. — Ты зачем изображаешь из себя крутую?— Я не изображаю крутую, — усмехается Шарлотта, и Кейти улыбается в ответ, прижавшись к ее плечу. Через секунду она садится прямо и хмурится.— У тебя сиськи растут! — Тонкий палец тычет Шарлотте в грудь.— Отвянь! — Шарлотта, краснея и смущаясь, отталкивает руку Кейти.Она пыталась скрыть это под мешковатой рубашкой, но ее грудь все растет и растет. Она это ненавидит. Мать сказала, что нет смысла покупать бюстгальтер для девочек, потому что если у нее сиськи будут расти с такой же скоростью, как у всех женщин в ее семье, то через два месяца ей понадобится настоящий.Кейти оглядывает собственную плоскую грудь, под рубашкой у нее нет ни малейшего намека на бугорки.— Это несправедливо. Я на несколько месяцев старше тебя. Если у тебя и месячные раньше начнутся, то я буду недовольна.— Не возмущайся, — морщит нос Шарлотта.Она встает. Сейчас у нее желание сделать что-нибудь. Она приняла половину материнской таблетки утром, но туман уже проходит, и она хочет украсть где-нибудь выпивку. Шарлотта не хочет думать о сиськах, месячных и о тех делах, о которых якобы прочла в книжке матери. Она хочет убежать с Кейти и остаться такой, какие они сегодня, навсегда.Проклятие — так это называет Джин. «Скоро она получит проклятие. Ты бы позаботилась, чтобы она знала, чем пользоваться».Проклятие. Получение проклятия. Оно висит над ней, она чувствует. Конечно, она получит проклятие первой. Она уже проклята.Глава 52СЕГОДНЯМэрилинЯ громко стучу в дверь, удушливая жара усиливает мое раздражение. Тут, наверное, есть звонок, но я не собираюсь утруждать себя его поисками. Мне плевать, что она там наговорила в офисе; черт меня побери, если я не выясню с ней отношения здесь и сейчас. Извинения? Пенни может идти в задницу. Я весь день тихонько кипела, вспоминая ее самоуверенную физиономию, и я выколочу из нее все про деньги, пусть мне никто и не поверит. Я хочу знать для себя.Мне никто не отвечает, и я стучу снова.— Я знаю, ты там, Джулия!Она так легко не сдается. Свет в доме горит, я вижу за этим жутким тюлем — наверняка она арендует этот дом, значит это нее обстановка. Дверь открывается вместе с раскатом грома и первыми каплями дождя. Она смотрит на меня, мы обе молчим.— Кто там? — раздается голос изнутри. Голос скрипучий от злости и сигарет. — Что бы они ни предлагали, нам ничего не нужно!— Что ты здесь делаешь? — Куда девалась ее самоуверенность? Вид у нее усталый, туфли скинуты на ковер, но она все еще в офисном одеянии. Блуза вытащена из юбки, полы помяты, рукава закатаны.— Нам нужно поговорить.Джулия оглядывается — смотрит вверх по лестнице. Наверху кресельный подъемник, и я вижу кипу мятой одежды на верхней площадке. В коридоре кресло-каталка.— Это ко мне! — кричит она — С работы, поговорить о повышении, которое я вскоре, наверное, получу.— Повышение? Какое повы…Джулия прикладывает палец к губам, и я ловлю себя на том, что замолкаю, а она кивком приглашает меня внутрь. Меня все это выбивает из колеи. Я предполагала увидеть дом одинокой девицы. Небольшой, но примитивно стильный. Я вхожу с дождя, и она закрывает за мной дверь, показывает на нижнюю комнату.— Зачем ты пришла? — тихо говорит она. Ее высокомерие исчезло, теперь я вижу только защитную агрессивность.— Ты здесь живешь? — спрашиваю я. В комнате слишком жарко, центральное отопление работает летом вовсю, и в воздухе стоит едкий запах, который я не сразу опознаю. Запах застоялой мочи.— Дом моей матери. Да, я здесь живу. Что ты хочешь, Мэрилин?Я настолько смешалась, что даже забыла зачем пришла.— Деньги, — говорю я наконец. — Ты их воровала. Лиза не стала бы лгать. Я хочу услышать это от тебя. — Я оглядываю комнату. — Я тебя не понимаю. Виниры на зубах. Филлеры? Я же вижу — меня ты не обманешь. Но ты живешь вот так. — Я делаю движение рукой. — Зачем тратить деньги на это говно? Зачем воровать деньги у Пенни только для того, чтобы сделать ей подарок? Не понимаю!В мире, кажется, много типов сумасшедших. Ричард сумасшедший, Лиза сумасшедшая — хотя я и не могу заставить себя поверить в это, — а теперь и Джулия сумасшедшая.— Да, у меня виниры. Да, у меня филлеры. И прежде чем ты меня спросишь, да, у меня поэтому долгов на кредитке по уши. — Она злится. — Но что ты знаешь про мою жизнь? Если тебя лупит муж, мы все должны сочувствовать тебе? Уж скорее смеяться, что ты не уходишь от него, когда давно могла бы бросить!Ее слова такие колючие, и они больнее оттого, что в них правда. Я была идиоткой, оставаясь с ним. Теряя столько времени.— Ты, по крайней мере, можешь уйти, — продолжает Джулия. — Ты пробовала когда-нибудь заботиться об инвалиде? Я заботилась о ней, — она показывает пальцем в потолок, — почти всю мою взрослую жизнь. Она не настолько плоха, чтобы ее взяли в дом престарелых с круглосуточным уходом, но настолько, чтобы изгадить мою жизнь. Мне приходится платить человеку, который сидит с ней, пока я на работе. У меня нет машины. У меня нет отпусков. А когда тебе сорок, когда ты устала и каждая минута твоей несчастной жизни отражается на твоем лице, очень трудно найти работу. — Начав, она уже не может остановиться. Вся ее сдержанность исчезла. — Но теперь она умирает! — Лицо Джулии засветилось радостью. — Год максимум. И тогда я буду свободна до усрачки. Да, я потратила деньги, чтобы выглядеть моложе. Моя молодость — вот что я пытаюсь вернуть. И да, я воровала деньги, я купила бутылку в пабе и печенье для офиса, потому что собираюсь жить лучше, обзавестись друзьями, и люди будут считать меня умной и важной. И я не позволю тебе остановить меня. Так что можешь хоть в суд, хоть в задницу — теперь твое слово не стоит ни хрена!Джулия тяжело дышит, потратила слишком много сил на это эмоциональное усилие, и я чуть ли не смеюсь, потому что в последние несколько секунд я ее уже не слушала. Она пропела свою арию, произнесла признание, ради которого я и пришла, и теперь я словно слышу ее под водой.— Извини, — бормочу я. — Мне нужно идти.— Что? — Вид у нее такой, будто ей отвесили пощечину.— Извини, что приходила. У тебя достаточно забот. Я не скажу ни слова.— И все? — говорит Джулия. — И ты ничего не хочешь?— Мне и вправду пора.Я ухожу — она остается стоять, ошарашенная, и, как только я отворачиваюсь, она растворяется в моей голове в ничто. Мои руки дрожат, когда я открываю входную дверь и вдыхаю влажный воздух, который, к счастью, не пахнет застоялой мочой. Джулия для меня не имеет значения. Для меня имеет значение та, кого я только что видела. Я смотрю влево. Она прячется, но я ее вижу.Тюлевые занавески в гостиной Джулии не доходят до стен, и где-то в середине ее признания я увидела это лицо. Прижатое к стеклу клоунское лицо с размытой дождем косметикой под голубыми волосами, подстриженными под машинку по бокам. Наши глаза встретились, и оно исчезло. Но я бы узнала ее лицо где угодно.Лиза.— Садись в машину! — командую я, подъехав к дереву и опустив стекло. — Быстро!Глава 53Лиза— Это не она.— Что? — Я не могу сосредоточиться. Меня трясет. Меня трясет с того момента, когда я села в машину. Мэрилин. Она так крепко вцепилась в баранку, костяшки пальцев побелели.— Джулия. — Она скашивает глаза на меня. — Она не Кейти.— Ты для этого сюда приходила? — Я не могу отвести от нее взгляда, пытаясь понять, что она говорит.— Нет, я приходила к ней из-за денег, но я предполагаю, что ты пришла сюда из-за этого.— Я пришла… я… — Не знаю, что сказать, и наконец спрашиваю: — Откуда тебе это известно?— Это точно не она. Можешь мне верить.И я верю. Я верю ей на все сто. Но внутри я вся сморщилась. Здесь с Мэрилин я снова Лиза. Потому что Лили только маска, а Шарлотта осталась в таком далеком прошлом, что стала чужой. Ава, моя красавица Ава. Я была так уверена, так уверена, что ее удерживает Джулия, а теперь моя надежда утекает, как песок между пальцами, и я не могу его остановить. Я ее подвела. Она меня ненавидит. Она умрет с ненавистью ко мне, и все по моей вине.— Ты везешь меня в полицию? — спрашиваю я.Теперь ее очередь сверлить меня взглядом.— Поскольку они считают, что ты убила своего бывшего и похитила собственную дочь, я могу точно сказать, какой будет результат. Так что нет. Хрен его знает, куда мы движемся, и хрен знает, что происходит в моей голове, я уж не говорю про твою, но нет, в полицию я тебя не везу.— Ты мне веришь про Кейти?Мэрилин оглядывает меня, смотрит так долго, что я начинаю бояться, что мы врежемся.— Может, я от всего этого и схожу с ума, но, кажется, верю. Я не была уверена, но все это крутится и крутится в моей голове, и ничто другое просто не имеет смысла. Ты бы не стала так поступать с Авой. Я знаю — не стала бы. Но нам нужно найти Кейти. Нам нужно доказательство в лице Кейти. Тогда мы отправимся в полицию и вернем Аву.Горло у меня так перехватывает от нахлынувшей любви к Мэрилин, что я не могу произнести ни слова. У нее громко потикивает мигалка, и мы сворачиваем с главной дороги на более тихие улицы, направляемся за город. Я думаю об Аве, она, полная любви, отправилась на встречу с человеком, которого не существует. Собиралась встретиться с ним на какой-то дороге. Моя детка одна посреди ночи. Что случилось? Что ты с ней сделала, Кейти?— Чего я не могу понять — так это зачем? — говорит Мэрилин. — Зачем ей это понадобилось? Это как-то связано с Даниелем?Я так часто слышала его имя в последнее время в новостях, от полиции, и все же этого имени звук — как удар в солнечное сплетение.— Я убила Даниеля, — тихо говорю я, словно оттого, что я произнесу это едва слышным голосом, мой маленький брат станет менее мертвым. — Хотела бы я сказать, что я его не убивала, но я все еще чувствую свои руки на его горле. — Вспышка памяти. Сюр. В голове у меня пульсирует — тогда и сейчас. — Я не могу об этом говорить.— И я не хочу об этом говорить, но если ее проблема не в этом, то в чем? Тут ведь требовалось тщательное планирование. Найти тебя, убить твоего бывшего, подставить тебя. Она не попала в тюрьму. Она осталась на свободе. Почему же она так тебя ненавидит?Я смотрю в темноту сквозь стекло в подтеках дождя.— Потому что она любит меня. И не может простить меня за то, что я сделала.— С Даниелем?Я испускаю смешок. Жалкий, печальный звук, оставшийся в прошлом.— Нет. После Даниеля.Я не смотрю на нее, но чувствую ее ожидание.— В полицию в тот день поступил анонимный звонок. Из будки на вокзале. Звонивший сообщил, что две девочки затащили маленького мальчика в заброшенный дом на Кумз-стрит. «Поспешите. Я думаю, случилось что-то плохое. Он плакал, а потом перестал. Возможно, мальчик ранен. Одна из них, похоже, была эта Шарлотта Невилл».— Ну?— Это я звонила. Я. Я нас заложила. — В горле у меня спазм, все горит. — Я нарушила договор.Глава 54Она— Ава, если ты не прекратишь реветь, то захлебнешься в собственных соплях. Я не сниму липкую ленту. До еды. Господи! Ты мне нужна живой, пока сюда не придет Шарлотта. Она надеется найти тебя живой, но если полиция ее схватит, тогда все кончено. Но знаешь что? Я на самом деле считаю, что она появится. Она удивляет нас обеих, правда? Так что, бога ради, перестань ронять сопли.Твоя мать никогда не плакала. Ни после. Ни до. Ни даже когда миссис Джексон, дрожа и нервничая, давала показания в суде и рассказала, чтó видела через разбитое окно нашего убежища на Кумз-стрит. Как она шла мимо по пустырю и услышала крик, а потом увидела, как Шарлотта лупит кирпичом малютку Даниеля. Шарлотта даже не поморщилась, слушая этот рассказ. Меня это ее свойство всегда восхищало. Тебе не помешали бы некоторые ее гены. Быть немного похожей на нее. Интересно, чтó она чувствует, видя себя снова со всех экранов! Знаменитость. Девочка А — звезда шоу. Девочка Б — абсолютно забытая. Клайд без Бонни. Даже меня она забыла. Она ни на секунду не задумалась о том, как себя буду чувствовать я. Мы собирались убежать вместе. Начать новую жизнь. Освободиться. Она получила своеобразную свободу. Да, ее посадили за решетку, но она получила то, что хотела. Даниель перестал существовать, и ее изъяли из семьи. Восемь нетрудных лет — и нате, она на свободе, совершенно новым человеком.Мой бы приговор был надольше, а условия много хуже. Уж ты мне поверь, тюрьмы бывают разные. Ты никогда не видела мою мать. Она и прежде была не подарок. Изобретала для меня всякие болезни, которыми я не болела, чтобы у нее был повод для волнения и окружения меня заботами. Сколько барьеров мне нужно было преодолевать, чтобы выбираться из дома и встречаться с Шарлоттой. Все ее неврозы сказывались на мне. А после? Забавно: люди думают, что, если обвинения сняты, ты свободна, иди куда хочешь. Девочка Б исчезает в солнечном будущем. Какое вранье!Суд назначил мне психотерапию. Годы психотерапии. Разговоры, разговоры, разговоры; и сколько бы я ни говорила то, что они хотели услышать, за этим следовали новые вопросы. Такое не забудешь. Ложь труднее укореняется в голове, чем правда, даже у меня, какой бы умной я ни была. Некоторое время я просто уходила в сторону. Изображала дурочку, что мне сослужило очень неплохую службу. И это работало с психотерапевтами, но сказывалось на моей жизни.Прелестная, легко внушаемая Кейти. Мать, конечно же, не отпускала меня в школу. Вдруг я подружусь с еще одной девчонкой вроде Шарлотты Невилл. Поэтому я училась с репетиторами, преподавателями-предметниками, всегда в ее присутствии. Конечно, мне приходилось и дальше разыгрывать дурочку, если я хотела избавиться от психотерапевтов. Поэтому экзаменов я не сдала, вернее, сдала, но не так, чтобы поступить в университет, и тут можно было ставить точку. Жизнь кончилась. Я попала в ловушку. Маленькая девочка, которая никогда не покидает дома. Бедная, хрупкая Кейти Баттен.Я знала, что найду Шарлотту, когда появились известия о ее освобождении. Мне нужно было только подождать. Я привыкла к ожиданию. Мне ведь в конечном счете пришлось тысячу лет ждать, когда умрет моя мать. Люди всегда оставляют следы, а Шарлотте в импульсивности никак нельзя отказать. Она совершит ошибку — каким-нибудь образом обнаружит себя, — а я буду начеку.Она, вероятно, знала, что я вернусь. Я спрашиваю себя: верила ли она когда-нибудь — по-настоящему верила, — что я умерла? Наша история не могла так закончиться. Только не порознь. Ты же понимаешь, без сведения счетов тут не могло обойтись.Я думала, она меня любит. Думала, она мой лучший друг. И мы заключили договор. Мы поклялись скорее умереть, чем предать друг друга, и закрепили нашу клятву поцелуем. Мы собирались вечно быть вместе.Такие соглашения нельзя нарушать.Глава 55ДО1989День мрачнее не бывает.Идет дождь, большие крупные капли падают с крыши, с которой сорвана кровля, в их убежище, стекает по наружным стенам, откуда сорваны водостоки. Пустырь превратился в слякотное поле битых кирпичей, грязи и забытых вещей, и теперь на обуви грязная корка. В комнате стоит запах прели и влаги, и даже с водкой и половиной таблетки матери в животе никак не сдернуть черный покров с будущего у Шарлотты. Ни для нее, ни для Кейти.Они сидят, прижавшись друг к дружке, хотя почти не чувствуют сентябрьского холодка, и некоторое время молчат, они так крепко держатся за руки, что Шарлотте кажется, они могут слиться в одно существо. Она бы не возражала. Ничего другого она так не хочет, как этого. Сегодняшнее утро с матерью и Даниелем прошло хуже некуда, а потом, как подсказывает ей какой-то инстинкт, будет еще хуже, но хуже всего новости Кейти.— Убью себя, в задницу! — рычит она. — Вот увидишь.— Ш-ш-ш… — Кейти кладет голову на плечо Шарлотты. — Никогда так не говори. И позволь думать мне.Шарлотта позволяет, она упивается экзотическим запахом шампуня Кейти, но еще она ищет запах самой Кейти под этим. Она хочет вдохнуть его и на мгновение закрывает глаза, представляя, как Кейти полностью заполняет пустоту внутри нее. Какое-то время образ Кейти заполняет все остальное.После того как Кейти, рычащая, злая, вонзающая кусок стекла в разрушающуюся стену, сообщила Шарлотте свою новость, из нее посыпалось все то дерьмо, что она удерживала в себе: Тони, мать, обжорка, ее дерьмовая жизнь, которая превращает в дерьмо изнутри и ее саму, и как она боится погрязнуть в этом дерьме. Как было бы хорошо, если бы не было Даниеля, этого любимого дитяти, ведь именно из-за него она чувствует себя нелюбимой. Хорошо хоть у нее есть Кейти, Кейти — это ее линия жизни, ее бьющееся сердце, ее камень, которым она разобьет мир, Кейти — единственное хорошее, что есть у нее.Но теперь Кейти не будет. Через несколько недель. Драгоценные дни, они утекут так быстро. Баттены переезжают. Продают дом и уезжают за миллион миль, будут жить к югу от Лондона. Впереди у Шарлотты одна пустота, и она готова броситься в нее. Чем станет ее жизнь без Кейти?Мать сегодня утром увезла Даниеля на выходные. «Специальное угощение для моего солдатика», — услышала Шарлотта слова Тони, перед тем как захлопнуть дверь своей спальни. Она не попрощалась. С какой стати? Какое ей дело? Но она их слышала. Тони изображал любящего мужа и отца, мягко разговаривал с матерью, дал ей немного денег.Шарлотта свернулась в клубок на кровати, держала свой распухший живот, глядя на пакетик дешевых прокладок, которые дала ей день назад мать, когда у нее в трусах появилась липкая коричневатая кровь. Теперь одна из прокладок на ней, мешающее ей предательство. Проклятие. Она этого не хотела. Ей это не нравится. Ведь ей еще только одиннадцать. Она хочет, чтобы ее изменяющееся тело стало таким, как прежде, плоским и жестким, как у мальчишки. Каким оно было до появления Даниеля. Когда жизнь была лучше.Мать никогда и никуда не возила на выходные ее. Она ее вообще никуда не возила. И вот теперь она уехала и оставила ее с Тони на целых два дня, может, три, и это беспокоит Шарлотту, а ее голову, которая тяжело и тупо сидит на ее плечах, кружит от лекарства и алкоголя. Ее это пугает. Шарлотту Невилл, бесстрашную девочку. Смутьянку. Хулиганку. Маленькую суку.— Это мать моя виновата, — безысходно глядя перед собой, произносит Кейти. — Она во всем виновата. Я желаю ей смерти.— А я хочу, чтобы Даниель никогда не родился.— Мы не можем допустить, чтобы они так поступали с нами, — говорит Кейти. Она садится, скрестив ноги, и поворачивается лицом к Шарлотте, потом снова берет ее за руки. Руки у Кейти мягкие и маленькие, ногти аккуратно подстрижены. У Шарлотты руки гораздо крупнее и выглядят грубо, по-мужски, ногти обкусаны, заусенцы по краям пальцев ободраны, кожа в трещинах. Против того, что у нее мужские руки, она не возражает. Сегодня ей ее руки нравятся.— Не можем, — качает головой Шарлотта. — Не допустим. Давай убежим. Давай.— Да! — говорит Кейти. — Мы будем свободны. Навсегда вместе.Шарлотта ухмыляется и встает, крутится вокруг себя, как это, бывает, делает Кейти, когда энергия ее переполняет и она не может сидеть спокойно.— Бонни и Клайд, Клайд и Бонни! — Неожиданно Шарлотта начинает хохотать — громко, прямо из саднящего нутра.— Как они, — повторяет Кейти. — Влюбленные и в бегах.— Это ты будешь в бегах, — говорит Шарлотта. Хотя сама она остановилась, голова ее кружится — отчасти от алкоголя, отчасти от возбуждения, отчасти от усталости. — А меня никто и искать не станет. Им все равно. Они будут только рады избавиться от меня. У них будет идеальная семья, если я пропаду куда-нибудь. Будут счастливо жить без меня в этом говенном районе.Кейти распрямляет спину, качает головой:— Нет, мы обе будем в бегах.Шарлотта ждет, когда кружение прекратится. Полтаблетки, что она приняла, оказывают на нее сильное действие. Может быть, иное, чем прежде, она не посмотрела на упаковку. Но ей нравится, что бы это ни было. Ей после таблеток тепло, ее клонит в сон, она словно плывет. Между нею и остальным миром появляется какая-то рябь. Остается только она и Кейти, как в одной из их игр.— Ты про что? — Она наклоняется вперед и улыбается. — У тебя глаза идеально голубые, как небо.— Сосредоточься, Шарлотта! Я серьезно. Это важно.Кейти трясет ее за плечи, и Шарлотта пытается собраться с мыслями. И собирается.— Да, я слушаю.— Хорошо. — Кейти смотрит на нее пронзительным взглядом. — С какой стати они будут идеальной семьей? С какой стати они будут счастливыми, если сделали тебя несчастной? А я всю жизнь должна беспокоиться о матери? Она меня никогда не отпустит. Даже если я убегу, она меня найдет.— Жаль, что она не умерла, когда упала с лестницы, — бормочет Шарлотта. Она ненавидит мать Кейти почти так же сильно, как своего единоутробного брата. Она ненавидит все, что делает Кейти несчастной.— Да, — вздыхает Кейти. — Вот уж точно. — И, помолчав, добавляет: — Но это еще может случиться.На несколько секунд между ними воцаряется молчание.— И с детьми тоже случаются несчастные случаи, — продолжает Кейти со спокойной сосредоточенностью. Медленно, медленно до Шарлотты начинает доходить смысл слов подруги.— Один малыш с Черн-стрит сунул пальцы в розетку и получил удар током, — вспоминает Шарлотта. — Он чуть не умер. Говорят, что и умер минуты на две.— Именно.Чудовищность предложения Кейти — чистый сюр, но Шарлотта ловит себя на том, что смеется. Звук ее смеха неприятный, он сердитый, озлобленный, наполненный жестокой радостью. Она воображает мать в слезах. Разбитого Тони. Нет идеального мальчика — и никто не отправляет тупую девочку в обжорку.— Мы их убьем и убежим! — От этой фантазии у нее перехватывает дыхание.— В один день! — Кейти сияет от возбуждения. — Я начну красть деньги у матери из сумочки. Она никогда не знает, сколько там у нее. И возьму какие-нибудь драгоценности. Мы можем убежать в Шотландию.— В Испанию, — перебивает Шарлотта. — Там жарко. Джин один раз была в Испании. Она говорит: там все дома белые и все счастливы, потому что они спят днем.Кейти смеется, звонкий колокольчик, ничуть не похожий на сиплый, грубый звук, издаваемый Шарлоттой.— Хорошо, — соглашается Кейти. — Если Испания, то нам понадобится корабль. Мы сначала отправимся в дом моего дедушки. Там полно всяких ценностей, мы их украдем, а они нас там и искать не будут, пока не оправятся от потрясения. Я закажу копию ключа. А для поездки в Европу никакой настоящий паспорт не нужен. Вон обложку к паспорту на почте можно купить — и вполне достаточно.У Шарлотты нет никакого паспорта, ну и бог с ним, Кейти возьмет это на себя. Она воображает их на корабле, они стоят на палубе, стараясь перекричать соленый ветер, а потом начинают смеяться, и слезы бегут у них по щекам.— Когда? — спрашивает она. Весь мир уже кажется ей лучше. Даже дождь стал слабее.— Скоро. Дай я сначала денег соберу.— Не думаю, что мне много удастся наскрести. — Шарлотта ненавидит свою бедность. Бедность — она как грязь под ногтями, которую никак не вычистить.— Не говори глупостей. — Кейти берет руками лицо Шарлотты. — Ты должна будешь принести только себя.— Я люблю тебя, Кейти Баттен, — говорит Шарлотта. — Моя Бонни.— И я тебя люблю, Шарлотта Невилл. Мой Клайд. Моя напарница по преступлению. — Она улыбается, не отпуская щек Шарлотты. — Мы и вправду сделаем это, да? Договор? Уже не игра?Шарлотта кивает:— Вот те крест! Чтоб мне умереть, если обману.— Вот те крест! Чтоб мне умереть, если обману, — согласно шепчет Кейти, потом наклоняется и целует ее.Глава 56СЕГОДНЯМэрилинКогда мы возвращаемся в город, уже темно. Я не могу рисковать и вести Лизу в отель Саймона, а потому мы направляемся в отель «Травелодж» в центре города, я плачу за две ночи наличными на тот случай, если полиция следит за моей банковской карточкой. Паранойя заразительна. Еще я даю Лизе сто пятьдесят фунтов, на всякий случай. Она не хочет брать, но я настаиваю.Мы делаем крепкий кофе и садимся на кровать, Лиза сидит скрестив ноги, нож, который она украла из молодежного хостела, безопасно извлечен из ее куртки и лежит на столе. Она, с ее странными голубыми волосами и в защитного цвета одежде, выглядит гораздо моложе, максимум на тридцать, но эта маскировка напоминает мне о том, что она женщина, которой приходилось выживать. Она рассказала мне о своей прежней жизни, о ее и Кейти плане. Но остальное? Сидеть в тюрьме. Дрожать от страха. Скрываться. Кто знает, что ей пришлось пережить тогда? Но та жизнь научила ее такому, что теперь, я думаю, у нее в крови. И это может спасти Аву. Я не сказала Лизе, что Ава, возможно, беременна. Хватит ей и без того переживаний.— Бедняга Джон, — говорит она, когда по телевизору снова показывают новости. — Он не был таким уж плохим человеком. Просто слабым. Он бы никогда не похитил Аву. Ну и потом, я с самого начала знала, что это не он. Он не знал про Кролика Питера.— Про Кролика Питера? — спрашиваю я.— Любимая игрушка Даниеля. Ему ее подарили на день рождения — в два года. Его последний день рождения. Кто-то оставил точно такую же около нашего дома. Джон этого не мог сделать.На экране снова появляется лицо Джона Ропера вместе с лицом Лизы — моей Лизы, и я все еще вздрагиваю, видя ее на экране.— Он отдал нам все деньги, которые ему заплатили газеты за истории про нас. За разоблачение. Его мать позаботилась, чтобы бóльшая часть этих денег легла в банк и он не смог их пропить, а потом, когда он протрезвел, я думаю, его стало грызть чувство вины. Не ахти какие деньги, но их хватило на первый взнос за дом, и я наконец смогла пустить какие-то корни ради Авы и себя. Я бы никогда не смогла причинить ему зло, как он не смог бы — своей маленькой Кристал. Это Кейти. Я с самого начала знала, что это Кейти. С ней всегда были сплошные игры и фантазии. — Лиза прихлебывает кофе, смотрит в коричневую гущу. — До того договора.— Почему ты не говорила на суде о договоре? Тогда бы и Кейти не вышла сухой из воды.Я пытаюсь составить ясную картину прошлого, которое она столько времени скрывала. Бóльшую часть она мне рассказала в машине, но у меня в голове все еще путаница. Кто была она. Кто была Кейти.— Я и хотела, чтобы Кейти вышла сухой из воды. И потом, я вообще не сказала ни одного слова. Ни одного. На протяжении всего процесса я молчала. И прежде молчала. Я произнесла только три слова: «Я его убила». Больше мне сказать было нечего. Кейти плакала, шептала, нервно оглядывалась, говорила все, что требовалось, лишь бы выйти на свободу. Я сидела как каменная. Ничто не имело значения.— Потому что Даниель умер? — осторожно спросила я. Не говорить же мне: «Потому что ты убила Даниеля?»— Потому что все это было впустую. — Лиза смотрит перед собой, в окно, открывающееся в прошлое, которого я даже представить себе не могу. Ее голос меняется, в нем слышится акцент, северные нотки, произношение Шарлотты. — Я была так поглощена собой. Всем этим говном в моей жизни. Ревность к Даниелю пожирала меня. Все эти подарки, бережное отношение к нему матери. Боже, как я его ненавидела! Не видела истины, хотя она была у меня под носом.Глаза ее влажны, и я думаю о той девочке, о которой писали газеты: девочка-чудовище, что никогда не плачет. Я тоже никогда не видела Лизу плачущей. Неужели мы, взрослые, всего лишь проекции того, чем были в детстве? Сколько всего она носила в себе?— Какой истины ты не видела?— Когда поступили результаты вскрытия Даниеля, там говорилось о нескольких повреждениях, которые он получал на протяжении длительного времени. «Долговременные» — так, кажется, там было сказано. Я поначалу не поняла, что это значит, словно это новое словечко от Кейти. Все, конечно, считали, что это моих рук дело, и я своим молчанием как бы подтверждала это. Тогда мне было все равно. Я хотела, чтобы обвинили меня. И должна была догадаться. Должна была понять.— Это не ты.— Нет. Каждый раз, когда он искал моего внимания, моей любви, когда он липнул ко мне, он тоже не хотел оставаться с Тони и матерью. Тони и его бил. Я должна была убежать вместе с ним. Обратиться в социальную службу. Он, вероятно, чувствовал себя таким запуганным, одиноким, а я была его единственной надеждой, но меня слишком ослепили собственная ярость, боль, страх, а еще таблетки и алкоголь — я ничего не видела. Я должна была его защитить. — Она дышит прерывисто. — А я его убила.Плечи Лизы начинают трястись, рыдания, хриплые и неостановимые. У нее капает из носа, она сломлена, она воет тихо, и я слышу в ее плаче невыносимое горе. Я обнимаю ее, забывая о своих больных ребрах, прижимаю к себе, баюкаю, утешаю, как ребенка.— Ну-ну, успокойся, все прошло, — говорю я, хотя и знаю: это не пройдет никогда, этот ужас останется с ней навсегда. — Мы найдем Аву. — Я не могу говорить о Даниеле, на языке одни банальности, да я и пытаться не хочу. Но Ава жива, я люблю ее, а еще я люблю мою лучшую подругу, каким бы ни было ее прошлое. Я не могу управлять своим сердцем, а оно бьется для нас двоих.— Мы найдем Кейти, — с мрачной решимостью произношу я. — И мы спасем Аву.Глава 57ЛизаЕще едва рассвело, но Мэрилин уже поднялась и собирается уходить. Ни ей, ни мне поспать толком не удалось.— Я хочу вернуться, прежде чем появится Саймон, — говорит она. — Душ я приму там. Оставлю волосы слегка влажными, чтобы выглядело так, будто я только встала. Наверное, предосторожность излишняя, но мы не можем рисковать.Эта женщина поражает меня. Столько дерьма в ее собственной жизни, столько она теперь знает обо мне, но все же она здесь, со мной.— Я постараюсь под каким-нибудь предлогом улизнуть пораньше, — продолжает она. — Встреча в банке или еще что-нибудь. Надеюсь, к ланчу буду. Ты ничего?— Мне нужно кое с чем разобраться.На столике в углу лист почтовой бумаги, там написано все, что мы знаем о Кейти, не много, и теперь я должна составить список людей моего круга, людей, у которых она может прятаться.— Там и мой номер записан. — Мэрилин стоит у дверей, не решается оставить меня одну. Я хочу заверить ее, что, несмотря на прошлую ночь, я справлюсь. Я не только Лиза, которую знает она, но еще и Шарлотта Невилл. — На обратном пути куплю тебе телефон без регистрации, а пока пользуйся телефоном отеля, если я тебе понадоблюсь. Договорились?— Со мной все в порядке. — Я встаю и обнимаю ее. — И спасибо тебе. Спасибо за все.— Друзья ведь для этого и существуют?Мэрилин улыбается, несмотря на усталость и боль. Может быть, помогая мне, она помогает себе, и это придает ей силы.Я дожидаюсь, когда она уйдет, вешаю на дверь табличку «Не беспокоить», сижу несколько минут, слушая бульканье кофемашины. Я чувствую себя иначе. Все слезы — годы слез, целая жизнь слез — вдруг прорвались наружу, и я осталась словно голая, до самой своей сути, чистая и свежая. И во мне есть зернышко надежды. У меня есть Мэрилин. Она меня любит. Значит, я не такая, чтобы меня невозможно было любить. Что бы ни случилось потом, я буду помнить и знать: меня любили.Мы спали на одной кровати в нижнем белье, выставив напоказ все наши болячки. Следы скрытых жизней. Побелевшие ожоги от сигарет под моими коленями — худшая часть дней сразу же после, когда я хотела мучить себя, и более свежие, крупные синяки на коже Мэрилин. Когда мы выключили свет и оказались в безопасной темноте, она рассказала мне о Ричарде. О медленной деградации его поведения, как с годами раздражение перешло в ярость, а потом, совсем недавно, в насилие, как она всегда надеялась, что это больше не повторится, как стыдилась. На сей раз я слушала ее и удивлялась: неужели человек может скрывать такое? А она, в темноте ночи, запинаясь и прерываясь, рассказывала мне свою историю.Мы сильные, Мэрилин и я. Мы нашли это друг в друге. Я спокойна. Голова у меня холодная. Кейти ничего не сделает с Авой — пока не сделает. Она всякая — и, среди прочего, явно сумасшедшая, — но не дешевка. Она захватила Аву, чтобы выманить меня, и она хочет увидеть во мне эту слабость, когда мы встретимся. Это как в каком-нибудь гангстерском фильме-фантазии сороковых годов, какие мы разыгрывали на пустыре. Она Кэгни[41], спряталась где-то, захватив заложников, а я мордоворот из ФБР. Мы стареем, но никогда не становимся взрослыми. Никогда по-настоящему не меняемся. Я знаю Кейти.Когда прошлой ночью Мэрилин по окончании всех тихих разговоров спросила меня, чего, по моему мнению, Кейти хочет добиться всем этим, я солгала. Я сказала: она хочет получить то, что я ей обещала. Чтобы мы убежали вместе. Были бы свободными и в бегах одновременно. Не знаю, поверила ли мне Мэрилин, но уточнять она не стала. Что она могла сказать? Кейти для нее не реальный человек, а просто страшила. Коварная фигура из моего прошлого. Может, так оно и есть, но тогда она уничтожила меня и спасла одновременно. Те дни были лучшими днями моей жизни. Как я могу это объяснить? Как объяснить, что я никого так не любила, как любила Кейти, и меня никто так не любил, как Кейти? Какая это ценность, когда тебя любят среди развалин жизни. Я закрываю дверь за этими воспоминаниями, мы бежим, держась за руки, по пустырю, но я помню наш договор. Да, я знаю, чего хочет Кейти. Она хочет меня убить. Я перед ней в долгу. Мать за мать.Может быть, она меня и убьет. Если Ава в безопасности, то мне все равно, что будет со мной. В некотором роде это было бы облегчением. Справедливость для Даниеля и освобождение от постоянного давящего чувства вины, которое стало моим пожизненным спутником. По крайней мере, он бы тогда был не один на холоде. Так что да, может, она убьет меня, и эта мысль меня не пугает. Я иду в ванную, чувствуя сталь Шарлотты в своем позвоночнике. Пусть я и не боюсь смерти, но я не собираюсь облегчать ей жизнь. Может быть, я убью ее. Я ведь уже убила раз. Насколько трудно будет сделать это снова?К восьми часам я уже приняла душ, оделась и сижу за нашей запиской. На Кейти наберется очень мало сведений. Никогда не выходила замуж. Детей нет. Заботилась о матери. Хрупкая. Работы нет. Нет и фотографий, сколь-нибудь вразумительных. Она может быть кем угодно на них. Она на несколько месяцев старше меня, значит ей около сорока, но несколько фотографий, найденных нами, были зернистыми и очень старыми, от них никакого проку.Я размышляю, почему нет ее четких изображений. Неужели она пряталась от объективов, как и я? Ее личность никогда нигде не упоминалась — газеты не называли ее имени, не печатали фотографий, — может быть, она беспокоилась, что люди каким-то образом узнают и она будет виновна уже из-за дружбы со мной? Нет, понимаю я, она все время думала об этом моменте. Моменте, когда она найдет меня. Ей нужно было оставаться призраком, невидимым и неизвестным. Скрываться, как и я.Я прихлебываю крепкий кофе. Что ж, она нашла меня, а теперь я хочу найти ее. Круг нашей долбаной жизни замкнулся. Я хочу закурить — Шарлотта снова выходит во мне на первый план, старые привычки умирают с трудом, — но вместо этого я беру авторучку, грызу кончик, как ребенок, а потом начинаю писать.Список имен гнетуще короток. Моя жизнь в образе Лизы была частной жизнью, пугливой и невзрачной.Пенни. Невероятно. Джулия. Не она. Список разных других женщин, с которыми я сталкивалась по работе, но ни одна из них не может быть Кейти. Слишком старая, слишком молодая, присутствовала слишком давно, слишком глупа. Миссис Голдман? Есть у нее сиделка или подруга, которая заглядывает к ней? Я не видела никого, кроме ее семьи, а они посещают ее нечасто. Может, кто-то приходит, когда я на работе? Ставлю несколько знаков вопроса против ее имени. Если бы Мэрилин смогла сходить поговорить с ней — она умеет говорить с людьми.Под заголовком «Учителя Авы» я начинаю новый список, но по именам, которые я запомнила на родительских собраниях, я не вижу никого, кто пришел бы в школу недавно или кто проявлял бы к ней чрезмерное дружелюбие. Учительница вполне могла бы залезть в ее сумку и выкрасть ключи. И в школе знают, где она жила. Все они кандидаты, но у меня нет ощущения, что я на верном пути. У учителей есть предыстория, степени, их проверяют. Как далеко могла зайти Кейти в своем маскараде? «Не недооценивай ее, — говорю я себе. — Она всегда была слишком умна для себя самой».Другой заголовок — «Друзья Авы». Это самая большая серая зона. Я старалась как можно больше узнать о ее жизни, но, когда она подросла, это стало трудно. Элисон мне все время говорила, что я должна позволить ей быть нормальным тинейджером. Ладно, бог с ним, а тебя в задницу, миссис надзирающий инспектор! Секретная фейсбучная переписка. Скольких людей, с которыми я никогда не встречалась, знала Ава? Людей, которые через нее могли узнать про меня?Девчонок из плавательного клуба я знаю, их я вычеркиваю из моего списка. У Кейти не было детей, и никаких коварных мачех на горизонте тоже не появлялось. Я бы знала.Я озадаченно смотрю на лист бумаги. Она нашла меня через Джона. Может быть, начать с него? Съездить туда и поговорить с соседями. Я не успеваю об этом подумать, как понимаю, что это невозможно. Повсюду полиция, и если там появится посторонняя женщина с вопросами, ее тут же упакуют. Жаль, у меня нет телефона Мэрилин. Я бы могла по нему хотя бы новости посмотреть. Увидеть, не пропустили ли мы чего-то, чего не показывали по телевизору.Я сосредотачиваюсь так, что список мутнеет перед моими глазами. Кейти, Кейти, где ты? «Она хочет, чтобы ты ее нашла, — напоминает мне Шарлотта. — Это игра. Это не кто-то совсем незнакомый. Должны быть подсказки». Что-то вспыхивает в моей памяти, и я хмурюсь. Что-то такое, что мне необходимо вспомнить.И тут я вижу. Ясно как божий день. Я знаю, кто Кейти!Глава 58Она— Полностью исчезнуть трудно. Уж я-то знаю. Я ведь исчезала несколько раз. Нужно все спланировать. И заранее. Сначала перемещаешь деньги небольшими суммами. Да, на бумаге могут остаться следы, но наплоди тучу бумаг — и никто не захочет разгребать эти завалы. Бóльшая часть моего планирования — это ожидание. Моя мать наконец умерла; некоторые несчастные случаи происходят легче других, если к тебе приходит что-то отремонтировать пьяный механик, — и я аккуратным образом привела в действие мои планы за счет вложенного наследства.Я путешествовала. Иностранные банки всегда не так строги в том, что касается правил оборота по наличным счетам, если ты знаешь, как их убедить. Я продавала собственность офшорным компаниям, глубоко спрятанным в сети принадлежащих мне активов. Я продавала компании разнообразным фальшивым личностям, которые сама и создала, готовясь к тому времени, когда они могут мне понадобиться.Ты смотришь на меня как на сумасшедшую, Ава. Ну да, я не окончила школу, не поступала в университет, но я всю жизнь училась. Я спала с преступниками и белыми воротничками, ведь именно они могли научить меня таким делам, а разузнав у них все, я исчезала. Видимо, к облегчению обеих сторон. Я никогда не была чрезмерно привлекательной. Мать сказала мне об этом в старости. Когда она стала видеть меня настоящую, а не принцессу, которую всегда хотела.Шарлотта всегда отчаянно хотела, чтобы ее любили. А я нет. У меня была она, и мне этого хватало. А Шарлотте, я знала это, всегда был нужен кто-то. Но, как тебе известно, маленькая Ава, беда с людьми в том, что они не держат язык за зубами. Чем важнее тайна, тем вероятнее, что в один прекрасный день она громогласно заявит о себе, как оно и случилось с твоим отцом.Я прочла эту историю в Испании. После освобождения Шарлотты я каждый день получала газеты, ни одного дня не пропустила. Если ты хочешь найти кого-то, то должна быть дотошной. Как я могла рисковать — пропустить малейшую деталь или фотографию, если они давали мне шанс выйти на нее? Как выяснилось, когда это случилось, она была повсюду на первых страницах. Когда он рассказал. Я впитывала каждое слово. Все эти дурацкие подробности, которые он сочинил, чтобы самому выглядеть лучше, а ее выставить в дурном свете. Я знала: как бы дальше ни развивались события, настанет день — и мне придется его убить. За то, что был таким глупым, или если мне понадобится. И, как выяснилось, он оказался гораздо более полезным мертвым, чем живым. Все складывается как нельзя лучше.Так о чем это я? Ах да, история, которую он продал. Ожидание после этого стало гораздо более трудным. Ах, как это было трудно! Что, если он умрет? Упьется до чертиков и сыграет в ящик раньше своего времени? Попадет в автокатастрофу? Жизнь никогда не кажется такой хрупкой, как в случае если твой успех зависит от того, протянет ли кто-то еще несколько лет. Но отсутствие терпения губит планы. Люди становятся небрежными. Мне требовалось сосредоточиться на том, что я должна сделать, и надеяться, что судьба в отношении Джона останется на моей стороне. Но у меня имелась масса дел, чтобы не скучать.Самое главное — я должна была извести Кейти Баттен, чтобы и следа ее не осталось. Если тебя не любят, то никто и не задает вопросов, никто тебя не ищет. Уж конечно не испанская полиция, у которой забот хватает с пьяницами и обколовшимися тинейджерами. Кто будет тратить время на поиски тела какой-то утопшей англичанки! И вот когда она умерла, я активизировала одну из моих «спящих» личностей — правительство не единственное, кто может их создавать, — и стала ждать. Я не могла сразу же объявиться в мире Джона. Ему нужно было забыть ее — ты понимаешь? Чтобы ее слова смолкли в его голове. И чтобы он забыл все упоминания о девочке Б. Мне требовались время и пространство. А ее заботой была ты. Любить тебя. Защищать. Она хотела врасти корнями в новое место. Дать тебе детство, которого у нее никогда не было. Большое сердце — Шарлотта. Больное, но большое.Спустя какое-то время я переехала в район Джона, устроилась на работу — кассиршей в супермаркете — и снова стала ждать. Я позволила жизни развиваться вокруг меня. Люди верят в жизнь, словно она не выставочная витрина, а рассказывает правду о человеке. Да достаточно только в «Фейсбук» посмотреть. Столько несчастных людишек пытаются превзойти друг друга отпускными фотографиями, скромным хвастовством и #всекакнельзялучше. Дружат с людьми, которых никогда не видели, но считают, что знают их по тому говну, что там вывешивают. Один общий друг — и пошло-поехало. Твой отец не любил социальных сетей. После всего, что у него произошло с прессой, я думаю, все мало-мальски на нее похожее вызывало у него отвращение. Но он был одиноким трезвенником, а потому подобраться к нему не составляло труда. Я медленно, медленно позволила ему влюбиться в меня. Нет, не в меня, а в Анну. Анну из магазина. Прелестную и великодушную.Говорят, женщины — слабый пол. Более эмоциональный. Какой дурак это придумал? Влюбленный мужчина — воплощение слабости. Влюбленный мужчина расскажет тебе все. Поделится всем. Отдаст тебе все. И он отдал. Когда я повернула краник внутри него, вся история полилась наружу. Понимаешь, он любил тебя, любил на свой слабый манер. Он показал мне письмо, которое твоя мать отправила ему еще в две тысячи шестом году, когда он дал ей деньги. Он сохранил это письмо.Джон сказал — они назвали тебя Кристал, но он думал, что Шарлотта изменит твое имя на Аву. Она всегда хотела назвать тебя Авой, но он ей не позволял. Он считал имя Ава старушечьим, но теперь думал, что оно красивое. Он плакался и плакался о том, что хотел бы знать тебя или знать, где ты, и расстраивался, что ты, вероятно, ничего не знаешь о нем. Ничего хорошего. Он хотел, чтобы ты знала о его любви.Если честно, то я с трудом сдерживала смех. Что такое с мужчинами? Они сами творят свои несчастья, а потом ведут себя так, будто в этом виноват кто-то другой. В их генах столько жалости к самим себе. Или к тому, что в их джинсах. Он хотел найти тебя, но не знал, с чего начать, попытался выйти на связь с надзирающим инспектором, но тот сказал, что ему придется дождаться, когда тебе исполнится восемнадцать. На что он надеялся? Его усилия могли привести к тому, что им бы пришлось создавать новую личность, а можешь мне поверить, это ох как недешево.Я сказала ему, чтобы он забыл тебя и продолжал жить дальше. Внушила ему, что его будущее со мной. Он был слабым — всегда слабым — и согласился. Я, конечно, взяла письмо. Хватит жить прошлым.Джон не заслуживал того, чтобы сохранять это письмо, — он не видел в нем ключа, по которому можно было найти вас обеих, хотя этот ключ был прямо перед глазами. Маленькая выцветшая почтовая марочка на конверте. Но я увидела. Увидела ее очень четко.Глава 59МэрилинХорошо, что я вернулась рано, потому что вскоре после того, как я вышла из ванной, мне в номер позвонил Саймон и сказал, что выделил переговорную для некоторых вопросов, которые хотел бы обсудить со мной. Он бледен, и сутулость его плеч кричит об усталости, и мне не нужно спрашивать почему.— Выглядите вы неважно, — говорю я. Мое сердце екает, когда он роняет на стол пачку распечаток и инструкций и включает проектор. На столе стоит тарелка с печеньем, но ни он, ни я к нему не прикасаемся. — Я бы наверняка могла заняться сегодня другими делами. — Например, помогать подозреваемой в бегах.— Я в порядке. Не выспался немного.Других объяснений мне не требуется. Лиза — главная новость месяца, и хотя полиция не обнародовала никаких новых свидетельств, это не мешает всем новостным каналам беспрерывно говорить о ней и копаться в ее прошлом. Для Лизы и меня это может быть полезным, но для Саймона, вероятно, нет.— Как бы то ни было, — продолжает он, — я хочу просмотреть различные подготовительные программы и системы поощрений, которые есть в группе отелей Мэннинга как для почасовиков, так и для персонала на полной ставке. Я хотел сделать так, чтобы у каждого была возможность реализовать себя.— Именно это сказала бы Лиза. — Эти слова срываются с моего языка, прежде чем я успеваю захлопнуть рот. — Извините, я не должна была… просто… что бы она ни сделала или сделала, она использовала эту философию, когда нанимала людей, и у меня нет никаких оснований считать, что это не шло от души.Я говорю настороженно, и какая-то моя часть провоцирует его выгнать меня. Если выгонит, моя жизнь будет в дерьме, но я тогда буду свободна и помогу Лизе найти Аву.Я жду, что Мэннинг поставит меня на место, но он вместо этого устремляет взгляд в потолок, словно хочет сказать что-то, но все еще не знает что.— Это странно, — говорит он наконец. — Наверное, «странно» не совсем точное слово, но это и правда странно.— Что вы имеете в виду?Сердце мое бьется. Он что — пытается поймать меня? Неужели Пенни рассказала ему о моей вчерашней вспышке и он хочет понять, насколько я в своем уме?— Что, по их словам, она сделала? Что она сделала на самом деле? Я не знаю. — Он сжимает челюсти. — Я как-то сказал ей, что я в прошлом совершал ошибки. Делал то, что не следовало бы делать. Был вовлечен в… ну, я думаю, сказав «в противозаконную деятельность», я не погрешу против истины. Говорят: не спрашивай ни у кого, как он заработал свой первый миллион. Я бы не хотел отвечать на этот вопрос. Но это было бы, по крайней мере, честно.— Мы все совершаем поступки, о которых потом жалеем. — Я не знаю, что еще сказать, но я хочу, чтобы он не останавливался, говорил дальше.— Я разбираюсь в людях. Всегда разбирался. Временами без этого было не обойтись. — Он смотрит прямо мне в глаза. — И все, о чем сейчас пишут, — новое убийство, ее бывшего мужа, про Аву… в это трудно поверить. В голове не укладывается. Я что говорю — неужели она и в самом деле все это сделала? То… то, что давно, да, это ужасно, жутко, я этого никогда не пойму, но то случилось давно. Но новое? Еще одно убийство? Когда мы были рядом с ней? Не могу поверить. Ни на йоту.Раздается решительный стук в дверь, и женщина лет пятидесяти в модном костюме врывается в комнату и присоединяется к нам. На ее лице неприятная деловая улыбка.— Карен Уолш. Глава отдела подготовки кадров. Зона моей ответственности — все на уровне досуга и отеля. Вам не обязательно присутствовать, Саймон. — Она улыбается ему, но ясно, что его присутствие — дело необычное.— Я бы хотел поучаствовать, — отвечает он, и мгновение, когда мы могли поговорить о Лизе, прошло. Мне хочется вмазать женщине прямо в лицо за то, что она прервала нас. Неужели Саймон тоже считает, что Лиза невиновна в смерти Джона?Он обращается к бумагам:— Это презентации, которые новый персонал будет видеть в дни подготовки. У нас очень высокие стандарты, и они должны соблюдаться во всех отелях, а поэтому важно, чтобы не оставалось никаких неясностей. Пенни говорит, что вы пока практически откомандированы ко мне. Так что вы можете тоже узнать о гостиничном бизнесе столько, сколько сможете вместить.Отлично. Значит, Пенни все же сказала ему о моей вспышке. Я опускаю глаза на длинный скучный список вопросов, которые они хотят обсудить. На это уйдет не один час.— Начнем, — говорю я сквозь сжатые зубы. — Чем скорее начнем, тем скорее кончим.«Почему сегодня? — думаю я, а он тем временем выключает верхний свет и включает проектор. — Почему в тот момент, когда Лизе нужна моя помощь?» Я смотрю на Саймона. Его взгляд устремлен на экран, но мысли витают где-то еще. Он слишком напряжен. Его мысли движутся в другом направлении. Я знаю, что он чувствует. Я сама переживала это.Карен Уолш в передней части комнаты начинает проводить первую презентацию. И хотя я пытаюсь сосредоточиться, у меня не получается. В голове у меня гудит. Что, если Лизу кто-то узнает? Что, если она не сообразит, кто Кейти? А если мы не успеем к Аве вовремя? И может ли Саймон стать нашим союзником?Глава 60ЛизаЯ не стала красить волосы спреем, только связала их в хвостик, косметику наложила по минимуму. Это фешенебельная часть города, и хотя я уверена, что местные жители не подсматривают здесь в щелку между шторами на окне, сейчас отвязный вид мне ни к чему. Но на улицах тихо, люди либо на работе, либо разъехались на долгие летние каникулы провести месяц-другой во Франции или Испании; те люди, которые владеют большими частными домами, считают такие отпуска вознаграждением за то, что они сгорают на работе, чтобы выплатить кредит за жилье.Шторы распахнуты, но за большими фасадными окнами я не вижу признаков жизни, и это меня не удивляет. Это не место решительной схватки, где мы с Кейти поставим точку, а только трамплин на пути. И все же ладони у меня вспотели, во рту сушь, и я для успокоения притрагиваюсь к рукоятке ножа в моем кармане. Я не могу позвать полицию или Мэрилин, пока не буду уверена. Но даже и тогда я не смогу вызвать полицию, пока не буду знать точно, где она. Я не могу рисковать моей деткой. Они ищут не Кейти, а Шарлотту. Они бросят меня за решетку, и Ава погибнет.Высокая калитка в сад с боковой стороны дома не заперта. Все верно: она ждет меня, и лишние препятствия ни к чему. Газон сзади длинноват и неухожен в сравнении со стерильной аккуратностью дома. Не было времени, да, Кейти? Ах ты, пчелка-трудяга. Челюсти у меня болят от напряжения, от смеси ярости и страха.Дверь патио легко отодвигается, и я вхожу внутрь. Я сразу же понимаю, что я права и здесь никого нет. Здесь слишком тихо. Сам дом уснул, послужив своему назначению. Здесь нет жизни. Нет повседневной суеты. Если бы я побывала в этом доме раньше, я бы распознала его. Подобие дома для того, кому нужно, чтобы он послужил одной-единственной цели.Пачка сигарет и зажигалка на обеденном столике контрастируют с безликостью всего остального. Я беру их. В конечном счете они ведь для меня. Для Шарлотты. Все это часть возвращения Шарлотты. Я кладу их в карман и направляюсь в коридор.Затаив дыхание, подхожу к лестнице, теперь все сомнения в справедливости моей догадки рассеялись. Кейти была здесь. Она оставила для меня наводки. Ах, игра у Кейти не знает границ!Кейти — мать Джоди, Амелия Казинс. Теперь я это знаю.Всегда работает вдали от дома, бойфренд во Франции, масса времени, чтобы разобраться с Джоном; ребенок, который первые годы жизни прожил с кем-то другим. Легко сказать, что у нее никогда не было детей, если никто не обращал внимания, а тело так и не было найдено. Значит, она манипулировала дочерью, чтобы через Аву добраться до меня и таким образом быть рядом со мной, но не слишком близко.Я смотрю на лестницу. На каждой кремовой ступеньке лежит по ракушке, словно хлебные крошки, показывающие дорогу в дом ведьмы, и я осторожно иду по ним, пока они не приводят меня в главную спальню. Жест вычурный — словно я, добравшись сюда, могла не подняться по лестнице, — но он откровенно говорит о характере Кейти, которая наслаждается собой. На аккуратно застеленной двуспальной кровати лежит приз.Первое, что я вижу, — раковина, и тут же на меня накатывает воспоминание о раковине, прижатой к моему уху, звук таинственного моря, маленькая рука Кейти держит мою, решительное выражение лица. Я знаю: моя раковина здесь. Символ моего предательства.Я отодвигаю раковину в сторону, взяв ее кончиками пальцев, словно Кейти может вдруг появиться из внутренних завитков. «Ты послушай, Шарлотта! Разве это не замечательно? Звук моря. Звук свободы!» Моя рука дрожит, когда я беру футляр кассеты, на которой лежала раковина. Пластиковый корпус потрескался и пообтерся, блеск потускнел с годами, а внутри на сложенном тетрадном листе надпись: «Любимые мелодии К. и Ш.!» — на подложке из яркого кусочка фетра, буквы тщательно выписаны, но с детской размашистостью. Копия кассеты, что подарила мне Кейти, — «Уедем со мной, детка, уедем прочь», — сохраненная через все эти годы. Футляр кажется мне слишком легким, и я открываю его.Первое, что я вижу, — короткая записка. Почерк четкий, аккуратный — взрослый. «Не ищи Джоди, я отправила ее на каникулы». Я смотрю на записку. Чего она ожидает от меня? Дочь на дочь? Так она обо мне думает: я захвачу ее дочь, потому что она захватила мою? Я должна ей мать, а не ребенка, но она почему-то упоминает свою дочь. Не крохотная ли это слабинка в броне Кейти? А вдруг я, думая, что это поможет мне найти Аву, захвачу Джоди? Конечно, я сделала бы это. Но стала бы я убивать? Нет. Я бы не смогла мучить ребенка. Больше не смогла бы. Никогда.Я сую записку в карман, хотя она никакая не улика. Кейти тщательно подбирала слова. Вполне себе невинное послание, которое она собиралась подсунуть кому-то под дверь, чтобы дать знать — Джоди нет в городе. В этой записке нет ничего, что могло бы опровергнуть свидетельства моей вины, имеющиеся у полиции.В футляре есть еще что-то, засунуто под обложечную картонку, и я вытаскиваю бумажку. Сердце мое колотится, я непроизвольно охаю, развернув плотную бумагу. Пропавшая фотография Авы. Моей детки. Она улыбается мне, лицо из прошлых лет, но все равно ее лицо. Я прижимаю фотографию к губам, словно могу каким-то образом вдохнуть дочь в себя, ощутить ее запах, почувствовать. Ава. Ава, детка моя! Я чувствую вкус странной фотобумаги, такой знакомый мне по тому времени, когда я только вышла из тюрьмы и познакомилась с Джоном. Круги моей жизни смыкаются, сжимаются и грозят задушить. Но сейчас я не могу быть слабой. Не могу спасовать перед чувством жалости к самой себе. Ава, Ава, Ава. Я нужна ей. Ее жизнь зависит от меня.Не выпуская фотографии, я трачу секунду на то, чтобы взять себя в руки и еще раз оценить мои находки. Наша кассета. Раковина. Не очень тонко, но так и задумывалось. Она хочет, чтобы я нашла ее.Берег моря. Скегнесс. Дом ее дедушки. Но где он? Как мне его найти? Я кладу на секунду фотографию, хотя у меня болит сердце, оттого что я отпускаю мою маленькую девочку, снова осматриваю кассету — не пропустила ли чего. Ничего. Разочарование снедает меня. Она не стала бы завлекать меня сюда, если бы след обрывался здесь. Я хватаю раковину, трясу ее, но там, внутри, ничего, и я, бросив раковину, тяжело опускаюсь на кровать. Не могу же я быть такой дурой. Что-то она наверняка оставила.И только тут я обращаю внимание на аккуратные буквы на обратной стороне фотографии Авы: «Кафе «Крабовая палочка», Браун-Бич-стрит». Сердце мое воспаряет. Я хватаю телефон у кровати и вызываю такси до вокзала. Скегнесс. Моя детка в Скегнессе. За десять минут до прибытия такси я пытаюсь дозвониться до Мэрилин, но меня отправляют в голосовую почту.«Я знаю, кто Кейти, — говорю я. — Это мать Джоди. Я должна ее найти. Еду… — Я замолкаю, включается мое чувство самосохранения, я пока не хочу оставлять слишком ясного следа. — Еду туда, куда мы собирались с ней убежать. Она ждет меня там. Позвоню, когда буду знать точный адрес».Хочу сказать Мэрилин, что люблю ее, что она самый удивительный человек в мире, потому что поверила мне, но не делаю этого, слова путаются во мне, и я просто вешаю трубку. Она знает, что я ее люблю. Она мой лучший друг.Через двадцать минут я на станции, а еще через десять — в поезде. Я буду в Скегнессе меньше чем через два часа. Я откидываюсь на спинку, крепко сжимая фотографию Авы, смотрю в окно на плывущие мимо пейзажи, которые словно возвращают меня назад в детство.Пора покончить со всем этим. Я найду тебя, Кейти!Глава 61ДО1989Ей нужно найти Кейти. Только Кейти улучшит ей настроение. Но чтобы найти Кейти, ей нужно выйти из спальни. Подперев дверь стулом, Шарлотта все утро пролежала, свернувшись калачиком на мокром матрасе, — она описалась. Никто не пытался войти к ней. В голове у нее пульсирует. Таблетки больше не улучшают настроения, а словно помещают за стеклянную стену, отделяя от остального мира, туманят голову. Но все равно она хочет принять еще одну. Шарлотта стащила упаковку, положив ее в карман своей куртки. Матери придется покупать еще, но пошла она в задницу! Все равно уже поганее не бывает.Мать всю ночь провела в доме Джин. Девичник, а после, сегодня, — поход по магазинам за покупками к ее дню рождения, об этом Джин сказала Тони, когда приходила вчера, — своим тоном, «не допускающим возражений». Только Джин и умеет так говорить с Тони. Когда он начал сетовать, она сказала, что за Даниелем может приглядеть Шарлотта. «Девочке не повредит, если на ней будет лежать какая-то ответственность, она совсем от рук отбилась, это любому дураку видно». И хотя мать немного возражала, на том и порешили, упаковали сумку и ушли. С Джин не поспоришь.Будь мать здесь, такого с Тони не случилось бы. Может, мать Шарлотты и сука, но этого она не стерпела бы. Не ради дочери — ради себя. В голове у Шарлотты туман, и если бы не ее синяки и боль, она бы думала, что ей это приснилось в кошмарном сне.Было поздно. Темно. Она спала. Посадила Даниеля смотреть какие-то сраные мультики, дала ему тост с бобами и ушла в свою комнату, выпила немного дешевой водки, которую прятала у себя под кроватью — покупала на деньги, которые дала ей Кейти. Кейти беспокоилась о ней. Кейти хотела помочь, чтобы ей стало лучше. Кейти согревала ее сильнее, чем смог бы алкоголь, но Кейти не все время была рядом, а Шарлотте требовался алкоголь, чтобы прожить день.В бутылке осталось совсем немного. То, что раньше было изредка, теперь вошло в привычку, но она и об этом не хочет думать. В любом случае, когда они с Кейти убегут, все будет по-другому. Тогда ей не нужно будет пить, у них будет шампанское в бокалах, как для детской шипучки, и тогда они будут пить для удовольствия, а не чтобы заглушить то, что грозит вырваться наружу. «Лучше наружу, чем внутри, дорогая». Когда они будут вдвоем с Кейти, и выходить наружу будет нечему. Все будет идеально.Не будет таких ночей, как прошлая. Шарлотта не хочет думать об этом, но не может не думать. Ей нужно выйти из спальни, но она боится. Ей нужна Кейти. Она закрывает глаза от боли в голове, и сразу же оказывается во тьме прошедшей ночи. В том, что случилось. И тогда, несмотря на все ее старания, все повторяется вновь в ее голове.На мгновение, когда он открыл дверь, Шарлотта увидела лишь очертания на фоне света в коридоре. Она помнит неожиданную ясность мысли: «Это что за говно, Даниель, что тебе еще нужно?» Но тут ее мозг проснулся, и она поняла, что фигура слишком велика для ее маленького брата. Даниель спал себе в безопасности своей кроватки. Даниель всегда в безопасности.Дверь закрылась, и она осталась в темноте с жутким, мычащим, рычащим чудовищем. Пот. Вонь. Сокрушительный вес. Руки, столько рук! Его бормотания, его учащенное дыхание. Стыдная боль. Дыхание на ее лице. Это было как в обжорке, только хуже, гораздо хуже, потому что здесь был ее дом, а чудовище в темноте — Тони, и он делал это, а они в обжорке этого никогда не делали, даже если и хотели, а это было гораздо хуже, чем она себе представляла, и если он делал это, то кто помешает им делать это там?Все закончилось быстро, потом он ушел, а Шарлотта осталась, измученная, дрожащая, одна в темноте. Ночью она описалась. На этот раз не во сне. Она не могла пошевелиться. Она и сейчас не может пошевелиться. Но должна. Кейти ждет. Она принимает половинку одной из материнских таблеток и с трудом поднимается. Ее мокрая пижама на полу, низ порван. Она не смотрит на пижаму, натягивает какие-то трусики, потом джинсы и джемпер. На свое тело она тоже не смотрит. Ей хочется отскрестись, чтобы ничего не осталось, но не здесь, пока он в доме.Одевшись, Шарлотта достает бутылку из-под кровати, делает два больших, долгих глотка, чтобы водка выжгла ее дочиста изнутри. Отодвигает стул, тихо открывает дверь. Страх пронизывает ее, а она ненавидит бояться. Она пытается обратить боязнь в злость и знает: злость придет, но сначала нужно выйти из дома, убежать подальше. Трудно быть злой, когда ты чувствуешь себя такой маленькой.Шарлотта слышит звук включенного телевизора, какая-то программа про лошадиные скачки. Ноги ее дрожат, когда она спускается по лестнице — медленно, осторожно, тихо говоря себе: «И где же мама? Если бы мама была здесь, этого бы не случилось, хотя она и называет меня маленькой сукой и геморроем. Она должна была быть здесь». Она морщится с каждым скрипом половых досок — Тони может услышать и окликнуть ее, а то и чего похуже.Сердце у нее в пятках, она заглядывает в гостиную. На полу банки из-под пива. Коробка еды навынос. Ноги в брюках, вытянувшиеся на диване. Храп. Волна облегчения накатывает на нее, прилив получше, чем от приема любой таблетки. Спит. Он уснул.— Шаррот?Она у входной двери, когда тоненький голос останавливает ее; Шарлотта поворачивается, видит в дверях гостиной Даниеля с Кроликом Питером.— Ты куда, Шаррот? — снова спрашивает он. Голос у него тихий, но не очень.— Ухожу. — Шепот. Раздраженный. Она хочет уйти.— А я?— Нет.Его пухлое личико кривится, она видит слезы, собирающиеся в его больших глазах, и понимает, что он в любую минуту может разреветься, и тогда Тони проснется, и кто знает, что может произойти.— Хорошо, — говорит она. «Заткнись, заткнись, не реви, маленький говнюк!» — Только тихо.Плаксивое выражение на лице Даниеля сменяется радостной улыбкой, слезы забыты, он делает, что ему сказано, тихонько садится на нижнюю ступеньку и неловко натягивает ботиночки, а она берет его голубую курточку, купленную в комиссионке, слишком большую для него. Засовывает его руки в рукава, прижимая палец к губам, тихонько открывает дверь, и они выходят на октябрьский холодок.У Даниеля такой вид, будто он вот-вот взорвется от радости, он протягивает ей руку, другой прижимает к себе Кролика Питера. Шарлотта берет его маленькую теплую ручку в свою и быстро тащит по улице. Она не хочет, чтобы он был с ней. Что скажет Кейти? Почему он не мог остаться дома? Почему он вечно должен быть в центре всего?Малыш что-то бубнит, шмыгает носом — из носа текут сопли, — и ей приходится идти медленнее, приноравливаться к его шагу, они идут по пустырю, его неуклюжие ноги время от времени спотыкаются. Что, если мать придет, пока их нет? Эта мысль заставляет ее улыбнуться. Тони спит, Даниеля нет — да она просто взбесится. Они начнут ссориться. Пускай поволнуются. Пойдут к качелям, будут его искать. Она представляет себе панику матери, отбрехивания Тони, и ей хочется смеяться, бежать и напиться.Пусть они обосрутся. Все.И вот она, ее злость. Шарлотта чуть крепче сжимает руку Даниеля.Глава 62СЕГОДНЯМэрилинСлава богу, слава богу, мы заканчиваем. Это утро длилось бесконечно, и в конце даже Саймон начал постукивать туфлями под столом. Хорошо хоть он ничего не запланировал на день. Если я буду пошевеливаться, то вернусь в отель к Лизе через полчаса. Я хватаю сумочку — она лежит под столом — и проверяю телефон. Пропущенный звонок с незнакомого номера. Черт!— Не хотите перекусить? — спрашивает Саймон. — Поговорим. Не о работе. Все эти разговоры в новостях, это…Я поднимаю руку, останавливаю его, прижимаю телефон к уху.— Извините, дайте мне минутку, — говорю я. Включается голосовая почта. Лиза. Я слушаю, ловлю себя на том, что хожу туда-сюда.— Боже мой, боже мой!— Что случилось? — Саймон смотрит на меня. — Что такое?— Она знает, кто такая Кейти. Мать Джоди. Она знает. Она знает, где она! — Я прокручиваю ее голос еще раз. — Ава. Она знает, где Ава! — Я часто дышу. Лиза осторожна в своем сообщении: «Туда, куда мы собирались с ней убежать», но она знает.— Кто знает?— Лиза.Саймон смотрит на меня, на его шее появляются розовые пятна.— Лиза? Это Лиза? Вы должны позвонить в полицию.— Нет, не могу. Все не так просто. Слушайте, она нашла меня. Вчера вечером. Она…— Господи, Мэрилин! — Он делает шаг ко мне. — Вы ее видели?Никто из нас не замечает Карен Уолш, выходящую из комнаты; я начинаю говорить, события последних двадцати четырех часов проливаются из меня путаницей слов. Я туманно чувствую, что дверь закрывается, но я хочу рассказать ему все как можно быстрее. Я не могу задерживаться, и мне необходимо, чтобы он нам поверил.— Лиза не убивала Джона и не похищала Аву. Полиция пошла по ложному пути. Это сделала Кейти Баттен. Девочка Б. Она имитировала собственную смерть, чтобы найти Лизу. Они заключили соглашение, и Лиза нарушила его, а теперь Кейти хочет осуществить какую-то безумную месть или что-то в таком роде…Дыхание у меня перехватывает от пулеметной дроби, а его глаза расширяются.— Сбросьте газ, — качает он головой. — Кейти Баттен?— Нам нужно ее найти.Я не хочу говорить. Я хочу быть с Лизой. Она где-то там одна. Не стала меня ждать, и я не могу винить ее в этом — у нее пропала дочь. Но бог знает, что с ней может случиться. Кроме меня, у нее никого нет.— И мы найдем ее, — говорит он. — Но вы должны объяснить. Кто такая Кейти Баттен?— Она была лучшей подругой Лизы… Шарлотты, — начинаю я. И вдруг начинаю все рассказывать, а он слушает, не говоря ни слова, а я говорю об их детской дружбе, о том, как она жила в детстве, даже о травмах Даниеля, обнаруженных после его смерти, рассказываю Саймону, как это потрясло Шарлотту, когда она поняла, что его короткая жизнь была таким же говном, как и ее.Я все еще говорю, когда дверь открывается. Мы оба смотрим в ту сторону, и я вижу, как мое удивление отражается на лице Саймона.Я вижу сержанта Брей. Почему она здесь? Ее крепкая эффектная фигура словно излучает ярость, с нею в номер входят еще двое. Она берет у меня телефон, прежде чем я успеваю сказать хоть слово.— Вещдок, — говорит она, передавая его констеблю. — Нам необходимо поговорить с вами о ситуации, а если вы откажетесь, у меня не будет выхода, только арестовать вас…— Арестовать ее? Она ничего плохого не сделала! — восклицает Саймон.— С чего мне начать?! — рявкает Брей. — Пособничество после совершения преступления? Потворствование и содействие? — Она поворачивается ко мне. — Где она, Мэрилин? Не могу поверить, что вы поставили под угрозу жизнь этой девочки. Вы мне обещали сообщить, если Лиза появится, и я вам поверила.Откуда она все это знает? Откуда она знает, что я говорила… и тут я вижу ее — Карен Уолш, она стоит за открытой дверью. Эта сука позвонила в полицию.— Нет, все не так, — отвечаю я. Я вижу черный пластик, мелькающий в руках Брей и с ужасом понимаю, чтó она держит. Неужели они и в самом деле собираются надеть на меня наручники и вывести отсюда, словно преступника? Что они собираются сделать, черт их побери?!— Это не Лиза. Она не убивала Джона. Джоди — девушка из плавательного клуба Авы, ее мать — Кейти Баттен! Лиза это узнала, и теперь она ищет ее.— Она вас обманула! — Брей чуть не рычит, смотрит на меня как на величайшую идиотку в мире, побитая женщина, которую провели еще раз. — Мы нашли волос Лизы и другие доказательства и в квартире Джона, и в коттедже, где нашли его тело. Там есть даже ее отпечатки пальцев.— Откуда вы знаете, что это не фальсификация? — подает голос в мою поддержку Саймон.— Да господи боже, это вам не эпизод из «Морса»[42]. И вы тоже купились на это дерьмо? — Она недовольно смотрит на него. — Мы говорили со всеми друзьями Авы и их родителями, когда она пропала. Никто из них не вызвал у нас подозрения, и в последний раз говорю: Кейти Баттен мертва. Мэрилин, вы едете с нами в полицию. Мы потеряли немало времени, и я должна знать все. Вы своим безумием могли поставить под угрозу жизни двух других людей — Амелии и Джоди Казинс.Я беспомощно смотрю на Саймона.— Я немедленно пришлю к вам адвоката. Не волнуйтесь.Я обнимаю его — неожиданный порыв, слишком быстрый, чтобы кто-нибудь успел меня остановить, и, прежде чем он отстраняется, шепчу ему в ухо: «Найдите Кейти».— Быстрее, миссис Хасси.Брей берет меня за локоть, но я вижу короткий кивок Саймона, адресованный мне. Меня ведут к двери.— Вы можете сказать мне одно? — спрашивает он у сержанта. — Когда вы говорили с этой женщиной, матерью Джоди и ее дочерью, это был разговор лицом к лицу?— Нет, — отвечает Брей после паузы, — по телефону. Амелия Казинс во Франции, а Джоди на каникулах в Испании.И я выхожу, мое лицо горит, когда она ведет меня из здания, отправив своих подчиненных обыскать мой номер, и я чувствую себя голой, выставленной на обозрение, униженной, и я снова еду на заднем сиденье полицейской машины. Саймон. Все мои надежды теперь на Саймона. Только когда машина трогается с места, я вспоминаю, куда собирались убежать Кейти и Шарлотта. На побережье. В дом ее дедушки. В Скегнесс.Глава 63ЛизаВ Скегнессе серо, идет дождь, мелкий, моросящий, его несет ветром, и он проникает во все поры. Меня это вполне устраивает. Никто не смотрит по сторонам, все идут с опущенными от дождя головами или прячутся под зонтами. Грязно-синее море бурлит слева от меня, и я резво иду по набережной, чувствуя в воздухе соленые капли. Ребенком я мечтала побывать тут с Кейти. И вот мы наконец обе тут.Кафе «Крабовая палочка» не на главной улице, и мне приходится миновать три боковые, прежде чем я добираюсь до Браун-Бич-стрит, предварительно посмотрев справочник на вокзале. Направления отпечатались в моем усталом мозгу, столь привычном к тому, что такие проблемы решает за него технология. Я сажусь за стол у окна, заказываю кофе. Макушка лета, и здесь должно быть побольше народа, но столы с пластиковыми столешницами побиты, поцарапаны, а несколько клиентов напоминают сломленных, одиноких людей, они читают газеты и пьют чай, потому что больше не в силах выносить четыре стены своего дома. Это местные жители, не туристы. Никто не смотрит в мою сторону.В углу работает настенный телевизор, портативный, — вероятно, висит там много лет, а за прилавком чайник с горячей водой. Дальше доска объявлений, рядом с ней таксофон. Все это похоже на кафе из другой эпохи. Неужели Кейти выбрала это место специально, потому что оно такое старомодное? Неужели это часть ее плана возвращения нас к тому моменту в прошлом? Ну вот я здесь. Что дальше?Официантка, крепкого сложения женщина, лет пятидесяти пяти, в домашнем халате, приносит мне чашку кофе, а я смотрю в окно. По другую сторону улицы зал игровых автоматов, перед ним скучает небольшая группка тинейджеров. Где Кейти? Она где-то рядом, наблюдает за мной? Где следующая наводка?Нервы у меня разгулялись. Мне необходимо узнать, куда она упрятала Аву, и тогда я позвоню Мэрилин, она скажет полиции, где меня найти и как добраться до них. Не важно, если они пристрелят меня без предупреждения, лишь бы освободили Аву. Она — единственное хорошее, что я сделала в жизни. Со мной они могут делать, что им заблагорассудится.Я выпила половину кофе, мое нетерпение растет с каждым глотком, и тут я снова обращаю внимание на доску объявлений. Такие раньше, до появления Интернета, были в каждом супермаркете, маленькие карточки, пришпиленные к доске, сообщают обо всем — от продажи старых раскладушек до услуг садовников. Я смотрю на нее. Доска объявлений. Конечно. Я встаю и подхожу к ней, держа чашку в руке и стараясь казаться естественной.— Сделай погромче, хорошая, — ворчит кто-то за столиком у меня за спиной, и официантка с готовностью добавляет звук на телевизоре. Я не слушаю, я просматриваю ряд за рядом тщательно прописанные объявления. Хрупкая тщательность некоторых почерков наводит меня на мысль о стариках, и сердце мое сжимается от чувств, которых я не понимаю. Потерянные люди. Я знаю, что они чувствуют.И наконец я вижу. Черные чернила на голубой открытке. Сердце у меня чуть не в пятки уходит, когда я читаю: «Клайд! Позвони Бонни! Давай поболтаем!»А внизу — мобильный телефон. Мои руки дрожат. Я так близко. Кейти всего на расстоянии телефонного звонка. Ава всего на расстоянии телефонного звонка. Я роюсь в кармане в поисках мелочи, чтобы заплатить за телефон. Мне нужно позвонить…«…подозревается, что это Мэрилин Хасси, пособница Шарлотты Невилл…»Мэрилин?Я смотрю на экран телевизора.«…полиция пока не делала на этот счет никаких заявлений, но наш источник говорит, что миссис Хасси на месте работы была задержана для допроса за укрывательство беглой детоубийцы Шарлотты Невилл, хотя ареста, видимо, не проводилось».Сердце мое начинает биться чаще, а в ушах начинается гудение. Боже мой, Мэрилин! Моя линия жизни. И теперь из-за меня попала в беду. Скажет ли она им, где я? Сообразит ли она по моей голосовой почте, куда я уехала? Я смотрю на экран, чувствую, как синяя открытка, которую я сжимаю в руке, размягчается и на меня нисходит спокойствие. Теперь я могу полагаться только на себя. Я все еще могла бы позвонить в полицию. Если я поговорю с Кейти и получу хоть какое-то представление о том, где она, то могу позвонить им — и они примчатся, полагая, что смогут арестовать меня. Но как я могу быть уверена в том, что знаю, где она, пока не увижу мою детку? Что, если полиция примчится за мной, а ее там нет? Кейти ее убьет. Я знаю. Одного предательства вполне хватает.Мое сердце успокаивается до обычной частоты, кожа остывает. Я ничем не могу помочь Мэрилин, знаю, что не должна была втягивать ее, но с ней ничего не случится. В худшем случае выставят ее идиоткой, не думаю, что они пойдут далеко, — не станут преследовать женщину только за то, что у нее подруга — преступница. Если события станут развиваться не по моему сценарию и они придут за мной, я скажу им, что вынудила ее помогать мне. Они считают, что я все еще монстр, каким была когда-то, они поверят моим словам.Может, так оно и должно быть. Я и Кейти. Я выхожу на улицу, закуриваю сигарету на дожде. Несколько минут спокойствия перед звонком. Дым дерет мне горло, голова идет кругом, но сигарета дает мне ощущение, будто я возвращаюсь домой. Все способствует этому чувству. Гнев и страх, кипящие внутри меня, сигарета, чувство полного одиночества, когда нет ни одного человека, который поверил бы мне.Идеальное настроение для Кейти.Глава 64Она— Беда твоего поколения в том, что вы все такие надоедливые. Нарциссисты. «Инстаграм» или ничего! Но и при всем при том мне потребовалось немало времени, чтобы найти вас. Ты удивишься, если я тебе скажу, сколько твоих тезок такого же возраста живет в Эллестоне. Но я просмотрела всех. Маленькие подробности жизни, случайно уроненные, так облегчают поиски; и стоило мне перейти к тебе и твоей матери, как я поняла: я попала в точку. Не то, как она выглядела, — я утверждаю, никто не может узнать женщину, которую он знал ребенком, мы все мастера маскировки, — все дело было в том, чтó она собой представляла. Нервная. Затравленная. Раздражительная. Одинокая.Ожидание закончилось. Я купила дом и призвала к жизни паспорт номер три. Позволила моей новой личности обрастать подробностями, наблюдала за вами обеими, медленно интегрировалась. Нашла себе идеальную позицию для изучения Шарлотты. Легче легкого. Конечно, именно тогда мне и понадобился Джон. Не сам он, конечно, но проникновение в его жизнь. Я знала, он не мог слишком уж измениться — все они состоят из привычек, — а для обновления у него кишка была тонка, и он так жалостливо радовался моему возвращению. Очевидно, что недолго.Когда я проникла в ваш дом, остальное не составляло труда. Я сняла отпечатки пальцев со стаканов, нашла ее волосы в ванной и подбросила их в дом Джона, чтобы полиция думала, будто она побывала там. То же и с коттеджем — я сняла коттедж с помощью его ноутбука, который и украла у него. Я знаю: он был твоим отцом, но не смотри на меня так. Он был и слаб, и глуп. Ты бы разочаровалась в нем, можешь мне поверить.Я открыла от его имени аккаунт в «Фейсбуке», стала лайкать те же страницы, что и ты, а когда была готова, начала отправлять тебе послания. Боже мой, как же легко было тебя уболтать! Тебе так хотелось любви, малютка Ава! Ты была так решительно настроена на то, чтобы вырасти. Тебе хотелось приключений. Страсти. Всего этого говна.Я и твою мать припугивала. Маленькие сюрпризы, которые, как я знала, повергнут ее в панику. Заставят звонить надзирающему инспектору, искать успокоения и в то же время выставлять себя немного сумасшедшей. А потом, когда пришло время и сцена была подготовлена, потребовалось всего лишь столкнуть ребенка в реку — и пожалуйста: фотография в газете и анонимный звонок человека, который сказал, что узнал в ней Шарлотту Невилл.И вот мы здесь. Все еще ждем. Она скоро позвонит, я знаю. Так что давай приведем тебя в надлежащий вид. Подготовим для шоу.Глава 65Лиза— Это я.Несколько секунд на том конце ничего. Я стискиваю трубку, крепко прижимаю ее к уху, а сама вжалась в уголок кафе, уткнулась лицом в стекло так, что само оно и грязь на нем тут же запотевают от моего дыхания.— Шарлотта, — произносит она. — Значит, добралась.— Я хочу поговорить с Авой.— И поговоришь. Когда придешь. В наше убежище. Бонни и Клайд наконец в бегах.— Мы больше не дети, Кейти. Я не хочу играть в эти игры. Дай мне поговорить с дочерью. Я хочу знать, что ей ничто не угрожает.— Я хочу разбить, в задницу, твое лицо, сумасшедшая ты лоханка!— Ты говоришь так, будто насмотрелась этих жутких триллеров на компакт-дисках.Отвечает она легко. Она по-прежнему владеет талантом убедительной речи. Прежняя Кейти. Чистейшая и идеальная.— Успокойся. Она в порядке. С нетерпением ждешь встречи со мной?— Давненько не виделись, — отвечаю я.— Ко мне это не относится — я тебя видела, — говорит Кейти. Голос ее падает, становится ниже, весь юмор исчезает. — Я дам тебе адрес. Если ты придешь сюда одна, я отпущу Аву. Обещаю. Она меня не интересует. Но я Богом клянусь, Шарлотта, если ты кому скажешь, она будет мертва, прежде чем они переступят порог. Ты понимаешь?Я стопроцентно ей верю. Она столько вложила в эту нашу встречу, что теперь не остановится.— Понимаю, — отвечаю я.— Не тяни резину, Клайд! — Она дает мне адрес, сообщив, что передняя дверь не будет заперта. — А то я стану подозрительной. И кроме того, мне не терпится поговорить.— Я иду, Кейти, — говорю я. — Можешь не сомневаться.Глава 66МэрилинМне кажется, что я проторчала здесь уже несколько часов, — одни и те же вопросы, одни и те же ответы, один за другим, кругами. Я рассказала им все, что могу, — по крайней мере, про Лизу. Адвокат, которого прислал Саймон, посоветовал, что так будет лучше всего, — вероятно, так оно и есть. Я сказала им, что Лиза села в мою машину, и я сняла ей номер в отеле. Рассказала про ее мысли о Кейти. Про Скегнесс я им не говорила. Если ее найдут там до того, как она успеет найти Кейти, Ава будет мертва. У нас был десятиминутный перерыв — Брей вызвали из комнаты, но теперь она вернулась. «Что дальше? — спрашиваю я себя. — Что они нашли?»— Мой клиент понимает, — начинает адвокат, — что она совершила серьезную оценочную ошибку, не сообщив вам сразу же о том, что ее нашла Шарлотта Невилл, но она имела намерение позвонить вам сегодня. Ее главная забота — благополучие Авы Бакридж, об Аве болело ее сердце, и она действовала, подчиняясь голосу сердца. Я полагаю, что с учетом личной ситуации — серьезная семейная травма, а также переживания, связанные с раскрытием реальной личности Лизы Бакридж, — предъявление ей обвинений не даст никаких результатов. Она в высшей степени сожалеет о своих действиях, объясняемых ограничением способности выносить правильные суждения, что было вызвано эмоциональным утомлением и неправильно понятым чувством преданности человеку, которого она считала лучшим другом.— Она серьезно повредила моему расследованию, — говорит Брей. — Шарлотта Невилл — опасный убийца.— Это не она, — в тысячный раз говорю я, несмотря на предупреждающий взгляд юриста. — Это Кейти. Кейти жива. Ее тело не было найдено. Она — мать Джоди. Я все время вам это повторяю. Если бы вы видели Лизу, вы бы знали. Она убеждена.— Я уверена, что она убеждена, — кивает Брей. — Возможно, она верит, что так оно и есть. Может быть, мы имеем дело с раздвоением личности. Возможно, теперь она — Шарлотта и Кейти. Но мы тщательно обыскали дом Амелии Казинс — ничто там не вызвало у нас подозрений. Но мы нашли свидетельства того, что там побывала Шарлотта. Кассета с ее и Кейти инициалами на кровати Амелии и большая раковина. Лиза поехала в какой-то прибрежный город, Мэрилин?— Я не знаю, — отвечаю я. На кончике языка у меня Скегнесс. — Но возможно, Кейти оставила эти вещи там как послание Лизе? Я не могу называть ее «Шарлотта». Для меня она Лиза.— Или их могла оставить Шарлотта — как фальшивую наводку.— Вы говорили с Амелией Казинс?— Ее и Джоди телефоны выключены или вне зоны прохождения сигнала. Мы знали, что они обе в отъезде. Амелия сказала, что, возможно, присоединится к дочери, которая находится в Испании на финке[43]. Это не вызывает никаких подозрений. — Брей наклоняется над столом. — Я пытаюсь проявлять к вам терпение, Мэрилин. Но вы должны согласиться, что своими действиями вы могли поставить под угрозу жизнь Авы. А может быть, еще и жизни Амелии и Джоди Казинс. Ваш долг — помочь нам.— Хотя моя клиентка убеждена в справедливости ее версии, она сделает все, что в ее силах, чтобы помочь вам. — Голос адвоката звучит бесстрастно. Спокойно и размеренно на фоне раздражения Брей и моей усталости.— Давайте еще раз. С самого начала. Все подробности. Вероятно, мы что-то упустили. Давайте еще раз пленку.Я издаю протяжный вздох. День обещает быть долгим.Глава 67ЛизаЯ предполагала, что дом стоит на берегу. Ребенком в те долгие часы, когда я предавалась фантазиям о приезде сюда с Кейти, цеплялась за единственную надежду в моей беспросветной жизни, я всегда воображала, что входная дверь открывается прямо на песчаный пляж, залитый солнцем, как на тропическом острове, а не на английском курорте, где воздух пахнет солью и дешевой жареной едой. Дом стоит даже не в городе, а уже за его пределами. Подъездная дорожка больше напоминает тропинку, впереди вырисовываются очертания дома. Он фасонистый, большой и почти в стиле ар-деко. Выглядит более современно, чем должен бы, судя по его возрасту. Когда его построили? Может быть, в 1920-е? Я останавливаюсь, взвешиваю имеющиеся у меня варианты. Входная дверь не будет заперта. Чего она опасается? Что если я позвоню и она придет открывать, то я всажу нож ей в грудь, прежде чем она скажет хоть слово? Такое предположение не совсем уж неверно, но я не собираюсь наносить ей смертельную рану. Я хочу только обезвредить ее, чтобы гарантированно найти Аву.С того места, где я стою, чуть правее здания, я ищу взглядом какие-нибудь признаки камер наблюдения. Не вижу ни одной. Может, у нее есть камера над дверью, тогда она будет знать, когда я появилась. Черные лужи окон во мраке не выдают никакого движения за ними. Может быть, изнутри за стеклами опущены жалюзи или задернуты шторы. К задней двери не подойти — сад огорожен высоким забором. Она не оставила мне выбора. Либо войти, следуя ее инструкции, либо уйти и вызвать полицию. Если я войду, она попытается меня убить. Если уйду, она убьет Аву. Кейти — режиссер-постановщик. Кейти — великий составитель планов.Руки у меня вспотели. Я знаю: Ава здесь. Ава и Кейти ждут меня. Она обещала отпустить ее, убеждаю я себя. Не Ава ей нужна. Я думаю о Даниеле. О том, что сделала. О том грузе, который несла все эти годы. Спасение Авы — вот единственное, что имеет значение. Если мне придется при этом умереть и покончить со всем этим, значит так тому и быть. И все же я вытаскиваю нож, крепко держу рукоятку.Я иду по подъездной дорожке в эту пугающую тишину, где только шелест капель дождя по листьям кустарника да хруст гравия у меня под ногами. Я стреляю глазами в одну, другую сторону, ищу чего-нибудь или ничего не ищу. Невидимую угрозу. «Сразу она тебя не убьет, — убеждаю я себя. — Она хочет поговорить. Ей нужно восполнить пробелы. В этом мое преимущество. Я знаю». Если мне удастся застать Кейти врасплох, вонзить нож в ее тело, одолеть ее, то у меня появится шанс.К ярко-белой входной двери ведут три бледные ступеньки, я делаю глубокий вдох, поднимаюсь и распахиваю дверь. Осторожно переступаю через порог, оставляя дверь открытой. Внутри холодно, и, хотя деревянные доски пола отшлифованные и гладкие, ощущение пустоты, заброшенности сразу же возвращает меня назад во времени — в дом на Кумз-стрит. Несколько картин, современное абстрактное искусство, все еще висят на стенах, у одной — туалетный столик, но это забытые предметы, неухоженные. Более дорогие, чем мусор в полуразрушенном доме на Кумз-стрит, но такие же. Время замкнулось в самом себе. Нет, поправляю я себя. Время всегда замкнуто в себе самом, прошлое — как тени, от которых мы не в силах отделаться, а теперь я чувствую, как время окружает меня, собираются призраки, чтобы меня задушить. Кейти, Даниель, Тони, мама.Я в большой открытой передней, можно сказать — комнате, из-за отсутствия мебели она кажется еще больше. На окнах опущенные жалюзи, внутрь снаружи проникают только осколки серого света. Я слышу собственное дыхание. Что теперь?Делаю шаг вперед, еще один. Никто не прячется в углах. Здесь никого нет. Что мне — подняться наверх? Где следующая наводка, Кейти? Чего ты ждешь от меня здесь?Она появляется так неожиданно — призрачная фигура передо мной, что я охаю и делаю шаг назад. Кейти, но такая, как была в детстве. Призрак моей Кейти на нижней ступеньке. «Что такое?» У меня хватает времени, только чтобы эта мысль мелькнула в моей голове, и тут пол каким-то образом уходит из-под моих ног.«Дом волшебника, ты помнишь? — слышу я голос Кейти у себя в голове. — Полно всяких фокусов».И я вошла прямо в него. Тупоумная, глупая Шарлотта. Я чувствую сеть вокруг меня, а потом сильный удар головой о бетон, и мир вокруг чернеет.Глава 68МэрилинМой телефон они оставили у себя, но меня хотя бы выпустили.— Спасибо, — говорю я. Саймон Мэннинг ждет меня в машине. «Во что ему обошелся адвокат сегодня?» — спрашиваю я себя. Я чуть не плачу от благодарности. — Они еще могут предъявить мне обвинение, но пока я свободна. Я им сказала, что буду в отеле. Это ничего?— Конечно. Садитесь. — Он смотрит мимо меня на Брей, которая вышла и закурила сигарету. — Не волнуйтесь. Она не станет скрываться.— Уверена, не станет. У нас люди сейчас просматривают записи с камер видеонаблюдения на вокзале и автобусной станции — ищут Шарлотту. Надеюсь, найдем что-нибудь, и это поражение не будет стоить нам новых жизней.Я их слышу, но не слушаю. Кое-что другое привлекло мое внимание. Другая машина, припаркованная незаметно на противоположной стороне дороги, темная фигура за рулем. Ричард.— Я хочу только в душ и уснуть, — бормочу я, поворачиваясь к ним. — Мы можем ехать?Ричард. Только этого мне не хватало! Откуда он узнал, что я здесь? Он не выходит из машины, но, когда мы трогаемся, трогается и он.— Кто-нибудь знает, что меня задерживала полиция? — Я стараюсь, чтобы мой вопрос прозвучал невзначай.— Боюсь, что все. — Саймон смотрит на меня. — Об этом сообщали в новостях.Я издаю стон и откидываюсь на спинку кресла.— Каким образом?— Это не Брей. Она не хотела выдавать эту информацию, рассчитывала, что Лиза сама выйдет на связь. Думаю, это Карен Уолш, самодовольная сука. Не волнуйтесь, она уже уволена.— Спасибо, — говорю я. В боковом зеркале я вижу машину Ричарда — он едет за нами, держится вблизи, но не очень близко.— Я тоже без дела не сидел, — начинает Саймон. — У меня работает целая команда бухгалтеров-криминалистов, адвокатов и частных детективов — изучают семейство Баттен, а в особенности — что Кейти сделала с их активами. Оказалось, там целая гора бумаг. Лица, спрятанные за сетью офшорных компаний и счетов. Они были люди не бедные, но их состояние никак не требовало таких сложных бухгалтерских манипуляций. В любом случае такая гора бумаг говорит мне об одном: кто-то что-то скрывает.— Например, тот факт, что владелец жив?— Именно.— Скегнесс, — вспоминаю я. — У семьи Кейти был дом в Скегнессе. Я думаю, Лиза туда отправилась. Полиции я не сказала. Не хочу, чтобы они помчались туда и нашли Лизу, прежде чем она доберется до дома. Я знаю, это глупо, но они не…— Все в порядке. Я верю вам. Я верю ей. Я найду… — Саймон замолкает; скосив глаза, видит, что я нервно поглядываю в зеркало заднего вида.— Что там? — хмурится он. — Полиция?— Хуже, — качаю я головой. — Мой муж.Саймон, не говоря ни слова, сжимает челюсти и сбрасывает газ.— Что вы хотите делать? Не обращайте на него внимания.Я в панике — и не знаю почему. Не обращать внимания. Будто это так просто. Саймон продолжает сбрасывать скорость и, как только появляется место для парковки, съезжает с дороги.— Не надо, — прошу я, в моем голосе слышится нервная визгливость, которая мне ох как не нравится. — Поедем в отель. Пожалуйста. — Я не хочу, чтобы Ричард избил его. Ричард уже и без того принес немало вреда.— Ждите здесь. — Не посмотрев на меня, Саймон выходит из машины.Мне хочется вжаться в сиденье, но я должна видеть, и я опускаю окно и высовываю голову. Ричард вышел из машины, он — комок ярости. Я знаю эту его позу, это выражение, когда маска сброшена.— Ты трахаешь мою жену? — Слова звучат четко, и я вся сжимаюсь, когда он надвигается на Саймона, который беспечно идет ему навстречу. Кулаки Ричарда сжаты. Он совсем съехал с катушек. — Я спросил — ты трахаешь мою жену?Мой желудок готов вывернуться наизнанку, рвота подступает к горлу. Он убьет Саймона, а потом вытащит меня за волосы из машины и тоже убьет.Саймон двигается быстро, я даже не успеваю фиксировать, что происходит. Он по-прежнему не произносит ни слова, но вдруг его руки уже не в карманах. У Ричарда даже нет времени, чтобы удивиться, как на него сыплются точные удары по ребрам и животу, короткие, резкие, мощные. Он сгибается, ловит ртом воздух. Саймон, все также молча, разворачивается и ровным шагом идет к машине.Я смотрю на него, дыхание у меня перехватывает, как у моего мужа, который лежит на асфальте в нескольких футах за нами.— Теперь он знает, что это такое — иметь несколько сломанных ребер, — спокойно произносит Саймон, а машина уже урчит под нами.— Где вы этому научились? — спрашиваю я. — И не дадите ли мне урок?Я впервые толком вижу его руки. Грубая кожа. Задубевшая за долгие годы.— Я никогда не сидел в тюрьме, — отвечает он, возвращаясь на главную дорогу. — А надо бы. Почему, вы думаете, я умею находить нужных мне людей? Лучше всего это делают те, кто научился дистанцироваться от своего прошлого. Кто научился скрывать источник своего дохода. Мы знаем эти трюки.— Мы должны найти Кейти, — говорю я. — Полиция этого не сделает. — Я смотрю на тучи, собирающиеся на небе. — И должны действовать быстро.Глава 69ЛизаЯ чуть не смеюсь, когда открываю глаза и вижу ее. Конечно. Я должна была знать. Глупая Шарлотта всегда на шаг позади. Волна тошноты подкатывает к моему горлу, в голове пульсирует, когда я пытаюсь подняться.— Ты упала и сильно ударилась головой, — улыбаясь, произносит она. — Дверь-ловушка. Одна из маленьких хитростей моего дедушки. Как сделать так, чтобы человек исчез. Чуть погрубее моих методов, но эффективно. Ты только отчасти приземлилась в сеть, а потом выпала. Я забыла, какая ты неловкая.Как же я не видела этого прежде? Ее улыбка. Это изящное движение — она заправляет пряди волос за уши. Несмотря на все мое настороженное отношение к миру, я думала, что угроза будет исходить от чужих людей. Газеты. Мое внимание было направлено в другую сторону, а змея тем временем пробралась прямо в мое гнездо.Горло у меня саднит, тело как свинцом налилось. Кейти дала мне что-то, таблетку, которую засунула мне в рот. Мне кажется, она застряла у меня где-то в пищеводе. Темно, и я прищуриваюсь в темноте, когда она включает маленькую настольную лампу:— Так лучше.Из дальнего угла доносится стон, и, хотя в глазах у меня туман, я вижу ее. Мою детку. Мою Аву. Она лежит на грязном матрасе на полу, руки и ноги у нее связаны, во рту кляп. Глаза широко раскрыты, в них слезы, и мне хочется броситься к ней и обнять. Я смотрю на нее, хочу сказать ей, что все будет хорошо, но я не подарю Кейти этого удовольствия. Я должна оставаться сильной. Единственный шанс победить ее — это снова стать Шарлоттой. А Шарлотта была крута. Она не позволяла людям прикасаться к ее сердцу.— Ты сказала, что отпустишь ее.Мой язык заплетается, не речь, а какой-то шурум-бурум; слова, которые так ясно звучали в голове, достигнув рта, теряют свою форму. Что за говно она дала мне? Я пытаюсь шевельнутся и только теперь замечаю, что она пристегнула меня к стулу наручниками с мягкой прокладкой. Словно что-то из секс-шопа. Я думаю, не в отключке ли я, но она смеется. Серебряный колокольчик любопытствующей Алисы в Стране чудес — этот звук так очаровывал меня когда-то. Теперь мне хочется ударить ее в горло, чтобы заглушить этот звон.— Смешные, правда? Но я не хочу, чтобы остался хоть малейший след. Не могу допустить, чтобы, когда это закончится, у тебя был такой вид, будто ты побывала в переделке.Моя голова слишком тормозит, чтобы признать панику где-то в глубине моей системы, вместо этого я думаю о своем ноже — где он? Наконец я вижу его — на длинной скамье, на которой стоит что-то вроде гроба. Гроб? Так вот что она придумала для меня? Похоронить меня заживо? Кейти, Кейти, в какую игру ты играешь? Я оглядываюсь. Окон тут нет. Под землей, мы под землей. В углу стоят странные часы, цифры на них не в том порядке. В другом углу какое-то устройство с камерой. Стеклянный ящик в человеческий рост.— Здесь мой дедушка работал над своими фокусами, — говорит Кейти, она откидывается спиной на стол, я вижу мой нож у ее узкого бедра. — Потайное место. Он просто был параноиком в том, что касалось его идей. Он заработал состояние на иллюзиях, которые демонстрировались магами на сцене. Местечко полностью звуконепроницаемое, как ты видишь. Но мне все же пришлось сунуть Аве в рот кляп. Она не переставала кричать, звать на помощь. У меня от ее крика голова разболелась, и я сомневаюсь, что это пошло ей на пользу.Я загипнотизирована ею. Кейти. После стольких лет. Я бы ее никогда не узнала, но, думаю, она этого и хотела. Она проделала большую работу. Большую. Ее нос стал чуть меньше, похож на кнопку. Я бы ей этого никогда не сказала, но в детстве ее нос был великоват для лица. Он низводил ее из красавиц в хорошенькие. Может быть, это помогло ей в суде. Никто не хочет верить девочкам-красавицам, а вот хорошенькие — они безобидные.— Отпусти ее, — снова бормочу я. — Ты сказала, что отпустишь.— Давай не будем забегать вперед.Она улыбается, в ее ярких глазах сверкают искорки. Кейти полностью перешла в игровой режим. Она толкает гроб, у которого сидит, и тот распадается пополам. Это никакой не гроб. Трюк иллюзиониста.— Я его никогда не любила, если ты помнишь. Господи, какой он был скучный! Старый, иссохший, умирающий. Но теперь я уважаю его скрупулезный ум. Я выработала в себе привычку обращать внимание на детали. Мне с трудом удалось уговорить мать не продавать этот дом. Но потом я много лет верховодила ею, так ведь? — Она смотрит на меня, в ее глазах что-то вроде приязни. Сожаление? — Мы ведь должны были оказаться здесь, — тихо говорит она. — Правда? — Голос ее становится тверже. — Если бы ты все не уничтожила. — Она делает глубокий вдох. Контрольный вдох. — Но мы теперь здесь. Глазам своим не верю. Я так долго этого ждала.Мир снова вращается. Это сотрясение или таблетка, которую она мне дала. Темнота снова смыкается надо мной, и я понимаю, что это уже не имеет значения. Что бы это ни было, я сейчас вырублюсь. Голова моя слишком тяжела, мне ее не удержать, и она падает на грудь. Лицо Кейти тает передо мной.— Шарлотта? — Ее слова доносятся до меня из-под воды. — Шарлотта? О, черт побери, ты прежде была крепче.И я снова исчезаю.Глава 70Мэрилин— Спасибо. Это здорово. — Саймон отключает телефон. — У нас есть адрес.— Вы шутите? — Я сажусь прямо, вся усталость, все разочарования уходят.— Ее дедушка по материнской линии — Гарольд Артур Миклсон. — Он в качестве доказательства посылает мне по столу лист бумаги, на котором нацарапал адрес. — Скегнесс.— Черт возьми! — Я беру лист бумаги, смотрю. — Молодцы ваши люди.— Мои люди лучшие, но теперь пришло время обратиться к полиции.В кабинете Саймона жарко, мы сидим здесь вдвоем с ним, ждем звонков с того времени, как приехали из полиции, и я вижу капельки пота на его лбу. Мы провели здесь два долгих часа. Словно вечность. Все мое тело болит от напряжения.— Лиза в беде, и мы оба знаем это, — говорит он. — Если эта Кейти прибегла к таким ухищрениям, чтобы заманить ее туда, то Лиза против нее бессильна.— Согласна. Я позвоню Брей.Я беру мобильник, который он мне дал, пока мой в полиции, но Саймон качает головой.— Не вы. Вас они не будут слушать.— Отлично. Звоните вы.Мне все равно, кто позвонит, лишь бы они выслушали. Он набирает номер, а я нервно постукиваю подошвой под столом.— …нет, это не имеет никакого отношения к Мэрилин. Она приняла таблетку и пошла спать. Я стал выяснять про Кейти Баттен, чтобы удовлетворить собственное любопытство. Да, это преимущество богатого человека, но я теперь делюсь своей находкой, так что сэкономил ваши средства. Вы как минимум должны проверить дом. Он пустой. Его явно собирались превратить в музей — он был кем-то вроде знаменитого иллюзиониста, — но этого так и не случилось. Новый владелец так никогда и не материализовался. Кто-то спрятался за целой горой бумаг, детектив Брей, и, Кейти это или нет, я думаю, велика вероятность того, что Лиза там, в Скегнессе. Это место, о котором наверняка она говорила с Кейти. Дед Кейти умер немного ранее в тот год, и если они собирались убежать вместе, то пустой дом был для этого, вероятно, лучшим местом, там можно было спокойно спрятаться на день-два. Кому повредит, если вы через десять минут отправите туда двух полицейских?Наступает долгая пауза, наши глаза встречаются. Наконец он торжествующе кивает.— Спасибо. Да, сделаю. И спасибо еще раз.Снова долгое ожидание, мы сидим молча, напряжение искрит между нами. Я спрашиваю себя, понимает ли он, что влюблен в Лизу. Он считает, что делает все это, чтобы подтвердить верность своего первоначального суждения, чтобы его увлечение, ухаживание, встречи выглядели не так плохо, как сейчас, ведь это досаждает ему. Нет, здесь что-то большее. Им движут более глубокие чувства, хотя он еще не знает этого. Я тоже люблю Лизу, хотя и знаю все о ее прошлом. Это истина, с которой мне тоже придется примириться. Кто-то может совершить ужасный, непростительный поступок, но ты его прощаешь, если любишь.Наконец Брей звонит. Саймон слушает, потом, после нескольких формальных минут, разговор прекращается. По его сутулым плечам я понимаю — хороших новостей нет.— Там никого нет. Дом пуст. Единственная странность — входная дверь не заперта. Они хотят связаться с владельцем и вызвать утром мастера по замкам, но никаких свидетельств того, что там кто-то прячется, что там Ава, они не нашли.— Они что-то упустили, — говорю я. — Она должна быть там. Я это нутром чувствую.— Они ищут убийцу. — Он садится на свой стул. — Они все обыскали. Их там нет. Мы вернулись туда, откуда начали. Будем надеяться, что поиски Амелии Казинс дадут что-нибудь. До этого мы ничего не сможем сделать. Бегать, как курицы с отрубленными головами, без всякой информации — ни к чему не приведет.Я смотрю на бумагу с адресом, которую все еще держу в руке. Что бы он ни говорил, они что-то упустили. Какую-то наводку как минимум. Кейти заманила Лизу в этот дом. Она сделала это не просто так.— У вас усталый вид. Может, вам лучше подняться к себе, принять душ и отдохнуть! Поесть что-нибудь, если сможете. Если Брей решит приехать и спросить, что у меня на уме, вероятно, ваше нахождение здесь может быть неправильно понято.Я все еще смотрю на бумагу.— Вы правы, — слабо улыбаясь, отвечаю я. — Поздно, и голова ужасно болит. Может, прилягу на часок — станет получше. — Я беру со стола мобильник. — Ваш номер здесь есть? Я отправлю вам сообщение, если придумаю что-нибудь полезное.Саймон кивает, говорит мне, что все будет хорошо, — так мужчины утешают женщин, словно мы дети и сами не знаем, что часто все кончается плохо, словно так нас можно защитить от всего зла, что есть в мире, немалая часть которого приходит к нам именно от сильного пола. Я устала быть жертвой. Я устала зависеть от мужчин. Устала ждать.— Я думаю, что тут же свалюсь, — бормочу я, подходя к двери. — Но если надумаете что-то — звоните.— Непременно, — отвечает он.Я дожидаюсь, когда он отвернется и, перед тем как выйти, быстро беру кое-что еще со стола рядом с его кофейной чашкой.Несколько минут спустя я уже в его машине, забиваю адрес деда Кейти в его люксовый навигатор. Я не дура и знаю, полиция ведет наблюдение за моей машиной, припаркованной перед отелем, поэтому я вышла через заднюю дверь, мимо кухонь на парковку для персонала. Никто не охранял машину Саймона. Как скоро он обнаружит, что я взяла со стола ключи от его машины? Я не дам пропасть Лизе. Скегнесс всего в часе езды, может, чуть больше, но в такое время, наверное, меньше. Я не буду ждать, когда придет спаситель-мужчина.Глава 71ЛизаВ горле у меня саднит, я чувствую боль, открывая глаза, хотя тут почти нет света.— Выпей это, — говорит Кейти, и я делаю большой глоток. От жжения кашляю и выплевываю. Не вода. Несколько секунд думаю, что это кислота или что-то летальное, но тут включается память. Водка. Аккуратно. Дешево. Шок приводит меня в чувства, я трясу головой, несмотря на боль.Кейти делает глоток и корчит гримасу:— Никогда не могла понять, как ты это пьешь.— Водка делала то, что от нее требовалось, — отвечаю я.— Тебе всегда нравилось быть в отключке. Гасить свою энергию.Я смотрю в сторону матраса, и Кейти видит мою тревогу. Ава накрыта одеялом с головы до ног. О боже, нет, пожалуйста…— Не волнуйся, она жива. — Кейти поворачивает голову. — Пошевелись для матери, Ава, дай ей знать, что ты жива.Одеяло двигается, и я слышу стон. Я рада услышать в нем злость, а не только ужас. Моя девочка!Кейти заговорщицки наклоняется ко мне:— Она тоже хлебнула водки.— Когда ты ее отпустишь? — спрашиваю я. Язык теперь слушается меня, но я специально говорю неразборчиво. Пусть думает, будто то, что она мне дала, все еще действует. — Ты сказала, отпустишь.— Сказала, да? — Кейти подтаскивает стул поближе ко мне. Вся пластическая хирургия, к которой она прибегла, — это одно дело, но почему я не узнаю этих глаз? Чрезмерно яркая, искрящаяся радость от встречи с миром тронута безумием, я должна была разглядеть его еще тогда. — Но люди нередко передумывают, правда, Шарлотта?— Я знаю, что нарушила наш договор, — говорю я. — Я прошу прощения за то, что подвела тебя. Прошу прощения, что вызвала полицию. Но это сделала я, не Ава. Это не имеет никакого отношения к Аве.— Ты предала меня и даже не знаешь этого. Я любила тебя, а ты меня предала. — Слезы собрались в уголках ее глаз. — И ради чего? Ради этой жизни? Мы могли бы иметь все. Мы могли бы купаться в великолепии. А посмотри на себя. Такая жалкая мышка.Я позволяю голове упасть, делаю вид, что тщетно пытаюсь ее поднять, но не могу удержать. Ее слова звучат в моей голове.— Что ты имеешь в виду? Я даже не знала этого.— А что ты помнишь, Шарлотта? — шепчет Кейти, с силой запрокидывает назад мою голову и вливает водку в мое саднящее горло.— Я не помню… — Да, я сделала это, что мне еще помнить? Я всю жизнь пытаюсь забыть. Не хочу об этом думать. Никогда.— Конечно помнишь, — мурлычет она. — Только помнишь неправильно.Глава 72МЕЖДУ ДО И ПОСЛЕ1989Кейти ничуть не огорчилась, увидев Даниеля. Он робкий и приставучий, но в конечном счете усаживается на пол с Кроликом Питером и играет со старыми кирпичами, которые принесла с улицы Шарлотта. Но его глаза широко раскрыты, опасливы, и Шарлотте не хочется смотреть в них. От них у нее что-то переворачивается внутри. Наверное, лучше было оставить его дома.Она выпивает еще водки, а Кейти достает новую маленькую бутылку и две таблетки, которые украла у матери, — какие-то антидепрессанты, от тревожных состояний.— Хранила их для специального случая, — с улыбкой говорит она. — Давай поймаем кайф вместе.— Поиграй со мной, Шаррот, — просит Даниель, осторожно устанавливая один кирпич на другой. — Я строю пожарную станцию.— Я разговариваю с Кейти, — отвечает Шарлотта, берет таблетку и глотает, запивая водкой. — Играй сам. На` вот, выпей. Она держит для него бутылку, малыш делает маленький глоток, но тут же отталкивает ее. Он кашляет и, кажется, вот-вот заплачет, но сдерживается. Может быть, он уже знает, что быть плаксой в этой семье бесперспективно. Может быть, он уже хорошо знает Шарлотту и понимает, что она его не похвалит.— Невкусно, — морщится он.Его реакция почему-то удовлетворяет ее.— Тогда заткнись и играй потихоньку.Шарлотта рычит и не смотрит на него. Не хочет его жалеть. Она хочет жалеть только себя.Кейти пребывает в возбужденном состоянии, а перед глазами Шарлотты мир начинает осуждающе раскручиваться. Они выпивают еще, и Кейти проигрывает их записи на своем розовом двухкассетнике, музыка во влажном, холодном доме звучит с металлическим лязгом. Сквозь разбитое окно внутрь проникает ветерок, и Шарлотту пробирает приятная дрожь.— Не могу поверить, что мы делаем это, — говорит Кейти.— Делаем что? — Шарлотта с трудом сосредотачивается. Но ей хорошо, ее согревает химическое тепло изнутри. Она больше не чувствует боли там, внизу, последствий прошедшей ночи. Немножко только пульсирует. Даже ее злость, кажется, сникла. Кейти прижимается к ней, делает еще глоток водки, потом передает ей бутылку.— Наш договор! — Кейти прижимается еще плотнее. — Ты поэтому его привела? Мы сделаем это сегодня!Шарлотта хмурится. Она поэтому его привела? Она хочет этого?— Он просто привязался ко мне, — отвечает она. — Я ничего еще не украла. У меня нет денег.— У меня есть все, что нам нужно. И мы убежим в дом моего деда, спрячемся там на пару дней. Я знаю идеальное место. — Кейти сжимает ее руку. — Давай напьемся и сделаем это. Потом мы пойдем и прикончим мою мать, когда она днем вернется домой. И тогда мы будем свободны! Бонни и Клайд!Шарлотта задумывается на секунду. Она ничего так не хочет, как убежать вместе с Кейти. Больше не будет Тони. Не будет матери. Она смотрит на Даниеля, который что-то объясняет Кролику Питеру. Она его ненавидит. И знает, что ненавидит.— Может, мы просто убежим? — произносит она заплетающимся языком. — Забудь все остальное говно. Ну их в задницу!— Они меня никогда не отпустят. — Язык у Кейти тоже заплетается. — Моя мать, если сможет, будет держать меня вечно. — Она кладет свою сладко пахнущую голову на плечо Шарлотты. — И мы заключили договор. «Вот те крест! Чтоб мне умереть, если обману». Помнишь?— Вот те крест! Чтоб мне умереть, если обману, — бормочет Шарлотта. — Давай сначала напьемся. — Она не хочет думать об их плане. Это была игра, которая теперь кажется слишком реальной. — Я хочу исчезнуть и никогда их не видеть.Когда таблетки начинают действовать, они действуют сильно, и на миг Шарлотту охватывает слепая паника, что она приняла слишком много. Она то погружается в темноту, то выходит из нее, ее окружает какой-то туман, почти выдергивает ее из ее тела.— Что это? — пытается произнести она, и ей на мгновение кажется, будто Кейти улыбается и сияет, глядя на нее, а потом она приваливается к стене и засыпает. Она теряет счет времени, сознание то покидает ее, то возвращается к ней. Все как в тумане.— Шаррот? — Лицо Даниеля, неожиданно крупное, появляется перед ней. Его глаза, глаза Тони, заполняют поле ее искаженного зрения. — Плохо, Шаррот…Ему плохо или он у нее спрашивает, плохо ли ей? Так или иначе, она его не хочет видеть. Не хочет о нем думать.— Заткнись, Даниель, — бормочет Шарлотта, хотя ее слова цепляются за язык. Слишком много. Она выпила слишком много с этими таблетками. Она закрывает глаза, хотя и чувствует, как Даниель дергает ее.«Это все его вина, — говорит голос в ее голове. — Точно. Магазин горячей пищи — обжорка. Твоя мать больше тебя не любит. Тони и его ремень. Ничего этого не было, пока он не родился. Они не понимали, как мало любят тебя, пока не полюбили его, и вот это самое главное. Это все его вина».Шарлотта с трудом открывает глаза, этот голос сбивает ее с толку. Он в ее голове; наверно, это собственный ее голос. Даниель по-прежнему перед ней. Его она тоже видит как в тумане. Она давала ему еще выпить? Она не помнит. Может быть. Она не помнит, сколько выпила сама. Это все его вина? Да, думает она. Да, это так. Так говорит голос в ее голове, но он только ребенок и не может быть виноват. У него испуганный вид, он сосет уголок уха Кролика Питера. Она не хочет, чтобы вид у него был испуганный. Что-то откликается внутри ее.Голос в ее голове продолжает звучать, напоминая обо всей любви и заботе, которые уделяет ему мать, и обо всей боли, которая достается ей. Если что-нибудь плохое случится с Даниелем, накажут ли за это маму, как она того заслуживает? Это то, чего она хочет. Да, она этого хочет, но в то же время и не хочет. Она не знает, чего хочет. Она хочет вырубиться. Уснуть. Забыть обо всем. Но голос не замолкает, укалывает ее мозг изнутри: «Он маленькое говно, и ты это знаешь. Он избалован. Он выродок. Из-за него они и бьют тебя».Все чернеет, покрывается туманом… «Сделай это, попробуй, сдави его шею, и все станет лучше». Шарлотта видит свои руки на шее Даниеля, чувствует его мягкую кожу под пальцами, голос в ее голове бушует, а его маленькие глаза широко раскрыты, и она не очень понимает, что происходит. Снова чернота. Она здесь и в то же время не здесь. Она делает это и в то же время не делает. Мозг ее плохо работает, а тело не слушается. В какой-то момент она слышит звук удара кирпичом. А потом ничего — она плывет в темноте.Потом Шарлотта открывает глаза, теперь она ясно видит, но голова вот-вот взорвется, а желудок бурлит, готовый пролиться наружу рвотой. Что за говенные таблетки принимает мать Кейти? Она больше не хочет их, никогда больше. Кейти свернулась рядом с ней, прижалась к стене, ее ноги раздвинуты, это не похоже на Кейти.— Кейти? — Мир снова начинает слегка кружиться, и тошнота снова подступает к горлу. — Кейти, ты спишь?Ее взгляд привлекает Кролик Питер, валяющийся на полу у ее ног. В памяти вдруг вспыхивает: руки, шея, Даниель. Сон? Тошнота проходит, но накатывает какая-то холодная волна. Страх. Краем глаза Шарлотта видит ботинок. Нога совсем неподвижная. Она не хочет смотреть; ох, она отчаянно не хочет смотреть, но ничего не может с собой поделать.О черт, Даниель! Его лицо отвернуто в сторону, на полу кровь, и он совсем не двигается — он мертв, она знает — он мертв, и она думает, что сейчас может закричать или…— Господи боже, Шарлотта! — Кейти садится, ее мутноватые глаза расширяются. — Ты сделала это. Значит, все же сделала.Шарлотту трясет, все ее тело дрожит, как если бы она стояла рядом с одним из этих пневматических молотков, которые использовались на главной улице. И это такой сюр, все это такой сюр!.. «Он не может быть мертв, не может быть мертв по-настоящему, не так, как мы об этом говорили… Руки на его шее… о господи, Даниель, маленький ты говнюк, прости…» Кейти берет ее холодные руки и подносит к своему лицу.— Посмотри на меня, Шарлотта.Она смотрит на Кейти. Шарлотта готова смотреть куда угодно, только не на малютку Даниеля, и «боже мой, что скажет мать», потому она смотрит в идеальные глаза Кейти.— Дело сделано, — шепчет Кейти, ее горячее дыхание на ее холодной щеке. Даниель никогда больше не будет дышать, о черт, черт! Кейти нежно целует ее в открытый рот. — Ты сделала это. Это начало, Шарлотта. Мы можем стать свободными! Не могу поверить, что ты это сделала. О, Шарлотта, ты мой герой. Теперь назад пути нет. Следующая — моя мать. Потом мы убежим. Мы полетим, как ветер. Только мы. Ты да я, навсегда. Возврата нет.Зубы Шарлотты начинают отбивать дрожь. Это не может быть по-настоящему, то была только фантазия, сумасшедшая игра. Все слишком ярко, слишком по-настоящему, но в то же время и сюр. Возврата нет.— Мне сначала нужно домой, — слышит она свой голос. — Чтобы все выглядело нормальным. Если мать дома, я скажу, что пойду поищу Даниеля. Потом приду к тебе. Они о тебе не знают. Они не будут искать меня у тебя. — Как она может говорить таким нормальным голосом, таким спокойным? — Мы покончим с твоей матерью и убежим, да?Она целует Кейти в ответ, хотя во рту у нее едкий и горький вкус. Гнилой.— Через полчаса? У меня?Шарлотта кивает. Ей необходимо выбраться отсюда. Где теперь ее злость? Куда она вся ушла? «В твои руки на тоненькой шее Даниеля, вот куда она ушла, о черт, и нет пути назад!»— Я тебя люблю, — говорит Кейти с улыбкой, когда они выбираются из дома на прохладный октябрьский воздух.— И я тебя люблю, — отвечает Шарлотта, ее улыбка — нездоровая гримаса. Может, она и в самом деле любит Кейти. Любит. Но теперь все поломано. Она поломана. Даниель поломан так, что не исправить, никогда, о господи, господи! — Встретимся через полчаса.Они расходятся, и Шарлотта знает: она больше никогда не увидит Кейти. Вот так, как сейчас, больше не увидит. За углом ее рвет, водка и желчь проливаются на землю, и она остается пустой. Выпотрошенной.Она оглядывается на дом: развалина, нелюбимая и недостойная любви. Она не хочет оставлять Даниеля одного в обществе только Кролика Питера. Ему будет страшно. Он не поймет. «Он мертв, тупая ты вонючая лоханка, он больше никогда ничего не поймет из-за тебя, твоих таблеток, из-за тупого голоса в твоей голове, и твоих тупых рук, и твоей тупой злости. Он никогда ничего плохого тебе не делал, не водил тебя в обжорку и не делал того, что сотворил с тобой прошлой ночью Тони». Почему это стало так ясно только теперь? Почему она всегда на один шаг позади?Она знает, что ей надо сделать. Единственное, что она теперь может. Возврата нет. Она бежит быстрее, чем когда-либо прежде, бежит до самого вокзала. Там есть таксофон. От прохладного воздуха у нее саднит в груди. Голова все еще кружится от водки, таблеток и отупляющего шока, но ее дрожащие пальцы нажимают «999».«Прости, Кейти, — думает она, повесив трубку после разговора. — Прости меня, пожалуйста, Кейти.Прости меня, пожалуйста, Даниель…»Ну почему она не может заплакать? Почему не может умереть? Вместо этого Шарлотта на негнущихся ногах идет домой и ждет, пока за окном не раздается вой сирены. А вскоре мама начинает выть, отталкивая от себя Тони.Когда ее уводят в полицейскую машину, она не оглядывается.Возврата больше не будет, никогда.Глава 73СЕГОДНЯМэрилинЯ останавливаюсь на пустынной дороге вдали от дома — черный силуэт в темноте впереди, — достаю фонарик из бардачка машины. Пока не включаю его, осторожно иду по неровной тропинке. Ног своих я не вижу, свет уличных фонарей не пронзает здесь тяжелую тьму ночи. Дождя нет, но воздух влажный и тяжелый, давит, тучи висят низко, просели под собственной тяжестью. Я сворачиваю на подъездную дорожку, никаких авто не вижу, и, уж конечно, ничего похожего на полицейскую машину, и на сей раз я благодарна правительству за все урезания бюджета. Свет в доме не горит. Никаких признаков жизни. Если они здесь, то Кейти убрала с глаз ту машину, которой пользуется. Не колеблясь и не давая себе времени испугаться и повернуть назад, поднимаюсь по ступенькам. Ни полицейской ленты, ни доски, приколоченной к двери. Никаких признаков того, что полиция отнеслась к этой информации серьезно.И когда я открываю дверь, то понимаю почему. Дом пуст. Его душа пуста. Я включаю фонарик — желтый просвет в черноте. Видеть здесь особо нечего, деревянные доски пола и бледные стены, а потом широкая современная лестница с площадкой для следующего пролета, который ведет на второй этаж. Я не слышу ничего, кроме гудения собственного тела в ушах.Мебели практически никакой, большинство комнат пусты, но, по мере того как я просматриваю все снизу доверху, мне попадаются кое-какие оставленные предметы. При виде неотражающего зеркала в одной из комнат я вздрагиваю. Потом вспоминаю: иллюзионист. Он сделал его для какого-то трюка или повесил здесь, чтобы пугать гостей? На встроенном книжном шкафу в одной из гостиных еще остаются какие-то книги. В шкафах на кухне посуда. Если здесь собирались делать музей, то где все остальное? Заперто где-то? И уж конечно, все здесь как-то пресно и современно — это не привлечет посетителей. Такой дом мог принадлежать банкиру или бизнесмену. Не фокуснику.Я возвращаюсь в переднюю, методически обшариваю лучом фонарика все вокруг. Ковер на полу. Что-то похожее на старый проектор на стене над дверью в деревянном ящике, покрашенном в белое под цвет стен, — попытка скрыть его с помощью иллюзии. Хитро`. Яблоко от яблони. Но пока никаких наводок.Я нахожу дверь в подвал, пройдя через какое-то помещение — вероятно, подсобное в прежние времена. Осторожно открываю дверь, прислушиваюсь — есть ли тут хоть какие-то признаки жизни. Ничего. «Полночную тишь потревожить не смеет даже юркая мышь»[44]. Меня пробирает дрожь. Я взрослая женщина. Это всего лишь подвал. Я уже собираюсь спуститься вглубь, когда у меня в кармане оживает телефон. Черт! Саймон.— Где вы, черт побери?! — спрашивает он. — Я думал, вы отправились спать. Вы взяли мою машину?Мне кажется, что я слышу голос Ричарда, требовательный, раздраженный, и мой первый порыв — извиниться. Но я не извиняюсь.— Я в Скегнессе. — Я говорю тихо, но звук в этом доме-склепе кажется слишком громким. — В доме.— Где? Господи, Мэрилин, если полиция…— Полиции здесь нет. Ни следа полиции. Но я не могу сидеть сложа руки. И этот дом — часть всей истории, я не сомневаюсь. Улика. Иначе и быть не может. Но если я ничего не найду, то сразу вернусь. Никто никогда не узнает, что я была здесь.— Мне не нравится, что вы там одна. Жаль, что вы меня не предупредили. Я бы поехал с вами.Совсем не как Ричард, понимаю я. Это не раздражение, это озабоченность. Монета та же, стороны разные. Ричард наряжал свою паранойю в одежды озабоченности. «Не надевай сегодня этого платья, ты же знаешь мужиков».— Но послушайте, — продолжает он. — У нас есть кое-что. Я собираюсь сообщить об этом полиции. Амелия Казинс…— Вы можете доказать, что она Кейти? — Дыхание у меня перехватывает, а сердце неожиданно начинает биться чаще.— Нет, не совсем так, но в ее истории нестыковки. Если копнуть на несколько лет назад. Шито белыми нитками, и поверьте мне, ниток там много. Но дело даже не в этом.— А в чем?— Я думаю, — говорит он после паузы, — что Кейти выдает себя за двух других людей.Глава 74АваДжоди. Сучка долбанная! Сквозь мой кляп прорывается слабый всхлип. Джоди. Я ей верила. Она была моим другом. Моим лучшим другом. Голова у меня болит, я ужасно пьяна, а поэтому мне трудно думать. Нет, она никогда не была моим другом. Она была лучшим другом своей мамочки. Кейти. Девочки Б. Или как ее там.Я знаю, что здесь умру. Я и мама — мы умрем вместе. Джоди убьет нас, потому что Джоди никакая, к херам, не Джоди, а спятившая сука! И мне так стыдно, нехорошо, и я так виновата, что мама умрет здесь вместе со мной. Я все время думаю о ребенке во мне, который тоже умрет, а он ни в чем не виноват. Может, он уже мертв. Слезы снова скапливаются у меня под веками, но я прогоняю их. Я не могу дышать, когда плачу. Я боюсь плакать. Я боюсь умереть. Я так боюсь, я хочу, чтобы мама как-то все исправила, но, думаю, она не сможет. Мне даже больше уже не стыдно. Дурацкая переписка в «Фейсбуке», кажется, была в другой жизни. С тех пор я изменилась. Дурой была.Лицо у меня щиплет от соплей и слез, а челюсть болит от кляпа, и я ненавижу себя за беспомощность. Нужно было сопротивляться. Сообразить, что тут какой-то обман, когда я увидела ее в машине. Но все произошло так быстро, у меня в голове все смешалось. Прежде чем я успела что-то сделать, у меня на лице оказался кусок материи, а потом — темнота. А потом я пришла в себя здесь, вся в синяках и ссадинах.Я не ненавижу маму. Я ее люблю. Я хочу сказать ей об этом. Иначе она умрет с мыслью, что я ее ненавижу. Она думает — ее все ненавидят. Лучше бы меня вырвало. Но нельзя, чтобы меня вырвало. Я задохнусь. Одеяло тяжелым грузом лежит на моем лице, я пытаюсь его стряхнуть, но не могу. Я хочу увидеть маму. Она такая крутая. Совсем не похожа на мою маму. Она пришла сюда, чтобы умереть за меня. Она так сильно меня любит. Я столько дней слышала про нее как про Шарлотту. Про мою маму, когда она еще не была чьей-то мамой. Она хотела, чтобы для меня все было лучше, и, что бы она ни сделала в прошлом, я все равно была эгоисткой, глупой, ужасной, а теперь я снова чувствую себя пятилетней. Убогая. Какая же я убогая!Я слышу, как сумасшедшая Кейти разговаривает с ней. Она говорит о дне смерти Даниеля. Теперь, когда мама здесь, я ее больше не интересую. Я для нее ничто. Хуже чем ничто. Я была пешкой, а теперь она собирается скинуть меня с доски. Все это время в плавательном клубе, «МоиСуки», «Великолепная четверка», все это говно, что она мне наговорила про «Клуб стремных мамочек», как я равнялась на нее, как мы все равнялись на нее — все это был обман. В моей жалости к самой себе зреет пузырь злости. Как эта сука смеет так поступать с нами?Теперь, когда мама здесь, я ее больше не интересую. В моем одурманенном мозгу бьется эта мысль. Она меня даже не видит. Я под одеялом. Когда она в последний раз по-новому связывала мне руки? День назад? Больше? Меньше? Время потеряло всякий смысл. Во всяком случае, это было довольно давно. Я шевелю пальцами — не прощупывается ли слабина. Под одеялом жарко, и я потею. Пот — это хорошо. Пот — смазка.Глава 75МэрилинМысли мои заняты совсем другим — тем, что мне сказал Саймон, — и я забываю о страхе перед подвалом. Освещаю фонариком лестницу и осторожно спускаюсь вниз. Джоди Казинс никогда не училась в Аллертонском университете. Она подала заявление, получила все документы, студенческий билет и все остальное, но ни разу не была ни на одной лекции. Ава пропала во время летних каникул, а потому полиция и не искала Джоди, чтобы задать вопросы. Вероятно, узнали ее номер у школьных друзей Авы или в плавательном клубе. Джоди дала им номер матери — всегда работает или со своим бойфрендом, — и на этом дело закрыли. В конечном счете девочки ведь не были под подозрением.Кейти была и Джоди, и Амелией Казинс. Мама для покупки дома и оплаты счетов, мама, которая потом исчезла в своей воображаемой парижской жизни и превратилась в дочку, чтобы пролезть в жизнь Лизы через Аву. Амелию никто никогда не видел, все знали только Джоди. Я вспоминаю Джоди. Изящная, никогда не пользовалась косметикой, мальчишеское тело, крепкое, тренированное. Невысокая. Спокойная. Всегда на заднем плане. Человек видит то, что хочет видеть. Ты веришь тому, что перед тобой. Другая мысль приходит ко мне в голову. Кейти предположительно утонула. Сильная пловчиха. Она, вероятно, решила, что удача ей улыбается, когда узнала, что Ава тоже плавает. Это судьба.Подвал заставлен всяким хламом, на всем слой пыли. У стены старая мебель. Туалетный столик, — вероятно, стоил кучу денег. Коробки со всякими безделушками. Осколки жизни, помнить которую некому. Если и есть здесь какая-то наводка, то найти ее будет непросто.И все же меня не отпускает ощущение чего-то странного. Я шарю фонариком, заглядываю в углы, ниши, закутки. Штукатурка на одной из стен сырая и потрескавшаяся. «Это потребует ремонта», — слышу я голос Ричарда. Смотрю на стену по другую сторону, дальнюю от лестницы. Штукатурка такая же. Подхожу ближе, сдвигаю несколько ящиков, которые стоят у стены и мешают мне, меня не заботит судьба их содержимого. Почти такая же штукатурка… Но трещин нет, и поверхность чуть ровнее. Я поворачиваюсь и осматриваю пространство еще раз, теперь свежим взглядом. Оно недостаточно велико, должно быть гораздо больше. Дом иллюзиониста.Я бегу вверх по лестнице, назад в судомойню. Набираю номер Саймона.— Вы должны прислать сюда полицию. Немедленно. — Я пресекаю его протесты и вопросы. — Тут есть еще одна комната. Тайная комната. Где-то под землей. — От этой ясности у меня перехватывает дыхание. Они здесь. Совсем рядом. — Они там. Мне нужно их найти. Вызовите как можно скорее полицию. Мне все равно как, скажите, что я здесь с Лизой, что угодно. Пришлите сюда полицию!Я отключаюсь, лицо у меня горит. Оглядываюсь. Дом с секретами. Здесь где-то есть дверь. Я не могу ждать, когда явится полиция и найдет ее.Глава 76ЛизаЯ пьяна, и у меня в организме какая-то дрянь, которая все замедляет, но я не настолько беспомощна, как думает Кейти. За эти годы я принимала разные таблетки. Для снятия тревожных состояний, антидепрессанты, валиум, от бессонницы, — какую ни назовете, все принимала. И это теперь работает на меня. Хотя Кейти и продумала все основательно, но она считает, что мне нужна такая же доза, как в мои одиннадцать лет. Не самая идеальная Кейти. Я сижу на стуле, чуть сутулясь, позволяю глазам смотреть то четко, то рассеянно. Вроде здесь, а вроде и нет.— Ты думаешь, что предала меня, вызвав полицию? — Кейти смотрит на меня широко раскрытыми глазами. — Да, это было частью предательства. Но ты и до этого принесла немало вреда. Я пыталась его исправить, но ты все разрушила.— О чем ты говоришь? — спрашиваю я.— Ты передумала. — Она с отвращением выплевывает слова. Ее тон постоянно меняется: легкий и веселый поначалу, он вдруг становится ожесточенным и резким.— Я знаю. Извини. Но это не вина Авы…— Нет, ты не знаешь! Ничего не знаешь! — Я вздрагиваю, когда Кейти выкрикивает эти слова. Она приближает свое лицо к моему и шепчет: — Несмотря на то, чтó они делали с тобой, ты так и не смогла сделать это. — Она видит мое непонимание. — Ты передумала не потом. Ты передумала до. Ты не убивала Даниеля. — Она улыбается, но в глазах у нее лед. — Это сделала я. Сделала за тебя.На мгновение все замирает. О чем это она?— Нет, — говорю я, и мое сердце стучит как бешеное. Этого не может быть. Я убила моего маленького брата. Это факт. Это неоспоримая истина, на которой стоит вся моя несчастная жизнь. — Нет, — повторяю я. — Я помню мои руки на его горле. Все мои злые мысли. — Я замолкаю на секунду. — И миссис Джексон из магазина. Она меня видела. Она видела, чтó я сделала, пока ты спала.— Да брось ты! — фыркает Кейти. — Миссис Джексон тебя ненавидела. И мои родители никогда не допустили бы, чтобы меня упрятали за решетку вместе с тобой. Только не их маленького ангелочка. Мамочка и папочка поговорили с ней. Они пришли к соглашению. Миссис Джексон была более чем счастлива, что тебя посадили.— Нет… — Моя голова кружится. — Нет, это невозможно… Это не… — Какая-то бессмыслица. Баттены заплатили хозяйке магазина, чтобы та солгала в суде? — Но я помню… я…— «Он всего лишь ребенок, Кейти. Мы ведь этого не хотели, правда, Кейти? Мы же никого не можем убить по-настоящему». — Она издевательски подражает моему голосу. — Ничего не вспоминаешь?Ее слова задевают какую-то струну глубоко в моем подсознании. В них есть ощущение правдивости.— Но… — Все мое существо, все, чем я была, начинает трескаться и рассыпаться. — Но я была так зла на него. Я помню свои пальцы на его горле.— Ты помнишь то, что я вбила в твою голову. Доверчивая Шарлотта. Всегда жертва. Ты была потеряна. Ты думаешь, и я тоже? Но нет, я-то никогда не теряла голову. Любой может сделать с тобой что угодно, Шарлотта, если ты теряешь голову.— Нет, — бормочу я. — Я его убила. Я знаю. Все это было в моей голове…— Этим голосом в твоей голове была я, Шарлотта. То были мои слова. Ты положила руки на его шею едва ли на секунду, а потом рассмеялась, будто шутке, хотя мы и поклялись сделать это и ты его привела. Ты вся превратилась в «он всего лишь ребенок, Кейти. Мы ведь этого не хотели, правда, Кейти? Мы же никого не можем убить по-настоящему». Ты можешь себе представить, чтó я при этом чувствовала? Ты оказалась слабой. Но для тебя это был не лучший вариант. Для нас — не лучший вариант. Я тебя простила, Шарлотта, но должна была все исправить. Мы составили план. Мы заключили договор.Кейти теперь ходит туда-сюда. Воспоминания — или что там у нее — то ли раздражают, то ли подбадривают ее, не могу понять. Впрочем, меня это не беспокоит. У меня все мысли смешались от ее слов. Вся моя жизнь переиначивается, и меня это почему-то пугает.— Ты передумала, и я тебе подыгрывала, пока ты не вырубилась, — продолжает она. — Я делала вид, что спала, пока ты приходила в себя, а потом, когда ты впала в ступор, когда я почувствовала, что ты реальность не можешь отличить ото лжи, я стала голосом в твоей голове. Я тебе подсказывала, уговаривала тебя. Но ты никак не соглашалась. Ты его предпочла мне. Ты понимаешь, как это больно? Сколько гордости мне пришлось проглотить, чтобы пропустить это мимо ушей. После всего, что ты говорила, после всего, что мы планировали, ты вдруг не пожелала идти до конца!Кейти смотрит на меня. Безумная. Совершенно, совершенно безумная.— Я знала: ты не могла так думать. — Она пожимает плечами. — Поэтому я сделала это за тебя. Он был сонный, испуганный. Водка ему не понравилась. Он беспокоился о тебе. Я легко подманила его к себе. И дело было сделано. Потом я сжала твои руки на его горле еще раз, а потом взяла кирпич, чтобы уж наверняка. Я нашептала еще всякие слова тебе в ухо, посадила все эти семена того, что, мол, ты сделала, заставила тебя покрепче схватить кирпич, чтобы остались следы, а потом притворилась спящей.Весь клубок нитей, которым была я, распутывается. Я не убивала Даниеля. Неужели это правда? Хватит ли мне духу думать об этом? Или то, что я слышу, просто пьяная, наркотическая галлюцинация? И я вырублена в большей степени, чем отдаю себе в этом отчет?— И даже после всего этого, — рычит Кейти сквозь сжатые зубы, — ты все же предала меня!Я не убивала Даниеля. Не убивала. Не знаю, как переварить это. Не знаю, смогу ли.— Отпусти Аву, — говорю я. — Тебе она не нужна.— Нет, очень даже нужна!Ее лицо снова загорается, и внутри у меня все сжимается. Что за игру ты затеяла сейчас, Кейти, чокнутая ты лоханка? Что ты еще придумала?— Ты сделаешь это еще раз, Шарлотта. — Она улыбается, хватает меня за волосы и заливает мне в горло еще водки. — Как в тот раз. Бедная Шарлотта Невилл, обкололась и убила бывшего мужа, убила дочку — точно так, как убила маленького брата много лет назад. Пожизненный Бродмур[45] тебе обеспечен. Можешь говорить обо мне что угодно, никто тебе не поверит. Кейти Баттен мертва. А ты чокнутая детоубийца. Думаю, это будет справедливым наказанием за то, что ты сделала мне. Оставила меня с матерью. Столько лет в задницу!В глазах у меня мутится, мир вращается, и это пугает. К таблеткам я привычна, но переносимость алкоголя низкая. Я не могу позволить себе вырубиться. Не могу.— А знаешь вишенку на торте? — шепчет Кейти. — Ава беременна. И ты ведь в конечном счете должна мне мать. Я убью двух пташек одним камнем.Мои глаза закрыты, а нижняя челюсть чуть отпадает.— Ты все еще со мной, Шарлотта? — спрашивает она. — Можешь уснуть, если хочешь. Я с этого момента могу и одна. Пора начинать. Нам, конечно, понадобятся твои отпечатки на ее шейке. Дьявол в деталях.Кейти достает из кармана ключ и начинает отстегивать на мне наручники.Я не убивала Даниеля. Я не убивала Даниеля. Медленно, медленно эта истина доходит до меня. Вся моя несчастная жизнь искалечена ложью. О да, Кейти, думаю я, а моя ярость сжимается внутри меня в огненный шар, но я заставляю себя казаться вялой. Пора начинать.Глава 77Мэрилин«Думай, думай, думай!» Я бегу из комнаты в комнату в поисках чего-нибудь, что, возможно, упустила. В прихожей я нахожу подобие потайной двери, но никакого рычага, чтобы ее открыть, не вижу. Неужели эта дверь ведет в потайную комнату? Часть еще одного фокуса? Как мне ее открыть? Я щелкаю всеми выключателями, — может, один из них управляет скрытым рычагом, но ничего не происходит. Электричество отключено. Нет света, дверь не открывается.Дверь открывается изнутри — вот единственный вывод, к которому я прихожу. Это не вход вниз. Я снова спускаюсь в подвал, но дверь там была бы слишком очевидна. Время бежит. Время Лизы и Авы. Может быть, они уже мертвы. Я отбрасываю эту мысль. Не думаю, что так оно и есть, просто мой испуганный мозг ведет меня в самые темные закоулки. Если бы они были мертвы, Кейти ушла бы отсюда. И она постаралась бы, чтобы их тела были обнаружены. Выставлены напоказ. Она, в отличие от своего дедушки, иллюзионист другого, убийственного рода, но все равно работает на публику. Она бы не стала их оставлять в таком месте, где трудно найти. Ей нужно, чтобы мир узнал о том, какую гадость изобрела ее больная голова.Время у меня еще есть. Я перевожу дыхание. «Думай, думай, думай. Включи мозги». Луч фонарика обшаривает пространство передо мной, я возвращаюсь в кладовку, смотрю вниз — там крохотный подвал. Но лестница довольно широкая, а это подразумевает большой подвал. Я всегда хорошо ориентировалась в пространстве. «Представь это пространство. Под какими комнатами цокольного этажа будет располагаться этот подвал? Не под кухней. Когда в доме жили, он был слишком заставлен мебелью и многолюден для потайных дверей. В особенности если была кухарка, или горничная, или кого уж там держали эти долбаные богачи в прошлые времена. Значит, где-то в другом месте».«Я иду, Лиза, иду», — бормочу я, двигаясь по коридору вдоль стены, веду по ней пальцем, постукиваю, прислушиваюсь — нет ли там пустоты. Ничего. Я вхожу в гостиную, и тут меня осеняет. Я чуть не улыбаюсь.Книжный шкаф. Эти старые книги оставлены там не просто так. Если ты строишь дом, в основе которого обман, тайная дверь должна находиться за книжным шкафом.Сердце у меня бешено колотится, я вытаскиваю книги из шкафа, бросаю их на пол, освобождаю полки. Одна никак не вынимается, ее словно приклеили. Часть полки. Я останавливаюсь, тяжело дыша, направляю на книгу луч фонарика. Осторожно надавливаю. Раздается щелчок, и весь шкаф уходит внутрь. Рот у меня открывается, когда я чувствую прохладный воздух, хлынувший на меня изнутри.Нашла!Мне кажется, я слышу отдаленный вой сирен. Звук едва ли громче комариного жужжания. Если это полиция, то они еще далековато. Мои ноги горят в туфлях. Все тело зудит от нетерпения. Единственное мое оружие — фонарь в руке. Я должна дождаться полиции. Я знаю, что должна дождаться полиции. Спускаться туда без оружия — полное безумие. Но я все равно иду.Глава 78ЛизаОна хотела, чтобы я снова стала Шарлоттой. Но ничего из этого не получится. Шарлоттой я была прежде. Теперь я Лиза. Я полна собственной ярости, но еще и ярости Шарлотты; и когда Кейти отстегивает второй наручник, я собираю в комок всю свою ярость, мгновенно стряхиваю с себя поддельную заторможенность и с криком бросаюсь на нее:— Сука! Тварь! — Я тараном ударяюсь в нее, хлеща по ее лицу словами. — Тварь! Вонючая мразь! — Я так много хочу сказать ей, выкричать в нее всю мою скорбь, все годы, что я носила в себе чувство вины, за все, что она сделала со мной, с Даниелем, но я нахожу только брань.Кейти тяжело падает на стол, а меня заносит в сторону, ноги держат меня гораздо хуже, чем я надеялась. Я останавливаюсь, но мир продолжает двигаться. Выражение удивления и потрясения на ее лице сменяется ухмылкой, и, когда тошнота грозит обессилить меня, я понимаю причину перемены. Нож. Мой нож. Кейти протягивает к нему руку, я бросаюсь на нее, чтобы остановить, но она не пьяна, не накачана лекарствами, она ловко увертывается и в следующее мгновение нож в ее руке. Она торжествующе улыбается, а меня покачивает, хотя я пытаюсь сосредоточиться.— Ты всегда торопилась, — произносит Кейти.— Пошла ты!.. — У нее за спиной я вижу движение под одеялом. Не паническое дергание, а более целеустремленное. Мне нужно продолжать отвлекать Кейти. Я должна продержаться достаточно, чтобы моя детка смогла убежать. — Хочешь зарезать меня? Но тогда твой идеальный план полетит к чертям.— Что-нибудь сымпровизирую, — отвечает она, но я вижу ее раздражение. Еще движение под одеялом. Неужели Ава освободила одну руку? — Я бы предпочла, чтобы ты села в тюрьму, но если вы обе сдохнете, то меня и это устроит.Она бросается на меня, но мне удается вильнуть в сторону. Кейти смеется, и я с неожиданным отчаянием понимаю, что она играет со мной. Я едва стою на ногах.— Лиза!Этот голос раздается так неожиданно, что я автоматически поворачиваюсь. Она стоит в дверях за нами, глаза широко раскрыты, она потрясена, фонарик слабо горит в ее опущенной руке. Мэрилин. Мэрилин нашла нас. Я испускаю слабый всхлип при виде моего лучшего друга, моего настоящего лучшего друга; бесполезный фонарик падает на землю, а она изо всей силы отталкивает меня в сторону.Меня разворачивает, и я падаю на пол вовремя, чтобы увидеть Кейти, ее искаженное до уродливости лицо со всей его безумной ненавистью; она швыряет нож туда, где миг назад стояла я. Туда, где теперь стоит Мэрилин.Я слышу, как охает Мэрилин. Не от боли — от удивления. Она опускает голову. Рукоятка торчит из ее груди. Потом она поворачивает лицо ко мне. Пытается улыбнуться, а я с пола слышу ее булькающее дыхание.— Беги, — шепчет она, а потом, словно марионетка, у которой обрезали веревочки, падает на пол.Я не бегу. Не могу бежать. Набегалась. Я отрываю глаза от сокрушенного тела моего прекрасного друга, а потом я кричу. Я слышу шум, да, это я, но звук приходит откуда-то из другого места, из кого-то другого, откуда-то издалека. Я перестала мыслить рационально. Теперь я орудие чистой боли, я вскакиваю и уже крепко стою на ногах, а потом прыгаю на Кейти, вес моего тела нас обеих припечатывает к полу, вес, от которого у нее перехватывает дыхание. Я хватаю руками ее за горло и начинаю душить.Мэрилин, Даниель, Ава, я. Все эти годы. Вся моя жизнь. Кейти отчаянно сопротивляется, но моя хватка тисками сжимает ее тонкую шею. Я вижу страх в ее глазах, и наслаждаюсь этим.— Сдохни, Кейти Баттен! — бормочу я сквозь сжатые зубы, сквозь слезы, которые набегают на глаза. — Сдохни, грязная сука!Кейти задыхается, жуткие звуки производит ее смятая трахея, она пытается дышать, но моя хватка все крепче. Мышцы мои вопят от напряжения. Я ее убью. Я знаю это. И мне это доставляет удовольствие.— Мама, нет! — Руки хватают мои запястья, царапают меня, пытаясь оторвать от нее. — Нет, ма, нет!Ава. Моя Ава. Она грязная, в соплях, слезах, волосы у нее свалялись, но глаза смотрят ясно, когда хватает меня.— Ты не убийца. Не дай ей сделать из тебя убийцу. Я люблю тебя, мама! Не делай этого!Я смотрю ей в глаза, они так похожи на глаза Джона, но еще, за фасадом цвета, в сáмой глубине, так похожи на мои. Моя детка.— Пожалуйста, мама! — повторяет она. — Пожалуйста!Я чувствую, как моя хватка ослабевает. Кейти подо мной начинает кашлять, когда я отпускаю ее. Я прижимаю дочку к себе, мы вцепляемся друг в дружку, плачем, а я бормочу: «Все в порядке, все в порядке, детка. Мама с тобой, все кончилось, все кончилось». А сверху уже доносятся голоса, звук быстрых ног на лестнице, и я знаю, что мы спасены.Кейти напрягается подо мной, пытается скинуть меня. Я отстраняюсь от Авы и одним резким движением всаживаю кулак ей в лицо. Больше она не шевелится.ЭпилогКошмары остаются. Кошмары, возможно, будут продолжаться еще долго, но теперь они уже другие, и она сама напоминает себе, что это только сны. Кейти заперта. Кейти не может сбежать и найти их. Говорят, Кейти пишет ей письма, но она их не читает. Она попросила персонал тюрьмы сжигать все письма к ней. Никакие слова Кейти ее не интересуют.Теперь она снова Шарлотта, и ее это вполне устраивает. На сей раз терапия прошла хорошо, хотя ей все еще трудно освободиться от жизни с чувством вины и стыда. Они много говорят о ее детстве. Говорят о Даниеле. Она плачет.Когда ее не преследуют кошмары с Кейти, которая ищет ее, ей все еще снится Даниель, она держит его за руку. Она думает — эти сны останутся с нею. Но она не возражает. Он внутри нее и всегда будет там, но она примирилась с ним. Он ушел, и ничто не может изменить это. Пора смотреть вперед. Жить. Она должна принять новую жизнь. Должна попытаться быть счастливой. Теперь она может быть счастливой. У нее есть на это все права. Сегодня она счастлива. Сегодня она полна надежды.Ава, бледная и прекрасная, держит ребенка, такого крошечного, хрупкого и нового, и Шарлотта думает, что это два самых прекрасных существа на свете, ее юная дочь и ее маленький ребенок. В них заключена сила. В них всегда будет сила. Кортни ушел домой из больницы потрясенный и ошеломленный, но Шарлотта думает, что с ним все будет в порядке. Он хороший мальчик, и, если ему помочь, он станет хорошим отцом. Ребенок не будет знать недостатка в любящих его людях.— Он красавец, — говорит Шарлотта, слезы жгут ее глаза, когда она улыбается дочери. Теперь она часто плачет. Забавно, как меняется жизнь.— Я принесла «Джелли бейбиз»! — Дверь палаты открывается, входит Мэрилин, размахивая пакетиком с конфетами, — она держит его здоровой рукой.Мэрилин тоже прошла немалый путь, но она боец. Ей пришлось побороться. Ее былой блеск медленно возвращается. Улыбается она теперь не натянутой улыбкой. Ее тоже преследуют кошмары. Шарлотта слышит ее крики во сне. Когда Мэрилин вышла из больницы, казалось естественным, чтобы она переехала к ним, а потом то, что казалось временным устройством, без разговоров перешло в постоянное. Шарлотта, Ава и Мэрилин — необычная семейка, но она ни за что не хотела бы поменять ее. Они выжили вместе. Они выживут и теперь. Остальной мир может подождать. Шарлотта знает, что Саймон намерен двигаться дальше, но не уверена, что это случится. Может быть, когда-нибудь. Все будет зависеть от его терпения.— Значит, теперь у нас будет маленький человечек, — говорит Шарлотта, садясь на край кровати.Она ввинчивает палец в крохотную сморщенную ручку, очарованная его красотой. Никто и словом не обмолвился об аборте. Ава не могла пойти на это, и Шарлотта не сказала ей ни слова против. В другое время, в другой жизни — может быть. Но не в ее и Авы.— Имя уже есть? — спрашивает Мэрилин.Шарлотта с любопытством поднимает голову. Ава во время беременности, не зная, кто будет — мальчик или девочка, держала свои предпочтения в тайне. Ава кивает, потные волосы прилипают к ее лицу.— Даниель, — говорит она. — Я хочу назвать его Даниель.Крохотная ручка ребенка крепче сжимает пальцы Шарлотты, и слезы, горячие, соленые, текут из ее глаз.Даниель. Идеально!

МУЗЫКА НОЖЕЙ(роман)

Кристен было 16 лет, когда она попала в автокатастрофу, а доктор Коган спас ей жизнь. Спустя полгода ее уже никто не мог спасти — Кристен покончила с собой. Или кто-то помог ей уйти из жизни? У полиции немало вопросов к харизматичному хирургу, и вопросы эти скоро превращаются в серьезное подозрение.Так кто же повинен в смерти девушки? И удастся ли хирургу объяснить случившееся?

Часть I. Наглость — второе счастьеГлава 1На всех парах9 ноября 2006 года, 23.16В приемном отделении медицинского центра Парквью завыла сирена. Километров за шесть отсюда кто-то попал в аварию.— Женщина, шестнадцать лет. ДТП, — передал по рации дежурной сестре врач «скорой помощи». — В сознании, возбуждена. Травмы головы, шейного отдела и, похоже, грудной клетки и внутренних органов — ударилась о руль.Ее «фольксваген джетта» задел колесом бордюр и на большой скорости снес телефонную будку. Ремень безопасности был пристегнут, но, поскольку капот смяло в лепешку, руль практически пригвоздил девушку к сиденью. Спасатели попытались отодвинуть кресло назад, но направляющие рейки заклинило, и пострадавшую вытащили уж как сумели. Пожарный нечеловеческим усилием отогнул рулевую колонку на несколько сантиметров, а медики осторожно извлекли девушку из машины.— Летим на всех парах, будем через четыре минуты, — отрапортовал врач «скорой».Едва носилки с пострадавшей вкатили в приемный покой, со второго этажа спустился Тед Коган, заведующий отделением травматологии, — в тот день он дежурил. Тед был высок, не слишком толст, не слишком худ. Он носил тяжелые сандалии без задников и вечно топал в них по коридорам, словно лошадь, катающая тележку с туристами.Еще пару минут назад Тед дремал на кушетке у себя в кабинете, поэтому волосы у него торчали в разные стороны, а зеленая рубашка выбилась из-под ремня. Несмотря на расхристанный вид, старше Тед не выглядел. Было в нем какое-то мальчишеское очарование. Казалось, он опаздывал в школу, а не спешил осмотреть пациента.Носилки вкатили в смотровую. Глаза юной светловолосой пациентки были устремлены в потолок, лицо прикрывала кислородная маска. Старшая сестра отделения травматологии, Пэм Вексфорд, покрикивала на интерна: «Встаньте с той стороны. Нет, не с этой. Вот так, другое дело. На счет три — поднимаем».Шею девушки еще в машине зафиксировали корсетом. Врачи переложили тело с каталки на смотровой стол. Коган вошел в комнату и остановился на пороге, стараясь не мешать снующим туда-сюда коллегам. Разумеется, он возглавлял этот муравейник и отвечал за все, но, по правде сказать, мало что мог посоветовать своим подчиненным в первые минуты осмотра: каждый действовал по раз и навсегда заведенному протоколу. Необходимо убедиться, что воздух поступает в легкие, что рефлексы в норме, приготовить все для капельницы, взять анализ крови, снять одежду. Сделать снимки шеи, груди и таза.— Доктор Коган, вы решили к нам присоединиться? Как это мило с вашей стороны!Старший хирург Джон Ким хлопотал над пациенткой, не переставая балагурить. Было ему около тридцати, но выглядел он намного моложе. Американец корейского происхождения с младенческим лицом. Когану он нравился хотя бы тем, что знал свое дело, и чувство юмора у него было. Этих двух качеств вполне достаточно.— Да вот, не смог отказать себе в удовольствии. Что тут у вас? — спросил Коган.— Врезалась в телефонную будку на скорости километров в восемьдесят.— Ой-ой-ой!— Давление 90 на 60, — сообщила Пэм Вексфорд. — Пульс 120. Гемоглобин 15.«Анализы крови нормальные. А вот давление низковато. И пульс частый. Похоже на внутреннее кровотечение. Главный вопрос — где оно, это кровотечение? Внешних тяжелых повреждений вроде нет, значит, перелом. Ребер, скорее всего. А может быть, и разрыв внутренних органов», — подумал Коган.Пэм повернулась к девушке:— Нам придется разрезать вашу одежду. Пожалуйста, полежите спокойно.Пациентка лишь прикрыла глаза и застонала. На ней были джинсы, а их снимать непросто. И все же Пэм, как заправская швея, управилась с джинсами, водолазкой, лифчиком и трусиками всего за минуту. Коган взял с подноса резиновые перчатки, натянул их и повернулся к жертве автокатастрофы. Обнаженная девушка лежала на столе, слегка разведя ноги. Коган машинально отметил ладную фигурку, красивые бедра и плоский живот. На руках и лице несколько царапин и небольших порезов, и один, серьезный, на правой голени. Им уже занимался интерн.— Синтия, ну что там? — спросил Коган у рентгенолога.— Я готова, скажите, когда начинать.— Пэм, а у тебя?— 90 на 60. Пульс 130.— Давай, Синтия, с тебя художественный портрет.Рентгенолог подвинула рентгеновский аппарат к столу и велела всем, кроме интерна, выметаться из смотровой. Интерн натянул свинцовый фартук и морально подготовился к нелегкой задаче: потянуть больную за ноги, чтобы получить хороший отпечаток позвоночника. Синтия сделала несколько снимков, каждый раз передвигая аппарат и оглашая окрестности грозным выкриком «включаю». Сама она при этом скрывалась от излучения за свинцовым экраном.Как только она закончила, вся команда вернулась на исходные позиции и снова занялась делом.Парочка чрезмерно рьяных интернов (Коган всегда путал их имена) принялась засыпать больную вопросами. Та отвечала преимущественно гримасами и стонами.Интерн № 1: Вы знаете, где находитесь и как сюда попали?Интерн № 2: Простите, мисс, у вас есть аллергия на лекарственные препараты?Интерн № 1: У вас есть аллергия на антибиотики? На пенициллин?Интерн № 2 (тыкает в ногу девушке иголкой): Вы что-нибудь чувствуете?Интерн № 1: Мисс, мне придется провести ректальный осмотр. Вы не возражаете?— Доктор, давление 80 на 60. И пульс 150, — вставила Пэм.— Понял. — Коган повернулся к старшей сестре. — Как ее хоть зовут-то, вы узнали?Пэм заглянула в документы, оставленные врачами «скорой помощи»:— Кристен. Кристен Кройтер.— Кристен! — обратился к пациентке Коган. — Вас ведь Кристен зовут?Она не ответила. Просто опустила веки в знак согласия.— Ну хорошо. Я — доктор Коган, а это доктор Ким. Мы будем вас лечить. Вы попали в аварию, и вас привезли в больницу. Вы меня хорошо понимаете?Кислородная маска приглушила стон, прозвучавший, с точки зрения Когана, достаточно утвердительно.— Тогда у меня к вам несколько вопросов, а потом я вас быстренько осмотрю, чтобы поставить диагноз. Хорошо?Девушка застонала, пошевелилась и с трудом произнесла:— Больно очень!— Я знаю, знаю. — Коган взял ее за руку. — Я стараюсь тебе помочь. Только если мы тебе сейчас дадим лекарство, ты не сможешь нам показать, где болит. А нам нужно, чтобы ты показала, где болит, мы тебя полечим, и болеть перестанет.Коган посветил фонариком девушке в глаза.— Зрачки одинаковые, на свет реагируют хорошо.Теперь нужно было проверить работу легких.— Вдохни поглубже, пожалуйста, Кристен.Коган приложил стетоскоп к груди пациентки. Девушка морщилась от боли при каждом вздохе. Но хрипов слышно не было.— В легких чисто, работают нормально, — сказал он реанимационной бригаде и повернулся к Кристен: — Дышать больно?Ей тяжело было говорить, и Коган предложил просто сжимать его руку. Это же нетрудно, правда?«Да, нетрудно».Коган начал исследовать грудную клетку. Кожа у Кристен была горячая и влажная от пота, на лбу выступила испарина. Врач осторожно нажимал на каждое ребро. Внезапно девушка закричала, впившись ногтями в ладонь Когана. Он сразу же перестал давить.— Все, все, прости.Коган легонько дотронулся до левой части живота. Девушка застонала, закрыла глаза и сказала:— Не надо!— Боли в левой верхней части брюшины, возможно, перелом нижних ребер, — сообщил реаниматологам Коган.Синтия, радиолог, вернулась с готовыми снимками.— Спасибо большое! — Коган взял пленки. — Кристен! — позвал он.Девушка открыла глаза.— Ты молодчина! Я сейчас уйду ненадолго, нам с доктором Кимом надо посмотреть, что там у тебя внутри творится, а Пэм останется с тобой. Она о тебе позаботится. Мы скоро вернемся.Коган еще раз проверил давление и пульс. Без изменений. Он перешел на другой конец комнаты, где доктор Ким уже рассматривал снимки грудной клетки Кристен. В первую очередь их интересовали легкие. Белое — это воздух. Черное — пустота, неработающее легкое.На снимке легкие были белыми.— Пневмоторакса нет, — сказал Ким. Коган и сам видел, что легкие не схлопнулись. — Зато есть трещины в ребрах. Слева, с девятого по одиннадцатое ребро. Вот поэтому ей и дышать трудно.Трещина в ребре — штука ужасно болезненная. Она способна превратить взрослого мужика в ревущего младенца.— Похоже, нашли, — сказал Ким, разглядывая снимки шеи и таза. — Шейные позвонки целы, кости таза — тоже.— Доктор, — с тревогой в голосе окликнула Когана старшая сестра, — у нее давление падает. И тахикардия нарастает.Обернувшись, хирурги дружно уставились на мониторы. Систолическое давление 80. Пульс 170. Гемоглобин 12.Киму стало не по себе. Он глянул на Когана. Обоим пришла в голову одна и та же мысль.— Ну что, я промою?— Нет, лучше я сам.Коган вернулся к столу и потребовал инструменты для промывания брюшной полости.— Быстренько! — Говорил Коган по-прежнему спокойно, но вся бригада немедленно перешла на авральный режим. Все знали его манеру. Коган спешил только тогда, когда того и вправду требовали обстоятельства. Не то что некоторые.«Промывкой» они называли перитонеальный лаваж. В брюшную полость впрыскивали физраствор, а потом откачивали. Если в откачанном физрастворе обнаруживалась кровь, значит, у больного внутреннее кровотечение. Коган сделал в области пупка надрез и вставил в него тонкую трубочку. Затем подсоединил трубочку к шприцу с физраствором, затем, надавив на поршень, медленно ввел жидкость в брюшную полость и снова выкачал обратно.Жидкость в шприце была ярко-алой.— Сильное кровотечение. — Коган передал шприц медсестре и добавил: — Ну что ж, дамы и господа, похоже на разрыв селезенки. Давайте сюда кровь для переливания, шесть доз, физраствору побольше, и бегом в операционную.Вся бригада засуетилась вокруг больной. Нужно было переложить девушку на каталку и не забыть флаконы для капельницы.— Кристен, — сказал пациентке Коган, — ты молодчина. С тобой все будет хорошо. Но нам нужно перевезти тебя наверх. Там мы сможем разглядеть то, что у тебя внутри, поближе. Если понадобится. Где твои родители? Нам нужно их согласие на операцию. Им можно позвонить?Коган знал, что девушка не в силах ему ответить. Но он обязан был хотя бы попытаться найти родителей несовершеннолетней больной и получить их согласие на операционное вмешательство.Кристен не поняла, чего от нее хотят, и закрыла глаза.— Так, ладно, поехали, — громко скомандовала сестра Вексфорд. — Доктор Ким, вы спереди или сзади?Доктор Ким взялся за каталку, Пэм подталкивала ее сзади. Все, на этом работа бригады была окончена. Теперь девушка официально поступала в распоряжение доктора Когана.Глава 2Ну почему сегодня?31 марта 2007 года, 16.25Инспектору Хэнку Мэддену ужасно жарко. Он стоит на самом солнцепеке перед скамейками для болельщиков и утирает пот со лба. Сегодня суббота. Вот пекло, и это в марте! Башка прямо раскалывается от боли. Это все из-за жары и из-за того, что на поле траву покосили. У инспектора аллергия на этой неделе совсем разыгралась, но он все равно не уходит. Еще бы. Ведь на поле подает его сын, ученик только что отремонтированной средней школы Ля-Энтрада в Менло-парке. Там, на поле, идет первый матч младшей лиги округа.Мальчишка с битой встает на свое место. А походка-то какая! Небось думает, что он Берри Бондс. Ага, и такой же нахальный. Мэдден ухмыляется. Ничего, вон выходит его сын. Встает в позицию, прямо как Грег Меддакс. Его сын, Генри. Друзья зовут его Чико, потому что у его матери есть испанские корни. Парню нравится Меддакс, уж это-то инспектор знает. Двенадцать лет. Знает назубок счет любого матча за всю историю бейсбола. И карточки всех игроков у него есть. Бросает он отлично. Двигается что надо. Боец.Арбитр поднимает руку. Питчер готовится подавать.Как Мэдден любит эти мгновения! Виду не показывает, но наслаждается каждым движением. Какая мощь в этом броске! Мэдден улыбается после каждого иннинга. Улыбается, когда к нему подходят другие родители и хвалят его сына. И все же, как правило, он просто молча наблюдает за игрой, сунув руки в карманы, и старается сохранять непроницаемое выражение лица. Ему около шестидесяти. Худощавый. Маленькая голова, редеющие седые волосы, которые он аккуратно зачесывает назад. Аккуратные усики.Много лет назад, мальчишкой, он вот так же стоял у скамеек болельщиков. А сам играть не мог. До сих пор тяжело об этом вспоминать. Полиомиелит. Теперь одна нога у него короче другой и стопа совсем не слушается. В школе его все дразнили Хромоногом.Он четырнадцать лет вкалывал, пока не дослужился до инспектора сыскной полиции. Всего четырнадцать, как он любит говорить. Нет, он не озлобился за эти годы. Наоборот, трудности его закалили. Он лучше подготовлен и знает куда больше, чем любой из его сослуживцев. И первым делом Мэдден постарался привить сыну свое отношение к работе.Когда бейсбольный сезон заканчивается, они с сыном смотрят записи игр высшей лиги, а потом едут за город и сын подает ему мячи. Беда только, что Мэдден — плохой кетчер. Чуть-чуть влево или вправо — и он уже не может поймать мяч. Генри очень расстраивается и смущается, когда видит, как отец неловко ковыляет по полю. Тупит, короче.— Я и без тебя знаю, что я нескладный. А ты подавай так, чтобы мне не надо было скакать за мячом.И тренировки не прошли даром. Теперь сын подает так, что кетчеру даже на сантиметр отодвигаться не приходится. После каждого аута Генри оглядывается на отца, и тот одобрительно кивает. Ничего не говорит, даже не улыбается, просто кивает. И вдруг в середине третьего иннинга у Мэддена пищит пейджер.Инспектор морщится. Джефф Биллингс, коллега из отдела. Мэдден достает мобильник и набирает номер.— Что стряслось? — спрашивает он, когда Биллингс снимает трубку.— Ты сейчас где?— На бейсболе. У меня пацан играет. Сегодня чемпионат открывается.— Тебя Пит ищет. (Пит — это их начальник, главный инспектор Пит Пасторини.) Ты чего трубку не берешь?— Не хотел отвлекаться.— О как.— Вот так вот.— Короче, ему пару часов назад позвонил кто-то из прокуратуры, и он потащился с кем-то разговаривать.— С кем?— Да там родители какие-то, говорят, их девчонку врач изнасиловал.У Мэддена сразу же пересыхает в горле. Сердце пропускает удар. Вот так всегда. Стоит ему только услышать, что в деле замешан врач. И ничего тут не поделать. А хуже всего, что и про это Биллингс знает. Сердце стучит все чаще. Мэдден делает глубокий вдох и поворачивается к полю. Еще одна подача. Генри не дал сегодня отбить ни одной. «Вот черт, — думает Мэдден. — Ну почему обязательно сегодня? Почему сейчас?»— Так ты ж дежурный, — говорит он Биллингсу. — Чего ты это дело не взял?Теоретически на дежурстве вся их смена. На практике они договорились, что каждый дежурит в определенные часы выходного дня. Так хоть кто-то будет трезвым и явится вовремя, когда поступит срочный вызов.— Шеф хочет, чтобы ты приехал, Хэнк. — Биллингс умеет скрывать свои чувства. Он завидует Мэддену, но виду не показывает. Слышно только, что он немного раздражен. — Не спрашивай почему, я все равно не знаю. Но очень хочет.Если шеф затребовал его, значит, дело серьезное. Значит, Биллингс, с его точки зрения, слишком зелен, чтобы этим заниматься.— Ладно, — говорит Мэдден. — Куда ехать-то?Глава 3Раздели воды Красного моря10 ноября 2006 года, 12.34Коган вышел из операционной.— Доктор Ким, позвольте вас поздравить, — сказал он. — Если из вас не выйдет толкового хирурга, вы вполне можете податься в портные.— Вы не поверите, — ответил Ким, который зашивал разрез, — я сам об этом подумываю.Коган подошел к раковине, снял маску, с трудом стащил резиновые перчатки и сбросил хирургический халат. Руки и лицо нужно было помыть сначала горячей, а потом холодной водой. Закончив, Коган внимательно изучил свои туфли и оттер оставшиеся на них капельки крови бумажным полотенцем. Он всегда так делал, если предстояла встреча с родственниками пациента.— Они в коридоре ждут, — сказала ему дежурная сестра Джули, женщина лет тридцати, необыкновенно красивая, но унаследовавшая от отца короткие, «страхолюдные», как она сама выражалась, ноги. — Оба, отец и мать.В такой поздний час на этаже почти никого не было. Только основной костяк команды.— Страховка у нее есть? — спросил Коган.— Да, ее страховку компания отца оплачивает.— Слушай, а у тебя случайно этих твоих пакетиков травяного чая не осталось?Джули улыбнулась:— А что мне за это будет?— У меня печенье есть.— Какое?— Домашнее. С шоколадной крошкой. Помнишь О'Даера? Ну, того, что подрался вчера ночью? Это меня его жена подкупить пыталась.Джули задумалась, потом заглянула в ящик стола и сказала:— Повезло тебе, Коган. Абрикосовый будешь?— Буду. Я сейчас.Он нажал на кнопку, открывающую дверь операционного блока, вышел в коридор и подошел к паре, сидевшей на ободранном диванчике с виниловой обивкой.— Мистер и миссис Кройтер?Они взволнованно вскочили.— Это мы.— Здравствуйте, я доктор Тед Коган. Хирург. Давайте присядем.Эти двое, наверное, могли бы и стоя поговорить, но вот Когану очень хотелось сесть. Последние два с половиной часа он провел на ногах.— Ваша дочь попала в аварию. Почему, мы, к сожалению, точно не знаем. Врачи «скорой помощи» сообщили нам, что ее машина налетела на бордюр и врезалась в телефонную будку. — Коган помолчал пару секунд, давая им время переварить эту информацию. — Когда ее привезли, мы поняли, что у нее внутреннее кровотечение, и отвезли ее в операционную. У Кристен разрыв селезенки, нам пришлось ее удалить. Операция прошла успешно, состояние стабильное. Несколько трещин в ребрах, есть ушибы и порезы, но это ерунда. В целом все неплохо. Ее уже сейчас переводят в палату.— То есть с ней все хорошо? — спросила мать девушки.Чем дальше, тем больше Коган судил о людях не по их внешности, а по темпераменту. Да, разумеется, он замечал красивых женщин, но главный вопрос, который он себе задавал, — будут ли проблемы?С этой парой, похоже, проблем не будет. На женщине был нейлоновый теплый костюм в сиреневую и зеленую полоску. Найковские кроссовки. Так можно одеться, когда едешь за покупками. Муж в костюме и в галстуке. Бизнесмен, наверное. Одет тускло. «Надо же, — подумал Коган, — он, видать, без привычной брони на людях вообще не появляется. Даже в два часа ночи». Миссис Кройтер была стройна и подтянута. Короткая стрижка, темные брови, красные, опухшие от слез глаза. На вид лет сорок, как и мужу. Мистер Кройтер был лыс, но это его не портило — в нем чувствовалась выправка военного. Правильные черты лица, голубые, как и у жены, глаза, только более яркие, более взволнованные. И терпения в этих глазах побольше. «Из тех, что в детстве играют в футбол просто потому, что так надо», — подумал Коган.— Миссис Кройтер, ваша дочь получила очень серьезную травму. Однако, если все пойдет по плану, Кристен должна поправиться.— То есть все будет хорошо?— Вашу дочь только что забрали из операционной. Нам пришлось удалить селезенку. Операция прошла удачно. И пациентка чувствует себя удовлетворительно.Муж перегнулся через жену, сидевшую ближе к врачу, и протянул руку:— Билл Кройтер. — Голос у него был низкий и уверенный.Коган ответил на рукопожатие.— Вы сказали, вас зовут Коган?— Именно так.— Вы сами оперировали?— Да.— Селезенка — это важный орган?— Да, она фильтрует кровь и защищает организм от бактериальной инфекции. Человеческое тело, в особенности тело взрослого человека, может функционировать и без нее. Однако риск всегда есть. Мы ввели вашей дочери лекарства, которые защитят ее, пока организм ослаблен. Самую большую опасность сейчас представляет стрептококковая пневмония. Придется принимать антибиотики до двадцати одного года. И серьезно относиться к простудам и гриппам.Они еще немного поговорили. Родители задавали вопросы, Коган старался отвечать как можно более подробно и доходчиво. Постоянно приходилось повторять уже сказанное. Обычная история, когда говоришь с родственниками. Они не доверяют врачам вообще и тому, с кем говорят, в частности, но если все время твердить одно и то же, они начинают верить услышанному. А в конце, понятное дело, самый главный вопрос: к ней можно?— Конечно, — ответил Коган. — Но только на минутку, ладно?Он объяснил, что посторонним людям находиться в послеоперационной палате не рекомендуется. Утром Кристен переведут в обычную палату, и там они смогут быть рядом с ней сколько угодно.— Подождите минуточку, я посмотрю, как там ее устроили. Если у вас возникнут вопросы завтра, сестры помогут вам со мной связаться.Коган снова ушел в операционный блок. Над кнопкой, открывавшей автоматические двери, висела большая красная табличка: «Посторонним вход воспрещен. Без халатов не входить».— Проснулась? — спросил он Джули.— Нет пока. На, — она протянула ему чашку с чаем, — не обожгись.— Спасибо!Он сел в кресло рядом с ее столом и уставился в пол, прихлебывая чай. Интересно, сколько еще удастся поспать? Если быстро закруглиться с родителями и лечь минут через пятнадцать, то часа три, может, даже три с половиной.— Тед, ты когда-нибудь в спа-салонах был?Он поднял голову:— Чего?— В спа-салоны ходил когда-нибудь?— А, да. С бывшей. Она свято верила в то, что деньги надо вкладывать в себя, любимую.— А один никогда не ходил?— Нет.— А если бы ты хотел с кем-нибудь познакомиться?— И что, для этого надо в спа идти?— Ну да.Коган пожал плечами:— Сходи лучше в наш клуб.— Там все на тебя глазеют. Как в мясном отделе.— Зато шансов больше.— Не хочу я идти туда, где все друг на друга пялятся. Это…— Неромантично.— Вот-вот.Коган сказал, что ей придется как-то это пережить. Потому что после свадьбы место, в котором Джули нашла себе мужа, уже не будет иметь никакого значения. Где бы встреча ни состоялась, со временем она покажется романтической. Или не покажется. Все зависит от того, чем дело кончится.— Я со своей бывшей познакомился на подъемнике на горнолыжном курорте. Очень романтично. И что? На фига это теперь надо?Она сочувственно кивнула и спросила:— Короче, в спа ходить не стоит?Коган рассмеялся. Она уже и без него все решила.— Да ладно, почему бы и нет? — сказал он, вставая. — Слушай, а что это у нас в пятой творится?Оба посмотрели на окошко в двери пятой операционной. За окошком шумели и суетились.— Кто там? — спросил Коган.— Доктор Беклер. У нее пациентка по «скорой», желчный пузырь.— Да ты что? Свирепствует?— Ага. Во всяком случае, свирепствовала, когда я туда последний раз заглядывала.— Пойду посмотрю.— Осторожней там. Не нарывайся.Коган отхлебнул чаю, надел маску и вошел в операционную. В комнате было пять человек: хирург Энн Беклер, врач-стажер, анестезиолог, медсестра и пациентка, женщина необъятных размеров. Тело пациентки было распростерто на операционном столе, в животе справа зияла большущая дыра — Беклер сделала пятнадцатисантиметровый разрез.— Ты че, края удержать не можешь? — орала на своего стажера Беклер.Стажер пытался удержать края разреза, чтобы Беклер могла ощупать внутренности и при этом видеть, что именно она щупает. Вернее, стажер пытался вернуть на место ранорасширитель, слетевший с хитроумного изобретения под названием ретрактор Букволтера — железного круга, нависавшего над пациенткой. К кругу крепились несколько небольших расширителей, разводящих края раны и позволяющих заглянуть внутрь.Когда Коган был студентом, такого приспособления еще не придумали. Края приходилось удерживать «вручную», то есть самому тянуть «крючки» в разные стороны. Сейчас это было бы очень некстати, поскольку размеры пациентки предполагали недюжинную силу того, кто тянет хотя бы пару минут без передышки. А стажер Эван Розенбаум по прозвищу «Будудоктором», надо сказать, недюжинной силой не обладал. Двадцатидевятилетний худенький парень с Лонг-Айленда ростом 165 сантиметров был известен тем, что родители на день рождения подарили ему машину с надписью на номере «будудоктором». Розенбаум все свободное время посвящал игре в гольф, стараясь, по всей видимости, тем самым восполнить недостаток хирургического мастерства. Эван искалечил уже человек двадцать, зато на поле для гольфа ему не было равных. Многих коллег-хирургов спортивные достижения Розенбаума впечатляли куда больше, чем его успехи в операционной.— Все, готово, — ответил начальнице Эван-Будудоктором.Ему наконец удалось установить ретрактор в правильное положение. Раздвинуть края раны он собирался вручную. Коган прикинул вес пациентки. По самым приближенным расчетам выходило никак не меньше 150 килограмм. Каждая складка жира была толщиной сантиметров тридцать. С тем же успехом бедный Розенбаум мог бы попытаться разделить воды Красного моря и заставить его расступиться. Море, правда, в этом случае было скорее белым, чем красным.— Чего тебе надо, Коган? — Беклер даже не оглянулась на Теда.— Спасибо, Энн, мне ничего не нужно. У меня и так все отлично. А ты как поживаешь?— Слышь, галерка, вали отсюда. Тут и без тебя трындец полный.Энн Беклер всегда пребывала в состоянии «трындец полный». Коган полагал, что это для нее — единственный способ комфортного существования. Ей просто необходимо было затерроризировать окружающих до такой степени, чтобы их трындец стал еще полнее, чем ее собственный. С подчиненными, то есть медсестрами и стажерами-подхалимами вроде Розенбаума, это получалось легко. На хирургов же ее тактика действовала значительно хуже, поэтому приходилось использовать более продвинутые методы, причем женское обаяние стояло в этом списке на последнем месте.«Интересно, — часто думал Коган, — стал бы я мириться с ее поведением, будь она посимпатичнее?» Высокая, стройная, с большими зелеными глазами и нежной кожей — нет, уродиной ее назвать было нельзя. Но в нерабочее время одевалась Беклер подчеркнуто асексуально, напяливая на себя какое-то почти мужское барахло. Чем дольше она общалась с другими хирургами — практически все они были мужчинами, — тем более мужским становилось ее поведение и манера говорить. Однако в душе она по-прежнему считала себя женщиной и яростно отстаивала свои феминистические убеждения. И потому Когана, выпускника Гарварда и приверженца старомодных взглядов на отношения полов, она считала воплощением вселенского зла.Разумеется, он с этой оценкой согласиться был не готов.— А что происходит? — спросил Коган.— Твою мать! — Беклер его вопрос просто проигнорировала. — Да посвети же ты сюда! Ты точно уверен, что ей его не удаляли?— Доктор, я сам проверял, — ответил анестезиолог. — В карте об этом ни слова.— Так проверь еще раз! Тут же кругом швы! Хрень какая-то.Коган взял у анестезиолога карту. Понятно, чего Беклер так бесится. У пациентки на пузе уже четыре шрама от предыдущих операций. Два после кесарева, один после удаления аппендикса. Происхождение последнего было туманным.— И что не так, Энн?— Дай карту, я сама посмотрю.Коган протянул ей бумаги:— Здесь ни слова об удалении желчного пузыря.— Бля.— Она что, пузырь найти не может? — шепнул Коган медсестре.— Ага.— Энн, взяла бы ты лапароскоп.— Если бы Розенбаум не был таким задохликом, никакая камера бы не понадобилась.— И что теперь? Розенбаум задохлик, а я тебе помогать не собираюсь. Бери лапароскоп.Беклер злобно глянула на него, потом на остальных, тех, что ждали ее решения. Другого выхода не было, и она это уже поняла.С виду лапароскоп похож на железную трубочку. С его помощью можно свести операционное вмешательство к минимуму. В брюшной полости проделываются четыре дырочки. В одну просовывают камеру лапароскопа, в остальные три — хирургические инструменты. Хирург проводит операцию, глядя на экран телевизора, и, чисто теоретически, больного можно выписывать через два дня после операции, а не через пять, как обычно.— Левее, — скомандовала Беклер.Все посмотрели на экран. Розенбаум водил камерой в области под печенью, там, где полагалось быть желчному пузырю. Он трижды прошелся взад-вперед. Коган не видел пузыря. Но если карта говорит, что должен быть пузырь, значит, он на месте. Наконец Коган его увидел и ткнул пальцем в экран:— Вот он.— Где? — спросила Беклер.— На стенке печени.Розенбаум подвел камеру поближе к тому месту, на которое указывал Коган, приподнял лапароскопом печень и немного сдвинул ее в сторону. И действительно, пузырь обнаружился. К стенке печени прилепилась коричневая масса жутковатого вида.— Вот это да! Офигеть! Он прям приклеился! — сказал Розенбаум.— Дрянь какая, — прошипела Беклер.Улыбки Когана под маской никто не заметил, но глаза его светились от удовольствия.— Ну вот и ладушки, а мне пора на боковую. Благодарю за прекрасно проведенный вечер. Энн, ты, как всегда, обворожительна. Всем доброй ночи.— Доброй ночи, Тед, — отозвалась медсестра.— Доброй ночи, Энн.Беклер не ответила, лишь велела:— Келли, давай зажим.Коган подумал, не пожелать ли Беклер доброй ночи еще раз, но решил, что не стоит. Хватит с него на сегодня развлечений. Да и Беклер его игры явно не доставляли удовольствия.Глава 4Выяснение отношений31 марта 2007 года, 16.30Дом находится совсем рядом с Мидлфилд-роуд, в районе, который называется Старые Дубы. В этих Дубах даже шлагбаум на въезде. Рядом Менло-парк и школа Менло-Атертон. Мэддену это место знакомо. Святой землей его, конечно, не назовешь. В девяностых местная семинария продала двадцать два акра пустошей застройщикам за двадцать два миллиона долларов, чтобы избежать разорения. И разумеется, семинарию местные жители тут же обвинили в том, что они продали душу дьяволу.Менло-парк расположен точнехонько посередине между Сан-Франциско и Сан-Хосе. В 60-е и 70-е этот пригород рос довольно медленно, поскольку жители бдительно охраняли свое право на чудесный вид из окна и возможность не толкаться в пробках. Однако с появлением Кремниевой долины и расцветом Интернета в регион влили много денег и писали о нем не переставая, так что темпы роста быстро изменились. Цены на землю взлетели до небес. Купить немногочисленные свободные участки в поселке застройщики не смогли, и скромный район Менло-парк, зажатый между старым районом Атертон с севера и ультралевым университетским кампусом Пало-Альто с юга, приобрел черты обоих соседей. Наверное, поэтому, думает Мэдден, жители поселка Старые Дубы — приземленные снобы. Все из-за географического положения.Подъезжая к нужному дому, Мэдден замечает стайку ребятишек в конце улицы. На них шлемы и наколенники для игры в хоккей на траве, но что-то их, по всей видимости, отвлекло, потому что на воротах никто не стоит.Мэдден опускает окно:— Здорово! Что случилось?Они щурятся, с любопытством разглядывая его.— Там тетка кричала, — отвечает пацан в дорогой серебристо-зеленой толстовке бейсбольной команды Сан-Хосе, точной копии взрослой формы. Парень выше остальных, но и ему не больше одиннадцати.— По-моему, это миссис Кройтер, — говорит другой, он в майке команды Феникса.— Они, наверное, выясняют отношения, — добавляет вратарь, крепенький коротышка, каким и положено быть вратарю.Мэдден улыбается. Парень нахватался взрослых слов. Дочке Мэддена десять, и она тоже иногда повторяет за папой кое-какие выражения. Мэддена это всегда смешит, даже если слова для десятилетней барышни и неподходящие.— А вы тоже из полиции? — Мальчишка кивает на вполне гражданскую машину Пасторини, припаркованную перед домом: — Они чего, подкрепление вызвали?Мэдден не отвечает.— Слушайте, ребята, вы Тимми Гордона не знаете случайно? — спрашивает он, и мальчишки качают головами. — Ну так вот, чтоб вы знали, Тимми было как раз лет десять, когда его сбила машина в трех кварталах отсюда. Ему ногу пришлось отрезать. Так что давайте-ка валите с дороги в парк.Он надеется их напугать как следует, но дети смотрят на него как на придурка. Мэдден знает, что они думают: «Это закрытый поселок, на въезде шлагбаум, улица не центральная, тут тупик, кто ж будет тут гонять средь бела дня?»— А вы кто? — решительно интересуется вратарь.— Неравнодушный гражданин, — отвечает Мэдден, осторожно двигая машину с места. — Ну-ка, разойдись.Он паркует машину не на обочине, а позади одной из двух машин на дорожке у дома, той, что подешевле и постарше, «ауди» А4, купе. Рядом стоит седьмая «БМВ». Наверное, хозяина.Дом притаился в самом конце тупика, большой, двухэтажный, в деревенском стиле. Похож на ранчо, только вот широкая лужайка перед домом самая обычная. Чтобы увидеть всякие изыски, надо проехать еще пару километров к северу, в Атертон. Вот там живут настоящие богачи, и всегда жили, с самого начала девятнадцатого века. Тогда толстосумы из Сан-Франциско вроде Факсона Дина Атертона начали строить себе поместья. Это место в те времена называлось Светлые Дубы. В городе летом было прохладно, а здесь потеплее. Биллингс эти дома называет вкладышами. Они спрятаны за высоченными цементными заборами или кустами, и так сразу, с дороги, их не разглядишь.Здесь тоже есть кусты, они обрамляют дорожку к дому, прорезая идеально подстриженный газон. Поначалу даже непонятно, о чем говорили мальчишки. Все тихо. И вдруг возле самого дома Мэдден слышит рыдания. Приглушенные, но жуткие и безутешные. Теперь ясно, почему Пасторини его искал: выяснение отношений закончилось плохо. Совсем плохо.Мэдден негромко стучит в дверь. Не заперто. Мэдден входит и оказывается в просторной прихожей с высокими сводчатыми потолками. Изящная хрустальная люстра освещает столик красного дерева и впечатляющую корзину с искусственными шелковыми, с виду вполне живыми, цветами. В конце коридора Мэдден видит лысеющую голову над спинкой дивана и Пасторини, быстро шагающего по комнате туда-сюда. В одной руке у шефа банка диетической колы, в другой — мобильный телефон. Где-то справа квакает полицейская рация. Пасторини что-то говорит в трубку, и женские завывания сразу же стихают. Пару секунд ничего не слышно, а потом женщина снова начинает бормотать что-то вроде: «Я говорила ему, не надо полиции. Я же говорила… Черт бы его подрал!»Плач смолкает. Пасторини поднимает голову и видит Мэддена, застывшего посреди прихожей. Мрачно кивает, закончив разговор, захлопывает крышку мобильного и машет кому-то, кого не видно за дверью. В поле зрения появляется патрульный. Пасторини наклоняется к дивану и произносит:— Простите, бога ради, мистер Кройтер, я должен отлучится ненадолго. Мой сотрудник приехал. Священник уже в пути.Подойдя к Мэддену, он крепко берет его за локоть:— Пошли. Давай снаружи поговорим.Такого зловещего выражения лица Мэдден у шефа еще ни разу не видел. Пасторини — мужик здоровенный и весьма импозантный, вот только нервный очень, и это несколько портит впечатление. Говорят, в нем погиб оперный певец. Круглый, как тумба, грудная клетка огромная, ножки коротенькие, черные вьющиеся волосы гладко зачесаны назад. Когда он орет через всю комнату на кого-нибудь, слышно, что у него хороший тенор. В этих случаях Биллингс, главный шут их подразделения, обращается к нему исключительно «Лучано» или «Маэстро» и копирует итальянский акцент. Все, кроме самого Пасторини, находят это смешным.— Я те покажу «лучану», — грозно обещает он. Бог его знает, что это значит.Пасторини постоянно рассуждает о вреде кофеина.— Как думаешь, я очень нервный, Хэнк? Может, надо поменьше кофе пить? (Хэнк Мэдден — его правая рука.)И он старается, правда. Только способ у него странный. Пасторини просто переключается с одной формы кофеина на другую. С эспрессо на американо, к примеру, или — это последнее веяние — с фрапучино на диетическую колу. Вместо пяти чашек фрапучино — восемь-десять бутылок диетической колы в день.— Здорово, Пит. Что тут у вас? — спрашивает шефа Мэдден, когда они выходят на крыльцо.Пасторини замечает чугунную ажурную скамейку и устремляется прямиком к ней. Вообще-то места тут должно хватать двоим, но Пасторини занимает почти все сиденье.— Ща расскажу, — тихо говорит он и шумно выдыхает. — Звонят мне пару часов назад из прокуратуры. Кроули собственной персоной. И просит оказать ему услугу. Говорит, что знает этих людей, это, мол, его друзья, и они утверждают, будто их шестнадцатилетнюю дочку в конце февраля изнасиловал врач.Он молчит, ожидая реакции, но Мэдден на этот раз волнения своего ничем не выдает.— Так это я уже слышал.— Ну, короче, он мне говорит, что сюда поехали копы снимать показания, и просит проследить, чтоб все было как надо. Казалось бы, что такого? Только когда я приезжаю, этот парень, Кройтер, тут же начинает нагнетать. Типа, у него охренеть какие связи и вообще большой опыт общения с полицией. Он в какой-то страховой вкалывает. Расследует мошенничества со страховками. Отсюда и знакомство с Кроули.Мэддену плевать на всю эту политику. Ему важно одно: есть ли труп. Но своего шефа Хэнк знает давно, и раз Пасторини рассказывает историю в такой последовательности, значит, это важно. Может, ему так легче.— А чего он целый месяц молчал? — спрашивает Мэдден.— Сейчас объясню.Пасторини отпивает из банки, переворачивает ее, трясет, пытаясь добыть последние капли диетической колы.— Девчонка вела дневник, — продолжает он. — Она стала хуже учиться, и мамаша пару дней назад решила покопаться в ее комнате, выяснить, в чем дело. Ну и нашла блокнот.— Она написала в дневнике и никому не сказала.— Не совсем. Она написала, что занималась с врачом сексом, про изнасилование ни слова.Вот теперь Мэдден окончательно запутался.— Фишка в том, что она была пьяная, — говорит Пасторини. — Родители считают, он воспользовался ситуацией. Может, так, а может, нет. Я им объяснил, что мы по-любому заводим дело об изнасиловании.В Калифорнии половая связь с несовершеннолетними запрещена законом и автоматически рассматривается как изнасилование.— А до этого она половой жизнью жила?— Нет. И Кройтеры получили справку, что она лишилась девственности.— Красота! И что, они в больнице развлекались?— Нет, у него дома.Пасторини снова пытается сделать глоток из пустой банки.— Ну вот. В общем, опросили мы родителей, надо за девчонку браться, чтобы она все подтвердила. Отец пошел наверх за ней, а она не выходит. Поначалу Кройтер, Билл его зовут, пытался ее уговорить открыть дверь. Выходи, мол, солнышко, с тобой поговорят дяди полицейские, они хорошие. Короче, обычная бредятина. Она не отвечает, папаша начинает злиться. И давай орать, что он сыт ее фокусами по уши, чтобы она вырубала музыку и выходила. Мне надоело, и я решил сам попробовать, какой-никакой опыт у меня есть, две дочери все-таки, обе подростки. Все равно не выходит. И тут я понял, что дело плохо, и велел патрульному ломать замок.Заходим. В комнате — никого. Колонки компьютера аж трясутся, а самой девчонки не видать. Ну, мы было решили, что она дала деру, вылезла в окно или еще как смылась. А потом один из копов заглянул в ванную. И когда он сказал «господи боже», то я понял, что дело совсем плохо.— Совсем?— Хэнк, она повесилась на кронштейне для душа.— Мамочки мои!Пасторини качает головой, тупо глядя в пространство, и делает еще один воображаемый глоток.— Ей пару недель назад семнадцать исполнилось…Мэдден оборачивается. Ватага тех самых ребятишек внимательно их разглядывает. Они больше не торчат на въезде в тупик, а слоняются по улице и неубедительно притворяются, будто им нет до происходящего никакого дела.— Слушай, Пит…— Чего тебе?— Она хоть записку оставила? Объяснила, что случилось?Пасторини рассеянно кивает. Он почти не слушает Хэнка.— На столе. Что-то я там видел такое. Стишок какой-то, по-моему.— Стихи?— Ага. На компьютере распечатала. И что-то еще снизу от руки приписала.— Что?Пасторини поднимает голову и горько усмехается.— Тебе понравится, — говорит он.— Ну?— Она написала: «Я не буду жертвой».Глава 5Харизма Киану Ривза10 ноября 2006 года, 5.45Утро началось не с рассвета, а с телефонного звонка. В комнате было всегда темно, и потому он обычно не знал, день теперь или ночь, проспал он пятнадцать минут или три часа. Поэтому, сняв трубку, Коган первым делом спросил:— Который час?— Без четверти шесть утра. Пора вставать и радоваться жизни! — Слава богу, это оказалась Джули, а не дежурная медсестра с послеоперационного этажа.— Погоди, только глаза разлеплю. — Глаза у Когана ну никак не открывались.— Точно тебе говорю, Коган, тебе обязательно надо сходить в спа-салон.— Найдешь такой, где тебя купают в кофе, и я сам прибегу.— А вот у меня отличное настроение.— Приятно слышать, что хоть у кого-то отличное настроение.— Вставай давай. Я и так дала тебе лишних пятнадцать минут поспать.— Как это мило!Коган повесил трубку, подошел к окну и поднял жалюзи. На улице только-только начало светать. Еще один унылый серый день. Хотя как знать, в Северной Калифорнии погода меняется быстро. Может, еще разгуляется. А к полудню и солнышко выглянет, и потеплеет. Коган принял душ и побрился. На все про все — двадцать минут.— Тебя Беклер искала, — сообщила Джули, едва он вошел в ординаторскую.— А ей чего надо?— Она не сказала. Слушай, ты не в курсе, что люди по утрам причесываются? Есть такая штука, расческа называется.— Это такой хирургический инструмент?— Да, новейшая разработка. Резко улучшает внешний вид, и никаких побочных эффектов.— Здорово. Надо будет попробовать. Я сейчас вернусь, только на девочку взгляну.Он прошел в послеоперационную палату, располагавшуюся напротив ординаторской. Да… вот это ночка была! В палате оказалось пятеро больных, включая ту самую толстуху, размерами превосходящую пациентку Когана раза в три. Их койки стояли рядом, отделенные друг от друга ширмой.И толстуха, и девушка крепко спали. Коган взял с подставки карту Кристен. Проверил жизненные показатели. Давление 110 на 60, пульс 80. Моча и баланс жидкости в норме. Все хорошо.— Привет, Тед! — В палату зашла дежурная медсестра, Джози Линг.— Доброе утро, Джози!Джози — китаянка, ужасно серьезная коротышка, и с чувством юмора у нее плоховато.— Похоже, ты легко отделался, а? Всего одна пострадавшая.Одной, с его точки зрения, было более чем достаточно. Даже многовато.— Что с анализами?— Сразу после операции гемоглобин 13, последний результат 13,6.— Отлично.Коган нагнулся и осторожно стянул с девушки одеяло. Однако недостаточно осторожно — девушка пошевелилась.— Доброе утро, Кристен, это снова я, доктор Коган. Как ты себя чувствуешь? Болит что-нибудь?Она сонно приоткрыла и тут же снова закрыла глаза.— Кристен, у тебя ничего не болит?— Вроде ничего, — ответила она.— Ты помнишь, что случилось и куда тебя привезли?— Я попала в аварию, и меня привезли в больницу.— А сам момент аварии ты помнишь?— Ага.— И что же произошло?— Кто-то повернул прямо передо мной.— Тебя подрезали?Кристен кивнула. Она уже совсем проснулась. Ее слегка подташнивало, но в голове прояснилось. Коган объяснил ей, что она перенесла операцию. Что операция необходима была потому, что у Кристен было внутреннее кровотечение, а это очень опасно. Что пришлось удалить селезенку, которая разорвалась во время аварии.Кристен спросила, можно ли жить без селезенки.— Ну, могло быть и хуже. Можно вполне, но ты должна понимать: операция есть операция, это дело серьезное. Нам придется несколько дней тебя тут подержать, посмотреть, как пойдут дела. Поэтому здесь дежурит Джози. Мы с Джози друзья. Она за тобой приглядит пару часов, а потом переведем тебя в палату.Девушка взглянула на медсестру, потом снова на Когана.— Твои родители приезжали, — сказал он. — Заходили к тебе сразу после операции. Я им сказал, чтобы они ехали домой, потому что ты точно проспишь до утра.— Они сильно разозлились?— Да нет. Огорчились, конечно, но не разозлились.Она отвернулась и расстроенно пробормотала:— Теперь они мне машину ни в жизнь не дадут.— По-моему, сейчас это не главная из твоих проблем.— Просто вы папу не знаете.— Давай я проверю повязку — и спи дальше, — предложил Коган.— Ладно.Доктор еще немного стянул одеяло, приподнял пижаму. Бинты были чистыми и сухими. Коган аккуратно надавил на живот.— Отлично! — сказал он, снова укрывая Кристен.— А шрам большой останется?— Нет, небольшой. Сантиметров восемь. И совсем тоненький. Киану Ривза знаешь?— Лично нет. А в кино видела.— И как он тебе? — Коган улыбнулся.— Ничего.— Ну вот, он как-то попал в аварию на мотоцикле, и ему удалили селезенку. Так же, как и тебе. По-моему, он неплохо смотрится в плавках, а?— Наверное. — Она закрыла глаза, потом снова открыла и сказала: — Только это неважно. Он ведь звезда. У него харизма. Тут хоть пять шрамов, его ничего не испортит.Коган рассмеялся:— Ну так, может, у тебя тоже харизма есть, только ты об этом еще не знаешь.— Надеюсь, — ответила Кристен. — Она мне понадобится, потому что машины у меня теперь точно не будет.Глава 6Роковой порыв31 марта 2007 года, 16.57Девушка висела на кожаном ремне, спиной касаясь кафеля. Пасторини поразило, как близко были ноги от пола душевой кабинки. Сантиметров пять, не больше. Девушка залезла туда в сандалиях на высоченной платформе, а потом просто сбросила их. Одна сандалия валялась в углу, другая лежала прямо под телом. Оранжевые хипповые сандалии в цветочек.Пасторини поначалу ничего этого не видел. Он смотрел на пальцы, почти достававшие до поддона, и единственной его мыслью было: «Может, еще не поздно спасти?» Он кинулся вперед и попытался отцепить петлю ремня от кронштейна. Росту в Пасторини метр семьдесят, так что дотянуться и приподнять девушку достаточно высоко никак не получалось. Пришлось подключиться патрульному, он повыше.Девушку перетащили в комнату, положили на пол и начали делать искусственное дыхание. Минут десять старались завести сердце, хоть Пасторини и понял сразу же, как только коснулся ее губ, что все напрасно. Она была еще теплая, но умерла минут пятнадцать назад, не меньше. Родители кричали: «Господи, нет, нет, ну пожалуйста!» Наконец стало ясно, что тут уже ничего не поделаешь. Все будто замерло. Пасторини, стоя на коленях рядом с девушкой, поднял голову и посмотрел на Билла Кройтера. Тот прижимал к груди жену, тщетно надеясь защитить ее от невообразимого кошмара. Что тут скажешь?Пасторини дал им попрощаться, и патрульные отвели их вниз. Он поднял тело девушки, уложил на кровать и накрыл одеялом, которое нашел в шкафу. Теперь он сожалел, что сдвинул труп с места, сказал он Мэддену. Но смотреть, как она вот так просто валяется на полу, он тоже не мог. Раз уж все равно с крюка снял, можно и на кровать переложить, чего уж там.— Не в чем его винить, — говорит судмедэксперт Грег Лайонс. — Я сам бы так же поступил.Судмедэксперт стоит у кровати и натягивает резиновые перчатки. За его спиной монотонно щелкает вспышкой фотограф-криминалист Винсент Ли.— Здорово его проняло, — говорит Мэдден, успевший натянуть перчатки. — Он уже десять минут пустую банку колы сосет.— Все лучше, чем полную бутылку вискаря.— Тоже правда.Длинные светлые волосы Лайонс собирает в хвост, бородка аккуратно подстрижена, очки круглые и очень дорогие. В жизни не догадаешься, что он судмедэксперт. Больше всего Грег Лайонс похож на художника. Он отстегивает от кармана фонарик на прищепке и приступает к изучению тела. Лицо девушки совсем серое, губы посинели. Глаза закрыты, а рот слегка приоткрыт. Мэддену от этого не по себе. Лайонс — в прошлом врач «скорой помощи» — начинает осмотр с шеи. Классическая странгуляционная борозда, прямо над гортанью. Света от окна в комнате немного, но Мэддену все равно хорошо видно этот след. И все же Лайонс внимательно ведет фонариком вдоль линии, вглядываясь в каждый сантиметр. Прикасается к подбородку, закрывает девушке рот. Убирает руку — и рот немедленно открывается снова.— Уже коченеть начинает, — говорит Лайонс. — Ты давно тут?— Минут двадцать, двадцать пять, не больше.— А Бернс где? — Это Лайонс о напарнике Мэддена. Напарник на выходные уехал на озеро Тахо.— Он в Скво, на лыжах катается, — отвечает Мэдден.— Не знал, что он лыжник. Он же холод терпеть не может!— Это девушка его затащила. Но он согласен на такие подвиги только весной, когда на улице уже градусов десять тепла и под ногами каша.Лайонс кивает, приподнимает веки девушки и по очереди светит в каждый зрачок фонариком. Так и есть, рядом с радужкой красные сгустки, явный признак странгуляции. Лайонс осматривает щеки, носовые проходы, рот в поисках таких же кровоизлияний. Откидывает одеяло и внимательно изучает тело, вернее, те его части, которые не закрыты одеждой.Потом обводит лучом пятно в районе бицепса на правой руке — это синяк.— Кто-то ее хватал. Гематома свежая. — Он освещает фонариком кисть. — Никаких признаков того, что она сама нанесла себе повреждения. Руки чистые.Мэдден кивает:— Давай заканчивай, и я их пакетами оберну.Он натягивает на руки девушки пакеты, чтобы сохранить в неприкосновенности любые следы, если они там есть. Если была борьба, это часто можно определить по рукам жертвы. Может, даже пару волосков найти. Хотя вряд ли — руки у Кристен чистые, ногти ухоженные, разве что светлый лак немного облез. Когда тело привезут в лабораторию, судмедэксперт возьмет пробы из-под ногтей, потом острижет их и сложит в отдельный пакетик.Лайонс переворачивает девушку на бок, осматривает шею и руки сзади, особенно внимательно вглядываясь в то место, где остался синяк, охватывающий руку практически по кругу. Это единственное свидетельство борьбы. Это, да еще синяки на правой пятке.— Она могла лягнуть стену в душе, — говорит Лайонс, вытаскивая из кармана ректальный термометр, чтобы измерить температуру тела и попытаться определить время смерти. Он стаскивает с девушки голубые тренировочные штаны.Мэдден останавливает его:— Погоди, давай сначала убедимся, что следов насилия нет. Время смерти мы и так примерно знаем.Лайонс кивает.— А они могут быть?— Да не, это я так, перестраховываюсь. Смущает меня кое-что.Мэдден задумчиво поворачивается к окну и смотрит на улицу. К дому подъехала еще одна полицейская машина. На тротуаре собираются зеваки. Пасторини старается их отогнать, чтобы не расстраивать родителей, а главное, чтобы следы не затоптали. И у него это даже получается. Народ отступает. Пасторини велел патрульным воздержаться от переговоров по радио. Необходимый минимум экспертов он сам вызвал по мобильному. Если бы тут произошло убийство, Пасторини пригнал бы четырех специалистов по особо тяжким, да еще тех, кто обычно занимается наркотиками и организованной преступностью, но умеет работать и с убийствами. Может, даже начальник отдела по борьбе с наркотиками приехал бы за компанию. Но здесь совсем другое дело. Им нужно по возможности избежать огласки, так что чем меньше людей шатается вокруг дома, тем лучше. Еще повезло, что Старые Дубы — закрытый поселок. Чужих сюда не пускают.— Ну что, кто там приехал? Есть начальство? — спрашивает Лайонс, не отрываясь от записей в блокноте.— Нету. «Скорая» будет минут через пятнадцать.Винсент Ли выходит из ванной. Росту он совсем небольшого, метр шестьдесят, пострижен под ноль, в левом ухе сережка с бриллиантом. Они с Мэдденом ходили в одну школу, только в разное время. «На краю леса» она называется. А они ее звали «На краю света». Это в семидесятые. Ли сейчас около тридцати, значит, он учился там лет на двадцать пять позже Мэддена.— Привет, Хэнк! В ванной я закончил. Вы как? Можно мне уже приступать?Мэдден кивает:— Давай! У нас тут пара синяков обнаружилась. И раз уж тело переместили, давай сделаем несколько снимков, где ремень и линия на шее рядом. Я хочу убедиться, что все совпадает. Да, слушай. Не забудь отдать мне парочку полароидных снимков этих синяков. Как можно более крупно, ладно?— Подождите, мне тоже надо сфотографировать ее, — говорит Лайонс и достает фотоаппарат.Все-таки цифровые камеры очень облегчают жизнь. Снимай что хочешь и сколько хочешь. Каждый уголок места преступления можно запечатлеть. И у всех теперь есть приличные фотоаппараты, даже у Мэддена «Кэнон» в машине валяется, так, на всякий случай.Ли заканчивает съемку тела и переходит к мебели в комнате. Особенно Мэддена интересует стол, на котором слева от компьютера лежит бумажка со стихотворением и девушкин мобильный. В принципе, комната вполне типичная для девочки-подростка из пригорода. Вот только общее впечатление создается чуть более взрослое. Может, это оттого, что на стене висит большой, почти в человеческий рост, французский плакат с портретом Рене Зельвегер в черных сапогах и мини-юбке. Рене здесь в роли Бриджит Джонс. По-французски фильм называется «Le Journal de Bridget Jones». Слева — колонка из дневника Бриджит, список из семи зароков на новый год. Последний: «J'arrête de faire de listes» — «Не составлять никаких списков». Это Винсент Ли так перевел Мэддену. Винсент в школе четыре года французский учил.Нет, конечно, девчачьих финтифлюшек тоже хватает — несколько кукол и мягких игрушек на полке, огромное плюшевое чудовище из «Корпорации монстров» в углу, несколько самодельных коллажей с фотографиями друзей, покрывало в цветочек, сиреневая подушечка под цвет чудовища. Чистенько, опрятно. На полках три ряда книжек и диски, похоже расставленные в алфавитном порядке. На столе почти ничего нет, только «мак» с плоским экраном, айпод, принтер, DVD-плеер, несколько дисков аккуратной стопкой и фотографии в рамочках.— Жалко-то как! — Ли закончил фотографировать и теперь разглядывает один из коллажей. — Симпатичная девчонка, и снимала неплохо.Мэдден недовольно оглядывается. Ему всегда не по себе, когда при нем обсуждают внешность погибшего, а уж если тело в комнате лежит, то и подавно.— Что? — спрашивает Ли. — Я что-то не так сказал? — Он поворачивается к Лайонсу, который как раз убирает в сумку камеру: — Грег, ну скажи, я прав?— Прав, прав, — отвечает Лайонс.Прав, конечно. Мэдден печенкой чувствует, что девочка хоть и симпатичная, но не оторва. Никого она не соблазняла. Он немало повидал пигалиц лет по тринадцать или, может, пятнадцать, которые усядутся напротив тебя и ухмыляются призывно. Знают, что мальчишки от них голову теряют, так нет, им подавай взрослых мужиков. В каком-то смысле они и не дети вовсе. Но только отчасти. Кристен Кройтер, судя по фотографиям на столе и стенах, совсем не такая. Была. Была совсем не такая.— Знаешь, что я скажу, — Лайонс подходит поближе к Мэддену, — не из тех она, которые руки на себя накладывают.Мэдден берет со стола мобильный. Теперь можно, Ли уже все заснял.— Так всегда кажется, — отвечает он Лайонсу, одновременно пытаясь разобраться в телефоне. Ага, вот список звонков.— Девчонки обычно травятся или вены вскрывают. Ну не вешаются они. Странно это.— Я слышал, одна таки повесилась. В Долине. Только она чуть постарше была, лет девятнадцать, наверное, — говорит Ли, навинчивая на фотоаппарат новый объектив.— Может, это мода такая… — отвечает Лайонс. — Она записку оставила?Мэдден никак не оторвется от экрана телефона. Похоже, Кристен несколько раз кому-то звонила сегодня днем. Семь звонков, но только два номера. Значит, скорее всего, не дозвонилась.— Оставила. Стихи какие-то, — задумчиво отвечает он, переписывая номера и число звонков в блокнот и стараясь не сбиться. — Называются «Хорал семнадцатилетней».— «Хоралы», — поправляет его Лайонс, заглядывая в бумажку. — Это не стихи. Это текст песни.Мэдден оборачивается к судмедэксперту.— Ты что, знаешь ее?— Да. Был пару лет назад такой хит. Канадской группы, «Broken Social Scene» называется.— Да, классная группа, — подтверждает Ли.— «Теперь ее нет. Навела марафет и назад не придет, — читает вслух Лайонс. — Запри машину, забудь про мобилу, лежи в тишине, вспоминай обо мне». Он делает паузу и читает написанное ниже от руки: «Я не буду жертвой. Я так не могу. Простите меня. Не сердитесь, просто надо было слушать. Почему никто из вас меня не слушал?»— Ну и как? Тебе это о чем-нибудь говорит? — спрашивает Мэдден.— Песенка? — Лайонс пожимает плечами. — По-моему, обычные страдания про то, как плохо быть подростком.— А это видел? — Мэдден нажимает на клавиатуру компьютера, и экран вспыхивает. Хэнк наводит курсор на значок CD, и из выпуклой стенки «мака» выезжает диск. На диске аккуратная надпись. Черными чернилами, заглавными буквами. МУЗЫКА НОЖЕЙ. — Знаешь такую группу?Лайонс некоторое время таращится на диск. За их спинами Ли полыхает вспышкой, запечатлевая золотистый диск «Maxell». Видимо, вспышка срабатывает, как катализатор мыслительных процессов в мозгу Лайонса.— Слушай, — внезапно говорит он, — может, это бред, но, по-моему, так хирурги называют музыку, которую они ставят в операционных.— Хирурги? В операционных? — изумленно переспрашивает Мэдден.— Да, а что? Это нам что-то дает?Мэдден разглядывает переписанные в блокнот номера. Кладет телефон девушки на стол и достает свой мобильник.— Донна, привет! — говорит он дежурной. — Хэнк Мэдден тебя беспокоит. Слушай, можешь пару номеров пробить? Я сейчас не у компьютера.— Секундочку, Хэнк! Компьютер включится только. Он подвис, и я его перезагружаю.Наконец Мэдден диктует второй номер, тот, что девушка набирала четыре раза.— Это телефон некоей Керри Пинклоу, — сообщает Донна после паузы.Мэдден диктует первый номер, набранный трижды, последний раз три часа назад, в 13.36.— Владельца зовут Т. Коган.— Коган — это он или она?— Не знаю, какого оно пола, Хэнк, но это врач. Доктор Т. Коган.Глава 7Игрок добегает до базыЛето 1973 годаВ первый раз Когана привели в больницу, когда ему было девять лет. Что-то случилось у мамы с головой. Мама вечно все забывала, и никто не мог объяснить, в чем дело. Поэтому ее направили в университетскую клинику Чикаго на прием к «специалисту». Так его взрослые называли. Тед помнил, как вошел в двери, а там дяди и тети в белых халатах, и папа сказал, что они помогут маме. Вот такое у него осталось первое впечатление от врачей и медицины.Мама умерла в 1983-м. Ему тогда было девятнадцать. Последние шесть лет она провела в доме престарелых еврейской общины. Она умерла всего в шестьдесят. Даже в самом начале болезни мама не могла, например, вспомнить, куда положила нужную вещь. Или папа вез ее по магазинам и договаривался встретиться с ней в пять в таком-то месте. А когда приходил, ее там не было. И он повсюду ее искал. Находил, спрашивал, что же, елки зеленые, случилось, а она отвечала: «Не знаю. Я ничего не помню». Тут любой догадается — что-то не так. А потом начались личностные изменения. В наши дни все знают, что это симптомы Альцгеймера, а тогда диагноз никак не могли поставить.У Теда был брат, на одиннадцать лет старше его. Вот он вырос в нормальных условиях. Отец, как и положено, приходил с работы уставший (он был булочником), и мама готовила ужин и ждала возвращения мужа и сына. Она всем старалась услужить. Ей казалось, в этом и заключается роль матери и жены. Так было принято у поколения их родителей. Люди редко выражали свои чувства, редко целовались, обнимались и говорили нежные слова. Никто не разговаривал так, как говорят образцовые супруги в сериалах, никаких «Здравствуй, дорогая» и тому подобной ерунды. Но зато, если ужин ждет тебя на столе и все домочадцы в сборе, лучше понимаешь, что такое семья.Когану было девять, когда все рухнуло. А когда маму увезли навсегда, ему было одиннадцать. За несколько лет до того брата отправили во Вьетнам. Он попал в морскую пехоту. Так что детство у Когана было не такое, как у всех. Отец часто задерживался на работе, а потом еще куда-то уходил, и Тед оставался один. По вечерам, закончив учить уроки, он отправлялся играть в бейсбол. Выходил на улицу и бросал старые теннисные мячики в коробку, полную строительной пены. Коробка стояла в глубине гаража. Дырка в ней была как раз такого размера, какого бывает ловушка на бейсбольной рукавице. Тед тренировался часами и однажды попал пятьдесят раз кряду.— Ну что, Тедди, кто сегодня питчером? — каждый вечер спрашивал их сосед, вдовец Сид Файнберг, выводя на прогулку собаку.— Сивер,[46] — отвечал Тед.— Вроде Сивер в воскресенье подавал?— Мы же для Кубка тренируемся. Я потом его на день отправлю отдыхать.— Думаешь, это правильно?— А что делать? Седьмой иннинг, и ему надо выбить за тринадцать страйкаутов.— Замени его, — советует Файнберг. — Замени, пока не поздно.— Ни за что! Он будет играть до конца.Том Сивер был его любимым питчером. И он всегда играл до самого конца.— Ладно, поживем — увидим. Я вернусь к девятому иннингу.Болезнь матери сделала из Теда отличного питчера. Может, и врачом его сделала она? Тед часто об этом думал. Сколько времени он провел в коридорах больниц. Сколько перевидал людей в белых халатах. Не могло это на него не повлиять.В десятом классе он познакомился с Мелиссой Маккумбер. Северо-западный Университет проводил олимпиаду по биологии. Там они и встретились. Высокая, неуклюжая, на год старше его. Мелисса ходила в маленькую частную школу, Франсез-Паркер. Приятель Когана сказал, это школа для «богатых сучек». Мелисса и вправду была богатой, вернее, богатым был ее отец, биржевой брокер, но вот сучкой она точно не была. Напротив, Коган редко встречал таких приятных девочек.По воскресеньям, когда было тепло, Мелисса приглашала его к себе домой поплавать. Жила она в Линкольн-парке, и Теду приходилось добираться туда сначала на автобусе, потом на поезде, а потом еще пешком. Но оно того стоило. К Мелиссе приходили друзья, они все вместе играли, а миссис Маккумбер приносила им к бассейну бутерброды и газировку. Холодильник в этом доме всегда был полон всякой всячины — мяса, маринованных огурцов, остатков ужина, напитков, — и Теду разрешали есть все, что захочется. Миссис Маккумбер даже его уговаривала: «Давай, Тедди, доедай. Иначе испортится и придется выбросить. Девочки все равно это есть не станут».В первый раз Тед уехал от них на поезде и на автобусе. А потом миссис Маккумбер узнала, что он ехал поздно на общественном транспорте, и оставила его ужинать, после чего попросила мужа, Билла, отвезти его домой. Маккумберы никогда не говорили с ним о его семье, но Мелисса, видимо, им все рассказала: что его отец много работает и поздно возвращается (про женщин отец с Тедом не говорил, но по городу ходили слухи), что дома Когана ждет замороженная лапша быстрого приготовления. Наверное, по этой причине у миссис Маккумбер всегда был припасен большой кусок мяса или куриные ножки. «Тедди, пожалуйста, останься на ужин» — так она к нему обращалась. Он садился за стол, оглядывался по сторонам и думал: «Вот какой должна быть настоящая семья. У меня точно будет такая».Билл Маккумбер был мужчиной грузным. Он потерял ногу на корейской войне, носил протез и ходил с трудом, сильно хромая. И при этом каждые выходные непременно играл в гольф. Днем его обычно дома не было. Возвращался он к ужину, садился в гостиной, клал ноги на журнальный столик, закуривал сигару и читал газету. Маккумбер был шумный и добродушный, прямая противоположность отца Тедди. И все же Тедди восхищался Биллом Маккумбером. Тот умел наслаждаться жизнью, и наслаждался бы ею, какие бы напасти на него ни свалились. Тедди он казался воплощением подлинной силы духа и добродетели.По пути домой они говорили о спорте и географии. Тедди смотрел в окно «кадиллака» и рассказывал Маккумберу про свою коллекцию монет. О монетах и странах, откуда они приехали, Тедди знал много, и еще больше он знал о странах, из которых у него монет не было, вроде Монголии или африканских государств, в которых никто из американцев, кроме цереушников, не бывал. И конечно, Тедди мечтал когда-нибудь там побывать. Ему хотелось путешествовать. Путешествия были страстью мистера Маккумбера. Каждый год он вез свою семью в какое-нибудь новое место. В этом году собирались смотреть на пирамиды. А в следующем, может, поедут в Скандинавию. По дороге Маккумбер рассказывал о прошлых путешествиях и планировал будущие. Тедди говорил мало. Кивал, восхищался и робко мечтал, что в следующий раз его возьмут с собой.Как только они въезжали в район Теда, Билл сразу же замолкал. Здесь жили евреи среднего достатка. Маленькие частные домики, небольшие коричневые здания на несколько квартир. Машина ехала по дорожке к гаражу, той самой, на которой Тедди тренировался бросать мяч, и щеки парня вспыхивали от стыда. Ему хотелось как можно скорее выбраться из «кадиллака».— Большое спасибо за то, что вы меня отвезли, — говорил он. — Правда, спасибо! — Потом вылезал из машины и пулей несся в дом.Так продолжалось раз семь или восемь, пока Маккумбер его не остановил однажды.— Погоди-ка секунду, — велел он. — Я давно хотел тебя спросить.Коган испуганно посмотрел на Билла.— Ты вообще в колледж поступать собираешься? Решил уже, где хочешь учиться?Коган ответил, что ни о чем таком пока не думал. Северо-западный Университет ему очень понравился. Там хорошая академическая школа, и в Большую Десятку он входит. Хорошо бы, конечно, было туда поступить, вот только с деньгами пока непонятно. Вернее, непонятно, дадут ли ему стипендию и сможет ли он поступить на бесплатное отделение, потому что отец все равно не в состоянии заплатить за его обучение в частном университете. Брат Тедди тоже учился в государственном университете.Мистер Маккумбер кивнул.— Вы с Мелиссой большие друзья, верно?Коган не знал, что на это ответить. К чему он клонит? Намекает, что Тедди в Мелиссу втюрился?— Ну, в общем, да, — промямлил он. — Нам с ней интересно вместе.— Она о тебе очень хорошо отзывается. Говорит, ты в мяч здорово играешь и учишься отлично. Что ты один из лучших учеников в классе.— Мелисса очень добра ко мне. И вы с миссис Маккумбер тоже.— Знаешь, я в прошлом году пытался ее в другую частную школу отослать, — мистер Маккумбер его словно не слушал, — а она отказалась уезжать. Она очень к матери привязана. И друзей бросать не захотела.Они помолчали.— Вот я и подумал, раз твоя мама умерла, а отца… Как я понял, его дома часто не бывает… Может, ты захочешь поехать в пансион?— Не знаю. Я про эти пансионы вообще ничего не слышал.— Думаю, они дадут тебе стипендию, ведь ты хорошо учишься. Я бы тебе деньгами помог и замолвил за тебя словечко. Я сам там учился, это в Массачусетсе. Я им каждый год приличные деньги перечисляю. Давай попробуем, вдруг тебя примут? Ты как?Коган пожал плечами:— Ну давайте.Маккумбер улыбнулся.— Вот и отлично! — Он снова стал на себя похож. — Ты молодчина! Я все организую.И они пожали друг другу руки.Он не вспоминал о предложении Маккумбера, пока через неделю Мелисса не приехала к нему в школу вся зареванная. Тедди играл на площадке в бейсбол.— Папа думает, что мы с тобой слишком плотно общаемся, — сердито выпалила она. — Вот он и хочет тебя отослать!Тедди никак не мог понять, о чем речь.— Что значит — слишком плотно? Мы же просто дружим?— Конечно! Но ты же знаешь, сколько мы времени проводим вместе?! Ты же понимаешь, что ты мне нравишься не просто как друг?Тед стоял на залитой солнцем бейсбольной площадке и медленно осознавал, что перед его глазами, но без всякого его участия, разворачивается трагедия, а он и не заметил. Ему-то казалось, что он так — почти незаметная часть жизни семьи Маккумбер. Просто гость, который приходит по выходным. У Мелиссы ведь полно друзей. А тут его произвели сразу совсем в другой чин, да еще и отсылают. Отсылают! Дело серьезное. Ничего страшного в том, что он нравится Мелиссе. Кое-какие признаки ее внимания Тедди и раньше замечал. Нет, конечно, он не думал, что дело обстоит так, как говорит Мелисса. Но все же отсылать его из-за этого? И ведь он вроде нравился ее родителям! Ничего не поймешь. Как можно сначала принимать его в своем доме, разговаривать с ним ласково, кормить, а потом пытаться отослать подальше?— Чего-то я не понял, — сказал он. — Я же вроде нравился твоим родителям?— Ты и сейчас нравишься.— Тогда какое им дело, друзья мы или… еще чего?Мелисса молчала.— Им-то что за дело? — не отставал Тедди.— Ты еврей, Тедди. — Мелисса глядела в сторону. — Они не хотят, чтобы за мной ухаживал еврейский мальчик.— Так я и не ухаживаю.Она помолчала, а потом сказала:— Они не хотят даже, чтобы я влюблялась в еврейских мальчиков.— Господи! Ну так не влюбляйся.— Не могу!Тедди пришел домой и все рассказал отцу. Рассказал про предложение мистера Маккумбера, как он хотел отправить его в пансион, типа, умаслить и отослать, а он и так теперь не хотел с Мелиссой встречаться. Тедди ничего не понимал.Отец выслушал его молча. Когда сын закончил, мистер Коган сказал:— Знаешь, твоего дядю Адама отправили подыхать в концлагерь по той же самой причине. Его прятала одна семья, а потом в него влюбилась их дочка. И они выдали его гестапо. — Он помолчал и добавил: — Видишь, прогресс налицо. Вашему поколению уже легче. Теперь людям хоть стыдно такое говорить. Они знают, что поступают неправильно, и им хочется как-то компенсировать ущерб, который они причиняют.А еще отец сказал, что Маккумберы в самом деле относятся к нему хорошо.— Тогда почему они со мной не поговорили? Почему они меня не спросили, влюбился я или нет?— Потому что твои чувства значения не имеют.Легче не стало.— Она тебе нравится? — спросил отец.Нравится, конечно. Но ухаживать за ней он не собирался. И уж точно не собирался на ней жениться. Ее родители этого, по всей видимости, и боялись.— Тогда, может, стоит подумать над предложением ее отца? Школа-то хорошая?— Еще какая! Похоже, одна из лучших.— И денег с тебя не возьмут?— Мистер Маккумбер часто делает пожертвования в их пользу. Говорит, меня примут бесплатно.— Тогда веди себя с Мелиссой по-прежнему. Дружи с ней, встречайся почаще.— Ты что? Ее отец антисемит!— Да, и ему за это стыдно. Пользуйся, пока есть возможность.И он воспользовался. И окончил частный пансион «Андовер». А потом Йельский университет.Под конец учебы Тед сблизился со своим братом. Фил служил ему примером во всем. После войны брат устроился работать школьным учителем. Теду пора было решать, чем заниматься. Ему нравилась биология, и особенно интересно было изучать поведение человека. Тед посещал все курсы психологии в университете. Дипломы он писал сразу по двум темам, биологии и психологии. А еще Тед слышал, что в Гарварде начинают исследования биохимической подоплеки психических болезней. Отличный способ совместить его интересы. Тед посоветовался с братом, сказал, что думает пойти в аспирантуру на психолога.— Знаешь, Тедди, — ответил Фил, — выгляни-ка на улицу. Там полным-полно таксистов с дипломами психологов. И работу им никогда не найти. Я понимаю, что поведение человека — это дико интересно. И что теперь? Если тебе нравится психология, вали заниматься психиатрией. Тогда у тебя хоть работа будет. Семью сможешь прокормить. Зачем упускать такую возможность. Хочешь учиться — учись чему-нибудь полезному. Поступай в аспирантуру на медицинский факультет.Тед немного подумал над предложением брата, но все ребята, которые пошли на медфак в Йеле, были полными дебилами. Они всех презирали и только и знали, что нос задирать. У таких и списать-то нельзя. Они не скажут, какие учебники читают, чтобы к экзамену подготовиться. Да они сами больные! И с такими провести еще четыре года?Но сама идея все-таки показалась ему заманчивой. На дворе стояли восьмидесятые, экономика при Рейгане хоть и была на подъеме, но что правда, то правда: психологом ему работы не найти. И Тед все же подал документы на медицинский факультет.Во время собеседования он всем рассказывал, что у его матери была болезнь Альцгеймера и что ему хотелось бы попытаться разработать методы лечения этой болезни. Но, когда начались занятия и Тед стал изучать психологию, оказалось, что пациентов с Альцгеймером он почти не видит, поскольку болезнь эта неврологическая, а не психическая. Вместо этого он постоянно работал с полными шизиками, которые слышали голоса, разговаривали с телевизором и ничего не соображали из-за галоперидола и успокоительных препаратов.Врач, к которому Когана назначили на практику, выписывал своим пациентам максимальные дозы, а потом отправлялся развлекаться со своей любовницей, замужней женщиной. «Им хорошо, и нам отлично», — повторял он. Поначалу Коган сомневался в правильности этой теории, но через несколько недель его мнение изменилось. Здесь никто не выздоравливал.Коган начал искать себе другое занятие. Следующей остановкой на его маршруте была клиническая медицина. Коган решил стать кардиологом. И вскоре обнаружил, что в основном имеет дело с рутинными, повторяющимися историями болезней и что у него есть все шансы умереть от скуки, избери он это поприще. Потом был курс хирургии. Врач, у которого Тед проходил практику, был отличным парнем, и талантливым к тому же. Он и сам учился поначалу на клиническом факультете, и диплом уже получил, но тут ему все осточертело, он развернулся и отправился учиться снова — на этот раз на хирурга. Коган понял намек.Они подружились. Коган всегда заступал на дежурство вместе со своим начальником. Когда у его приятеля заканчивались сигареты, Тед шел их покупать. Только так можно было попасть в круг избранных. Приносить сигареты, делать, что велят. Наблюдать и понимать, что здесь здорово, что это и есть то, чем ты хотел бы заниматься. Пока, наконец, тебе не доверят собственного больного, не возьмут под крыло.Вот так Коган и стал хирургом.Глава 8Дженга1 апреля 2007 года, 8.09С самого начала Мэддену это дело не нравилось. И не только потому, что в нем замешан медик, и не потому, что отец девочки уверен: в смерти дочери виноват именно этот врач, а не он сам. Мэдден сочувствует Кройтерам, у него ведь тоже есть дочь. Ей всего десять, но Хэнку легко представить ее ровесницей Кристен. И уж конечно, он бы точно так же отреагировал, если бы узнал, что его девочка переспала с врачом, сорокатрехлетним мужиком. Даже если бы она утверждала, что у них все по любви. Он бы тоже этого парня прибил.Нет, Мэдден беспокоится не поэтому. Что-то в этом деле есть тонкое, эфемерное. Похоже на игру в дженгу, они дома с семьей иногда так вечера проводят. Сначала складываешь из кусочков дерева красивую устойчивую башню. Потом вытаскиваешь из башни кусочек за кусочком, стараясь не нарушить равновесия. Поначалу-то кусочки легко вытаскивать. Но после шестого или седьмого круга уже не знаешь, что тянуть. Потянешь не за то или недостаточно аккуратно — и вся башня обрушится. Кто обрушил, тот и проиграл.Вот так и с этим делом. Мэддену кажется, что семь кругов уже прошло. Мэдден с самого утра уселся за столом домашнего кабинета и разложил перед собой бумаги. Вчера, когда тело девушки увезли, он еще часа два провел в доме, обыскивая ее комнату и перетряхивая содержимое «мака», пока его не утащили на экспертизу компьютерщики. А потом еще говорил с родителями. Вот это — вообще жуть. Они рассказывали про свою старшую дочь, студентку Калифорнийского университета, и про сына, который в этом году колледж заканчивает. И про то, что Кристен вроде хотела после школы поехать на Восточное побережье учиться. Показывали ему фотографии: вот последнее Рождество, вся семья в сборе, вот Кристен на больничной койке, выздоравливает после аварии, а вот маленькая Кристен на пляже.Кристен на фотографиях больше похожа на мать, ухоженную и сдержанную, с тонкой, мальчишеской фигурой. Миссис Кройтер выглядит моложе своих сорока с хвостиком. Она работает учительницей на замену, преподает французский, а еще увлекается дизайном интерьеров. Одета просто и элегантно: шелковые бермуды цвета хаки, шелковая же синяя блузка, нитка жемчуга на шее, короткая модная стрижка «под мальчика». Поначалу Элиза Кройтер молча разглядывала журнальный столик, словно пациентка после инсульта, которую медсестры красиво одели перед воскресным визитом родственников. Но потом, когда ее муж начал рассказывать о событиях, приведших к сегодняшней трагедии, она словно очнулась и четко изложила свою позицию. Элиза говорила, не отрывая от мужа сердитого, вызывающего взгляда, словно отстаивая свое право голоса. Похоже, он свое право голоса утратил навсегда.— Нет, мне кажется. У Кристен не было никакой депрессии. Бывали приступы плохого настроения, как и у всех подростков, и нахальства немного прибавилось.Вот что их насторожило, так это ее успеваемость в школе. Им позвонили сразу две учительницы и предупредили, что их дочь чуть не провалила экзамены и несколько письменных работ сдала гораздо позже назначенного срока. И вообще она как будто изменилась, так они сказали. Поэтому Элиза и решилась пошарить в комнате девочки. Думала, может, дело в наркотиках. А вместо этого обнаружила дневник.А что Мэдден? Нашел он что-нибудь во время обыска? Кроме диска, номеров, по которым она звонила, и упаковки активированного угля, выписанного Коганом, ничего. Да, еще пара белых штанов с логотипом больницы. Вот это и правда улика — она связывает девочку с врачом. Кристен спрятала их в ящике комода. Спереди небольшое пятно, предположительно семенная жидкость. И все же Мэддену не хотелось давать им надежду свалить вину на другого. Даже если окажется, что это и правда семенная жидкость, и анализ ДНК покажет, что это жидкость доктора Когана, это все равно ничего не доказывает. Нужны доказательства повесомей.И тут папаша говорит:— Инспектор, я вас очень прошу, сообщите, если нужна будет наша помощь. Мы в отчаянии, но этот гад должен быть наказан. Он же ее убил!Мэдден насторожился. Очень уж спокойно, безо всяких эмоций это было сказано. В том, что Кройтер во всем винит врача, не было ничего удивительного. Уж очень жуткой была альтернатива. Но вот этот уверенный тон Хэнка удивил.— Мистер Кройтер, мы пока еще не установили, что это убийство.— Ничего, скоро установите.Мэдден снова оглядывает разложенные бумаги, вздыхает, снимает очки и трет глаза. Он встал часа два назад и все эти два часа пытается сочинить отчет с места происшествия. Дети прозвали маленькую спальню, которую он переоборудовал под кабинет, «компьютерной комнатой». Все из-за того, что Хэнк установил тут дорогой компьютер — свою единственную и любимую игрушку, — а еще цветной принтер и сканер. Больше в комнате почти ничего и нет, только раскладной диван, шкаф со всякими серьезными книжками (ну не любит Мэдден беллетристику, он и в кино-то ходит только с детьми) и семейные фотографии на подоконнике. На стене снимок в рамочке: Хэнк и еще три полицейских из его отдела — Биллингс, Бернс и Фернандес. Плюс диплом и награды. Жена Мария подарила ему на день рождения рамку с вырезкой из газетной статьи, но ее он поставил в угол у шкафа. Сразу и не разглядишь.Только если подойти поближе и повернуться лицом к двери, можно прочитать заголовок: «Увечье не помешало инспектору полиции настигнуть преступников». Спроси его, почему он не повесил вырезку на стену, Хэнк пробурчит, что хвастаться некрасиво, что он бы вообще ее в шкаф засунул, но ведь это подарок жены… Мария родилась в Никарагуа. Они познакомились, когда она нанялась к Пасторини прибираться и готовить. Казалось, у этой пары нет ничего общего, она едва говорила по-английски, он едва обращал внимание на женщин. И все же они поженились, и с течением времени, по мере того как она учила английский, а он испанский, их брак становился крепче день ото дня. С тех пор прошло тринадцать лет, и Мэдден любит повторять, что секрет их успеха прост: она считает себя недостойной его, а он себя — недостойным ее.На самом деле статью он спрятал по другой причине. Там, в этой заметке, рассказывалось о сексуальном насилии. Хэнк однажды решил, что его будут больше жалеть, если он обнародует эту историю. Дело-то, о котором говорилось в газете, было совсем простое, но Мэддену нужно было повышение, и он посчитал, что так заработает дополнительные очки. А теперь ему стыдно за свой поступок. Глядя на заголовок, он мысленно добавляет: «Двойное увечье не помешало инспектору…»Врач, лечивший его в детстве от полиомиелита, изнасиловал его. Журналистке, которая брала интервью, Хэнк сказал, что не понимал тогда сути происходящего. Врач хорошо знал, как добиться своего, и был, как это ни странно, очень терпелив. Маме Хэнка нравилось читать журналы в приемной. После первого же визита доктор предложил ей всегда ждать мальчика там, в особенности потому, что мальчик, казалось, стеснялся, если осмотр происходил в ее присутствии.«Мне было девять лет, — рассказывал Мэдден репортерше. — Я не знал, что должно происходить на осмотре, а что — нет. Но меня и раньше осматривали врачи, и я решил, что так и надо». Например, доктор брал его за яички и просил покашлять. Или проводил ректальный осмотр, потому что у мальчика «постоянно были запоры». Вскоре врач внес изменения в привычный ход приема. Он задерживал руку на гениталиях чуть дольше. Засовывал уже не один палец в ректальный проход. А потом уже и не палец.«Будет немного больно, — так он сказал. Обычно доктор говорил это перед тем, как уколоть Хэнка иголкой. — Но недолго».Хэнк услышал, как расстегивается ширинка, и внезапно с ужасом осознал, что его предали, что и до этого осмотр был вовсе не осмотр. Мальчик попытался закричать, но врач зажал ему рот и изнасиловал.Закончив, доктор повел себя так, словно ничего не случилось, словно он провел обычный осмотр. Только в этот раз, закончив писать в карте, он протянул Мэддену коробку с бумажными салфетками и сказал: «Генри, там, за дверью, туалет. Иди помойся. Тут нечего стесняться, просто включи горячую воду». Мэдден молча взял салфетки. Он двигался словно в тумане. Мальчик знал, что произошло, но не мог в это поверить. Он пошел к двери, но врач остановил его, легонько взяв за руку. «Генри, ты же знаешь, все, что происходит в кабинете врача, нельзя обсуждать ни врачу, ни пациенту. Даже с родителями. Это закон такой».Мэдден никому ничего не сказал. И не попытался выяснить, есть ли и вправду такой закон. Закон или не закон, а отец все равно посчитал бы, что это он, Хэнк, во всем виноват, что он это заслужил. «Идиот, сам напросился» — так его отец отзывался о людях, с которыми случалось какое-нибудь несчастье. Мэддену было стыдно: мог бы и раньше сообразить или хотя бы шевелиться побыстрее, когда услышал, как расстегивается ширинка. Надо было ткнуть его локтем под ребра или весы перевернуть, может, он бы испугался и перестал. Вот этого его отец никогда бы не понял — Хэнк не сопротивлялся. Так что он долго никому ничего не рассказывал. Через много лет Мэдден понял свою ошибку. Надо было все рассказать, чтобы с другими такого не случилось.Репортерша оказалась умницей, ничего лишнего не написала. Вроде все, как было, но никаких жутких подробностей.— Почему вы решили пойти работать в полицию? — спросила я его.Мэдден признался, что у него для этого были личные причины. В детстве он болел полиомиелитом, и лечащий врач изнасиловал его. Мэдден долго не мог решиться даже осознать произошедшее. И лишь спустя много лет он рассказал о случившемся коллеге, который работал над похожим делом. Мэдден и сейчас сожалеет, что не поговорил с родителями, ведь это могло бы спасти других мальчиков. Врача призвали к ответу, лишь когда Хэнк уже учился в колледже.— Однажды он выбрал не ту жертву, пацан оказался смелый, и все кончилось. Жалко, что тем пацаном был не я. Вот я и стараюсь больше такого не допустить.Статья вышла, и Хэнк заметил, что люди начали относиться к нему по-другому. Иногда старались быть осторожнее в выражениях. Как только речь заходила о насилии, он переставал быть для них полицейским и воспринимался как жертва. Хэнку это совсем не нравилось. Он поговорил с Пасторини, потребовал, чтобы коллеги «перестали маяться дурью» и начали вести себя как «бессердечные скоты». То есть потребовал, чтобы все стало по-прежнему. Пасторини охотно исполнил его просьбу. Правда, теперь они время от времени шутили как-то уж чересчур мерзко. Биллингс, и напарник Хэнка, Фернандес, и даже сам Пасторини позволяли себе лишнее, просто ради того, чтобы показать: ничего не изменилось. Биллингс и Фернандес были у них в отделе записными шутами. Вечно кого-нибудь подкалывали. Придумывали и разыгрывали в лицах ссоры между людьми. Например, «Мэдден ругается с продавцом в продуктовом на углу». И разворачивали целую историю, а потом ходили и всех спрашивали, кто какие делает ставки: Мэдден победит или продавец? Какие у каждого сильные и слабые стороны? Каждую неделю они придумывали новое состязание. И каждую неделю объявляли победителя. Народу почему-то эта игра ужасно нравилась.Но Мэдден сейчас не об этом думает. Он надевает очки и начинает печатать. Выделяет цветом все самое важное. Отдельно составляет список вопросов, которые собирается задать подруге Кристен, Керри Пинклоу. Это ей Кристен звонила незадолго до смерти. Рапорт основан исключительно на дневниковых записях девочки и рассказах родителей. Мэдден прикладывает к делу выписки из дневника. Те записи, в которых содержится важная для расследования информация. Двадцать пять страничек, исписанных аккуратным девчачьим почерком.Двадцать пять страниц, пять месяцев. Начинается все с операции в ноябре и заканчивается в последних числах марта. Примерно за месяц до этого, в феврале, Кристен переспала с врачом, который ее оперировал. Странная история. Со дня операции прошло довольно много времени, и вдруг Кристен оказывается у хирурга дома. После вечеринки, пьяная, почти ничего не соображающая. Ее туда притащила подруга, Керри. Не хотела везти Кристен к себе в таком состоянии — боялась родительского гнева. А состояние было не очень. Коган согласился оставить девочку на ночь в спальне для гостей. А потом переспал с ней, несмотря на то что в гостиной осталась ночевать Керри.Мэдден смотрит на фотографии Когана. Одна с водительских прав, другая из газетной заметки шестилетней давности, сообщающей, что он женится на Дженнифер Макфедден. Первую Мэдден раздобыл в своей базе данных, вторую выловил из Интернета.Теодор Чарльз Коган. Родился в Чикаго 10 декабря 1963 года. Бакалавриат в Йеле. Диплом врача в Гарварде. Практикующий хирург-травматолог в медицинском центре Парквью.Симпатичный, думает Мэдден. Глаза внимательные, и улыбка хорошая. Врач, особенно хирург, всегда пользуется у женщин большой популярностью. Зачем ему еще и малолетка?Нет, поправляет себя Мэдден. Тут вопрос не «зачем?», а «почему бы и не?..». «Зачем?» — это вопрос из области логики. А вот «почему бы и не?..» — это порыв. Девяносто процентов неправильных решений принимаются под влиянием сиюминутного порыва.Мэдден представляет, как это было. Девушка лежит на кровати в квартире Когана. Тот присаживается на краешек кровати, говорит с Кристен. Слегка касается ее. Может, случайно, а может, на реакцию смотрит. Он дотрагивается, и девушка не возражает. Рука доктора забирается к ней под рубашку. Он не спрашивает себя, зачем он это делает. Просто делает, и все. Делает, потому что это возможно. Чего же еще?— Пап, а ты что делаешь?Мэдден оборачивается. В комнату вошла дочка и остановилась за его спиной.— Папа делает домашнюю работу, — отвечает он.Она забирается к нему на колени.— А это кто? — она тычет пальчиком в фотографию Когана.— Это врач.— Он что-то натворил?— Может быть. Пока не известно.— А что?— Ты еще маленькая, тебе такое знать не положено.— Что-то запрещенное? Как в кино, детям до восемнадцати?— Вот-вот.— А ты его поймаешь?— Не знаю. Трудно будет доказать его вину. Я не уверен, что у меня получится.— И поэтому ты делаешь домашнюю работу?— Конечно. Все правильно, — улыбается он.Дочка молчит. Папу она умаслила, пора приступать к главному.— А можно я на компьютере поиграю?— А ты уже завтракала?— Ага.— Точно?— Спроси у мамы.Мэдден смотрит на часы. Четверть девятого.— Давай через десять минут, ладно? Папа еще поработает. А потом ты поиграешь. Только недолго, полчасика. Тебе пора в церковь собираться.— Не, я на следующий уровень за полчаса не перейду, — вздыхает девочка.— Еще как перейдешь.— В прошлый раз я не успела.— Ничего не знаю. Я тут ни при чем.— А нельзя в церковь попозже сходить?— Чем дольше ты будешь папу отвлекать, тем меньше времени останется на игру. Минуту ты уже потеряла.Она спрыгивает с колен:— Так нечестно! Что ж ты сразу не сказал?Мэдден смотрит на часы. Двадцать девять минут.— Вредина! — Она выбегает из комнаты.Глава 9Танец трех шариков10 ноября 2006 года, 6.57Когану нужно было делать обход, и первой он решил осмотреть девушку. В принципе, обход можно было свалить на рядовых врачей, на Кима например, но Коган предпочитал, если находился в клинике, все делать сам. Он навещал своих пациентов дважды в день — утром и после обеда.Еще Когану надо было осмотреть О'Двайера, здоровенного мужика, которого в баре боднул в спину стул, и бедняга чуть не лишился почки. И Санчеса — этому приятель прострелил ногу, поскольку они «не сошлись во мнении по денежному вопросу». Пуля прошла в опасной близости от мошонки. И Харта, мастера на все руки, который как-то вечером свалился с крыши собственного дома. И Трейнора, веб-программиста, придумавшего какой-то супер-пупер сайт. Этот неблагодарный говнюк упал с мотоцикла второй раз за два года. Когда его привезла «скорая», Коган даже не узнал Трейнора, настолько тот был искалечен. Три хирурга оперировали поганца двенадцать часов и заново собрали его по кусочкам. Через несколько часов Трейнор очнулся в реанимации, и только тут Коган осознал, что знает этого парня.— Слушай, это не тебя пару лет назад я сшивал после аварии? — спросил Тед.— Дежа-вю у тебя, док! — ответил двадцатипятилетний сопляк, рассказывавший всем сестрам, что он стоит десять миллионов долларов. — Бля буду, дежа-вю!Вторая авария его, похоже, тоже ничему не научила, никакой благодарности к спасителю он по-прежнему не испытывал. Тед давно зарекся с ним пререкаться, но тут все-таки не удержался.— Слушай, если ты всерьез решил регулярно падать с мотоцикла, так хоть деньги за это бери. Застрахуйся от переломов и живи на выплаты.— Это ты, типа, пошутил?— Нет, это я тебе вежливо намекаю, что мотоцикл пора на время поставить в гараж. На очень продолжительное время. Навсегда. Как-то у тебя с ним не складывается.— Тебе деньги платят, чтоб ты советы давал?— Я на общественных началах.— Вот и не страдай херней, занимайся своим делом. А я — своим.— Это что же у тебя за дело, интересно?— Свалить отсюда на хрен!— В таком деле я бы и сам поучаствовал. Шепни мне, если там еще место будет. Акции-то выдают?— Если бы не давали, меня бы там не было.Обход шел своим чередом. Коган осматривал своих пациентов. После выписки он еще встретится с ними пару раз, проверит, что все пришитое не отвалилось, и передаст их терапевтам или более узким специалистам.Теперь надо осмотреть пациентов, которых он оперировал вне травматологического отделения. Четыре дня в неделю Коган оперировал в травме, и, кроме этого, он еще работал с пациентами в отделении торакальной (то есть легочной) хирургии. Во многих больницах хирургам-травматологам, оперирующим в других отделениях, платили отдельно за каждую проведенную операцию, и врачи таким образом подрабатывали. В Парквью Когану платили фиксированную зарплату, поэтому прямой выгоды от таких пациентов он не имел. Однако ему было важно не утратить навыков, а заодно заработать репутацию во всей больнице, а не только в травме, и создать о себе благоприятное впечатление у начальства. Увольняться Коган пока не собирался, но понимал, что когда-нибудь захочется сменить место работы, а чтобы иметь возможность выбирать, ему понадобятся хорошие рекомендации.Иногда Коган сомневался, стоит ли так надрываться. В конце дежурства, когда он валился с ног, хотелось вообще уйти из профессии. Если становилось совсем тяжко, Тед сам себе прописывал отпуск. Однако последние года полтора работать ему было все менее и менее интересно. Даже после того как Коган увеличил дозу до целого месяца отдыха, старая депрессия навалилась на него уже через несколько дней после возвращения.Тед старался не обращать внимания на дурацкие мелочи вроде этого мелкого засранца, который зарабатывал больше него. Или на геморрой миссис Эллен Рихтер. Но ничего не получалось.Миссис Рихтер была первой из трех пациенток легочного онкологического отделения, которых Когану нужно было осмотреть во время обхода. Ей было шестьдесят пять, и Коган пару дней назад удалил ей опухоль, а заодно и треть правого легкого. Прогноз был благоприятный. Лет пять она еще проживет. Однако этим утром у нее обнаружился геморрой. Теперь у миссис Рихтер болело и сверху, и снизу, и она желала знать, может ли Коган что-нибудь с этим поделать. Просила, чтобы он ее снова прооперировал. Прямо-таки требовала даже.— Неужели нельзя как-нибудь… лазером?Вот это Когана доставало больше всего. Ей бы радоваться, ведь она выжила во время операции. Опасной для жизни операции. Ей опухоль из легких удалили. Может, Коган ее и не вылечил окончательно, но помог — это точно. Могла бы хоть какую-то благодарность испытать. Так нет же, семь утра, а она требует, чтобы он бежал оперировать ее геморрой.— Я понимаю, какие неудобства это доставляет вам, миссис Рихтер, — говорил Коган. — Но поверьте мне. Операция вам сейчас не нужна. Нам с вами сейчас нужно всеми силами постараться избежать операции. Давайте я вам лучше мазь выпишу.— Мне мазь не помогает.— Значит, попробуем другую. Скажите лучше, как у вас с шариками. Получается?Он имел в виду спирометр, прибор для измерения объема выдоха, лежащий на прикроватном столике пациентки. Сквозь прозрачный пластиковый корпус были видны три шарика, которые, если сильно подуть в трубку, поднимались вверх.— Ну-ка, покажите мне, как вы выдыхаете, — попросил Тед.Миссис Рихтер взяла спирометр и дунула в него изо всех сил. Один шарик поднялся только до середины коробочки, два других вообще остались на месте.— Ну что ж, — сказал Коган, — уже лучше, чем вчера.Ей надо дышать в эту коробочку по пятнадцать минут каждый час, напомнил он миссис Рихтер. Нужно увеличить объем легких и постараться избежать инфекции.— Я к вам зайду после обеда, и чтобы шарики у вас к тому времени уже танцевали.— Знаете, как это трудно?!— Знаю. Но зато сколько будет радости, когда у вас получится. Вот увидите, вам понравится.Следующей была пятидесятилетняя Гриер, особа мнительная и постоянно к себе прислушивающаяся.— Знаете, ощущения такие же, как тогда; помните, вы доктора Файна привели ко мне на консультацию? — сказала она, описывая боли в груди. — Все время температура 38, только вчера и позавчера вечером не поднималась. И соски набухли, я их постоянно чувствую. Может, это инфекция?Вопреки больничным правилам, на ней была собственная пижама, довольно тонкая и расстегнутая почти до пупа. Наверное, миссис Гриер ее не застегивала, чтобы легче было постоянно демонстрировать грудь. Накануне Коган осматривал сорокадвухлетнюю пациентку, которую швырнуло на руль во время аварии. Вот эта ужасно стеснялась и врача, и сестер. Миссис Гриер не стеснялась никого.Вчерашняя жертва аварии получила множественные ушибы, даже сердце пострадало. Бюст у нее был весьма внушительный, и выставлять его напоказ ей было неприятно. Коган сразу напрягся. Он и так старался никаких подозрительных сигналов при осмотре пациенток не подавать, а с некоторыми из них вел себя особенно осторожно.Коган непременно брал с собой медсестру или женщину-врача. Он беспокоился не только за своих пациенток, но и за себя. Если больная напишет жалобу, у него хотя бы будет свидетель женского пола. Коган работал в Парквью уже два года, и за это время уже два врача вылетели с работы за «фривольный», с точки зрения пациенток, осмотр.Тед не стал прикасаться к Гриер.— Вы ведь вчера какие-то болеутоляющие пили? А сегодня? Не стали?— Вечером принимала, да. Но знаете, если не считать боли в груди, я себя хорошо чувствую. И шарики у меня танцуют. Все три.— Правда? Ну-ка, покажите.Она взяла спирометр со стола и выдохнула.— Здорово! — похвалил Тед. — А вон в той палате лежит женщина, которая еле-еле один шарик поднимает.— Так ведь я тоже решила, что вы с ума сошли, когда вы мне его только дали.— Ну вот и отлично. Я скоро вернусь.Последняя пациентка была самая тяжелая и самая молодая. Всего тридцать шесть. Эмигрантка из Сальвадора. Трое детей. Коган очень расстраивался из-за нее, потому что знал, что она точно «пойдет на препараты». То есть скоро умрет. Когану ужасно не понравилось это выражение, когда он его впервые услышал, но за годы работы привык. Лучше так, чем говорить про смерть.Рак молочной железы и легких. Диагностировали поздно, и теперь несчастную женщину всю искромсали в надежде спасти. Удалили обе груди и одно легкое. Весила она уже килограммов тридцать пять, не больше. Будь она лет на пятнадцать постарше, Коган вообще не стал бы ее оперировать. Но ей было тридцать шесть, и трое детей. Коган решил, что сделает все возможное, хотя для этого ему пришлось пободаться с начальством. А вот теперь ее состояние начало ухудшаться. Появились боли в плече, и Коган боялся, что это метастазы. Легкое он удалил три недели назад, а опухоль продолжала распространяться. «Не жилец».— Доброе утро, миссис Домингез! Как вы себя чувствуете?Она не ответила, только поморщилась и пожала плечами. То ли не поняла его, то ли просто не хотела разговаривать. По-английски она говорила плохо, и Коган старался брать с собой на обход переводчика. Две медсестры этого отделения говорили по-испански, вот их он обычно и просил помочь.Сегодня с ним пришла Клаудиа.— Спросите ее, болит ли у нее что-нибудь? — попросил Тед.Клаудиа перевела. Миссис Домингез сразу оживилась и затрещала на испанском.— Она говорит, ей трудно дышать. И у нее болит грудь. И руки. И спина.— Спросите, она с утра обезболивающее принимала?— Да, принимала, минут тридцать назад.— Помогло?— Немножко.— Понятно. Скажите ей, пусть не стесняется звать сестер, когда у нее боли. Я приду и увеличу дозу. Ладно?— Ладно, — ответила миссис Домингез, выслушав перевод.— Скажите, что я хочу осмотреть шишку на плече.Миссис Домингез кивнула, и Коган опустил рукав пижамы. Шишка на ощупь была упругая, размером примерно с мячик для гольфа.— Переведите ей, что я хочу взять анализы. Только попозже, сейчас пусть отдохнет. Я вернусь после обеда, и мы все сделаем.Клаудиа перевела.— Она спрашивает, будете опять резать?— Надеюсь, биопсия не понадобится. Я просто воткну туда иглу и посмотрю, что там внутри. Может, лаборатории будет достаточно жидкости из этой шишки. Прямо так переводить не надо. Объясните ей суть, но помягче.Бог его знает, что уж там Клаудиа перевела, но миссис Домингез явно успокоилась.— Спасибо, Клаудиа! — Тед повернулся к миссис Домингез: — Держитесь, о'кей?— О'кей, — ответила она.— Хорошо. Я вернусь после обеда.Всякий раз, общаясь с тяжелыми раковыми больными, Коган вспоминал доктора Лю, онколога, известного своей грубостью и прямотой. Он родился в Китае и по-английски говорил без ошибок, но с сильным акцентом, который еще больше усугублял впечатление от его откровенности.К примеру, пациент, у которого вновь обнаружили опухоль после короткой ремиссии, дрожащим голосом спрашивал доктора Лю, как обстоят дела, и тот спокойно отвечал: «У вас рак легких. Вы умрете». Вот так. Никаких тебе подслащенных пилюль, никакой деликатности.Многие покидали его кабинет в слезах, недоумевая, как мог лечащий врач направить их к страшному доктору Лю на консультацию. Однако, как это ни странно, были и такие, которые не сердились на онколога. Некоторые даже благодарили его. Некоторым он нравился, поскольку был прекрасным специалистом и знал обо всех новейших достижениях медицины. Лю постоянно читал статьи и постоянно возился со своими пациентами. Помнил все нюансы их историй болезни. И пациенты были благодарны ему за это.— У вас рак. Вы умрете.— Спасибо большое, доктор! Спасибо, что вы мне об этом сообщили.Нет, Коган так не мог. Пускай многие считают такой подход правильным. Тед не мог захлопнуть дверь у пациента перед самым носом. Ну хоть щелочку-то надо оставить?!— Знаешь, я бы предпочла знать, что умираю, — как-то сказала Теду его бывшая жена. — Лучше так, чем тратить время и деньги на бесполезное лечение с ужасными побочными эффектами.— Ты так говоришь, потому что здорова, — ответил Тед.Эти несчастные отчаянно надеялись. Они страстно желали обрести хотя бы призрачную надежду, и отнимать у них возможность поверить в чудо было бы жестоко.— Я говорю им правду, — сказал тогда жене Тед. — Иногда, когда форма рака не оставляет ни малейшего шанса, я говорю, что лечение почти наверняка не подействует. Но они ничего не желают слушать. Они говорят: «Ну ведь что-то же можно сделать». И, сказать по правде, что-то действительно сделать можно. Всегда. В этом и заключается весь ужас современной медицины.— Нет, Тед, — ответила его жена, — это ты не хочешь смириться. Это ты ничего слушать не желаешь. Ты знаешь правду, но позволяешь своим больным убедить тебя поступать по-другому.— Может, и так. Только разницы все равно никакой нету. Результат один и тот же.— Однажды может оказаться, что разница есть.— Однажды я сам окажусь на их месте.— Я не это имела в виду.— Знаю, — ответил Тед. — Я тебя понял.Глава 10Оттенки красного1 апреля 2007 года, 12.05Керри Пинклоу ведет гостя на задний двор к металлическому столику со стеклянной столешницей. Огромный зонт защищает от полуденного солнца. Дом у Пинклоу не такой большой, как у Кройтеров, но все же хороший. Похоже, тут не так давно делали ремонт и пристроили к гаражу дополнительную комнату. Керри рассказывает Мэддену, что ее родители развелись и она почти все время живет здесь с матерью, но иногда навещает отца. Он теперь снимает трехкомнатную квартиру в Лос-Алтос.Усевшись, Мэдден достает из внутреннего кармана спортивной куртки блокнот и кладет его рядом с кофейной кружкой. Потом ставит на стол диктофон.— Это у вас ранение было?— Какое ранение?— Ну, в ногу… Вам ее прострелили?— А, нет. Переболел полиомиелитом в детстве. Ты знаешь, что это такое?Она корчит рожицу, дескать: «Ну ты что думаешь, я совсем дура, что ли?»— У Рузвельта был полиомиелит, — говорит Керри.— Да, был.— Вы же вроде не старый. От него ведь теперь прививку делают, разве нет?— Мне пятьдесят восемь. Мой случай — один из последних.— Простите! — Внезапно Керри становится серьезной. — Ужас какой!— Керри, если ты не возражаешь, я бы хотел записать разговор, чтобы ничего не забыть потом. Хорошо?— Ладно. Только если я начну реветь, то тогда выключайте? Я все утро проревела. До сих пор не верится, что она умерла.— Договорились.Мэдден разглядывает девушку. Симпатичная, но очень отличается от своей подруги. Вся красота на поверхности, а глубины никакой. Темные прямые волосы, фигурка отличная, маленький носик, голубые глаза. Но роста небольшого и очень аппетитная. Из тех девчушек, которым никогда не стать моделями. Бюст большой — как и у матери, кстати (Мэдден встретился с ней, когда входил в дом), — и, судя по вырезу облегающей футболки, Керри не стесняется этот бюст демонстрировать.Иногда, видимо сердясь на подругу, Кристен в дневнике называла ее вертихвосткой, воображалой и болтушкой. Вполне вероятно, что Мэдден заранее настроился, прочитав дневник, но, похоже, Кристен была права. Да, глаза у Керри припухли от слез, но макияж наложен тщательно, даже помада на губах имеется, чересчур красная, на взгляд Мэддена, для такого разговора. Вроде бы барышня понимает, что ей предстоит стать одной из главных героинь этой трагедии, понимает и нервничает. Сосредоточенно жует жвачку и ковыряет заусенцы.— Она тебе вчера несколько раз на мобильный звонила, — говорит Мэдден.— Да, мы поговорили, а потом еще эсэмэсками перекидывались.— И какой у нее был голос?— Расстроенный, по-моему.— То есть ты не уверена?— Ну, она сказала, что сейчас к ней приедут из полиции — вопросы задавать. И что она пытается дозвониться до доктора Когана и предупредить его.— И что, дозвонилась?— Она сказала, что говорила с ним полминуты. Он сказал, что не может разговаривать. И чтобы она перестала ему звонить. Сказал, что ему не хочется ее обижать, но говорить он не будет. И повесил трубку.— И поэтому она расстроилась?— Да из-за всего вместе, скорее. Ну, из-за полиции тоже — она знала, что его надо предупредить, ведь он может с работы вылететь. И при этом злилась, потому что он не хотел ее слушать. И отец не хотел.«А надо было слушать, — подумал Мэдден. — Почему никто из вас не слушал?»— Кристен сказала, она не знает, что теперь делать. И это ж все уже пару дней продолжалось, с тех пор как ее родители дневник нашли.— Но про самоубийство она не говорила?Девушка замолкает. Разглядывает стол и ерзает.— Керри, она что-нибудь про это говорила? — настаивает Хэнк.— Ну, может…— Что она сказала?— Она не сказала прямо. Так, намеки всякие…Керри смотрит в сторону, на глазах появляются слезы. Закрывает рот рукой. Видно, что совсем расстроилась.— У меня есть… подруга, — говорит она.Мэдден терпеливо ждет, когда она возьмет себя в руки.— У меня есть подруга, — снова начинает Керри. — Ее старшая сестра на востоке жила, в Нью-Йорке, когда все это случилось… в смысле, 11 сентября.Мэдден удивленно смотрит на Керри:— Так…— Ну вот, у этой сестры приятель был. Он ей звонит тем утром и говорит: «Не поверишь, в соседнюю башню только что самолет врезался. Прямо в середину».Мэдден кивает, надеясь, что она все-таки вернется к тому, с чего начала.— Короче, они полчаса, наверное, болтали. О всякой фигне, как люди обычно треплются… Прикалывались, короче. Он ей говорит: «Ящик включи», ну и все такое.— И она не сказала ему, чтобы он выбирался оттуда. — Мэдден уже знает, что будет дальше.— Ага. И он погиб, короче. А потом вся его семья и все друзья ее обвиняли. Я тогда совсем маленькая была, но до сих пор помню, как это было. Она никак в себя не могла прийти. Стала совсем другим человеком.Вчера у Кройтеров оказалось, что у него нет с собой носовых платков. На этот раз он запасся. Мэдден достает упаковку бумажных салфеток и протягивает ее Керри.— Спасибо! — говорит она и вытирает глаза.— Керри, я никого обвинять не собираюсь. Мне просто надо понять, что произошло.— Я понимаю.Она сморкается в бумажный платок. Мэдден ждет.Через минуту Керри продолжает:— Она говорила про «Офицера и джентльмена». Был такой старый фильм с Ричардом Гиром. Смотрели?— Вроде да, — неуверенно отвечает Мэдден.— Это ее любимый фильм был. И там в конце есть сцена, когда Гир, то есть Майо, вернее, его друг Сид кончает жизнь самоубийством, потому что его бросила невеста. Ужасно грустная сцена. Мы всегда ревели в этом месте. И вчера она сказала, что теперь понимает, почему Сид это сделал. Раньше не понимала, а теперь понимает.Мэдден изумленно смотрит на нее.— А как Сид покончил с собой? — спрашивает он.— Повесился в душе.Мэдден невольно вздрагивает. Ему трудно сохранять невозмутимое лицо.— А что? — спрашивает Керри. — Она что, тоже в душе повесилась?!— Тебе мама не сказала?— Нет! — Девушка окончательно срывается в истерику. — Нет, не сказала!Мэдден кивает.— Выключите диктофон. Пожалуйста, выключите!Глава 11Обратный отсчет10 ноября 2006 года, 7.30Закончив обход, Коган пошел завтракать в столовую. Взял себе овсяную кашу, два банана, йогурт, апельсиновый сок и осторожно потащил поднос на середину зала, высматривая, к кому бы пристроиться. За одним столиком сидел Ким с ординаторами, за другим Боб Кляйн из сосудистой хирургии читал газету «Сан-Хосе ньюс». Кляйн заметил Когана и помахал ему, приглашая сесть рядом.— Что, ночка была бурная? — спросил Боб, откладывая газету.— Одна авария. Девчонка шестнадцати лет. Врезалась в телефонную будку на папиной машине. Сломала пару ребер плюс разрыв селезенки.— Белая или черная?— Белая.— Говорят, ты с Беклер поцапался.Сарафанное радио. Быстро. Наверняка бедняга Розенбаум постарался.— Да я что? Я ей просто дал пару советов по-дружески.— Ну разумеется.Кляйн был типичным американским евреем. Выглядел он лет на десять старше своего возраста. В волосах седина, в глазах постоянная тревога. А ведь он моложе Когана года на два. Кляйн был человеком циничным и с удовольствием смеялся над окружающими и самим собой. «Бывают такие люди, которым нужно обязательно спать восемь часов в сутки. Вот я из них. При этом мне хватило идиотизма выбрать профессию, в которой восьмичасовой сон принципиально невозможен», — говорил Боб.Все для него вращалось вокруг сна и мирового заговора с целью его, Боба, этого сна лишить. Все у него были под подозрением, в особенности члены его семьи.— Жена с сыном меня доконают, — сказал он сердито, со вкусом зевнув. — У меня сегодня доклад. Вчера прошу Триш уложить ребенка. Я ведь его позавчера укладывал? Ну и вот. А мне еще нужно посидеть поработать. Она его кладет, а он как давай орать: «Папа, папа, хочу папу!» Она приходит ко мне и говорит, что ребенок без меня не ложится. Встаю из-за компьютера, иду в детскую, а Триш мне вслед: «Да уложи ты его, это ж пара минут». И я сажусь читать про черепашек ниндзя. Через полчаса он по-прежнему скачет по кровати на ушах. Выхожу в гостиную и спрашиваю Триш: может, няня его днем укладывала и он выспался? А она не отвечает. Валяется на диване и храпит во всю сопатку.— Все няни кладут детей днем поспать, — прокомментировал Коган. — Им так удобнее. Уложил ребенка — и можешь ненадолго расслабиться. А вечером чадо задает родителям жару.— Вот именно. Ну, я возвращаюсь в детскую и ложусь с ним рядом. — Кляйн решил рассказать свою печальную историю до конца. — Двенадцатый час, а он скачет. И порывается вылезти из кровати. Я ему говорю: Сэм, если ты встанешь, я тебя запру в комнате.— Надо с ними пожестче. Он, конечно, еще маленький совсем, но скоро ведь Рождество, так что ему есть что терять. Я забыл, вы Рождество празднуете? Или Хануку?Жена Кляйна, Триш, еврейкой не была.— Хануку.— Ну вот. Ты ему скажи: «Еще раз придешь вечером в нашу спальню, один день подарков отменяется. На пятый день подарка не будет». Надо его на испуг взять. Обычно работает.Кляйн потрясенно кивает:— Чего это ты вдруг экспертом по детской психологии заделался?— Помнишь Джейн? Школьную училку с ребенком?Кляйн задумался:— Джейн… Джейн… А! Темненькая? С большой грудью?— Ага.— Да, мне бы такая пригодилась. Только без ребенка, пожалуйста.— Нет, друг мой. Это тебе не поможет. А поможет тебе обратный отсчет.— Обратный отсчет до чего?— До начала лучшей жизни. Значит, слушай сюда: в следующий раз, когда будешь с Триш сексом заниматься (я ж знаю, такое еще бывает время от времени), скажи ей, что сейчас ты досчитаешь от десяти до нуля, а на нуле ты кончишь. Они это обожают. Прямо с ума сходят.Кляйн расхохотался:— Во гад! Да она меня оборжёт!— Это ты сейчас так думаешь, потому что мы сидим в богом проклятой больничной столовой в восемь утра после бессонной ночи на дежурстве. А вот в постели вам будет не до смеха. Там все серьезно и построено на взаимном уважении. Тебе нужно начать командовать хотя бы в койке. Тогда и сон наладится. Причем и у тебя, и у нее.— Это, значит, твой ответ на все мои вопросы?— Именно.Кляйн снова зевнул и отхлебнул кофе. Они помолчали.— У тебя сейчас девушка есть? — наконец спросил Боб.— А что?— У Триш новая подруга появилась. Тридцать шесть лет. Разведенка. Явно ищет мужика. Занимается пиаром в «Sun Microsystems». Умная.Коган поблагодарил, но отказался. Сказал, что уже насмотрелся на умных, недавно обретших свободу разведенок. Они из него уже все соки выпили — и в душевном плане, и в физическом.— А если я тебе скажу, что у нее фигура как у двадцатишестилетней?— Я отвечу, что у меня есть подружка. Ей двадцать шесть, а тело как у восемнадцатилетней.— Что, правда, что ли?— Ага. И умная, кстати, тоже. И торопиться ей некуда, наверстывать упущенное она не спешит.— Ври больше! Да ладно тебе, сходи с тетей выпить на часок! Не развалишься.— Это точно.— Не нужны ей серьезные отношения. Ты ведь этого боишься? Ей просто хочется развлечься, снова пощупать воду ногой. Порадоваться жизни.Три месяца назад Коган с удовольствием принял бы предложение Кляйна. Но слишком тяжело ему далась череда двухнедельных отношений. Коган искал стабильности, искал женщину, рядом с которой хотелось побыть подольше. И не находил. Он говорил сам себе, что ищет человека, с которым было бы интересно. Но совершенства на свете нет, а Коган, кажется, искал совершенства. Так или иначе, Тед устал, устал от постоянных разочарований. Он бросил все силы на эту борьбу и отступил, решив, что проиграл.Он попытался все это объяснить Кляйну, но тот ничего не понял. Да и неудивительно. Женатому человеку сложно понять неженатого, свободного как ветер, если неженатый не хочет встречаться с женщиной, которая женатому кажется весьма привлекательной. Ведь будь женатый свободен, он пришел бы в восторг от такого предложения. Зачем же упускать шанс! Кляйн видел только одну причину: с Коганом что-то не так.— А приятно, наверное, — задумчиво пробормотал Боб, листая столовское меню, — иметь возможность выбирать женщин, как еду. Чтобы каждый день разное. Если ты не голодный, можно даже пропустить разок. А я вот каждый день смотрю на один и тот же список блюд. Хоть в дождь, хоть в снег, а мне полагается только мясной рулет.— Ну перестань! Какой же Триш рулет? Скорее уж поджаристая котлетка.— Ага. Если только у нее есть настроение. Елки, иногда она — прямо деликатес. Беда в том, что тут официанту не закажешь. Что принесут, то и ешь.Они молча пожевали. Потом Коган сказал:— Я сегодня смотрел пациента. Совсем пацан еще, двадцать шесть лет. Он какую-то сеть социальную сделал. Полный придурок. Морда толстая. Хвост на затылке. Так вот он говорит, что стоит десять миллионов. Типа, он крутой. И при этом постоянно бьется на мотоцикле. Второй раз за два года мы его в травме по частям собираем. Ты себе представить не можешь, как его искромсало. Двенадцать часов оперировали. В последний раз едва успели спасти. И вот он ведет себя так, словно основная цель моей жизни — его лечить. Я ему сегодня посоветовал перестать ездить на мотоцикле. И он меня спрашивает, платят ли мне за то, чтобы я давал советы. А я про себя думаю: «И зачем я этому уроду жизнь спасал? Чтобы он же меня потом и оскорблял?»— Слушай, ну такое ведь с каждым случается. У всех бывают говнистые пациенты. А если к ним еще прибавить начальство и мою жену, получится вполне достаточно для того, чтобы крыша поехала.— Да уж.— Ты попробуй-ка лучше приползти домой в семь вечера после дежурства, а потом еще поиграть с трехлетним сыном, покормить его и уложить спать. А у тебя уже сил не осталось никаких, все силы ты на работе оставил. И Триш тоже тяжело. У нее уже тоже сил на осталось. Скажешь ей, что тебя на работе достали, а она тебе отвечает: «Ага, и меня тоже».Каждому на свете тяжелее, чем другим, подумал Коган. Разве так было все задумано? Разве должен он был каждое утро завтракать в этой столовке и ныть? Нет, у него должна голова кружиться от счастья. Он должен всем рассказывать, как он сегодня ночью спас девочку. А он вместо этого жалуется, что спас придурка, которого и спасать-то не стоило. Почему мы никогда не видим хорошего? Вечно что-то мешает. Заслоняет. Перевешивает.— Слушай, только между нами, — вполголоса сказал Коган.Он подождал, пока Кляйн кивнет, и поведал ему, что думает уйти из больницы.— И куда ты пойдешь? — спросил Боб.— Ну, не знаю. Открою собственное дело.— Частную практику? Это тоже бесполезно. Теперь этим больших денег не заработаешь, не то что раньше.— Нет. Я имею в виду, просто свое дело.— То есть ты больше не будешь штопать больных?— Ага. Столько сейчас всего творится в Интернете и в биотехнологиях. Нужны же им консультанты?— И станешь этаким кибер-доктором? Тедди Коган, ваш новый кибер-врач! — Кляйн рассмеялся. У него выходило, будто Тед решил сниматься в новом сериале.— Вообще-то я не шучу.После небольшой паузы Кляйн задумчиво отхлебнул кофе и сказал:— Знаешь, у меня ведь тоже такие мысли были. В том году, когда Ричардсон ушел. Мы с Триш тогда еще обсуждали — может, мне пойти на какого-нибудь менеджера поучиться?— Правда, что ли? — Раньше Боб такого не говорил.— Правда. Вот только не хочется мне ничем заведовать, Тед! Не хочется сидеть в кабинете и сверять список оказанных услуг со страховым покрытием. Даже если там платят больше денег и никто не пинает почем зря, все равно весь этот бизнес не для меня. Как-то не мечтал я в детстве стать счетоводом.— Да и я тоже.— Ты не хуже меня знаешь: мы люди пропащие. Ничем другим заниматься не можем. — Бобу, кажется, нравилось рассуждать о возможном уходе с работы. — Мы ведь треть жизни учились, чтобы нам разрешили лечить людей. Ну да, действительно, правила игры с тех пор поменялись. Но мы-то уже все силы на это убили. Теперь, чтобы переучиться, надо еще — сколько? лет пять, десять потратить? Нам обоим к тому времени будет по пятьдесят.— Если бы я мог начать сначала, я бы не стал врачом. Господи! Ты себе даже не представляешь, Боб, как бы я хотел начать все сначала!— И поэтому ты так переживаешь?— Ну да.— Добро пожаловать в клуб мужчин среднего возраста.Они немного посидели в тишине.Неожиданно для себя Тед рассказал сон, который видел пару дней назад. Будто он снова студент и играет в бейсбольной команде. Впереди экзамены, старший курс. Только вот Теду столько, сколько и есть сейчас, сорок три. Просто он так и не получил диплома. И у него остался еще год, чтобы все сдать. Тренер представляет его команде. Говорит, это, мол, Тедди Коган, он когда-то играл за нашу команду, а потом решил отдохнуть от учебы. А теперь надумал вернуться и попробовать силы вместе с вами.И вот он начинает зубрить, готовиться, писать работы. И оказалось, у него все нормально получается, не хуже, чем у других. Приходит время отборочных игр. Он питчер. И он понимает, что ему уже ни сил, ни скорости не хватает. Он уже не может выбить страйк. Зато умения и сообразительности у него больше, чем в молодости. Он всех распугивает, и ему удается продержаться пару иннингов. Уходит с поля и думает: может, мне этим надо было заниматься?После отборочных игр вывешивают списки тех, кто зачислен в команду. Коган откладывает все дела и идет искать себя в списках. Листок висит рядом с кабинетом тренера. Коган просматривает столбцы имен, ниже, ниже, и в самом конце находит свою фамилию. И еще одну, другую, рядом. И еще одну. А потом подпись: «Операционная номер два». И он понимает, что его имя совсем в другом списке — списке операционной бригады. И что первая операция начнется через несколько минут.Кляйн улыбнулся.— Не поверишь — мне снится такой же сон. Правда, без команды. Только я и парочка девиц из группы поддержки. И тут у меня пищит пейджер.— А я тебе говорю, у меня классно получалось. Я хороший питчер.— Верю. Приноси в следующий раз перчатку, побросаем мяч после операции. Посмотрим, хорошо ли ты играешь.— А что, я — за.Глава 12Скорая помощь1 апреля 2007 года, 12.12Мэдден нажимает на кнопку «запись». Вот уже второй раз ему приходится останавливать диктофон и начинать все сначала.— Расскажи мне про тот вечер. Вы пошли к кому-то на вечеринку. Это студенты устраивали?Керри не отвечает. Она все еще с ужасом думает, что ее обвинят в смерти подруги. Скажут — могла предотвратить…— Да. Мой брат учится в Стенфорде, — наконец отвечает она. — Их клуб устраивал большую вечеринку.— А вы как туда пробрались? Там в дверях хоть кто-то документы проверял или вы просто вот так взяли и вошли?— Ну, мы рано приехали, еще никого не было. Мы сначала ездили баскетбол смотреть, а потом сразу туда.— Вы пили?— Угу.— Что вы пили?— Я — пару кружек пунша. По-моему, ромового. Только я на самом деле не пила. Это у нас договор был: одна пьет, а другая нет. Вы не подумайте, мы не то чтобы много бухали. Мне, если честно, вообще алкоголь не нравится.— Значит, Кристен все-таки тогда пила?— Да. У нее просто настроение было такое. Неделя в школе выдалась дурацкая, хотелось оторваться.— Понятно. Ладно. Приехали вы на вечеринку. Что дальше?— Сначала было клево. Мы потанцевали. Вдруг смотрю — Кристен пропала. Оказывается, она пошла наверх в туалет, рвало ее там. По-моему, она еще пару бутылок пива выпила за вечер. Кто-то ей бутылку сунул, она и выпила. Сказала, что после пунша пиво — вообще как вода. А смешивать-то нельзя.— И что потом?— Потом она отключилась. Пришлось ее отнести в комнату Джимова приятеля, Джим — это мой брат. То есть она вообще без сознания была. Мы ее по щекам бьем, холодной водой обливаем, а она не реагирует. Мы испугались. И решили отвезти ее домой к доктору Когану. В больницу ехать было как-то стремно. Нас бы родители потом убили. Ну и у студенческого клуба могли быть неприятности, потому что несовершеннолетнюю на вечеринку пустили. Вот я и предложила отвезти Кристен к Когану. Если он дома, в больницу ехать не придется.— Откуда вы знали, где он живет?— Мы за ним следили пару раз. Я в него втюрилась. Мне кажется…Мэдден немного подождал и переспросил:— Что тебе кажется?— Да это неважно.— Откуда ты знаешь? Может, и важно.— Мне кажется, она об этом написала в дневнике. Про то, как я втюрилась. Она мне сказала, что написала.Мэдден улыбается. Это точно. Написала. Во всех подробностях.— Ясно. И что было дальше?— Короче, оказалось, что он дома. Он не хотел нас впускать, но мы его упросили. Прямо-таки в ногах у него валялись.— И он впустил?— Ну да. Осмотрел ее. И очень переживал, что она еще что-то приняла. Наркотики там или еще чего.— А она не принимала?— Вроде бы нет. И сама она говорила, что нет. Мы подняли ее на ноги. Заставили походить, выпить воды.— Кто это «мы»?— Я, доктор Коган и Гвен Дейтон. Она из Стенфорда. По-моему, курсе на втором.— И долго вы этим занимались?— С час примерно.— Во сколько это было?— Во сколько мы начали ее отпаивать?— Во сколько вы закончили?— Около часу. Может, чуть позже. Я помню, Джим звонил маме и говорил, что я у него останусь. Мне положено к двенадцати дома быть.— А Кристен когда должна была возвращаться?— Обычно к одиннадцати. Но план был такой, что она у меня ночует.— Она у тебя ночевала?— Нет. Мама меня всегда ждет. Она бы с ума сошла, если б увидела Кристен в таком состоянии. Вернее, может, и не сошла бы, но Кройтерам точно рассказала, а вот они бы свихнулись наверняка. Джим сказал маме, что Кристен он отвезет домой, а я останусь у него. Мама разрешила.— И вы остались ночевать у доктора Когана?— Ага. Кристен заснула, когда мы ее на кровать в гостевой комнате положили. Он сначала ругался, говорил, чтобы мы уехали. Я ему пообещала, что мы уберемся оттуда в восемь утра. Что мой брат приедет и заберет нас.— И куда ты пошла спать?— В гостиную. На диван.— А потом?Керри молчит.— Вы же и так все знаете, — наконец говорит она. — Вы ведь поэтому и приехали, да?— Все так. Но я бы хотел услышать это от тебя.— По-моему, это неправильно. Кристен бы это не понравилось.— Сейчас это уже неважно.Керри смотрит в сторону, потом опускает глаза.— Керри, Кристен занималась сексом с доктором Коганом?Глава 13Антикозлятор10 ноября 2006 года, 10.04После завтрака Коган вернулся в операционный блок. На сегодня были назначены две несложные операции, бронхоскопии. Если повезет, на каждую уйдет по часу. На самом деле это были даже не операции, так, предоперационные исследования. Задача состояла в том, чтобы провести через трахею трубку, а потом через эту трубку провести видеокамеру и инструмент для взятия пробы тканей. Ткани исследовали, чтобы понять, есть у пациента рак легких или нет. Никаких внешних разрезов. Никакой анестезии. Пациент находится в сознании в течение всей операции, его просто предварительно пичкают седативными препаратами.Начался совершенно обычный рабочий день. Как-то раз для школьников старших классов устроили экскурсию по приемному отделению и Когану пришлось этим заняться. Так вот, они попросили его описать обычный рабочий день. Сначала Коган даже растерялся. Во-первых, объяснил он, его рабочий день состоял из ночи и дня. Коган почти всегда работал на суточных дежурствах. В дневные часы его работа проходила строго по расписанию. С утра операции, днем он осматривал прооперированных больных. А ночью жизнь была непредсказуемой. Можно спокойно проспать восемь часов кряду и никуда не ходить. А можно и проторчать до рассвета у операционного стола, штопая пациентов одного за другим. К сожалению, возможности выбрать, когда его больным следует получить травму, у него не было. А если бы его воля, люди попадали бы в аварии только между шестью и десятью часами вечера. Будь Коган президентом, он бы такой закон обязательно выпустил.Школьники засмеялись, а одна девочка спросила:— Если вы ночью не спите, как же вы потом работаете днем? Спать же хочется?— Я кофе пью, — ответил Коган. — Много кофе.Что правда, то правда. Во дворе больницы был кофейный лоток, и продавец отлично знал своего постоянного клиента. Рядом с лотком стояли столы под зонтами, и Коган часто выбирался днем на улицу. Ему казалось, он и правда сидит в кафе за столиком у кромки тротуара. Он пил латте, болтал с другими врачами и заигрывал с сестрами, которые приходили сюда покурить так же часто, как он — выпить кофе. Эти пятнадцать минут перерыва казались ему лучшими моментами в работе.Школьникам он такого говорить не стал. Не стал рассказывать, как его достают постоянные стычки с коллегами. Детям ни к чему знать про больничные интриги. Им хотелось послушать душераздирающие истории, где хлещет кровь и вылезают наружу кишки. Разве мог он сказать им, что, работая в больнице, ты не только помогаешь людям, но часто обижаешь и задеваешь их, а порой даже сплетничаешь за их спиной? Иногда Теду казалось, что объяснение этому простое: годы, когда человеческая личность проходит стадию становления, врачи проводили в библиотеках и лабораториях, и в результате больницы получали совершенно взрослых человеческих особей мужского или женского пола, прекрасно исполняющих свои профессиональные обязанности. При этом их социальные навыки мало чем отличались от социальных навыков подростков.Примером тому служила Энн Беклер. В то утро Коган не заметил ее, пока не услышал позади ее голос:— А ну-ка, стой, Коган! Мне надо с тобой поговорить.Она произнесла это спокойно и властно. Так обычно говорят полицейские, когда предлагают вам выйти из машины и предъявить документы. Коган медленно обернулся, предварительно изобразив любезную, но несколько фальшивую улыбку. Он только-только вышел из операционной после второй бронхоскопии.— Да, Энн. Что случилось?— Я смотрю, ты от меня все утро прячешься.— Сейчас только десять часов. На все утро никак не тянет. Но будем считать, что это комплимент. Умудриться избежать встречи с таким хищником в течение часа — уже большое достижение.— Коган, вот почему ты такой козел?— Знаешь, я много об этом думал. На самом деле я ненастоящий козел. Я становлюсь козлом только тогда, когда меня бодает другой козел. К такому вот я пришел выводу. Серьезно. В момент возможной угрозы я, если можно так выразиться, предпринимаю превентивные меры обороны.— А с чего ты решил, что тебя бодать собираются?— Ну, у меня стоит антикозлятор.— Чего у тебя стоит?— Антикозлятор. Приборчик такой.— Тебе бы лучше такой приборчик, чтобы знать, когда оперирующий хирург в твоем мнении не нуждается.— Все относительно. Может, не нуждается, а может, и нуждается.— К твоему сведению, я как раз собиралась ввести лапароскоп, когда ты приперся. Без тебя бы обошлись. И прекрати обсуждать мои решения в присутствии ординаторов.— Я просто хотел помочь по-дружески.— Знаешь что! Думаешь, раз ты травматолог, так тебе можно врываться в чужие операционные и раздавать советы направо и налево? Так вот нет!— Мне было одиноко.— Коган, я серьезно!«Вот в том-то и беда, — подумал Коган, — что ты говоришь серьезно».— Энн, сбавь обороты. И не надо петь мне любимую песню про травматологов. Каждый сам для себя решает, кого он будет оперировать посреди ночи. И не моя вина, что тебе достаются желчные пузыри, а мне слава. Ты сама пошла в общую хирургию. Это не я тебя туда отправил.— Дело не в желчных пузырях. Дело в твоем отношении.— Не знаю, чего ты добиваешься, — сказал Коган, — но извиняться я точно не буду. Вот когда я и правда сделаю что-нибудь плохое, тогда извинюсь, и с удовольствием. Встану на колени и буду умолять тебя о прощении.— Не смей входить в операционную, когда я работаю!— Покажи мне документы на операционную, и я больше никогда туда не зайду.— Что?— Документ, что ты ее купила, покажи. Что это твоя собственность.Это стало последней каплей. Беклер взбесилась окончательно. Видно было, как у нее кулаки чешутся дать ему по морде разок. Но она удержалась и просто показала средний палец.— Ах ты… — начала она.— И тебе хорошего дня, Энн. Если соберешься обсудить это в более вежливой форме, я буду ждать тебя в кафе во дворе. И даже кофе куплю.Она открыла было рот, но Коган повернулся и ушел. Туда, куда и направлялся, когда она его окликнула.— Не суйся в мою операционную! — крикнула Беклер ему вслед.Другого хирурга такая ссора, может, и расстроила бы, но Когана она совершенно не тронула. Налаживать отношения с Беклер он не собирался. Да это, на его взгляд, было и невозможно. А раз невозможно, чего переживать? Только так и можно выиграть. Нельзя позволять себе расстраиваться из-за идиоток вроде Беклер. И не надо париться из-за пустяков. Покупаешь хорошие амортизаторы и едешь себе по лежачим полицейским, как по ровной дороге. Быстро и гладко.Глава 14Скажи мне1 апреля 2007 года, 12.16Мэдден ждет. Проходит пять секунд, но Керри не отвечает.— Керри, Кристен занималась сексом с доктором Коганом? — повторяет Хэнк.Молчание. Мэдден никак не может понять, чего она мнется. Просто распереживалась? Или изображает верного друга?Он решает зайти с другой стороны.— Что ты думаешь о докторе Когане?— Теперь?— Да.— Не знаю, — нервно отвечает она.— А по-моему, знаешь. Кристен в дневнике написала, что ты от него не в восторге. Что тебе не понравилось, как он с ней обошелся.— Это ее дело. Меня это не касается.Мэдден улыбается про себя. Ага, вот теперь он ее зацепил.— Как ты думаешь, у них все было серьезно? Или доктор Коган просто хотел разок с ней переспать?— Не знаю. Вы лучше его спросите.— Она тебе говорила, что занималась с ним сексом?— А зачем ей что-то говорить? Я все видела.Мэдден моргает.— Что, прости?— Я их видела.— В ту ночь ты видела, как они занимались сексом?— Да.«Ура, — думает он, — повезло, наконец-то повезло. У меня есть свидетель. Вот елки, ну надо же!»— Я услышала стоны и пошла в гостевую посмотреть, в чем дело. Ну, понимаете, мой диван стоял прямо у стены гостевой. Я потихоньку заглянула в дверь. Они ее даже не закрыли до конца.— И что ты увидела?— Он был сверху. И елозил по ней.— Он был голый?— Ага.— А она что?— Ничего, лежала и стонала. А потом вдруг говорит: «Трахни меня! Трахни по-настоящему!»Мэдден потрясен. Не грубостью девочки, а тем, что Кристен именно так все в дневнике и записала.— Никогда этого не забуду, — продолжает Керри. — Она же в первый раз! Я прямо обалдела. Девственницы так себя не ведут.Мэдден не знает, что и думать.— А потом? — спрашивает он.— Я вернулась на диван и закрыла голову подушкой. Ужасно расстроилась.— Из-за того, что твоя лучшая подруга переспала с парнем, в которого ты влюбилась?— Да нет. Он мне уже не нравился тогда. Я всего-то недели три из-за него переживала.Мэддену не хочется форсировать разговор, но тут явно требуется пинок.— То есть ты просто расстроилась, потому что они сексом занимались?— Ага. Ну… он же мужик. Старый, почти как мой папа. А тут он голый скачет по моей подруге и стонет. Противно.— Ты с утра с ним об этом говорила?— С доктором Коганом? Нет. Я позвонила брату в половине восьмого утра, он приехал и забрал нас. Мы тихонько ушли. Он ничего не заметил.— А Кристен тебе что-нибудь сказала?— Только на следующий день. А я сделала вид, что удивилась. Чтобы она не думала, будто я подглядывала.— И больше ты доктора Когана не видела?— Нет.— А Кристен?— Она ему звонила и даже, по-моему, приезжала.— Он ее выгнал?— Ну да. Сказал, они больше не могут встречаться.— Почему?— Потому что его с работы иначе выгонят.Мэдден листает блокнот в поисках нужной записи. Ага, вот она.— Кристен написала: «Не знаю, хотел ли доктор Коган меня обидеть, но последние несколько недель мне было ужасно грустно. Меня бросили». Она была расстроена?Глаза Керри снова начинают блестеть от слез.— Кажется.— Кажется?— Если честно, мне было все равно. Я видела, что ей больно, и радовалась. Типа, поделом ей. Чего хотела, то и получила.— Она сказала доктору Когану, что была девственницей?Слезы, одна за другой, текут по щекам Керри. Мэддену больно на это смотреть.— Нет, по-моему, не сказала.— Почему? — мягко спрашивает он.— Она не хотела, чтобы он знал.Мэдден протягивает следующий бумажный платок. Она смотрит ему в глаза. Кажется, ей нужно подтверждение. Нужно, чтобы ей сказали — она не предательница.— Плохая из меня подруга, да?Эти слова звенят над садом еще несколько секунд после того, как Керри замолкает.— Плохая, да?— Конечно, хорошая, — отвечает Мэдден.Керри плачет, а Мэдден оглядывается на большое окно гостиной. Рядом с матерью Керри стоит Билл Кройтер. Они переглядываются, и Билл отходит от окна. Мэддену его больше не видно.Глава 15Доктор тоже человек10 ноября 2006 года, 16.49Коган начал дневной обход около четырех. Дневные обходы давались ему легче, чем утренние. Он просто заходил поздороваться, чтобы пациенты не волновались и знали: он про них не забыл.Девушку в тот день он осмотрел последней. Коган не любил оканчивать день в плохом настроении, поэтому сначала он заходил к тяжелым больным, а уж потом к тем, которые точно шли на поправку. Когда Тед был маленький, он и ужин ел так же. Сначала съедал овощи, а уж потом все вкусное. Так было гораздо приятнее, и ничто не омрачало радости от поглощения мяса или курицы. Тед обожал эту часть ужина. По этой же причине ему было легко сначала сделать уроки, а потом идти на улицу играть. И от игры в мяч никакие мрачные мысли о несделанных уроках не отвлекали.Девушку перевели в обычную палату. И ее уже пришли навестить. Рядом с кроватью Кристен сидела еще одна девушка, чему Коган весьма удивился. Он-то думал, что придут родители или хотя бы один из них, скорее, мама.— Кристен, привет! — поздоровался он. — Как дела?— Нормально.Тед пролистал ее карту. Так, объем выделяемой жидкости нормальный для подростка. Надо сказать медсестре, чтобы уменьшила дозу физраствора в капельнице.— Я задам тебе пару вопросов и проверю повязку, ладно? — Тед положил карту в ногах кровати. — А потом ты сможешь еще посмотреть телевизор.— Да ладно. Там все равно ничего интересного не показывают.Тед просунул стетоскоп под пижаму и послушал легкие и сердце. Попросил дышать глубже. Закончив, приподнял край пижамы и осмотрел повязку.— Как вы думаете, сколько я тут еще пробуду? — спросила Кристен.— Дня три-четыре. Надо убедиться, что в крови нет инфекции.— А можно мама мне DVD-плеер принесет?Он поправил ее пижаму.— Конечно, можно. Почему же нет? Ты любишь фильмы смотреть?Она слегка покраснела.— Ага.— Она хочет стать режиссером, — вставила вторая девушка.— Правда? — спросил Коган. — Ты учишься на режиссера?— Ну, мы же еще в школе пока, — пояснила Кристен. — В школе такому не учат.Коган вскоре узнал, что девчонки — школьные подруги. Вторая, Керри, все время мотается между двумя домами, потому что ее родители развелись. Может, она все-таки переедет к отцу, но у него в квартире только три комнаты, и придется ходить в другую школу. Кристен как раз ехала домой от папы Керри, когда попала в аварию. Керри из-за этого очень переживала, потому что они заболтались, а потом Кристен очень спешила домой, чтобы успеть к одиннадцати. Позже одиннадцати ей возвращаться не разрешали. Керри считала себя виноватой в аварии. А Кристен сказала, что вовсе Керри и не виновата.Симпатичные девчонки, подумал Коган. Ему такие в школе ужасно нравились. Складные, немножко резкие и по-детски серьезные. И не было в них нахальства и уверенности в себе, свойственных школьным красоткам. У Керри короткая стрижка, темные волосы, глаза яркие, но вот нос самый обыкновенный, да и щеки слишком круглые. Кристен постройнее, волосы золотисто-каштановые, забранные в хвостик с самого утра. Теперь Коган рассмотрел ее лицо и понял, что девочка интереснее, чем ему сначала показалось. Нет, не красавица, конечно. Кожа не очень, на лбу прыщи, да еще и царапины после аварии прибавились. Но если про прыщи и царапины забыть — что-то в ней цепляло.Возможно, частично характер девочки. Какая-то сдержанность, нежелание отпустить себя и расцвести. Была в ее лице неуловимая загадка. И не только в лице. Все тело было напряжено. Обе подруги очень нервничали. Только Керри от испуга трещала как заведенная, а Кристен, наоборот, молчала и слушала. При этом Коган чувствовал, что у нее обо всем есть свое мнение. Каждый раз, сказав пару слов, она вся съеживалась, словно боялась выставить себя дурой.— А правда, что она чуть не умерла? — спросила Керри.— Если бы мы ее не прооперировали, то да, правда, она бы умерла, — объяснил Тед. — Но мы быстро поняли, в чем дело, и все исправили.На Керри слова Теда явно произвели большое впечатление. Она взглянула на Кристен, и Кристен ответила ей взглядом «я же тебе говорила».Коган решил перейти к делу.— Мне надо задать тебе пару вопросов, — сказал он. — Один дурацкий: у тебя газы отходят?Кристен покраснела, а Керри отвернулась и закрыла лицо руками, изо всех сил стараясь не рассмеяться.— Я же тебе говорил, вопрос дурацкий. Но очень важный. Понимаешь, когда делают операцию в брюшной полости, кишечник и вся пищеварительная система засыпают. Отключаются. Поэтому я тебя и спрашиваю, отходят ли газы. Если да, значит, пищеварительная система проснулась и…— Да, — ответила Кристен, не дав ему закончить фразу. — Отходят.Керри засмеялась.— Хватит! — одернула подругу Кристен, сама едва удерживаясь от смеха. — Ничего смешного! Ты же слышала, что сказал доктор. Это важно.— Извините, пожалуйста, — пробормотала Керри.Коган сказал, что завтра Кристен дадут нормальную еду. Под нормальной едой подразумевались желе, суп и минералка.— А мне надо специально стараться? — спросила Кристен.— В смысле?— Мне надо специально стараться, чтобы газы отходили?— Нет. Просто обрати на это внимание, потом мне расскажешь.— С ума сойти! Никогда бы не подумала, что буду это обсуждать.Тед мог бы сказать Кристен, как ей повезло. Он мог бы вопросы и покруче задать. Он мог бы поведать ей о геморрое предыдущей его пациентки. Мог бы, но не стал.— Сейчас самое важное — попробовать встать и походить немножко, — вместо этого сказал Коган. — Я попрошу сестер больше капельниц не ставить. Морфин я отменю и болеутоляющее назначу послабее. А там посмотрим. Я вернусь только завтра вечером, так что тебя будет навещать другой врач. Помнишь доктора Кима? А если что, сестры мне кинут сообщение на пейджер.— Ладно, — ответила девушка.— Ну, тогда на сегодня все.Уже уходя, Тед заметил у стула Керри синий рюкзак с эмблемой приснопамятной школы Атертон.— Девчонки, а вы в Менло учитесь?— Ага, — ответила Керри. — В одиннадцатом классе. Еще год до выпуска.Спустя несколько месяцев Тед вспоминал этот эпизод и очень сожалел о нем. Больше, чем обо всем остальном. Не надо было им показывать, что он тоже человек и существует вне стен больницы.— Сын моего соседа ходит в вашу школу, — сказал Коган. — Джоша Стайна знаете?Девочки недоуменно переглянулись.— Темноволосый такой, — решил помочь Тед. — Высокий, в очках.— А! — сказала Керри через пару секунд. — Я знаю, о ком вы. — Она повернулась к Кристен: — Помнишь, с нами пацан на истории был? Джош. Он немножко чудной, да? — спросила она у Когана. — У него еще всегда ноут с собой. И он дружит с ребятами, которые вечно на компьютере играют.— Точно, это он, — ответил Тед.— Вообще-то мы с ним не знакомы, — сказала Керри, презрительно наморщив носик. — Но мы знаем, о ком вы.— Вы его не обижайте. Может, он сейчас и чудной, но когда он придет на встречу класса через десять лет после выпуска, то вас всех ждет большой сюрприз.— Почему это? — спросила Кристен. — Вы тоже таким были в школе?— Нет. Я был совсем другим.— А каким?Коган улыбнулся:— Тощим. — Он помолчал. — Ладно, до завтра. И не забудь, тебе надо ходить.— Обязательно, — ответила Кристен.

Часть II. Преступить чертуГлава 16Сердцеед поневоле1 апреля 2007 года, 14.18Общежитие выглядит просто и незатейливо. Белый камень, крыльцо, три этажа, на втором — два балкона. Восемнадцатилетний Джим Пинклоу, брат Керри, показывает Мэддену главный холл и вполне серьезно проводит для сержанта историческую экскурсию. В пятидесятые годы тут располагалась приемная комиссия и администрация, поэтому до сих пор этот дом называют «отчислятором». Несмотря на печальное прозвище, их корпус пользуется большой популярностью у девушек-студенток: репутация требует от его обитателей бесчинств, и обитатели изо всех сил стараются соответствовать.Росту Джим небольшого, довольно плотный, как и его сестра, но лицо приятное. Волосы подстрижены аккуратно, глаза ярко-голубые. Он объясняет Мэддену, что пахнет тут всегда мерзко, особенно после больших вечеринок: полы старые, их давно пора отциклевать и покрыть лаком, и в воскресенье с утра доски насквозь пропитываются пивом. Когда новые студенты проходят испытательный срок перед обрядом посвящения их в студенческое братство, Джим вместе с «новобранцами» старается оттереть старый паркет. Что они только ни пробовали — и «Комет», и кучу других чистящих средств с лимонной отдушкой; реклама одного даже сулила им весеннюю свежесть. Но к вечеру пивной запах упорно возвращался на свою законную территорию. Не такой интенсивный, конечно, но все же возвращался и ждал, когда в комнате разобьют новую партию пивных бутылок.— Ну вот мы и пришли, — говорит Джим, приглашая Мэддена в комнатку с большим телевизором и полукруглым диваном, обитым черной кожей и заваленным разнообразными подушечками.— Куда? — спрашивает Мэдден.Джим косится на сержанта. Странный какой-то старикан. Странный и хромой.— Тут все началось, — поясняет Джим.* * *В тот же самый момент Коган, нацепив на нос темные очки и уютно устроившись под зонтиком в шезлонге, потягивает дорогущую газировку с лимонным вкусом и наблюдает за девушкой, которую учат играть в теннис на корте номер пять.— Ну, как она тебе? — спрашивает его приятель, Рик Ринхарт, расположившийся за столиком слева от Когана.Тед снова смотрит на блондинку. Он на блондинку, а Рик на него. Это у Ринхарта привычка такая. Он обращает твое внимание на девушку, а потом, вместо того чтобы самому ею любоваться, смотрит на тебя. Как-то Коган его спросил, почему он так делает, а тот только рукой махнул и ответил, мол, мне интересна твоя реакция. Тед считает, что тут дело сложнее. Просто Рик так любит смотреть на красивых женщин, что ему хочется в этот момент увидеть выражение собственного лица.— Хороша, а? — переспрашивает Рик. Только получается у него как-то горестно, без ажиотажа.Девушка и вправду хороша, думает Тед. Но есть изъяны. Худенькая, стройная, загар очень красивый, она, наверное, немало потрудилась над этим загаром. Очень он сочетается с белым теннисным платьицем. Вот только на лицо лучше не смотреть. Она не страшненькая, нет. Просто на ней боевая раскраска, целая тонна косметики, и девушка, похоже, боится вспотеть и испортить созданное ею хрупкое произведение искусства. Уж больно плохо она играет — почти не двигается.— Чего ты пристал? — говорит Тед. — Девчонка как девчонка. Симпатичная.— Но ты бы такую на свидание не пригласил, да?«Вот придурок, — думает Коган. — На кой ты подставляешься? Тебе-то какое дело?»— Ты под свиданием что подразумеваешь?— Что, что… То самое.— Ты извини, но я не готов.Ринхарт никак не реагирует. Только кивает, как будто результаты голосования записывает.— Она сама за себя в ресторане платит, — через несколько секунд произносит Рик.Непонятно, обращается ли к Когану или просто сам с собой разговаривает. Потом нервно приглаживает редеющие темные волосы и одергивает найковскую тенниску. До Теда ему далеко — и ростом, и фигурой Рик не вышел. Грузный, одышливый, кряжистый, только лицо, хоть и широкое, но красивое. Ему тридцать восемь, и он пластический хирург. Давно, еще в детстве, друзья прозвали его Рино в честь риноцероса, то есть носорога. Отчасти из-за фамилии, отчасти из-за его агрессивности, которую он проявлял во всяком деле, где был хоть какой-то элемент соревнования. В колледже вроде все шло гладко, пока Рик не налетел во время игры в теннис на сетку с такой силой, что потерял сознание. Мяч он отбил, но сбавить скорость уже не смог, и сетка слетела с крюков. С тех пор его все звали Носорожищем. Коган убедил Рика, что это ничего, гораздо лучше, чем просто носорог, — и мужественно, и никого так больше не зовут.— Каждый раз, как я куда-нибудь ее веду, она сама за себя платит, — говорит Ринхарт. — Это, конечно, здорово. Но организовывать все полагается мне. Выбирать ресторан или фильм. Никогда она не скажет: «Пойдем ко мне, Рик, я тебе ужин приготовлю». Вроде пустяк, да, Тед? Вот из этих пустяков все и состоит. Она играет по правилам, но не двигается, лишь бы только на пути у мяча не становиться. А я бегаю и подаю…Он вскакивает и, как может, изображает звезду американского футбола Джо Монтану — отступает на несколько шагов, замахивается, делая вид, будто у него в правой руке мяч, совершает несколько обманных движений, чтобы сбить с толку защитников.— Я парюсь, а она знай себе стоит. Оглянуться не успеешь, а тебя уже в лепешку смяли. — Рик отклоняется назад, словно на него налетел стотридцатикилограммовый защитник, падает на траву и лежит, раскинув руки. Через некоторое время ему надоедает изображать потерю сознания. Рик встает и продолжает: — Знаешь, что она выкинула?— Что?— Она мне ничего не подарила на день рождения! Даже открытку не прислала.— Да-а-а…— Даже не предложила сводить меня куда-нибудь в честь праздника.— Она же вроде в тот день уезжала?— Уезжала. Но могла бы ведь и потом что-нибудь придумать, когда вернулась.— Слушай, сядь, а? Не мельтеши. От тебя уже в глазах рябит.Ринхарт садится, но надолго его не хватает — он подскакивает, словно через стул пустили ток.— Думаешь, она мне благодарна за то, что я ее в этот теннисный клуб учиться пристроил? — спрашивает он. — Мне пришлось звонить и напоминать про занятие. Она бы иначе вообще не пошла.— Слушай, ну она же старается. Видно, что ты ей нравишься.— Черта с два. Она уже линять налаживается.В этот момент девушка (Лиза, так ее зовут) поворачивается и машет Рику, чтобы подошел. Ринхарт идет к ней, даже не оглянувшись на Когана. Разговаривает пару минут и возвращается к столу.— Я пойду принесу выпить, — говорит Рик. — Тебе купить чего-нибудь?— Выпить — в смысле выпить?— Ага.— Мы же сейчас играем!— Всего одну «Кровавую Мэри». У нас еще полно времени.Коган смотрит на часы. Начало третьего.— Нам играть через пятнадцать минут.— Ничего со мной не сделается.— А ей ты что закажешь?Рик что-то бормочет себе под нос.— Чего-чего?— Водички, — говорит он громче. — «Эвиан». — И предостерегающе выставляет указательный палец: — Ты лучше молчи. Я тебя все равно не слушаю.Разворачивается и идет по направлению к бассейну и зданию клуба.— Эй, док, что это у тебя на спине? — кричит ему вслед Коган. — Следы от кнута? Просто удивительно, какой магической силой обладает вагина! У нее железная хватка. Доктор Ринхарт, что скажете?— Заткнись! — откликается доктор Ринхарт.* * *Керри и Кристен пришли в половине пятого, как раз заканчивался матч «Северная Каролина» — «Клемсон». Джимми так хорошо запомнил время, потому что он с другими ребятами валялся на диване в гостиной и смотрел игру.Джимми и еще парочка первокурсников целых два часа таскали из подвала упаковки пива и выставляли банки на подставки. А потом еще подставки надо было разнести по трем импровизированным барам — два на втором этаже и один во дворе, где уже начиналась вечеринка.Если бы народу было поменьше, они бы купили бочонки. Но Марк Вайсс — президент студенческого братства — предпочитал банки, потому что тогда народ быстрее напивается и нет очередей на раздаче пива. Банки удобнее. К тому же так легче понять, сколько уже выпито. Без контроля наступает анархия. И следующие вечеринки без подсчета выпитого не спланируешь.В такие детали только свои врубаются, объясняет Мэддену Джим. Студенческое братство — это не просто компания отморозков, которые собираются, чтобы нажраться в зюзю. Тут целое искусство. Надо уметь составить бюджет, собрать с народа деньги и все правильно организовать. А если облажаешься — все, вечеринка в пролете.Надо признаться, Керри этого не понимала. Для нее тут — сплошной аттракцион, полно парней, выбирай — не хочу, и все по-взрослому. Ну она и отрывалась на полную катушку. Прямо с порога начинала.Керри даже не ждала, пока ее парням представят. Заходит она, вся такая улыбающаяся, в комнату, где телевизор смотрят, и спрашивает, кто играет. Как будто знает тут всех. Нет, с парочкой друзей он ее знакомил, конечно. Но не со всеми.— Могла бы как-то поскромнее себя вести, — говорит Джимми. — А то вечно корчит из себя королеву бала.Другие парни, правда, особо не возражали. Сразу стали с ней обсуждать, кто играет да кто в этом сезоне победит. А Керри давай с ними спорить. Она всегда так делает: ты ей говоришь одно, а она нарочно говорит другое. Хотя Джимми очень сомневается, что она вообще понимает, о чем речь. Всех игроков и все команды перепутала. И что интересно, чем больше она ошибалась, тем больше нравилась ребятам.— Если честно, я сначала Кристен даже не заметил. Наверное, это из-за сестры, от нее аж в ушах звенит. А Кристен стеснительная. И потом, у Керри сиськи вот такие, а она нацепила обтягивающую майку с вырезом до пупа. Парни на нее пялились.— И тебе это не понравилось?— Да я, в принципе, знал, чего ждать, но все равно разозлился. Вот на фига она ее нацепила? Слушайте, а можно я вас спрошу?— Валяй.— Кристен оставила записку?— Я пока не могу об этом говорить.Джим пару секунд молчит.— Это точно самоубийство? — наконец спрашивает он.— Идет расследование, — отвечает инспектор. — Пока мы не знаем, убийство это или самоубийство.— Сестра говорит, тут дело в ее враче. И что Кристен с ним переспала в ту ночь. Это правда?— Давай не будем это обсуждать.— А что будем?— Обсуждать ничего не будем. Итак, у меня осталась еще пара вопросов. Я буду спрашивать, а ты отвечай.* * *Коган наблюдает за Ринхартом и хихикает. Рик понуро идет к зданию клуба. Вот никогда Коган не понимал, как человек может быть организованным на работе и при этом создавать сплошной хаос в личных отношениях. Тед, конечно, и сам не идеал. Но все равно разница между тем, как Ринхарт ведет дела в клинике и как он общается с женщинами, не может не удивлять. Врач Ринхарт — человек логичный, собранный, сочувствующий пациентам. Он способен полчаса уговаривать больную не волноваться по поводу предстоящей операции. Коган видел это своими собственными глазами. При этом с подругами он становится совершенно иррациональным и препирается с ними по любому поводу.Рик и Тед познакомились несколько лет назад в теннисном клубе и быстро подружились. Тед тогда как раз окончательно развелся. Вообще-то заведение носило гордое название «Альпийский клуб. Теннис и плавание», но те, кто сюда ходил, называли его просто клубом. Место тут сказочное. Вокруг горы, дубовая роща, красивые луга. И рядом шоссе, ведущее к пляжу. Дорогу эту особенно любят мотоциклисты. Она поднимается в горы, становится узкой и извилистой и, наконец, через сорок километров приводит к побережью Тихого океана. Большинство людей считают шоссе номер один просто живописной дорогой. А вот Коган, глядя на эту трассу, постоянно вспоминает, сколько оттуда привозят жертв.Горный отрезок пути расположен примерно на одинаковом расстоянии от больницы Парквью и университетской клиники. Поэтому в Парквью доставляют как минимум половину пациентов, а иногда и больше, если университет не может принять. Каждый раз по дороге на пляж Коган вспоминает эти аварии. Не жертв, потому что те, что погибли, в памяти не задерживаются. Хуже всего, что потом надо разговаривать с родственниками — родителями, детьми, мужьями и женами.В клубе об этом забываешь. Тут по соседству есть клубы и побогаче, с полями для гольфа и прочими прибамбасами для миллионеров, но в этом бывает в основном молодежь, преимущественно женатые пары. Вступительный взнос — пятнадцать тысяч долларов. Коган не устает повторять Ринхарту, что здесь надо охотиться на мамочек-красоток. Они привлекательны, молоды, уверены в себе и своем положении и от этого еще более прекрасны.— Здорово! Как жизнь? — Это приехал Кляйн.— Ты чего так поздно? — спросил Коган. — Проспал?— Ты что, я встал в восемь. — Кляйн кладет ракетку на стол. — Триш теперь ходит с друзьями в кафе.— Это вроде в субботу?— В воскресенье тоже. Теперь. Обязательно находится кто-нибудь, с кем ей надо увидеться. Типа, Кейт с мужем там сегодня будут и спрашивали, не хотим ли мы присоединиться. Брр. Сегодня одни, завтра другие.Коган замечает Триш — она стоит у бассейна и надевает на своего трехлетнего сына надувные нарукавники. Коган машет ей, но она не отвечает. Триш отворачивается. Значит, ее подруга Дебора уже рассказала ей, как прошло второе свидание. Плохо дело.— И чего им не спится? — продолжает Кляйн. — Могли бы и попозже встречаться. Вот придурки. Для них поход в кафе — прямо экспедиция.— Все, хватит кипеть. Так ты никогда не расслабишься.— Это точно.Кляйн собирается присесть, потом передумывает и начинает разминать мышцы. Коган снова смотрит в сторону бассейна.— Злится?— Кто? — переспрашивает Кляйн.— Твоя жена. Злится?Кляйн молча пожимает плечами.— Да ладно тебе, — подбадривает его Тед. — Говори как есть. Я переживу.— А чего ты ждал? Ты травмировал ее подругу.— Я вроде ей одолжение сделал.— Ага.— А что она сказала?— Знаешь что? По-моему, это не наше дело. Я так Триш и сказал. Хочешь заманить пару на свидание, будь готов к сопутствующим рискам. Вот и все. Я вообще в это дело впутываться не желаю. Я вон в теннис играть пришел.— А кто тебя просит в это впутываться? Просто расскажи, что там было.— Фигу. Это не мое дело.Коган улыбается. Раз Кляйн уперся, его с места уже не сдвинешь. Вот и сейчас пытается сменить тему, спрашивает, где все остальные.— Ринхарт пошел в бар, — рассеянно отвечает Тед. — Скоро придет. Доктор Ким чуть-чуть опоздает. Я с ним с утра созванивался.Кляйн продолжает потягиваться, а Коган пытается представить, сколько же они с Триш времени провели, обсуждая его, Когана, безобразное поведение. Бедный Кляйн. Он, наверное, поначалу встал на сторону Теда. Или хотя бы настаивал, чтобы Триш не лезла не в свое дело. Но жена заставила-таки его изменить свою точку зрения. «Травмировал», надо же! Это слово Триш, конечно. Поэтому Кляйн его и использовал. И ведь заранее знал, что этим дело кончится. Что из него теперь всю душу вынут. Знал — и ничего не мог поделать. В голосе его уже звучало отчаянье.Ну ничего. У Кляйна все всегда разложено по полочкам. Он так справляется со стрессом. Складывает разные кусочки жизни в разные отделения и не смешивает их. Если Кляйн говорит, что будет играть в теннис, значит, он уже вошел в соответствующий режим и отвлекаться не собирается. Сейчас самое время забыть о жене, оторваться с друзьями, повалять дурака и как следует пропотеть. А все остальное, в том числе и обида Триш на Когана, надежно заперто в другом ящике комода.Коган снова поворачивается к пятому корту. Лиза и тренер собирают мячики для следующей игры. Кляйн, выполнявший наклоны, выпрямляется и замечает, куда — а вернее, на кого — смотрит Коган.— Опа, — говорит Кляйн. — Ты гляди, какая рыбка! — Он делает несколько шагов вперед, стараясь разглядеть девушку. — Это кто?— Это Ринхарта.— Чего, правда, что ли? Та самая, которую он прячет ото всех? Боится, что она утечет?— По-моему, он только и делает, что на нее жалуется. Значит, она ему нравится.— Как думаешь, сколько ей?— А что?— Ты представляешь, я разучился различать. Вот если б она мне сказала, что ей двадцать два, — я бы ей так и поверил. И если бы сказала, что тридцать, — тоже. Кошмар какой, скажи? Я теперь только в десятилетиях ориентируюсь. У меня отец был такой же.— А сколько ты хочешь, чтобы ей было?— В смысле?— Представь, что она доступна. Сколько ты хочешь, чтобы ей было? Какой, по-твоему, самый лучший возраст?— А если я отвечу правильно, она мне достанется?— Это ты с Носорожищем договаривайся. Я тут ни при чем.Кляйн улыбается. Он любит абстрактные вопросы. Чем абстрактнее, тем лучше.— Мне всегда нравилось число двадцать один, — говорит он. — Старший курс. Хороший год. Если подумать, я тогда в последний раз в своей жизни встречался с девочкой, которой был двадцать один год.Кляйн рассказывал, что они с Триш познакомились в двадцать два, хотя ухаживать за ней он начал, когда ей было двадцать четыре.— Ей, — Коган кивает на пятый корт, — скорее всего, столько и есть. Лет двадцать пять.— Чем занимается? — спрашивает Кляйн.— Продает абонементы в круглосуточный спортивный клуб.— Я б, наверное, так не смог.— Как? Абонементы продавать?— Нет. Как Ринхарт. Я бы ее сюда не привел.— Да не такая уж она и юная. Если присмотреться, на ярком свету вид у нее довольно посявканный.— Не знаю, — говорит Кляйн. — Я бы постеснялся.— В этом вся прелесть Носорожища. Он себе такой имидж выработал, что теперь можно вообще ничего не стесняться. Наоборот, все были бы разочарованы, если бы он приперся с образованной интеллигентной женщиной. В этом часть его обаяния.— А ты?— Что — я?— Ты какой имидж вырабатываешь? — В голосе Кляйна вдруг звучит некоторая враждебность.— Я, знаешь ли, стараюсь по молоденьким ударять. Пока внешность позволяет и за соседним столиком не гадают, отец ты или «папик». Чем старше становишься, тем меньше у тебя шансов.— Это точно, — вздыхает Кляйн.— Но в целом я с тобой согласен: за последние года два у меня сформировалась репутация и я с ней не боролся, — следовательно, я выработал свой имидж.Кляйн поднимает бровь.— Слушай, я же не отпираюсь. В моей койке много женщин перебывало. Во всяком случае, много с точки зрения женатых друзей. Но я ведь не нарочно. Просто так получается. Я не планировал стать бабником.— Но ты же пытался взять себя в руки, когда ходил на свидание с подругой Триш?— Ничего я не пытался. Это ее и расстроило.— Ты ее не трахнул.— Пока нет.Кляйн хохочет:— То есть ты думаешь, что после всего случившегося у тебя еще есть шанс?— Ну, мы же не дети. Я, конечно, понимаю, вы с Триш уже давно позабыли, каково это — жить одному, но мы же взрослые люди! Мы же знаем, что с возрастом с человеком черт-те что происходит. Начинаешь думать, как же это все сложилось. Сидишь в автобусе и пережевываешь, копаешься сам в себе. Лежишь на дорогой кровати и дорогих простынях, смотришь сериал, а в перерывах на рекламу пытаешься представить свое будущее. Вчера тебе казалось, что ты ни за что такого не сделаешь. А сегодня думаешь — а чего бы и нет? Никто не умер. Машина никого не переехала. Раком никто не болен. Так чего париться-то?Кляйн молчит. Просто слышно, как у него в мозгу колесики крутятся, переваривая и анализируя полученную информацию. Ну не может Кляйн увидеть всю картину сразу и не разложить ее на составные части. Нет, он обязательно все сломает и посмотрит, из чего оно сделано. А потом ненужные детали отложит, а нужные пустит в дело.— Ага, — говорит Кляйн. — Я понял. Так что, ты ей позвонишь или будешь ждать, пока она сама проклюнется?* * *Джим ведет Мэддена на третий этаж.— Как она была одета? Да я и не помню, честно говоря, — вполголоса рассказывает парень. — Точно не как моя сестрица. Но как-то красиво. И макияж. Я не ожидал.Кажется, на ней была черная юбка до колен и цветастая рубашка, с трудом припоминает Джим.— Она сильно напилась? — Инспектор тоже старается говорить тихо.— Да вроде несильно. Такого, чтоб спотыкаться и двух слов не связать, нет, такого не было.— Но она была пьяна?— Да.— Как думаешь, сколько она выпила?— Не знаю. Но, по-моему, немного. Точно ничего крепкого. Может, пару кружек пунша, ну еще, наверное, пивом заполировала.— Это немного?— За четыре часа? По-моему, нет.— И ты, значит, повел ее в туалет на третий этаж, потому что на втором была очередь?— Не, очереди не было. Просто все кабинки были заняты. Так она сказала. Я ж не проверял.Инспектор останавливается на верхней площадке и листает блокнот. Наверное, хочет дух перевести, решает Джим. Из ванной выходит симпатичный парень в футболке и семейных трусах. Том Радински.— О, Пенек! Здорово, — хрипло бормочет он.Мэдден хмурится, и Джим поспешно объясняет, что по выходным никто вообще-то рано не встает. На часах почти три.— Пенек? — переспрашивает сержант.Это они так по-идиотски фамилию Пинклоу сократили, сообщает Джим. Пока не окончилась неделя посвящения в братство, ему приходилось присаживаться на корточки и изображать пенек всякий раз, как его так называли. И даже плясать на корточках.— Иногда, если вдохновение накатывало, получалось почти вприсядку, — гордо говорит Джим.И тогда парни ржали, свистели и показывали пять. Значит, им нравилось.Санузел на третьем этаже от санузла на втором ничем принципиально не отличается. Сержант оглядывается. Тут всего по паре: пара душевых кабинок, пара толчков, пара кабинок с ваннами. Похоже, ремонта не было лет двадцать.— Не «Мариотт», — говорит Джим.— Она совсем отрубилась, когда ты ее тут нашел? — спрашивает Мэдден.— Я ее не находил. Я же вам по телефону уже рассказывал. Мне пришлось стоять и караулить ее под дверью. Уже минут пять прошло, а она все не выходит. Ну и я попросил Гвен Дейтон, знакомую девчонку, сходить посмотреть, что там и как.— И она обнаружила, что Кристен без сознания?— Да.— Где она лежала?Джим заходит и показывает место у батареи.— Она вроде как сползла по стенке и так и сидела. А до этого наблевала в раковину. Мы решили, она отдохнуть пристроилась.— И что вы сделали?— Я похлопал ее по щекам. Не сильно… — Джим показывает на себе, как именно он ее ударил. — Потом водой ее полил. Ноль реакции. И я пошел вниз искать сестру.Джим эту историю полицейским уже три раза рассказывал, но прямо на месте происшествия — в первый. Это, наверное, у мужика такая техника допроса, решает мальчик. Спрашивать одно и то же по сто раз. Но Джим держится. Ни разу не сбился. Завалил дядьку подробностями так, что тому, похоже, даже скучно стало. Рассказал, как он влюблен в Гвен Дейтон. А она его со своей подругой познакомила, Кейти Йоргенсон. На фига, спрашивается? Зачем ему эта Кейти сдалась?— А дальше что было?— Ну, как бы так сказать… некрасиво, короче, вышло.* * *Коган в четвертый раз пытается привлечь внимание Триш, и она наконец его замечает. Сердито смотрит ему в глаза, отворачивается и что-то кричит сыну, который плещется в бассейне.Терпение Когана лопается. То, что Триш разозлилась, его нисколько не беспокоит. Ее одобрение ему без надобности. Но ему ужасно хочется знать, что же такого сказала ее подруга. Коган просто умирает от любопытства.— Я сейчас вернусь, — говорит он Кляйну.— Брось, Тедди, наплюй и забудь. Оно того не стоит. Разорется сейчас, а мне потом с тобой играть. На хрен ты мне на корте такой злющий сдался?— У меня в кармане плавок есть стаканчик. Тебе дать, чтоб ты со страху не описался?— Очень смешно.Коган шагает к бассейну. Триш видит его краем глаза, но делает вид, что ничего не замечает. Как ребенок, думает Тед. И почему люди так себя ведут? Он садится на шезлонг рядом с женой Кляйна, — садится, как на лошадь: спинка между ног, спортивные туфли упираются в асфальт. Наблюдает за детишками, на которых якобы смотрит Триш. Нарочно скребет ножками шезлонга по земле, подтаскивая его поближе к женщине. Словно горло прочищает, чтобы его заметили.— Тедди, я с тобой не разговариваю, — напряженно произносит Триш, продолжая глядеть на бассейн.Теду от нее всегда было как-то не по себе. Не то чтобы она была страшненькая, но описать ее знакомым совсем непросто. На свидании, скажем. Рассказываешь про Кляйна и Триш, про то, как они друг друга ненавидят (а что, отличная тема для разговора), и тут тебя девушка спрашивает, как они выглядят. С Кляйном-то никаких проблем. Симпатичный, только поседел рано. Картинку легко нарисовать. А вот с Триш все плохо. Сам Коган не считал ее привлекательной, но знал людей, которым она казалась красоткой. Поэтому рассказывал Тед о ней несколько более восторженно, чем думал. Довольно худая, метр семьдесят, волосы темные, глаза карие, нос слегка длинный… И быстренько переключался на ее характер, про который говорить было гораздо интереснее.Глядя на нее, Тед понимает, почему Триш нравится мужикам. Иногда она действительно очень ничего. Правда, Коган всегда считал, что основной ее козырь — умение держаться. У Триш королевская осанка и острый ум. Поначалу Тед и Триш друг друга не любили, и от первого впечатления было очень трудно отделаться. В конце концов им удалось разглядеть друг в друге нормальных отзывчивых людей. И тогда, к их взаимному изумлению, выяснилось, что они с удовольствием проводят время вместе.— Триш, ну что ты расстраиваешься? Я тебе ничего не сделал.Она поворачивается:— Спасибо хоть признаешь, что виноват!— Я ничего такого не признаю. Я просто сказал, что ничего тебе не сделал.Она пару секунд переваривает услышанное, потом хмыкает и тихонько обзывает его придурком.— Хорошо, вот скажи мне, что честнее: сказать ей прямо все, что думаешь, или продолжить эти игры и затащить-таки ее в койку? — спрашивает Тед.— Дело же не в этом, — отвечает она. — Дело в том, что так поступать жестоко. Ты же знаешь — ты ей понравился.— Ага. А через пару месяцев мне надо было сказать: «Знаешь, как-то все у нас не складывается, пора нам расходиться каждому своей дорожкой»? По-моему, хуже вообще ничего не бывает.— Хочешь говорить правду — пожалуйста. Важно, как ты ее говоришь.— У меня дар рубить все как есть.— Не валяй дурака.— Обычно у меня вроде лучше получается. Просто она меня подловила. Момент был неудачный. Она что-то не то задела.— Что она такого сказала?Тед вздыхает. Больше всего ему запомнился ее взгляд. Она смотрела на него, но как будто не видела. Казалось, ей кто-то велел смотреть в глаза собеседнику, но забыл объяснить, зачем это нужно. Что надо видеть, а не просто смотреть. Не женщина, а загадка. Можно было подумать, она инструкцию или пьесу читает.— «Я только прошу тебя, будь честен со мной», — цитирует Тед. — И еще: «Самое главное — быть честным».Ему даже повторять такое стыдно. Как ей было не стыдно такое говорить — у него в мозгу не укладывается.— И что такого? — спрашивает Триш.— Да не хотела она никакой честности! Она просто не хотела, чтобы я с ней встречался только ради траха.— И ты решил быть честным…— Ага.— И сказал, что с удовольствием с ней переспишь…— Я не так сказал. Я сказал, что она мне нравится и я хочу ее, но длительных отношений, с моей точки зрения, у нас не выйдет.— И как, по-твоему, это не обидно?— Обидно, наверное. Только я надеялся, может, она сейчас неожиданно скажет что-нибудь такое, после чего я захочу длительных отношений. Удивит меня. Посмотрит мне в глаза и спокойно скажет: «Поехали к тебе. И трахни так, чтоб голова закружилась».— Ты этого ждешь? Серьезно? Что-то не верится. По-моему, она тебе на больную мозоль наступила.— Это на какую? — Тед улыбается.Триш замолкает, явно решая, говорить или сдержаться. И если говорить, то как. Видно, как она распаляет себя и злится.— Я думаю, она тебе о жене напомнила, — решительно говорит Триш. Явно она давно вынашивала эту идею и наконец собралась ею поделиться.— Да ладно тебе, Триш! Что ты сочиняешь?— Я же не говорю, что ты это осознанно. Просто у тебя в голове лампочка зажглась.— Думай что хочешь. Лишь бы ты не расстраивалась. Только жена тут ни при чем. Мне просто плясать вокруг нее не хотелось. Из дерьма лепить бог весть что. Мне эти воздушные замки уже вот где. Пора мне, Триш, менять свою жизнь. Хватит вслепую тыкаться.— И что ты собрался менять?Теда так и подмывает рассказать, какие мысли бродят в голове последнее время. Как ему хочется бросить работу. Но он понимает, что лучше не надо. Распустишь язык — а потом Триш и Кляйн будут с кем ни попадя обсуждать его будущее. Но искушение хоть намекнуть слишком велико, и Тед почти ляпает сердитое «Да все, блин», но сдерживается.— Многое, Триш, — говорит он спокойно.— Ничего у тебя не выйдет. Ты же человеку даже шанса не дал.— Дал, неправда!— Два свидания! — фыркает Триш. — Это что, шанс, да?Она еще что-то говорит, но он ее лекцию не слушает. Вместо этого Тед почему-то вспоминает письмо, которое пришло в начале недели. Может, по ассоциации вспоминает — очень уж дети в бассейне громко вопят. Тед вдруг на секунду оказывается совсем в другом месте.Письмо пришло из Коннектикута. Там жила женщина, с которой он пару лет назад переспал и которую совсем уже забыл. Блондинка с тонкими пережженными волосами. Тело у нее было красивое.«Надеюсь, у тебя все хорошо, — говорилось в письме. — Кажется, скоро твой день рождения? Я хотела тебя поздравить и сказать, что я о тебе по-прежнему вспоминаю. Надеюсь, я скоро приеду и мы встретимся».У той женщины было двое детей. Тед о них ничего не знал, пока она не вернулась в Коннектикут. Оттуда она позвонила ему на работу и сказала, что ей надо будет с ним поговорить, когда он вернется домой. Тед все утро дергался. Отпустило его, только когда она ему рассказала про детей. Ничего подобного он не ожидал.Оказалось, что за год до этого она развелась и развод получился тяжелый. Ей просто захотелось отвлечься, захотелось другой жизни. Сбежать от самой себя. «Поэтому я тебе и не сказала. Ты меня презираешь?»А ему это, наоборот, понравилось. Прямо вот так вот захотела сбежать и сбежала? Здорово. Это как раз Коган понимал очень хорошо. Они перезванивались несколько месяцев, а потом она пропала. А может, это он первый перестал звонить? Или она встретила кого-нибудь? Теперь уже и не вспомнить.Громкий голос Триш:— Ты меня слушаешь?Тед медленно поворачивается к ней и щурится за стеклами темных очков. Солнце, которое раньше заслоняла голова Триш, бьет ему прямо в глаза.— А знаешь что? Мне в этом году сорок четыре исполняется.— И чего?— Не знаю.— Да что с тобой такое, Тедди?Дети. Письмо. Надо еще вина выпить.— Как-то я не готов оказался.— К чему? — Триш оглядывается.— Да нет, все нормально. Это я так.— Тедди, ты хоть представляешь, как тебе завидуют? Многие люди убили бы за такую жизнь. За то, чтобы быть тобой.— Если ты знаешь того, кто готов поменяться, скажи ему, я отдам все, кроме машины. И удочки. Машину и удочку я себе оставлю.— Я серьезно.— И я.Ринхарт встает над ними и заслоняет солнце.— Привет! Как дела?Рожа у него покраснела от выпитого, в руке бутылка «Эвиана».— Ну чего, играем? — спрашивает Рик.— Пошли.Коган поворачивается к Триш:— Я позвоню Деборе, когда домой вернусь. И все улажу. Честное слово! Снова будет бодрячком. Как новенькая. Словно и не было ничего.— Она ждет твоего звонка.Коган моргает.— Что, прости?Триш улыбается:— Ужас, какой ты предсказуемый! А сам себя считаешь совершенно уникальным. Иди играть в свой теннис. Только сделай мне одолжение, — Триш сует ему в руки крем от загара, — скажи Бобу, чтоб намазался. Не хватало мне тут еще обожженного и гундящего мужа для полного счастья.Глава 17Шире ширинку1 апреля 2007 года, 18.22Мэдден сидит в помещении, которое они в участке называют кухней, и разглядывает нарисованные им на желтой линованной бумаге графики. Рядом картонное корыто курятины из китайской забегаловки и банка «Доктора Пеппера». График — это просто горизонтальная линия, вдоль которой расположились имена и краткие описания всех действующих лиц, и вертикальная шкала времени, которая начинается с половины пятого вечера — момента, когда Кристен и Керри приехали в общежитие. Заканчивается шкала в четверть девятого утра следующего дня, когда Джим забрал девочек из дома Когана.— Тебе чего-нибудь взять? — спрашивает Пасторини.— Нет, спасибо!Пасторини изучает внутренности автомата с едой. Раздается писк и громкий удар. Добыча выкатывается в лоток. Кухней эту комнату назвали из-за маленького столика, стульев и автомата с бутербродами и водой. Редко кто приходит сюда обедать. Большинство отправляется на улицу или просто ест за рабочим столом. Но воскресными вечерами, когда приходится работать сверхурочно, — как сейчас, например, — кухня превращается в комнату для совещаний.Их отдел расположен в подвале городского муниципалитета на улице Лорел, дом 701. Все сидят в большой комнате, и перегородок между столами нет. Рядом комната для допросов, кабинет Пасторини и кабинет начальника участка. Отдел наркотиков находится совсем в другом месте, на Виллоу-роуд, в районе Бель-Хейвен. Это самый центр, и там полно мелких банд и прочей шушеры. Живут там в основном латиносы и тонганцы. Как и в Ист-Пало-Альто, где в 1992 году было зафиксировано самое большое количество убийств по стране, криминогенная ситуация в Бель-Хейвене с годами потихоньку начала выправляться. Но и здесь тоже прошла волна повального увлечения кокаином. Цены на недвижимость в этих районах росли не так быстро, как во всем регионе, но бедноту отсюда постепенно вытесняли средние классы. В Ист-Пало-Альто теперь даже «Икеа» есть, и отели дорогущие строят рядом с шоссе. И все-таки мест, куда страшно заходить, еще полно.— Так, значит, подруга их видела? — спрашивает Пасторини. — Все с начала и до конца? Это здорово!— Она всего секунд двадцать смотрела, — отвечает Мэдден. — Но ей хватило.Пасторини садится за стол, вскрывает пакетик и отрывает полоску лакричной тянучки.— И как ее зовут, эту подругу? — спрашивает Пасторини, указывая на диаграмму «улиткой» из лакрицы.— Керри Пинклоу. У нее родители только что развелись. В основном живет с матерью. Отец снимает квартиру в Лос-Альтос. Кристен как раз оттуда возвращалась, когда попала в ту аварию и загремела в больницу Парквью.— Ты точно уверен, что это не была попытка самоубийства?— Судя по записям в дневнике, нет. Она написала, что кто-то ее подрезал и ей пришлось уходить от столкновения.— Странно все как-то… — говорит Пасторини. — А ты, значит, считаешь, что синяк на руке ей отец наставил?— Он говорит, что вроде бы довольно крепко схватил ее за руку накануне. Они ругались. Она хотела уйти, а он ей не дал.— А эта девчонка, Керри, — ей можно доверять?— Она довольно связно излагает.— Но там же ревность еще.— Да там полно всего намешано.— У тебя такие дела раньше были? — спрашивает Пасторини.— Какие такие?— Когда пытаешься выжать убийство из самоубийства?Можно подумать, Мэдден собрался из апельсинов яблочный сок выдавить.— Вообще-то, нет. — Мэдден улыбается: — Помнишь, пару лет назад у нас было дело, где пацан решил прогуляться перед поездом, а родители подали в суд на производителя его капель для носа? Но тогда-то они к компании привязались. А тут убийство, тут человека обвиняют.— Как ты это назвал по телефону?— Прогнозируемый ущерб психике.— Во-во.— Тут преднамеренности может и не быть, — объясняет Мэдден. — Когда Коган с ней спал, он же не думал, что это приведет к самоубийству. Но половая связь с лицом, не достигшим совершеннолетия, — это преступление. И, совершая это преступление, он отдавал себе отчет, вернее, должен был отдавать, что это может привести к психической травме.— И в самом плохом случае, — продолжил Пасторини, — к самоубийству.— Вот именно. Все остальные события — лишь следствие первого преступного действия. Ударь больного гемофилией ножом в руку — и он истечет кровью. И что с того, что ты про его гемофилию не знал? Я все равно упеку тебя за убийство по неосторожности.— Сначала тебе придется доказать, что это я его пописал.— Нехорошее слово какое-то. — Хэнк не любит блатной лексики.Пасторини улыбается, довольный тем, что разозлил Мэддена.— Да ладно тебе, Хэнк! — говорит он. — С утра у тебя вообще ничего не вытанцовывалось. Выше нос!— Я тогда еще не знал, что у нас есть свидетель.Пасторини кивает. Он снова серьезен.— А когда Кристен рассказала Керри про то, что переспала с Коганом? — спрашивает он.— На следующий день.— Это хорошо. Это можно будет использовать. А с врачом она согласна поговорить?— Согласна.— В общагу ты ездил?— Вечером. Говорил с братом Керри.Поначалу готов с ним разговаривать был только Джим. Но потихоньку, под давлением ректората, который пообещал за молчание наказание более жуткое, чем за ту попойку, парочка студентов согласилась ответить на вопросы. В целом они подтвердили слова Джима: девчонка, Кристен, наклюкалась, и ее вырвало, а потом с ней начались проблемы. Президент братства сказал Керри, чтобы она забирала подругу и выметалась, что он не хочет, чтобы «малолетние телки помирали на его территории».— Как это мило! — говорит Пасторини. — Я правильно понял, девчонку к врачу домой повез брат?— Нет, другая девушка, Гвен Дейтон. Я с ней еще не разговаривал, но поговорю обязательно.Мэдден достает из папки фотографию девушки — увеличенный снимок с водительских прав. Длинные темные волосы, вздернутый носик, внешность красотки из группы поддержки. И рост, судя по документам, метр восемьдесят.— Офигеть! — выдыхает Пасторини. — Ты только Биллингсу не показывай, а то он от тебя не отвяжется, будет ныть и набиваться в помощники.— Я в курсе.Пасторини с сожалением отрывается от созерцания фотографии.— Как думаешь, Коган уже знает? — спрашивает он.— Может, и знает. Шанс всегда есть.— У нас остался один день, а потом начнется… Во вторник уже в газетах будет. И в вечерних новостях, наверное, тоже.— Если особенно повезет.Пасторини садится за стол и задумчиво жует лакричную тянучку. Мэдден отворачивается. Смотреть, как шеф широко разевает рот и чавкает, у него нету сил.— Тебе решать, Хэнк, — наконец говорит Пасторини. — Смотри сам. Я советовался с Джил. Мы можем организовать жучка и посмотреть, что он наболтает.Джил — это сокращенно от Джилиан, Джилиан Хартвик, их главная начальница. Высокая, красивая женщина. Она всегда сама разговаривала с прессой. На службе ее уважали за уверенность в себе, за доброе отношение к подчиненным, за прямоту. Джил проработала в полиции больше двадцати лет.— Только надо разрешение получить в прокуратуре, — продолжает Пасторини. — И придется извернуться, потому что формально жертвы у нас нет. А лучше бы была. Как в том деле, «Шире ширинку», помнишь?Мэдден морщится, замечает это и пытается взять себя в руки. Вроде бы он уже привык, а все равно неприятно. Не нравятся ему эти их выдумки.Это дело, «Шире ширинку», расследовали около года назад. В прессе его широко освещали. Зубной врач изнасиловал по крайней мере одну (а скорее всего, больше) из своих пациенток. Она была под наркозом. Тридцатилетняя женщина проснулась раньше времени и увидела, как доктор убирает в штаны прибор.Самое печальное, что не будь этот придурок таким придурком, он бы до сих пор зубы лечил. Женщина позвонила ему и обвинила в изнасиловании, и он испугался. Вместо того чтобы все отрицать (доказательств его вины никаких не было), он стал умолять ее встретиться и поговорить. Через несколько дней у полиции была запись, на которой дантист предлагал своей жертве десять штук баксов, — и все было кончено.Биллингс первым придумал назвать это дело «Шире ширинку». Так его с тех пор и называли. Мэддену это ужас как не нравилось. С ним история была совсем другая, но он всякий раз представлял, как полицейские, поймавшие его врача, сидят и гогочут, придумывая названия для этого дела («Кубок Большого Члена», так почему-то всегда думал Мэдден). Если бы Хэнк сказал, как ему не нравится эта практика, Пасторини велел бы всем прекратить. Но Хэнк молчал, не в его характере было жаловаться и показывать, что его достали. А Пасторини здраво рассудил, что раз его лучший сотрудник не хочет жаловаться, то пускай себе страдает молча.— Не надо нам жучка, — говорит Мэдден. — Пока не надо.— А что тогда?— Попробуем по-другому.Челюсти Пасторини начинают двигаться медленнее.— По-другому?— Ага.— Ну-ка, ну-ка…Глава 18Посетители2 апреля 2007 года, 14.52В понедельник утром Коган вместе с доктором Кимом сидит на улице перед больницей и пьет кофе.— Пальпирую я, значит, ей живот, а у ее приятеля такой вид, словно еще пара сантиметров вниз — и от меня даже мокрого места не останется, — рассказывает Киму Коган. — Здоровый такой черный бугай. То есть щупать ничего нельзя. Ну, я ей и говорю, знаете, говорю, я бы сейчас чизбургеров съел штуки три. А вы? У нее аж слюнки потекли. Они тут всю ночь проторчали, а есть ей не давали. Я еще пару вопросов задаю, и оказывается, у нее мама и брат недавно гриппом переболели. Я ей сказал, что ничего с ней такого страшного не происходит. Что она бы не хотела есть, если бы у нее был аппендицит, это ведь один из симптомов — потеря аппетита. Говорю, а про себя Алиссон костерю.Алиссон — это хирург-гастроэнтеролог, она на несколько лет моложе доктора Кима и Когана.— Ну и что? Ты ей сказал, что думал?— Ха! Еще как сказал! Закончил с этой пациенткой, а потом пошел прямо к Алиссон. Слышь, говорю, ты! Ты чего мне подсовываешь? Если бы кто-нибудь хоть пять минут с больной поговорил, мне бы не пришлось время тратить. Да тут даже первокурсник догадается! Тебе просто лень жопу от стула оторвать и собрать анамнез. Она голодная! Она сейчас бы пять бигмаков сожрала и не подавилась. Тебе это ни о чем не говорит?— Это еще что, — кивает доктор Ким, — тебе-то везет, а меня она каждый день так дергает. Прикинь? Каждый божий день эта хрень творится.— Да ей лень просто пошевелиться и самой подумать. Терпеть таких не могу.— Доктор Коган?Тед поднимает голову. Рядом с ними стоит молоденькая медсестра Джэнин, новенькая, она только на прошлой неделе на работу вышла.— Да?— Там вас спрашивают. Двое. Полицейские.— Как фамилии?Она удивленно смотрит на него:— Не знаю. Сказали, они полицейские.— Они в форме?— Нет, в обычной одежде.Коган поворачивается к Киму:— Оперативники. Это, наверное, из-за той пациентки, помнишь Рид? А что хотят, не сказали? — спрашивает Тед медсестру.— Задать пару вопросов.— Хорошо, спасибо! Передай им, скоро приду.Коган нехотя, со стоном, поднимается. Он терпеть не может, когда его лишают возможности расслабиться, выпить кофе и побурчать.— Думаешь, они насчет той старушки? — спрашивает доктор Ким, когда медсестра уходит.— Вполне может быть. Они же вроде поймали того, кто это сделал, разве нет?— Поймали. Пару дней назад.Время от времени Когана допрашивают по поводу его пациентов, жертв нападения. Особенно тех, кто умер («Она хоть раз приходила в себя? И что она вам сказала?»). Коган уже всех полицейских запомнил, у него даже любимчики появились. Эти ребята, как правило, приезжали почти сразу после того, как привозили жертву, или иногда даже вместе с ней. Но бывало и так, что приходили потом. После смерти пациента.Коган залпом допивает кофе и бросает стаканчик в урну.— Ну ладно. Мы с тобой потом продолжим крыть коллег. Увидимся завтра в клубе.— Пока!Полицейские сидят перед хирургической смотровой, оба в темных спортивных куртках и галстуках. В комнате всего пять человек, включая медсестру приемного отделения, так что догадаться, кто тут из полиции, довольно просто. Странно, что Коган их раньше никогда не видел. Может, видел и забыл? Нет, память на лица у него хорошая. Один постарше, худой, в очках, с лысиной и ровно подстриженными усами. Второй серьезный, аккуратно одетый черный парень, похожий на Свидетеля Иеговы. Улыбка у него широкая и добрая.— Добрый день, джентльмены! Я Тед Коган.Они встают и представляются. Инспекторы Мэдден и Бернс.— Пойдемте со мной, — говорит Коган. — Кабинет у меня маленький, но, думаю, как-нибудь втиснемся.По дороге к кабинету Коган замечает, что старший, Мэдден, хромает. У него и ботинок специальный. Значит, стопа вообще не работает. Надо же, думает Тед, никогда не видел копа-инвалида. Когану очень хочется спросить, как так вышло, и одновременно неловко спрашивать. Короче, спросить он не успевает — они уже пришли.Комнатка маленькая, не больше тюремной камеры. Мебели мало: стол, два стула, шкаф для папок, мусорная корзина, компьютер и принтер. Здесь Коган только по телефону говорит да почту проверяет, иногда еще с историями болезни возится. Это занимает не больше двадцати-тридцати минут, так что на размеры помещения Когану наплевать. Но если приходит сразу несколько посетителей, становится тесновато.Тед притаскивает третий стул из кабинета доктора Диаса, ждет, когда все устроятся, закрывает дверь и садится за стол.— Чем могу помочь?— Вы помните такую девушку, Кристен Кройтер? — спрашивает старший.Коган удивленно моргает. Имя-то он помнит, и даже вроде хорошо, а вот как она выглядела? «Интересно, откуда я знаю это имя?» — думает Тед.— Вы ее лечили около полугода назад, — продолжает Мэдден. — Она попала в аварию. Шестнадцать лет. По-моему, у нее был разрыв селезенки.Коган сразу вспоминает. А вспомнив, понимает, что лучше бы ему не показывать, как быстро он ее вспомнил.— A-а… Я, кажется, знаю, о ком вы. Она ходила в школу Менло-Атертон. А что? Что-нибудь случилось?— Это долгая история, — отвечает Мэдден. — А откуда вы знаете, что она учится в Менло-Атертон?Когану становится жарко, но говорит он спокойно:— Она мне как-то сама рассказала. А я ее спросил, знает ли она сына моего соседа.Коган замечает, что второй полицейский записывает его показания в блокнотик.— Я живу в Менло-парке, — поясняет Коган. — А соседский мальчишка в эту школу ходит.— Вы видели эту девушку после выписки из больницы?— Она приходила на осмотр. По-моему, через месяц еще. Так положено. А потом я в магазине каком-то ее встречал. Или еще где-то. Точно не помню. Может, пару раз.— Вы с ней говорили?— Да, довольно коротко. Спросил, как самочувствие. Как дела. У нее вроде все хорошо было.— И больше вы с ней не говорили?Коган смотрит в потолок, как бы припоминая. Голова раскалывается. Долго молчать нельзя, они начнут подозревать, что дело нечисто. И он говорит:— По-моему, я их с подругой однажды у дома встретил. С тем мальчишкой, с соседом.— И больше вы с ней не виделись? Только в те разы, о которых вы рассказали?— Да. А в чем дело? Что случилось?Полицейские молчат. Потом Мэдден смотрит на Бернса, Бернс поворачивается к Когану и говорит:— Есть какая-нибудь причина, по которой мисс Кройтер может утверждать, что она занималась с вами сексом?У Когана аж глаза на лоб вылезают. Он смеется:— Сексом? Вы шутите?— Нет. — Бернс уже не улыбается. Взгляд не доброжелательный, а пристальный и оценивающий.Коган тупо смотрит на него:— Нет, вы точно шутите, и неудачно.— А я вам говорю, что точно нет.Коган расстроенно замолкает. В голове проносится миллион мыслей сразу.«Они же обещали никому не рассказывать, — в смятении думает он. — И столько времени прошло! Несколько недель. Все было тихо. Еще в феврале, кажется. Что же случилось? Так, стоп, только без паники».— Что именно девушка сказала? — наконец спрашивает Тед. — Что я сделал?— Это довольно сложно объяснить, — отвечает Мэдден.— Что ж тут сложного? Что она сказала?— В том-то и дело, что ничего. Она умерла. В субботу.Новость про секс ударила Теда под дых. Вторая новость посылает в нокаут. Как будто его Майкл Тайсон в подбородок пробил. У Когана темнеет в глазах. Шок.— Простите? — переспрашивает он.— Похоже на самоубийство, — говорит Бернс.Коган в ужасе глядит на посетителей:— Слушайте, а вы из какого отдела?Мэдден смотрит на Бернса, и Бернс отвечает:— Из участка Менло-парка.— Нет, из какого отдела?— Из отдела убийств.* * *На момент встречи Мэдден был знаком с Коганом уже два дня. Не лично, конечно. Но представление о нем составил. По фотографии на правах, по рассказам парочки родителей, по сказанному одной девочкой и написанному другой. И сам еще додумал. Мэдден представлял себе падение Когана, проигрывал его раз за разом, все до мельчайших подробностей. Дубль за дублем Коган шел к нему по коридору. Иногда он был взволнован. Иногда подчеркнуто вежлив. Иногда весел и добродушен. Иногда рассержен тем, что полиция отнимает у него время. Неважно. Каким бы Коган ни явился, Мэдден был к этому готов.— А если он будет враждебно настроен? — спросил Бернс по дороге в больницу.Мэдден очень в этом сомневался. Ему казалось, он уже достаточно изучил Когана, чтобы знать: такой реакции не будет. Мэдден рассчитывал на спокойный разговор. В конце концов, врачам ведь за это платят — они должны сохранять спокойствие в кризисных ситуациях. Чего ему так уж дергаться и нервничать? Он ведь не знал, зачем они приехали. Для него вся эта история закончилась больше месяца назад. Вполне разумно предположить, что Коган о ней уже давно забыл.План у них был простой: заставить Когана ответить на как можно большее число вопросов до того, как он захочет узнать, в чем дело. Керри говорила, Коган просил ее никому не рассказывать, что он пустил юную девицу, бывшую пациентку, в свой дом переночевать. И больше всего боялся именно того, что это всплывет. Никакого преступления в этом не было, но Коган сказал девушкам, что может вылететь с работы, если больничное начальство узнает. Значит, про тот вечер Коган вряд ли расскажет сам. И, если они заставят его соврать, он попался. Значит, ему есть что скрывать.Конечно, могло и не выгореть. Услышав имя Кристен Кройтер, Коган мог отказаться говорить без адвоката. Он мог давно и тщательно продумать линию защиты на случай, если ему начнут задавать вопросы. Мэдден встречал таких типов. Они все планировали наперед. Долгие месяцы после совершения преступления они репетировали каждое свое слово, каждый поворот сюжета, каждую реакцию. Причем иногда обдумывали признание, а не путь к спасению.Взять хотя бы того дантиста, Паркера. Его арестовывали дома. Он и ухом не повел. Даже улыбался слегка, когда ему зачитывали его права. Он как будто знал, что такой день обязательно настанет, и ждал его. Парень оставался спокоен, даже когда его жена упала в обморок от потрясения. Он проживал заранее известный конец истории и, кажется, испытывал даже некоторое облегчение от того, что история закончилась.Теперь настал черед Когана. Мэддена поразило, какой он высокий. Позже Хэнк осознал свою ошибку. На Когане были больничные туфли на платформе, которые прибавляли ему сантиметров пять. Но поначалу огромный рост сбил Мэддена с толку. Этот рост, казалось, преувеличивал все: размеры Когана, его красоту, обаяние, притягательность улыбки, походку и ту менял. Мэдден даже рассердился: он вдруг понял, почему девчонки аж из кожи вон лезли, чтобы подружиться с мальчишкой-соседом, почему им так нужна была возможность встречаться с ним как будто случайно. На секунду Мэдден возненавидел Когана за способность вызывать такие чувства, а еще за волевую челюсть и обезоруживающую улыбку. А потом возненавидел себя за этот момент слабости. За то, что позавидовал.Чтобы отвлечься, Мэдден взглянул на Бернса. Бернс наблюдал за ним. Заметив взгляд напарника, Бернс кивнул и отвернулся.Всякий раз, когда они ехали в больницу, Мэдден чувствовал, что Бернс за ним наблюдает. Сам Хэнк давно поборол свой страх перед больницами, но иногда какой-нибудь запах или звук заставлял воспоминания вспыхнуть с новой силой. И тогда у Хэнка Мэддена перехватывало в горле. Сегодня, пока они ждали Когана, это случилось снова. Наверное, что-то отразилось у него на лице, потому что Бернс повернулся к нему и спросил:— Ты как?— Нормально, — ответил Мэдден.И правда, как только он это произнес, ему стало легче. У них с Бернсом было странное, удивительное взаимопонимание. Бернс был на главных ролях в расследовании преступлений в Бель-Хейвене. У парня был дар перевоплощения, который всегда поражал воображение Мэддена. Пасторини говорил про Бернса, что у того есть размах. И правда, в Ист-Пало-Альто и Бель-Хейвене Бернс был черным. К западу от шоссе он превращался в самого что ни на есть белого.Бернс сегодня отлично сработал. Настоящий напарник и помощник, подумал Мэдден, выходя из больницы. У него перед глазами по-прежнему стояло лицо Когана, выражение, которое появилось, когда они заговорили про секс с девчонкой. И сказали ему про дневник. Слишком искренне он не поверил. Мэддену трудно судить, врет ли Коган. Очень трудно. Никто же не знает, хороший он актер или так себе. Мэдден плохо его знает. Но узнает, это уж точно.Они молчат, пока не выходят на улицу. Спустившись по ступенькам, Бернс спрашивает:— Ну как, что думаешь, Хэнк?Мэдден останавливается на обочине и смотрит на часы. Таймер показывает, что из двух минут прошло уже почти полторы. Осталось тридцать пять секунд.— По-моему, мы молодцы, — говорит Хэнк. Потом достает мобильный, набирает номер Пасторини и произносит: — Мы закончили. Подождите тридцать секунд, и пусть девчонка звонит.* * *Через пару минут после ухода посетителей в кабинете Когана звонит телефон. Тед таращится на него, будто в первый раз видит. Все вроде то же самое. Кабинет такой же. Люди за стенами туда-сюда бегают по-прежнему, работают, делами занимаются. Словно ничего не случилось. Но что-то изменилось, и сильно. Коган не знает, с чего начать. Кому звонить? Что делать? Надо нанять адвоката, вот только какого? Где их берут, хороших адвокатов? И кому позвонить, чтобы посоветовал?Телефон снова звонит. Коган совсем было решает не отвечать, но внезапно в мозгу вспыхивает надежда: а вдруг это Кляйн, или Ринхарт, или еще кто-нибудь из знакомых? На четвертом звонке, как раз перед включением автоответчика, Тед снимает трубку:— Коган слушает.— Доктор Коган?— Да.— Это Керри Пинклоу. Вы меня, наверное, не помните. — Ее голос дрожит от волнения. — Я подруга Кристен. Я вам сегодня звонила, но вас не было.— Я слушаю.— Даже не знаю, как сказать. У нас ужасное несчастье.— Я знаю. Ко мне только что полиция приходила.— Господи! Значит, вы в курсе. Кошмар какой! — Голос у нее противно дребезжит. — Покончила с собой! Поверить не могу! Ко мне тоже из полиции приходили.— И что ты им сказала?— А что я могла сказать? Она все в дневнике записала. Все. Что произошло той ночью. Вам говорили про дневник?Тон Когана внезапно меняется.— Мне сказали, что ты эти записи прокомментировала. Что ты им сказала, а, Керри? — резко спрашивает он.— Все. А что мне оставалось делать? Сказала, что мы к вам приехали. Простите! Ну простите, пожалуйста! У вас теперь неприятности будут, да?Тед берет себя в руки.— Ты им сказала, что мы с Кристен занимались сексом?— Они меня про это спрашивали.— Вот черт!— Там все в дневнике написано. Как я буду отпираться? А еще они говорят, что она вам звонила в субботу днем. Что вы ей такого сказали?— Да ничего я ей не сказал. С какого перепугу ей с собой кончать? Из-за того, что я сказал? Они на это намекали?— Ага. Просто ужас какой-то, — отвечает она.— Господи! А почему ты им не сказала, что она все выдумала?— Не знаю.Коган закрывает лицо руками. Сил ругаться у него уже не осталось. Он трет глаза и вздыхает.— А если бы я так сказала, это бы помогло? — с интересом спрашивает Керри.— Неплохо было бы для начала.За дверью раздаются голоса. Медсестра разговаривает с врачом.— Слушай, мне пора идти, — говорит Тед. — Ситуация очень плохая, Керри. Просто говно, а не ситуация. Мне очень жаль твою подругу, но у меня теперь проблем по самые уши. И никто, кроме меня, в этом не виноват.Глава 19Совет специалиста2 апреля 2007 года, 15.35Первым Коган звонит Кляйну. Вернее, шлет сообщение на пейджер. Минуты не проходит, и Кляйн уже перезванивает.— Здорово! Ты к нам едешь? — спрашивает он.— Скоро буду. Ты занят?— Да мне тут пару дел надо закончить. А что? Чего случилось?— Зайдешь ко мне? Поговорить надо.— Сейчас приду. Что, с телками проблемы?— Можно и так сказать.— Да ты что? И с которой? Я ее знаю?— На этот раз все серьезно, Кляйни. Трындец как серьезно.— О как… — растерянно говорит Боб. И через секунду: — Погоди, сейчас буду.Через несколько минут он заходит в кабинет Теда. Вид у него какой-то напуганный, осторожный, как будто он боится столкновения с превосходящими силами противника. Коган понимает, что напугал Кляйна. За пять лет общения Тед ни разу, даже описывая жуткие скандалы при расставании, не использовал слово «серьезно».— Садись, — тихо говорит Коган, и Кляйн устраивается за столом. — Слушай, всего я тебе рассказать не могу, поскольку сам еще всего не знаю, но краткая версия такая: помнишь ту девушку, которая попала в аварию? Моя пациентка, я тебе про нее рассказывал? Которую я постоянно везде встречал?— Конечно, я ведь даже ее видел, когда к тебе заезжал.Коган совсем про это забыл.— Ну да, точно. Ты подъехал, а они с соседским мальчишкой тусовались. Так вот. Месяца два-три назад они с подружкой явились ко мне домой поздно ночью. Девчонка напилась практически до беспамятства. Они с вечеринки приехали.— В смысле? Та самая твоя пациентка? Она напилась?— Это было в твой день рождения. Мы куда-то ходили, помнишь? Я вернулся домой…Кляйн, кажется, начинает вспоминать.— Точно! Я тебе позвонил в тот вечер, услышал женские голоса и спросил, кто там у тебя. Ты сказал, это просто старая знакомая со своей подругой. Это они и были?— Если честно, их было трое.Коган объясняет Кляйну, зачем они приехали — про то, что друзья Кристен боялись везти ее в больницу из-за скандала, который им бы устроили родители. И они поехали к Когану, потому что знали его адрес.Они умоляли его помочь. Тед сначала отказался, понимая, что потом неприятностей не оберешься. Но они прямо в ногах валялись, и он сдался. При обычных обстоятельствах он бы их послал подальше. Но в ту ночь Тед и сам был сильно пьян: они отмечали день рождения Кляйна. Тед выпил больше, чем предполагал, даже больше, чем Ринхарт, и его оценка ситуации не совсем совпадала с реальностью.— И в каком она была состоянии? — спрашивает Кляйн.— Не очень. Хотя… по сравнению с тем, что мы видим в приемном отделении, — очень даже ничего.Тед решил, что он ее осмотрит и, если поймет, что в домашних условиях сделать ничего нельзя, отправит в больницу. Они заставили ее походить, накачали водой по самые уши. С ними была девушка постарше, студентка, она им тоже помогала. Все вместе они пронянчились с Кристен минут тридцать, и ей стало легче. В конце концов ее уложили в гостевой комнате, и девушка заснула. В половине девятого утра за ней заехал ее друг и забрал ее. Вот и вся история. С тех пор Коган о Кристен ничего не слышал. До сегодняшнего дня.— Значит, она у тебя на ночь осталась?— Ну да.Кляйн неодобрительно качает головой.— Слушай, я и без тебя знаю, какого свалял дурака. Но тогда мне казалось, что я просто оказываю помощь. Девушка напилась — с кем из нас такого в юности не бывало?— Проблема в том, — говорит Кляйн, — что, когда ты становишься отцом, ты начинаешь воспринимать мир по-другому.— Вот только не надо этого, а? Ты прямо как Триш, весь такой правильный-правильный. И кстати, если ты ей расскажешь, я из тебя дух вышибу. Никому ни слова.— Ладно, прости. Ну и что дальше?А дальше покатилось. Как снежный ком, хотя Тед об этом и не подозревал. Один раз она к нему приходила, думала, что посеяла у него дома сережку. И принесла ему подарок. Тед ее поблагодарил, но подарок не принял. Сказал, чтобы она больше не приходила, а не то у него могут быть неприятности. Она вроде все поняла. Через неделю он столкнулся с ней в магазине. Без эксцессов. Они поздоровались. Улыбнулись друг другу.Это было в марте. А полчаса назад к нему пришли из полиции. Он и подумать не мог, что тут есть хоть какая-то связь. Тогда, в феврале, Тед пару недель поволновался, но, поскольку никаких последствий не было, он успокоился и думать об этом забыл.— А как они узнали?Тед смотрит на Кляйна.— Не поверишь, — да он и сам не верит в то, что говорит, — девчонка вела дневник. Ее мамаша этот дневник нашла и прочитала.— Черт. В Интернете? На фейсбуке?— He-а. На бумаге. В тетрадке, я так понимаю.— Я думал, такого уже не бывает.— Как видишь, бывает.— И она написала, как осталась у тебя ночевать?Тед говорит еще тише, почти шепотом:— Не только. Она описала, как занималась сексом. Со мной.— Елки-палки!— Погоди. Дальше хуже. В субботу она покончила с собой.Вот теперь Кляйн тоже впал в ступор.— Она умерла?— Так они говорят. И по странному стечению обстоятельств, она мне звонила за пару часов до смерти.— Ты с ней говорил?— В том-то и дело. Я ей сказал, что не могу разговаривать. Она, видимо, хотела мне рассказать, что случилось. Предупредить, что мамаша нашла дневник. Но я ей и рта раскрыть не дал. Очень вежливо ее отшил. Сказал, что она замечательная девушка, и все такое, но продолжать общаться с ней я не могу. Но я был тактичен, честное слово. Тактичен, но тверд. И у меня на второй линии висел другой звонок. Я очень быстро закруглился. Кто же знал? Жеваный крот, кто мог такое предвидеть?Кляйн молча смотрит в пол. Может, представляет, что бы он делал, если бы с ним такое случилось, думает Коган. Или решает, спал приятель с девчонкой или нет.— Я с ней не спал. Она все выдумала. Целиком и полностью.Кляйн поднимает голову и кивает:— И что ты будешь делать?— Не знаю. Надо бы адвоката найти.— А они тебе предъявили обвинение?— Пока нет.— Как думаешь, дневника достаточно?— Не знаю. Похоже, девчонка еще и подруге рассказала, что я с ней переспал. И подруга сообщила полиции, будто все видела своими глазами.— Ох, е-мое!— Ты не знаешь, кто был у Хансона адвокатом?Хансона, их коллегу, обвинили в том, что он обследовал грудь пациентки без всякой на то медицинской необходимости. В конце концов его оправдали, но с работы выперли.— Я не помню, — качает головой Кляйн. — Это ж года три назад было.— Может, Ринхарт кого-нибудь посоветует?— Слушай, а ты вроде с адвокатшей когда-то встречался? Она же как раз спец по криминалу.— Это которая?— Та, у которой «БМВ» кабриолет. Кэрен, Кэрол… Как же ее?— Кэролин, — вспоминает Коган.— Вот-вот. Она с домогательствами работала?— Точно! — Тед вытаскивает из кармана «блекберри».— У тебя ее телефон остался?— Ищу.Тед запускает поиск по имени, и, ура, вот она: Кэролин Дупви.— Кэролин Дупви, — говорит он Кляйну, а тот в ответ бормочет что-то под нос. Вроде благодарит Господа за мобильные телефоны.Коган смотрит на часы. Без четверти пять. Еще есть шанс застать ее на работе.— А ты когда с ней последний раз разговаривал? — спрашивает Кляйн, пока Тед набирает номер.— Года два — два с половиной назад. Приблизительно.— И как вы разошлись?— Трубку не бросит. Надеюсь.В этот момент к телефону подходит секретарша адвокатской фирмы «Стивен, Кларк и Кришнер». Тед поднимает руку, чтобы Кляйн не мешал ему.— Скажите, Кэролин Дупви у вас еще работает?— Да, — отвечает секретарша. — Сейчас я вас переведу.Трубку снимает другая секретарша:— Приемная Кэролин Дупви.— Она еще не ушла?— А кто ее спрашивает?— Тед Коган. Скажите, я по важному делу.В трубке становится тихо. Наконец секретарша отвечает:— Минуточку. Она сейчас подойдет.— Неужто знаменитый Тед Коган собственной персоной? — спрашивает Кэролин хорошо поставленным дикторским голосом.— Сейчас лучше подходит «печально известный».— Чем обязана?— Кэролин, мне нужен совет специалиста.— Насколько я помню, я тебе это еще пару лет назад говорила.— Я серьезно. У меня проблемы. И, кажется, большие. Мне нужен адвокат. По уголовным делам. Я надеялся, может, ты мне кого-то порекомендуешь. Ты по делам о сексуальных домогательствах еще работаешь?Кэролин пару секунд молчит.— Интересно, — наконец говорит она. Тед так и видит, как она улыбается. — И что у них на тебя есть?— Это сложно объяснить, — повторяет Тед фразу Мэддена. — Смысл в том, что меня обвиняют в сексуальной связи с несовершеннолетней.— Сколько ей было на тот момент?— Шестнадцать.— Только не говори, что ты не знал.— Ничего не было. Она — моя пациентка.— Еще интереснее. И кто работает по этому делу? К тебе уже кто-нибудь приходил?— Да, двое полицейских. Пару часов назад. — Тед смотрит на карточку на столе. — Один — некий Хэн Мэдден.— Хэнк Мэдден, — поправляет Кэролин. — Гордись! Сам Хэнк тобой заинтересовался. Он мелкими делами не занимается. Только серьезными. Даже убийствами иногда.— Да, я так и понял. Я тебе еще главного не сказал: девчонка умерла. Ее нашли в субботу. Говорят, похоже на самоубийство.— Боже мой!Она вдруг становится серьезной.— Ты с ним знакома? — спрашивает Тед. — С Мэдденом этим?— Еще как. Он свое дело знает. И врачей очень не любит к тому же.— В смысле?— Я статью в газете читала. Примерно год назад. Попробую ее для тебя найти. Ты ему что-нибудь сказал?— Более чем достаточно. Слушай, можно я приеду? Или порекомендуй кого-нибудь. Мне надо начинать шевелиться, и интенсивно.— Прямо сейчас?— Ну да. Или если не сейчас, то как можно скорее. До конца выходных мне надо кого-нибудь найти.Кэролин молча листает страницы календаря, потом спрашивает.— Ты завтра как? Часиков в десять утра?Тед косится на Кляйна. В одиннадцать они договаривались играть в теннис.— Я совершенно свободен. Куда приезжать?— Как всегда. В твое любимое заведение.— В кафе-мороженое?— Ну а что такого?— Ладно. Буду в десять.— Жду с нетерпением.— Верю.Тед вешает трубку и закрывает лицо ладонями.— Ну что? — спрашивает Кляйн.— Нормально, — отвечает Тед и трет глаза. — Будь другом, не говори Киму, почему я играть не пришел. Ринхарту я сам вечером позвоню. Прости, старик, что так вышло.Глава 20Достаточное основание3 апреля 2007 года, 10.06Назавтра Коган встает совершенно разбитым и перевозбужденным. Он почти не спал. Лег он рано, около одиннадцати. Физически-то он очень устал, но мозг продолжал работать, несмотря на то что организм уже отказывался функционировать. В какой-то момент Теду показалось, будто он проспал несколько часов кряду. Оказалось, впрочем, что спал он минут двадцать. В конце концов Коган сдался и в районе двух включил телевизор. Рассуждения умников о политическом кризисе его убаюкали, но в шесть тридцать он проснулся окончательно.В восемь начинается дождь. Серая слякоть очень подходит нынешнему состоянию Теда. Ему только и остается, что глядеть в окно, качать головой и повторять: «Здорово, блин! Просто отлично!» Но есть и положительные стороны. Из-за непогоды обычно переполненный зал кафе-мороженого в Пало-Альто наполовину пуст. И Теду удается захватить любимый столик у окна. Хороший знак, думает он.Пало-Альто всегда старался сберечь свою старомодность, будучи при этом городом абсолютно современным. Центр тут небольшой, одиннадцать кварталов в длину и пять в ширину. Здесь есть все — от скорожраловок до дорогих французских и итальянских ресторанов. Есть бутики и галереи. Вдоль улиц растут деревья, и место для парковки найти непросто, особенно по выходным. Тогда Университетская авеню, главная артерия города, заполняется приезжими, останавливающимися на пути в торговый центр Стенфорда (и обратно), Мекку для тех, кто решил пройтись по магазинам.Кэролин приезжает минут через пятнадцать после Теда. Он поднимает голову, отрывается от чашки кофе и газеты, и вот она — стоит у его столика, улыбается и старается держать мокрый зонтик подальше от себя, чтобы не намочить джинсы.— Привет!Они смотрят друг на друга, оценивают, насколько каждый постарел за прошедшие два года.— Привет! — Тед встает и целует Кэролин в щеку.Каждый раз, встречаясь с какой-нибудь из бывших подружек, он спрашивает себя, почему они расстались. Девушки эти всегда кажутся ему очень привлекательными, даже более привлекательными, чем они сохранились в его памяти. На секунду Тед забывает обо всех прошлых разногласиях и возвращается к тому, самому первому впечатлению, первому влечению, послужившему началом романа.Кэролин и вправду красива. Стройная фигура, темные волосы — она их обычно собирает в пучок на затылке, — пара небрежных локонов на висках и челка. Средиземноморский тип красавицы. Карие глаза чуть-чуть маловаты для такого широкого лица. Загар чуть темнее, чем надо. И все же Когану всегда нравился имидж Кэролин. Она создавала образ женщины сдержанной, даже консервативной, с легким намеком на страстность натуры. Эта ее сторона проглядывает наиболее явственно после пары стаканов вина. Коган находил ее особенно сексуальной, когда Кэролин была подшофе. Всегда застегнутые пуговички расстегивались, а волосы распускались по плечам. И тогда Кэролин не было равных.Разошлись они по вполне обычной причине: Когану не хотелось переходить на следующий уровень. Каким бы этот уровень ни был. Она его бросила, хотя он убедил себя, что это все ерунда, что Кэролин просто блефовала и он мог бы вернуть ее в любой момент, если бы только постарался. Он бы и постарался, но вот момент для разговора она выбрала крайне неподходящий.Они встречались уже месяца четыре. Кэролин позвонила ему на работу и сказала, что им надо увидеться сегодня вечером и «поговорить». Коган сразу понял: ей нужны перемены. Их отношения развивались по сценарию, который ее не устраивал, и она решила, что пора либо исправлять положение дел, либо закругляться. А у Теда была тяжелая неделя. Он почти не спал: пациент с раком легких пытался отбросить коньки, несмотря на проведенную операцию, да и в травму поступило очень много пострадавших. Тед попросил Кэролин потерпеть пару дней. Аврал закончится, он вздохнет свободнее и сможет все обдумать. Но, раз приняв решение, Кэролин уже не могла отступить, и в итоге они расстались по телефону.Тед уговорил ее объясниться немедленно.— По-моему, нам не стоит больше встречаться, — сказала Кэролин. — Мы с тобой зашли в тупик. Ты согласен?— Хорошо, давай разойдемся, — ответил он. — Чего кота за хвост тянуть?Конечно, они еще увиделись пару раз. И даже переспали. Но Тед так и не смог простить ей, что она вывалила ему все это на голову в такой день. Предлог, конечно. Это ему Триш сказала. Что он просто воспользовался предлогом. Пусть так. Удачный был предлог.Тед смотрит на Кэролин. Предлог-то был удачный, но вот основной причины их разрыва он вспомнить не может. Сколько ей сейчас? Они расстались два с половиной года назад, значит, ей где-то тридцать четыре — тридцать пять. До чего же хороша, думает Тед. Ему хочется сказать ей об этом, но вдруг она неправильно поймет? И Тед произносит нейтральное:— Отлично выглядишь. Как всегда.Кэролин отвечает ему тем же:— Спасибо! — Потом садится на диванчик напротив. — Вон наша официантка. Умираю хочу кофе.Они делают заказ. Кэролин просит омлет, а он — бублик с лососем. Им подливают кофе из старого серебряного кофейника. В этом кафе царствует стиль пятидесятых: ар деко тесно переплетается с новейшими технологиями. Тут все либо металлического, либо черного цвета. Только футболки официантов и салфетки на столах белые. Пустой зал мог бы показаться холодным и стерильным, как операционная в отделении травматологии, но здесь полно людей, и от того атмосфера скорее расслабленная и очень современная. Создается впечатление, что тут можно коротко и ясно сформулировать любую умную мысль. Тед как-то сказал об этом Ринхарту. И правда, в другой день, при других обстоятельствах Коган легко бы изложил суть дела. Но сегодня он мямлит и мается, стараясь связно рассказать Кэролин о событиях, которые заставили его вспомнить ее номер.Тед начинает с самого начала, с того момента, как девчонка поступила в травму. И заканчивает визитом полицейских. Кэролин слушает его молча, практически не вставляя комментариев. Иногда просит что-то прояснить. Поначалу она с трудом различает Керри и Кристен, особенно потому, что Тед употребляет чересчур много местоимений. Однако ведет себя Кэролин сдержанно и никаких суждений не высказывает даже тогда, когда Тед сообщает, что оставил у себя дома девчонку на ночь. Просто кивает, отхлебывает апельсиновый сок и жует омлет.Тед заканчивает.— А зачем она написала, что занималась с тобой сексом, если ничего не было? — спрашивает Кэролин после секундной паузы. — И почему подруга сказала, что все видела?Тед никак не может понять, верит она ему или нет, и это его ужасно расстраивает.— Ума не приложу, — отвечает он.— Ладно. Вот ты с ней общался. Как она тебе показалась? Нормальная милая шестнадцатилетняя девочка?— Только невезучая, а так — да.— Говоришь, симпатичная?— Да.— Очень?Тед задумывается. Надо постараться забыть его раздражение из-за поведения Кристен и его сожаление по поводу случившегося.— По десятибалльной шкале — примерно восемь. Только она об этом не подозревала. А если бы задумалась, то все парни у ее ног лежали бы на выпускном. — Тед впервые за весь разговор оживляется. — Это точно. Тут уж я знаток.К их столу подходит официантка. Пока она убирает со стола, Кэролин молчит. Просто сидит и смотрит на Теда. Трудно сказать, о чем она думает. Но на лице знакомая усмешка: «Гляди-ка, а ты совсем не изменился. Все тот же старый добрый Тед». И похоже, Кэролин этому рада. А потом она вспоминает, зачем они встретились. Или ему только так кажется? Во всяком случае, Кэролин перестает улыбаться и говорит:— Совсем забыла. Я тебе газету принесла. На, взгляни.Она вытаскивает из заднего кармана джинсов клочок бумаги.Газета «Сан-Хосе ньюз» напечатала статью о полицейском, который приходил к Теду, Хэнке Мэддене. Заголовок: «Увечье не помешало инспектору полиции настигнуть преступников». Кэролин принесла ксерокопию газеты, не какую-нибудь там распечатку из Интернета.— Вторая страница, — говорит Кэролин.Она даже обвела фломастером нужный абзац.Коган, запинаясь, читает:— Почему вы решили пойти работать в полицию? — спросила я его.Мэдден признался, что у него для этого были личные причины. В детстве он болел полиомиелитом, и лечащий врач изнасиловал его. Мэдден долго не мог решиться даже осознать произошедшее. И лишь спустя много лет он рассказал о случившемся коллеге, который работал над похожим делом. Мэдден и сейчас сожалеет, что не поговорил с родителями, ведь это могло бы спасти других мальчиков. Врача призвали к ответу, лишь когда Хэнк уже учился в колледже.— С ума сойти! — говорит Коган, пробежав глазами всю статью. — Этот парень занимается психоанализом прямо на страницах газеты. Интересно, что о нем люди подумали, когда это вышло?— В моей конторе?— Нет, вообще.— Не знаю. Похоже, полиция просто решила продемонстрировать, что ее сотрудники тоже люди. Статья вышла через несколько месяцев после того, как в Редвуде избили тех мексиканских мальчишек. Поэтому все цинично решили, что это копы так грехи замаливают. Но Мэдден — нормальный мужик. Он в такие игры играть не станет. Его все уважают.Тед взволнованно качает головой.— Ну все, мне конец, — говорит он. — Ясное дело, этот парень врачей, как звездочки на фюзеляже, собирает. Я уже вчера это заметил, пока он вопросы задавал. Он меня уже осудил и вынес приговор.Кэролин сочувственно смотрит на Теда, впервые за всю их сегодняшнюю встречу, и берет его за руку:— Подожди. В таких делах очень трудно с доказательной базой. Плохо, конечно, что у них есть свидетель. Но это еще не стопроцентный проигрыш.— Да ладно! — Тед нервничает и сердится, хотя надо бы взять себя в руки и сменить тон. — Вот если бы ты была врачом… Что бы ты мне сказала? Каков прогноз?Кэролин убирает руку и смущенно смеется.— Я не шучу, — говорит Тед.— Прости. Мне медицинским языком выражаться?— Как хочешь.Она на секунду задумывается, собираясь с мыслями. Похоже, Кэролин примерно так же не хочется отвечать на этот вопрос, как Теду не хотелось его задавать.— Судя по тому, что ты мне рассказал, у них есть достаточное основание.— То есть?— Тебя могут в любой момент арестовать.— Так чего ж не арестовали?Кэролин объясняет ему, что могли, вполне могли. И, раз они этого не сделали, значит, собирают весомые улики для предварительного слушания в суде, того, где определяют меру пресечения. Если им удастся убедить суд предъявить ему официальное обвинение, они одним махом убьют двух зайцев: и обвинение предъявят, и арестуют. В таких непростых делах прокуроры обычно стараются сначала убедиться, что судья готов предъявить обвинение, а уж потом выписывать ордер на арест. Если им этот фокус удается, то обвиняемый уже не имеет права давать показания на предварительном слушании.Во всяком случае, Кэролин так бы и поступила, когда работала в прокуратуре.— Зачем мне надо, чтобы ты выступал в суде? Ты уважаемый добропорядочный гражданин, ты спас многим людям жизнь, зачем же мне так рисковать?— И что мне теперь делать? — спрашивает Коган, уже не понимая, на чьей она стороне.— В ближайшие пару дней тебя вряд ли арестуют. Иначе все будет выглядеть так, будто они знали, что арестуют тебя, когда приходили к тебе в больницу. А им этого не хочется.По словам Кэролин, если бы они пришли, задали вопросы, а потом арестовали его, то все, что он тогда сказал, не могло быть рассмотрено в качестве показаний в суде.— И я бы сразу прицепилась к ним: раз они знали, что будут тебя брать, должны были там же зачитать тебе твои права.— А теперь?— Ну, я по-прежнему могу требовать, чтобы твои первые показания судом не учитывались. Но копы наверняка будут стоять на том, что не собирались тебя арестовывать, просто хотели вопросы задать. Меня больше беспокоит другое: они на тебя убийство хотят повесить.Тед не верит своим ушам.— Убийство? Откуда? Из-за того, что я отшил ее по телефону?— Нет. Само по себе это не преступление. Очень трудно доказать виновность человека по статье «доведение до самоубийства». Они бы не смогли ничего тебе предъявить даже в том случае, если бы ты ей сообщил, что она толстая, некрасивая и ей вообще незачем жить.— Отлично. А в чем же тогда дело?— Единственное исключение — это если ты перед этим совершил преступление, которое привело к ее самоубийству. То есть нанес так называемый «прогнозируемый ущерб» ее психике. Может, ты и не хотел доводить ее до самоубийства, но, переспав с несовершеннолетней девочкой, ты нанес ей эмоциональную травму. Так сказано в законе. И если удастся доказать, что эта травма привела к самоубийству, то все, ты попался. Тебя тут же обвиняют в доведении до самоубийства. От двух до пяти.— Ты серьезно?Кэролин кивает:— Скорее всего, у Мэддена именно такой план.— Ты сказала «могу требовать». То есть ты согласна быть моим адвокатом?Кэролин огорченно откидывается на спинку диванчика. Поначалу она явно собирается отказаться, но внезапно прикусывает губу, и Тед понимает, что победил.— Если хочешь, я возьмусь, — говорит Кэролин. — Хотя бы начну работать. Попробую разузнать, как у нас обстоят дела. Помогу по-дружески. Но только если ты сам этого хочешь.— Нет, правда, ты согласна?Она, кажется, смущается.— А что такого?— Ничего. Просто я не ожидал. Ты меня приятно удивила.— Дело-то интересное. Любой адвокат с удовольствием за него бы взялся.— Мне незачем знать, почему ты берешься.— Если бы у меня вдруг обнаружилась какая-нибудь странная болячка по твоему профилю, ты бы мне помог?— Я бы сделал все возможное. А если бы считал, что сам не справлюсь, направил бы тебя к самому лучшему специалисту.— Вот-вот.Тед не отвечает. Он смотрит на чек, который положила перед ним официантка, и размышляет над тем, сколько все это будет стоить. Не завтрак, а гонорар адвоката. Ну, по крайней мере, если его интересы будет представлять Кэролин, эти деньги пойдут кому-то знакомому. Два с половиной года назад он стоял в магазине «Блумингдейл» и никак не мог решить, что ей подарить на день рождения — духи за двести долларов или золотое ожерелье за четыреста. Теперь ему предстоит отдать ей пятьдесят штук, а может, и больше. Кто бы мог подумать!Тед поднимает голову. Кэролин отхлебывает кофе маленькими глотками и разглядывает своего собеседника. Кружку она держит двумя руками, как ребенок. Теду не нравится ее уверенность в себе. Значит, она точно знает, что ему без нее не выкрутиться.— У тебя кто-нибудь есть? — спрашивает он.— Да.— И как он? Хороший парень?— По-моему, хороший.— А что он ска… — Тед заставляет себя остановиться.— Что?— Да нет, ничего.Тед собирался спросить, как отреагирует ее парень, если узнает, кого она защищает. Нет, не стоит. Не надо делать ей такой подарок. Ответ на этот вопрос доставит ей удовольствие.— Мне надо тебе еще одну вещь сказать.— Что?— Я собирался сменить работу.— Правда? — Похоже, она слегка удивлена. — И в какую больницу пойдешь?— Я не в больницу ухожу. В большую компанию. Биотехнологии. Мы как раз начали обсуждать деньги.Вот теперь она и вправду удивляется.— Господи! Я помню, ты говорил про консалтинг. В смысле, собирался… Я не думала…— Ну вот, у меня такой план и был, пощупать, что и как. А уж потом нырять с головой. Но им нужен человек на полную загрузку.— И тут как раз ты подвернулся?— Они сделали мне предложение. И хорошее.— Прости, даже не соображу, что сказать.Он улыбается и качает головой:— Знаешь, забавная штука. Бизнес — это игра. В ней можно выиграть, а можно все проиграть. А в медицине важно выбрать самый безопасный путь. Совсем разные миры. Бизнесмен просчитывает риски, он знает, что у него все поставлено на карту. В медицине, если возникают проблемы или осложнения, коллеги часто спрашивают тебя: «Зачем ты это сделал? Ты же выбрал самый рискованный вариант!» Мышление абсолютно разное. В медицине тебя за рискованное решение склоняют во всех кабинетах. А в бизнесе риск — это единственный способ подняться.— Или провалиться, — говорит Кэролин.— Ну… да. Но на тебя не будут так косо смотреть. Особенно если ты уже чего-то добился.Тед замолкает и смотрит на Кэролин сердито, почти с вызовом. Он ждет, когда она спросит, зачем он впустил к себе в дом детей. Чего он хотел добиться? Надо бы объяснить, что тогда ему казалось: терять-то все равно нечего. Не было предложения о работе. Ничего не было.Она улыбается и смотрит на него. Нет, Теду эта улыбка совсем не нравится. Это улыбка умудренной опытом женщины, которая смотрит на юного мальчика и умиляется его невинности. В двадцать лет и даже в тридцать Тед был не против, чтобы на него так смотрели. Но сейчас его это раздражает.— Как думаешь, когда они меня арестуют?— Не знаю. Самое главное, сохранять при этом спокойствие. Особенно если они придут за тобой в больницу. Ничего не говори. Я дам тебе все мои телефоны. И номер пейджера. Если я не смогу приехать сама, то пошлю кого-нибудь еще.Тед кивает, сжав зубы. Ему вдруг вспоминается китайский доктор Лю. «Вы умираете». Коган потерянно смотрит в окно. Снаружи по-прежнему льет дождь, на перекрестке стоит «БМВ», дворники работают на полную мощность. С каждым движением щеток Коган слышит приснопамятную фразу Лю. Рак легких. Вы умрете. Вжик. Рак легких. Вы умрете. Вжик. Словно метроном работает.Глава 21Синий «форд»11 апреля 2007 года, 18.03Проходит две недели. Среда. Тед стоит у окна на кухне. Мимо дома едет патрульная машина. Она замедляет ход, и у Теда сжимается сердце. Машина не останавливается. Тед выдыхает и ругает себя за чрезмерную мнительность. Совсем параноиком стал. Патруль проезжает по их району дважды в день, утром и вечером. Через двадцать минут рядом с его домом останавливается синий «форд», и душа Теда снова уходит в пятки. Все-таки он не параноик. Это за ним.Тед наблюдает, как Мэдден и его напарник выходят из машины. Они никуда не спешат. Останавливаются, поправляют галстуки. Медленно идут по дорожке к его дому.Звонок в дверь. Вроде бы Тед успел подготовиться, но все равно ошарашенно смотрит на копов, словно никогда их прежде в глаза не видел, словно они вообще с другой планеты прилетели.— Доктор Коган, простите, что мы вас побеспокоили, но вам придется проехать с нами. У нас есть ордер на ваш арест. Вы обвиняетесь в изнасиловании. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас…Все точно так, как Тед себе и представлял, только зрителей нет. Он почему-то ожидал, что народ соберется поглазеть. Или что врачи и сестры будут провожать его изумленными взглядами, когда его поведут по коридорам больницы. Единственный свидетель ареста — маленькая девочка на новеньком велосипеде. Она даже и не понимает ничего.— Здрасьте, доктор Коган! — радостно кричит она ему, как обычно.— Привет, Кейти! — кричит он в ответ.И только через несколько кварталов ему приходит в голову, что в последний раз он ездил на заднем сиденье полицейской машины лет тридцать назад. Ему как раз было столько же, сколько и Кейти.Тед тогда ужасно ревел, представляя себе гнев отца, когда тот узнает, что сын стянул в магазине игрушку.Дорого бы он дал теперь за то, чтобы папа был жив и мог отругать его.

Часть III. ОткрытиеГлава 22Социологичный экспериментИз дневника Кристен Кройтер.16 янв.Получилось! Керри нашла повод поболтать с Джошем Стайном. Мы так давно об этом говорили, но все никак не могли придумать, как это получше сделать. Сколько раз уже договаривались, что подойдем, и тут она: «А что я скажу?» И, типа, не при делах. «Скажи что-нибудь». А она: «Как это что-нибудь?» И снова по кругу. Нас все время смех разбирал. Очень уж это глупо, пытаться подружиться с придурком Джошем и его компанией.Короче, сегодня во время обеда мы подошли к ним поближе. Они всегда сидят на краю лужайки. А мы сделали вид, что нам приспичило попить воды из фонтанчика. Директриса запретила выходить на перемене на парковку, и теперь все ученики едят на лужайке напротив библиотеки. А раньше мажорчики все время тусовались на парковке. Честное слово! У нас в школе теперь полный кавардак, потому что тут на самом деле две школы. 70 % народа из Ист-Менло-парка и Редвуда, а 30 % — из Атертона, Менло-парка и Портолы, и вот эти как раз богатые. Вот директриса и старается, придумывает что-нибудь новенькое, чтобы всех нас перемешать и подружить. Брат с сестрой ходили в частные школы, но потом мы переехали в дом побольше, и папаня сказал, что у него бабки закончились и платить за меня он не сможет. Вообще, это даже хорошо. А то училась бы в какой-нибудь «Кастилье», это девчачья школа, парней там нет. А тут на уроки можно пешком ходить. И на ночь у подруг оставаться — это вообще класс!Ну, короче, Джош с друзьями сидит себе на краю лужайки. Они, надо сказать, какие-то безбашенные. Сидят, пялятся в ноут, болтают. Нас они поначалу вообще не заметили. Керри заглянула Джошу через плечо. Там на экране хрень какая-то. Куча имен. Ну, она и спрашивает: а что это вы, чуваки, делаете? А они вдруг краснеют, бормочут чего-то и пытаются заслонить комп.Они ей ничего показывать не хотели, но она наклонилась вперед специально, чтобы они ее сиськи увидели. Серьезно! У Керри они здоровенные, и носит она только футболки с мощным вырезом. Парни постоянно пытаются за этот вырез заглянуть. Она это нарочно делает. Она мне сама говорила. Тут я от смеха чуть не уписалась — Керри наклоняется, все смотрят на ее сиськи, и Джош в том числе, и через минуту они ей уже все показывают. Все-таки все мужики одноклеточные. Они, конечно, сказали, это жуткий секрет и никому нельзя рассказывать. Заставили нас поклясться жизнями родителей. Какой пафос! Правда, когда я увидела, что они делают, сразу поняла, откуда кипеж. Нет, правда круто! У них там список всех ребят в школе, две с половиной тысячи имен. И они написали программу, которая может сосчитать, насколько ты популярен. Ничего себе? А еще можно нажать на кнопку, и выскакивает карта школы.Они на ней отметили, где кто тусуется на перемене. И наша скамейка там есть! И Керри, и я, и Мэган, и Вив. Можно кликнуть на имя, и выскакивает вся информация про этого человека. И что самое клевое — у меня рейтинг выше, чем у Керри. Она чуть от злости не лопнула. Правда, всего на несколько пунктов, но все-таки! Я на 92-м месте, а она на 97-м. Неплохо, а?Керри сделала вид, будто ей по фигу, но я все равно заметила, что она злится. Она такая: «А с чего вы взяли, что тут все правильно?» А Джош говорит, что пока еще не все готово. Это бета-версия, и программу, и рейтинг надо отлаживать.Керри решила, что это ее шанс. И давай им втирать, типа, для полноты картины им нужна женщина в команде. Что ей сейчас пора идти, но она бы хотела с ними встретиться как-нибудь и все обсудить. Может, завтра после школы? У Джоша дома? Он так обалдел, что даже ответить ничего не мог. А его приятели только переглядывались. Интересно, на что они надеются? И вообще, все это полный идиотизм. Керри же ничего делать не будет. Ну встретит она доктора Когана, и что она ему скажет? Да ничего. Я ее знаю.21 янв.Последние дни был сплошной треш, и писать времени особо не было. Главная новость, что мы ездили к Джошу в гости обсудить его список. Дом у него классный, и маман отличная, мне его даже жалко стало. Надеюсь, Керри недолго будет его за нос водить. Он ничего пацан, хороший, хоть и пялится все время на ее сиськи.Керри и вправду интересно было, как строится рейтинг. Она мне даже сказала по дороге туда, что в этом их списке что-то есть. И она, типа, не только для того едет, чтобы узнать, где доктор Коган живет. По-моему, она просто пытается разнюхать, как поднять свой рейтинг, пока о нем все не узнали.Они каждый факт про человека оценивают в баллах. С кем тусуешься. Где тусуешься. Есть ли у тебя тачка. Какая тачка. Каким спортом занимаешься (если занимаешься). Есть вещи субъективные вроде внешности, характера и прочей фигни. И вместе получается рейтинг.Сначала Керри права качала, типа, кто это вас судить назначил? А они ей в ответ, что раз они все сами придумали и сделали, то никто им не указ. И тут ничего не скажешь. По-моему, у них все точно посчитано. Только мне как-то жалко тех, кто в самом конце списка. Как-то не очень прикольно узнать, что ты полный лузер. А если кто с собой покончит или еще чего? Я бы на себя такую ответственность не взяла. Джош говорит, они сверху приделают объявление, что рейтинг не имеет никакого отношения к человеческим качествам. И дальше имена известных людей, которых в школе все пинали как хотели. И скажут про каждого что-нибудь хорошее.Короче, мы пару часов все это обсуждали, вертели так и сяк. И вовсе нам не было скучно, зря я боялась. Я даже почти забыла, зачем мы приехали. И Керри, по-моему, тоже. Вспомнила, только когда машину доктора Когана увидела рядом с соседним домом. Тогда мы погрузились в тачку Керри, и она жутко медленно проехала мимо его окон. И тут я: ой, мамочки, вон же он! Керри чуть в штаны не наделала. Как даст по газам! И все спрашивает: он нас видел? Видел? Мы прямо уржались потом. Вот дуры-то! Прямо детский сад. Но весело было.27 янв.Писать почти не о чем. Керри купили новый сотик. Смартфон со встроенной клавиатурой. Он клевый. Ужас, до чего завидно! У Вив тоже такой, и они теперь друг другу романы в смсках пишут. Раньше мы очень коротко писали. Скажем, если мы собрались встретиться в магазине «Семь-одиннадцать», то просто 7118 посылали, и все ясно: «Семь-одиннадцать», встречаемся в 8. А теперь они пишут: «Встречаемся в «7–11» в восемь часов. Что ты наденешь?» Так же неинтересно совсем! Интересно же, когда шифр! Но печатать, конечно, удобнее. Теперь Керри придумывает новый шифр, чтобы, если кто из парней на перемене схватит ее сотик, там не было ничего криминального. А то потом проблем не оберешься.Мне тоже такой ужасно хочется, но папаня не покупает. Говорит, я уже три посеяла (руки у меня дырявые, это правда), а этот стоит дороже обычного. И еще он сказал, что раз мне сотик так нужен, вот пусть я из своих денег и покупаю. Он вообще последнее время жуткий жмот. А после аварии вообще не вздохнуть. До сих пор не верит, что я трезвая была. Честное слово. Сказать бы ему: «Знаешь, папочка, это ведь не мои проблемы, а твои». С тех пор как мама узнала, что у него есть любовница, он прямо с катушек съехал. Сразу заделался святошей.Пытается запихнуть меня в церковный хор. Жесть. Там даже парней симпатичных нет. Одни придурки. Разве только Пол Жермен ничего, но он все равно гуляет с Эшли Вахс. Поэтому я теперь раз в две недели хожу в церковь, чтобы папаша от меня отклеился.А с другой стороны, я раньше каждую неделю ходила, а он меня все равно не пустил с Керри поехать на озеро. Ну никакой справедливости! Вот я и решила ходить пореже. Он каждый раз слезами обливается, а я сказала, что вообще не пойду, если он будет давить. И пусть наказывает сколько влезет. Мэри и Рика же он не заставлял. Так чего мне так везет? Я ему сказала, пусть радуется, что я вообще туда хожу. А Мэри говорит, это еще ему полегчало, к ней он сильнее приставал. Ей вообще домой надо было являться не позже десяти. А я ей, типа, подумаешь, всего час разницы. Зато он по всяким другим поводам мне мозг выносит. Главное, он и правда очень изменился. Когда Мэри и Рик тут жили, он совсем другой был. А теперь у него в голове сплошные семейные ценности. Аж тошнит.Пока они с мамой ссорились, было полегче. Я хоть знала, что и как. А теперь одно сплошное притворство. За ручки все время держатся, вы подумайте! Раньше они за руки не держались.Ей-богу, мне часто кажется, Керри повезло, что ее родители развелись. Ее папа клевый. И он с ней как с человеком разговаривает. И мама хоть и не ложится, пока Керри не придет, но хоть в обморок из-за опоздания не падает. Просто говорит: «Позвони, если будешь опаздывать. Я тебе за этим телефон и покупала». А если я позвоню, папаша сразу орать начинает: «А ну домой живо, я сказал!»Блин, чего это я разнылась? Терпеть не могу ныть! И вообще нытиков не люблю. Уже поздно, так что пойду-ка я спать. Керри звонила сегодня вечером. Спрашивала, стоит ли рассказывать Джошу, что доктор Коган меня оперировал. Сам доктор Коган ему ничего не говорил, иначе бы Джош уже давно про это спросил. И зачем это надо — ему рассказывать? Ему-то какая разница? И что, Джош скажет Когану: «Знаете, у меня одна девчонка в классе в вас влюбилась, вы как, не против с ней?» Офигительный план. А Керри надеется, что Коган ее в город в ресторан ужинать повезет. Здесь же он с ней не может показаться. А в городе никто их не узнает. По ней и не скажешь, что ей еще семнадцати нет.Керри выдумала себе мир и живет в нем. Хоть бы Коган ее уже трахнул, и дело с концом. Хоть чему-то это ее научит.4 фев.Сенсация! Мы говорили с доктором Коганом! Вообще-то, говорила только я, потому что Керри ни словечка не смогла вымолвить. В субботу мы часам к двум приехали к Джошу. Решили, что мы несколько раз проедем по его улице, посмотрим, дома ли Коган. Если его нет, тогда мы и к Джошу не пойдем. Вот такой Керри придумала гениальный план. Когда мы подъехали, доктор Коган разговаривал с каким-то мужиком. Керри, естественно, тут же ударилась в панику. Типа, мамочки, что же нам делать? И едет мимо! Я ей говорю: «Что ты делаешь? Паркуйся». А она такая: «А что мы скажем?» «Ну не знаю, — говорю. — Чего-нибудь скажем». Если честно, мне просто хотелось посмотреть, что же будет. Мечтать-то она здорова, а вот как оно на самом деле повернется? Что она будет делать?Объехали мы, короче, квартал, вернулись. Доктор Коган на месте. По-моему, он не заметил, как мы в первый раз проехали. Мы запарковались на другой стороне улицы, посередине между его домом и домом Джоша. А Керри выходит из машины и от него отворачивается. Ни фига себе! Ну я решила, сейчас ты у меня повертишься, и прямиком иду к Когану. У него такое лицо было странное, точно он меня где-то видел, а кто я, вспомнить не может.Я такая к нему подхожу и говорю: здрасьте, может, вы меня не помните, я Кристен Кройтер, вы меня оперировали. Он мне: а, да, как дела, как ты себя чувствуешь? А потом поворачивается ко второму мужику и рассказывает, что я попала в аварию и мне удалили селезенку.Оказывается, я была «хорошей пациенткой». Интересно, что бы это значило? Коган спросил меня, купил ли мне папахен новую тачку. Ну надо же! Он даже это запомнил. Круто!А я говорю: это моя подруга, Керри, помните, она приходила меня в больнице навещать? Он улыбается (улыбка у него классная) и говорит: конечно, помню. Тут, казалось бы, должен быть выход Керри, но, понятно, она свой шанс профукала. Покраснела и молчит. Пауза затягивается. Пришлось мне снова вступать и говорить, что мы приехали к Джошу. А Коган нам: значит, вы меня все-таки послушались. Я сначала не врубилась. А он давай рассказывать другому мужику, что мы считали Джоша и его друзей придурками, а они на самом деле будут через десять лет богатыми буратинками, и он нам посоветовал с ними дружить.Его приятель смеется. Ага, говорит, придурки правят миром. Особенно этим. А Керри говорит: Джош сделал клевую программу, социо-логичный эксперимент. Так и сказала, социо-логичный. В два слова. Прикол! Я потом в словаре посмотрела, как оно пишется. Нет, в принципе смысл такой, но произносится-то по-другому! Ну, доктор Коган и говорит: социо-логичный, это что-то ужасно научное. Тут до Керри доперло, и она дико засмущалась.Вот такая получилась встреча. А сколько мечтали! Мы потом пошли к Джошу. Оказалось, его нет дома. И слава богу, а то Керри была в таком настроении, что порвала бы его на тряпки. Так что мы поехали в торговый центр и купили Керри джинсы (жопа у нее растет не по дням, а по часам).10 фев.Еще один дурацкий субботний вечер. Только что вернулись из кафе-мороженого. Жуткое место. Его, наверное, еще во времена динозавров открыли. Ей-богу, лучше бы я дома сидела и смотрела кино. У меня как раз два новых диска есть, «Незваные гости» и «Выборы». Классные фильмы. Я бы могла их каждый месяц смотреть, и мне бы не надоело. Каждые выходные одно и то же. Керри кто-то наболтал, что в Портоле народ собирается зажигать, а точного адреса мы не знали. И полчаса катались по улицам, искали, где это. Темно как в жопе. Фонарей вообще нет. Но нашли как-то. А через пятнадцать минут приехала полиция. Обычно они в дома не любят ездить, но нам повезло. Короче, оставалось тащиться либо в центр Пало-Альто, либо в кафе «Барон». Я бы лучше в «Барон» поехала, кофе бы выпила, но парень, который Керри нравится, хотел в кафе-мороженое, и пришлось переть в Пало-Альто. Проблема в том, что всякие малолетние придурки там с раннего вечера тусуются, а вот ребята постарше и покруче приезжают только поздно ночью — это у них последняя остановка. А нам в это время уже домой пора, так чего париться? Не, место неплохое, хоть, конечно, и не как в фильме «Закусочная» (обожаю это кино), но они стараются.Через пару недель мы вроде бы идем в общагу Стенфорда на вечеринку. Брат Керри нас проведет. Круто! Керри размечталась, что подцепит там себе студента. Такого, чтобы в ресторан мог пригласить. Похоже, доктор Коган ей уже надоел. Что и требовалось доказать. Последнее время она только про этого парня из «Гэпа» и может говорить. Он там продавцом работает и учится на третьем курсе в колледже. Не, он ничего. Керри предлагала устроить нам двойное свидание. Я все равно не соглашусь, пока второго парня не увижу.А по пути из кафе еще обсуждали, с кем бы мы решились. Ну, в смысле первой ночи. Я спросила Керри, как насчет «Гэпа»? Она говорит — может быть, как пойдет. Ей хочется, чтобы парень был опытный. А я сказала, лучше все-таки с тем, кто знает столько же, сколько и ты. Керри сомневалась. Вроде и так ничего, но лучше, чтобы он знал, что делает. А то может и вообще не получиться. И тогда у тебя тяжелое впечатление от первого секса останется. Она со своей родственницей говорила, та только что колледж закончила. Вот это она Керри и посоветовала.А я не согласна. Я сказала, это ведь не просто так, это что-то значит в жизни, правда? А то окажется, что ты трахнулась с чуваком, который баб меняет как перчатки. Ты у него, типа, трофей. И что, приятно тебе будет?Керри сказала, главное — получить кайф. Если все о'кей, то остальное по фигу. И вообще, ей лишь бы побыстрее перестать быть целкой. Я ей не верю. Технически у меня опыта больше. Я с одним парнем в душе была. Керри, конечно, говорит, это не считается, мы, типа, ничего такого не делали. Ну не делали. Но в душ-то мы залезли вместе? Короче, я к тому, что у нее вообще никакого опыта нет, так что откуда ей знать, что лучше?11 фев.Я сегодня абсолютно случайно столкнулась с доктором Коганом в торговом центре! Отпад! Керри пошла в «Гэп» к своему парню. Как будто меня вообще на свете нет. Ну, я разозлилась и сказала ей, что иду в музыкальный магазин, а она пусть приходит, как соберется.Магазинчик совсем маленький. Я подошла к стойке диск послушать, и там стоял парень. Он обернулся, и оказалось, это доктор Коган. Я аж дар речи потеряла. Правда, и он, похоже, не знал, что сказать. Тоже обалдел. Ну, я ему, типа, привет. И он мне: привет. Только громко очень, потому что у него в наушниках музыка играла. А слушал он «Maroon 5»! Офигеть! Я серьезно! Понятно, как только он снял наушники, я спросила, чего он слушает. Он показывает на обложку «Maroon 5». И я такая: чего, правда, что ли?! Я сюда как раз их послушать пришла. Он сказал, они ничего, лучше, чем он ожидал. И мы немножко поговорили про группы, которые выпускают классный первый альбом, а на второй их уже не хватает. Он столько знает! И он мне говорит: «Может, ты посоветуешь чего? Мне нужна музыка ножей». Он, короче, когда оперирует, ставит музыку и называет ее «музыкой ножей». Круто! Я его спросила, под кого он чаще всего оперирует. А он ответил, что все зависит от настроения и от того, что за операция. А иногда он на середине вдруг другой диск ставит, если этот не подходит.А потом он меня спросил про мою коллекцию фильмов! Он запомнил! Ну вообще! Я сказала: как это вы запомнили? А он говорит, он вообще все помнит, только в этом нет ничего хорошего. Я его спросила: у вас что, фотографическая память? Нет, говорит, просто хорошая: раз увидел человека — уже никогда не забуду.Мы минут пятнадцать болтали. Он меня спросил, куда я поступать собираюсь. Я сказала, у меня брат в Дартмуте учится, а сестра в Калифорнийском университете. А я сама еще не решила, может, на восток все-таки поеду. Он мне, типа, ты же умная девочка. Если оценки хорошие, поезжай на восток учиться. Ты там, типа, отлично впишешься. Странно как-то. Я его спросила, чего это я так легко впишусь?Он сказал, он видит, что я стремлюсь достичь в жизни чего-то большего, хочу расширить горизонты. И что Калифорния — это еще не весь мир. Мне, честно говоря, даже стремно стало.Можно подумать, он мысли умеет читать. Ему, понятно, об этом знать незачем. Я говорю, да, я как раз и хотела ехать на восток, как-то тут скучновато стало. Все мои друзья хотят в Калифорнийский поступать или в Санта-Барбару, но с меня «Солнечной долины» уже достаточно. Керри вот хочет в Калифорнийский, хотя еще вопрос, возьмут ли ее туда. По-моему, ей светит только Сан-Диего. Туда она тоже хочет, но меньше. А доктор Коган оканчивал Йельский университет. Но меня туда вряд ли возьмут — оценки у меня хорошие, в десятке лучших, но не блестящие. Я ему так и сказала.Еще я спросила, почему он живет в Калифорнии, если ему больше нравится на востоке. Он сказал, тут люди с особым складом ума. Все повернуты на качестве жизни. Только о нем и думают. И в погоне за этим качеством о самой жизни забывают. Ему иногда это нравится, а иногда нет. И с этим я вообще совсем согласна.И тут как раз вернулась Керри. Она чуть в обморок не грохнулась, когда увидела, с кем я говорю. Я прямо уписалась от смеха. Доктор Коган ушел, а она давай вокруг меня скакать, что и как. Я ей сказала, что ничего тут такого, подумаешь! Он клевый парень (почему, интересно, он до сих пор не женат?). Слушает «Depeche Mode» и «The Postal Service», а еще «The Killers», когда оперирует. Наверное, не стоило этого говорить. Она тут же забыла о своем продавце, только о Когане и трещала. Типа, а про меня он спрашивал? Я говорю: да, спрашивал. Интересовался, где моя подельница. Я ему сказала, что ты со своим парнем болтаешь, он продавец в магазине «Гэп». Керри чуть меня не убила. Я думала, она мне в глаз даст. Да ладно тебе, говорю, я сказала, что ты по магазинам шляешься. Главное, ему-то какая разница?15 фев.Сегодня опять начала бегать. Настроение в последнее время как-то не очень, и я подумала, может, мне физической нагрузки не хватает? В том году я много в теннис играла и плавала, когда тепло было. Рассказала об этом Керри, и она тут же захотела бегать со мной. Вообще я жутко медленно бегаю. И компания мне на фиг не нужна, лучше взять айпод, музыку послушать, помечтать. Она вечно тарахтит над ухом. Нет, иногда и правда вдвоем бегать легче. Керри даже призналась, что у нее жопа толстая, молодец! Она вчера жутко расстроилась, потому что продавец ее должен был позвонить и не позвонил. Если честно, она мне гораздо больше нравится, когда у нее такое настроение. Она при этом больше на человека похожа. Она, конечно, моя лучшая подруга, но иногда мне ее убить хочется.Папа сказал, мне можно остаться у нее ночевать в субботу, если я сделаю все уроки. Он теперь ходит сияющий, потому что ему какой-то удачный договор обломился и он снова на плаву. И ко мне почти не цепляется. Правда, при этом он собирается сходить с нами на концерт «Maroon 5». Пипец! Не знаю, может, это он так шутит. Он знает, что у меня есть лишний билет, я же их с его кредитки заказывала. Спрашиваю: ты серьезно? А он: а чего такого, я и раньше тебя на концерты водил. Но мне же тогда лет четырнадцать было! Тогда он говорит: раз я плачу за билеты, имею право пойти, если захочу. Я не стала спорить, мне гораздо важнее, чтобы он разрешил остаться у Керри на ночь. В субботу же вечеринка! Чего зря тигра за усы дергать? Господи, ну что за жизнь? Ни секунды покоя!Глава 23Квадфекта[47]1 мая 2007 года, 14.33Через три недели после ареста Когана Мэдден сидит вместе с Пасторини и Диком Кроули в баре «Голландский гусь». Дик Кроули — окружной прокурор Сан-Матео. Время около половины третьего, и народ уже рассосался, так что в забегаловке почти никого. Все трое успели пообедать в других местах. Просто «Гусь», как и пивной паб «Оазис» в Эль-Камино, — неофициальное место встречи полицейских и прокуроров. Здесь они обсуждают дела. В идеале — днем, когда действуют скидки на выпивку.Сам Мэдден по части выпивки не очень силен, но заведение ему с самого начала очень понравилось. Особенно приятно, что за сорок лет здесь почти ничего не изменилось. И меню осталось прежним, все тот же омлет под острым соусом, те же устрицы, гамбургеры и, конечно, домашнее пиво. Тут есть бильярд, два старинных пинбольных автомата, музыкальный автомат. Столы сколочены из толстенных досок и покрыты затейливой резьбой — результат коллективного творческого порыва посетителей. Барная стойка тоже деревянная. И пол дощатый. Классическая дыра, полная противоположность современных кафешек и баров для продвинутой молодежи в центре Пало-Альто. Нет, разумеется, сюда приходят и юные бизнесмены, и студенты тоже — куда от них денешься? Одно время «Гуся» облюбовала футбольная команда Стенфорда во главе с ее капитаном, бузотером Джоном Элвеем. Его отсюда даже вышибали пару раз. Но все-таки основной контингент — это «синие воротнички», полицейские. Многие выросли в этом районе и прожили тут всю жизнь.— Ну как, Мэдден? — спрашивает Кроули. — Получится у нее?Он имеет в виду, обладает ли Керри Пинклоу достаточным здравым смыслом, умением связно излагать, уверенностью и при этом ранимостью — только такая комбинация дает хорошего свидетеля в суде по делам об изнасилованиях. Кроули называет это сочетание «квадфекта».— Ты же видел ее на предварительном слушании, — отвечает за Мэддена Пасторини. — Нормально все было. Девчонка держалась как надо. И говорила жалостливо.Пасторини с Мэдденом хорошо понимают друг друга. Пока Мэддену не захочется добавить что-нибудь важное, он молчит. Разговаривает Пасторини. Это его игра. И тут он мастер.— Это да. Но из нее ведь слова клещами тянуть приходится. Это ничего, пока сойдет, но потом нам понадобится связный рассказ. Сможет она что-нибудь рассказать, когда он будет сидеть в зале?— Думаешь, у нее кишка тонка? — спрашивает у Кроули Пасторини, и тот кивает. — Хэнк, что скажешь?— Расскажет она нормально. А вот к перекрестному допросу придется ее готовить. Очень уж она мелодраматична. Да ничего, справится как-нибудь, — отвечает Мэдден.Кроули молчит, обдумывая слова Мэддена. Его долговязая нескладная фигура нависает над столом. Волосы у Кроули светло-русые, на висках пробивается седина. Человек он шумный и добродушный. Ручищи у него огромные, прямо лопаты. Такими ладонями мяч в корзину хорошо забрасывать. И действительно, в конце семидесятых он играл за студенческую сборную Калифорнии. Правда, Кроули сам признавался, что баскетболист из него не шибко талантливый — так, третьесортный игрок, просто тренировался много, приходил в зал раньше всех и оставался, когда все уже уходили. История эта, впрочем, печальная, поскольку на сборную свалилась череда несчастий, многие игроки получили травмы, и по итогам чемпионата они оказались в самом конце списка. Что не мешало Кроули постоянно проводить параллели между своей спортивной карьерой и полицейской карьерой Мэддена. «Никаких увечий у меня не было, — как-то сказал он без всякой задней мысли, — но ей-богу, иногда я себе казался самым что ни на есть инвалидом безногим».На первый взгляд прокурор из него тоже неважнецкий. Оратор он никакой, допрос в суде ведет абы как, стройной линии не вырисовывается. Логика его построений болтается из ряда в ряд, как гоночный автомобиль на скорости 280 миль в час на ночном шоссе. Весь он какой-то нескладный, неухоженный. Это и вызывает симпатию. Кажется, что перед вами актер, который разогревает публику перед появлением настоящего Дика Кроули. А тот выйдет на сцену только во время кульминации. И что самое удивительное, так оно и происходит. В самый критический момент Кроули всегда выступает блестяще.Мэдден с Кроули знают друг друга десять лет. Мэдден наблюдал окружного прокурора в самых разных ситуациях и примерно понимает, как тот функционирует и на что способен. Кроули, с его точки зрения, — отличный манипулятор, культивирующий образ непредсказуемого и непоследовательного растяпы. К примеру, ему принадлежит доля в магазине здоровой пищи в Пало-Альто, а при этом его регулярно видят в скорожраловках. Кроули постоянно подчеркивает, что происходящее — не его заслуга, и его очень легко недооценить. Он часто произносит: «Ну надо же, повезло!» — хотя к везению его победы имеют мало отношения. И это давно поняли почти все его коллеги. Многие утверждали, что знают, как с ним обращаться, но немногим это и в самом деле удавалось, и от того Мэдден уважал Кроули еще больше. За Диком Кроули все обычно наблюдали в зеркало заднего вида, пытаясь определить, когда он нажмет на газ и вырвется вперед. А про необходимость вести собственную машину и смотреть на дорогу забывали.Дело Кристен Кройтер заинтересовало прокурора, скорее всего, потому, что слишком многое тут зависело от удачи. Пока все шло хорошо. У них не было только признания. Слишком хорошо, с точки зрения суеверного Кроули. Критический момент наступил три недели назад, за несколько часов до ареста Когана, когда из лаборатории пришло заключение. На брюках — медицинской форме больницы Парквью, — найденных в ящике комода Кристен, были обнаружены три пятнышка, оказавшиеся после анализа ДНК спермой Когана. В ту ночь Коган дал эти штаны Кристен в качестве пижамных, и она уехала в них домой.Правда, недавно Мэдден обратил внимание Дика на то, что пятна эти располагаются практически у самой ширинки, и уверенность Кроули в успехе операции была поколеблена. Улика эта не будет иметь большого веса в суде, поскольку защита заявит, что «утечка» могла вполне произойти и до того, как Коган отдал Кристен эти штаны. Вызовут эксперта, и он это подтвердит.Еще Кроули не нравится свидетель, признающий, что выпил в ту ночь. Выпила Керри, конечно, не много, но защита обязательно поставит ее показания под сомнение. Эти мелочи, которые можно интерпретировать по-разному, прокурора очень расстраивают. Дик Кроули смотрит в стол и обводит пальцем вырезанную на доске букву «Н». Какой-то умник по имени Ник Б. решил оставить свой след в веках.— Кристен была симпатичной? — спрашивает наконец Дик. — Симпатичной, но не красавицей?Мэдден предпочел бы вообще не обсуждать ее внешность, но пренебрежительный тон Кроули ему не нравится. Он явно недооценивает эту девочку.— Даже не знаю, — отвечает Хэнк.— В смысле?— В смысле, что-то в ней было.— Ладно. Зайдем с другой стороны. Мы покажем присяжным ее фотографию. Они сразу поймут, почему этот парень пошел на такой риск? Поймут, какой это был соблазн?Мэдден представил, как присяжные изучают фотографии Кристен и фрагменты видеозаписей с ней. Ставит себя на место мужчины во втором ряду, потом женщины в первом ряду, в центре. Представляет самого себя в качестве присяжного.— Изначально такого впечатления не будет. Но со временем они осознают ее привлекательность. — Поколебавшись, Мэдден добавляет: — Что-то в ней притягивает взгляд. Так сразу и не ухватишь, в чем дело. Вспомни, в твоей школе наверняка была девочка ужасно симпатичная, но еще не испорченная вниманием.Кроули улыбается:— Да, мы их называли «лови, пока можно».В этот момент раздается громкий булькающий звук — это Пасторини шумно высасывает через трубочку последние капли живительной влаги из бутылки диетической колы. Кроули сердито смотрит на него, и Пасторини затихает, но Дик уже успел сбиться с мысли.— Что я говорил?— «Лови, пока можешь», — попугайски повторяет Пасторини, надеясь смягчить гнев прокурора.— Не «можешь», а «можно». Ладно, это я переживу. Но тогда найдите мне его бывшую подружку, или жену, или кого-нибудь, с кем он хоть раз перепихнулся. Кого-то, кто подтвердит слова из девчонкиного дневника про его сексуальные наклонности.— Ищем, — отвечает Пасторини.— Это нужно позарез, мужики.— А как там у нас дела с мисс Дупви? — спрашивает Мэдден, которому ужасно интересно, на что Дик Кроули готов ради победы.— А, ну да. Наша адвокатша нырнула в это дело с головой. Она будет его защищать.— Технически, она тоже в списке бывших.— Знаю, — отвечает Кроули. — Сколько они встречались?— Месяцев пять. И разошлись два года назад.Прокурор качает головой. Можно подумать, хороший мальчик, лучший ученик в школе ступил на неверную дорожку и связался с хулиганами, а теперь бедный Дик не знает, что же с ним делать.— Подождем — увидим. Еще неизвестно, как она себя поведет.— Слушайте, вы такое раньше видели? — спрашивает Пасторини.— В смысле?— Чтобы дама защищала своего бывшего по делу об изнасиловании.— Что-то я не припомню.— И мы не помним. Мы тут с Хэнком на днях разговаривали… Вот будь ты на его месте, ты бы попросил ее тебя защищать?Кроули задумывается.— По-моему, ты неправильно ставишь вопрос, Пит. Лучше спроси, стал ли бы я его защищать на ее месте?— Ладно, давай так и так.— Она хороший адвокат, — говорит Кроули, словно это объясняет не только ее выбор, но и выбор Когана. — На что хочешь спорю, она сейчас землю роет, чтобы от доказательной базы Хэнка камня на камне не осталось.— Она в университет поехала говорить со студентами, — подтверждает Мэдден.Интересно, думает он, насколько крепко построенное им здание. Снаружи вроде все путем. Заметят ли присяжные, что фундамент неустойчивый и строили этот дом из материалов второго сорта?— У нас была фора, — говорит Кроули, — но сейчас они нас догоняют. Перкинс не совсем на их стороне, но и не совсем на нашей.Джойс Перкинс — судья. Взгляды у нее вполне либеральные, но вот в делах об изнасилованиях она всегда действует с большой осторожностью. Правда, пока что она не отказала Кроули в его просьбе как можно дольше тянуть время и не давать защите ознакомиться со всей доказательной базой, особенно с дневником, пока она сама не проанализирует дело.Кроули считает, что судья позволит приобщить к делу лишь некоторые отрывки из дневника, те, что подкрепляют обвинение. Однако Дик подозревает, что если во время суда начнут сравнивать показания свидетелей и материалы, приобщенные к делу, с записями Кристен, то могут возникнуть противоречия и вопросы.Мэдден разглядывает надпись на столе и размышляет. Кроули, конечно, захочет зачитать в суде отрывки, имеющие прямое отношение к делу и производящие наиболее сильное впечатление.Мэдден хорошо представляет себе эту сцену: Кроули заставляет свою молоденькую помощницу, а может, даже Керри прочитать тихо, мягко, так, чтобы присяжные наклонились вперед, стараясь услышать каждое слово:«Я не знала, что надо делать, поэтому я сказала: «Трахни меня, трахни по-настоящему». Так в кино говорили».— Хэнк, ты чего?Мэдден поднимает голову. Кроули глядит на него с явным беспокойством.— Да не, ничего, — отвечает Хэнк. — Задумался просто.Глава 24Типа, нравится1 мая 2007 года, 14.46— Ладно. Значит, ты стоишь за дверью ванной на третьем этаже. Давай вернемся чуть-чуть назад, — говорит адвокатша.— Давайте, — отвечает Джим.— Сколько ты ждал, пока Кристен выйдет?— Не знаю. Минут пять, наверное. А потом начал беспокоиться.— Ты постучал в дверь?— Да, несколько раз. А потом начал ее звать.— Громко?— Ага.— То есть тебя кто угодно в доме мог услышать?— Ну да. Я не орал, но говорил громко.— Так чего ты просто не вошел? Дверь открывается внутрь, я проверяла. Замка нет. Толкнул бы и вошел.Джим пожимает плечами, глядя на диктофон, который адвокатша положила на стол между ними.— Не знаю. Я говорил уже полицейскому. Мне казалось, входить в туалет, когда там девочка, нехорошо. А тут как раз Гвен Дейтон по лестнице поднималась. Я с ней знаком. Вот я ее и попросил.Женщина молчит. Она отщипывает идеально наманикюренными пальчиками куски булки и кормит дрозда, который призывно смотрит на нее с земли, склонив головку на сторону. Не молоденькая, но очень сексуальная, думает Джим. Поначалу он решил, что она из передачи «Час суда». Высокая, стройная, темноволосая, смуглая, в синем брючном костюме. Обычно Джим теряется в присутствии красивых женщин. И, чтобы не теряться, он представляет, будто перед ним актриса. Тогда все вроде получается понарошку. Ну и конечно, четыре пыха перед выходом тоже помогли. Не зря Дэн Фляйшман принес косяк.День сегодня солнечный, теплый. Разговаривать они устроились за столиком перед корпусом, в котором расположены столовая, кафе, несколько магазинчиков, парикмахерская и целая шеренга банкоматов. Уже половина третьего, и плетеные черные кресла и столы почти все не заняты. А вот утром тут полно народу. Но нахальные птицы все равно надеются выклянчить у кого-нибудь свой кусок хлеба. Среди пары десятков черных дроздов бродят несколько голубей — типично городских птиц.— Я еще ходил Керри искать, — объясняет Джим. — Она с каким-то парнем танцевала. Я ее вытащил из комнаты и сказал, что Кристен отрубилась в ванной на третьем этаже и надо посмотреть, как она там.Они поднялись наверх, и к этому моменту Кристен уже пришла в себя. Ну, не то чтобы совсем пришла, но уже хоть не в отключке была. Глаза открывала и бормотала чего-то.— А что она говорила? — спросила адвокатша.— Пару раз я расслышал «отвалите». А потом вроде «я сейчас оклемаюсь».— И все?— Трудно было разобрать. Она как-то медленно и невнятно говорила, а потом обратно отрубилась. Гвен ее по щекам похлопала. Несильно. Так, просто чтоб она в себя пришла.Женщина бросает на землю еще кусочек хлеба.— Слушай, Джим, а вот тебе лично Кристен нравилась?— Не понял?— Она тебе нравилась?Он снова пожимает плечами. Сговорились они все одни и те же вопросы задавать, что ли?— Типа, как нравилась? Как девушка? — Он не сердится, не защищается. Такое ощущение, что он себе сейчас сам этот вопрос задает. И с интересом ждет ответа. — Она ничего, — спокойно продолжает Джим. — С ней болтать было здорово. Но она же подруга сестры, я ее сто лет знаю. Ей лет десять было, когда мы познакомились.Он смотрит в стол и качает головой. Потом несколько патетически говорит:— Иногда мне кажется, это я один во всем виноват. Надо было следить, что она пьет. Или чтобы она больше ела. Не знаю.— И что, ты никогда не рассматривал ее как сексуальный объект? Никогда не думал: а она хорошенькая, может, сводить ее куда?— Она и правда была хорошенькая, но как сексуальный объект я ее не рассматривал. — Джим, похоже, всерьез решил заняться самоанализом. — Понимаете, о человеке привыкаешь думать в рамках одной роли. Я ее воспринимал как маленькую девочку, подружку моей младшей сестры.Адвокатша смотрит в сторону и молчит. Потом наклоняется к Джиму и внезапно тихонько говорит:— У меня есть два свидетеля, которые утверждают, что тебя не было полчаса. Что скажешь, Джим?Он сжимает челюсти. В голове звучит голос Воткинса: «Если что, защищайся решительно. Они нападают, ты нападай в ответ. Будь тверд и ни в коем случае не сердись. Понял, Пенек?»— На что вы намекаете?— Ты идешь наверх с пьяной девушкой. Она никакая. Ты тоже не огурец…— Это же вечеринка! На вечеринке всегда полно людей. Даже если меня кто-то тридцать минут не видел, это не означает, что меня не было. Я от них, может, в десяти метрах стоял, а они и не в курсе. Или, может, я на улице был с другой девушкой.— Джим, мой клиент почти всю свою жизнь либо учился на врача, либо работал врачом.— Я знаю.— Поэтому, если ты мне чего-то недоговариваешь, чего-то, что произошло или ты слышал, что произошло, по отношению к доктору Когану это, мягко говоря, нечестно. Согласен?— Вполне.Джим, как ему кажется, очень непринужденно подпирает подбородок руками. Почти так же непринужденно, как адвокатша бросает на землю хлеб. «Вот интересно, — думает он, — кого я больше ненавижу, Воткинса или Когана?»— А если не было ничего? — спрашивает Джим. — Что, если ваш клиент сам был пьяный? В хлам. Вот и воспользовался ситуацией.Она улыбается и говорит без всякой паузы:— Расскажи мне лучше про Кейти Йоргенсон.— А что вам рассказать?— Ты говорил, что выходил с ней на улицу.— Я не говорил, что с ней. Я говорил «с другой девушкой». Типа, вообще.— Но выходил-то ты с ней?— Откуда вы знаете? Что она вам рассказала?— Что выходила с тобой.— Ладно. Я выходил с Кейти Йоргенсон. Я это признаю. И очень, кстати, об этом сожалею.— Давай рассказывай, как вы оказались на улице.— Это долгая история.— Ничего, я не тороплюсь.— Я так и понял.Глава 25Слюнявые поцелуи1 мая 2007 годаКороче, такое дело. За пару недель до вечеринки в общаге он подцепил девчонку на дне рождения. Ей хотелось дунуть, и он надыбал травы у парня из его корпуса. И повел девчонку к себе в комнату.Ее звали Бекки Гофман. Так, ничего себе, толстовата, но симпатичная. Он, конечно, не первый красавец, но вообще-то при других обстоятельствах он бы с ней не стал связываться. Просто всех нормальных первокурсниц уже старшекуры разобрали. В первом семестре ему с девушками тотально не везло, и этот, похоже, был не лучше.В школе он спортом занимался, и его все уважали. Он, конечно, был не звезда, но все-таки… Играл за бейсбольную команду два года подряд на второй базе. В двенадцатом классе вдруг вырос аж на пять сантиметров. А потом перестал расти. Он ужасно расстраивался. Единственное, что у него выросло, и как раз на недостающие пару сантиметров, это брюхо (Джим поглаживает живот). Пиво, выпитое во время испытательного периода перед посвящением в братство, даром не прошло. В тот день он посмотрел на себя в зеркало — на брюхо, на круглую морду, на совсем немужественный второй подбородок — и решил дунуть с горя.И заодно выяснить, обломится ли ему что-нибудь с Бекки. Они довольно быстро перешли к делу. Сначала поцелуи противно слюнявые получались, но потом ничего, наладилось. Он стянул с нее штаны, и тут как-то странно все стало. Она прямо одеревенела и на поцелуи больше не отвечала.— Ты чего? — спросил он. — Ты в первый раз, что ли?В шутку спросил, а она молчит. У него в башке сработал сигнал тревоги.— Правда, что ли?Она молчит. А потом тихонько так спрашивает:— А если да, это плохо?Гос-споди!— Нет, — ответил он, — не плохо. Просто про такое лучше знать.Они лежали на его узкой кровати, прижимались друг к другу и смотрели в потолок.Потом Бекки сказала:— Если хочешь, давай.* * *— Я не стал, — сказал адвокатше Джим. — Я решил, это нечестно — встречаться-то я с ней не хочу. Но главное не в этом.Потом он узнал, что Бекки Гофман переспала с другим парнем, старшекуром. Прямо в следующие выходные после той истории. Адвокатше он не говорит, что это был не кто иной, как Воткинс. Но сообщает то, что слышал от приятеля, Стена Ченна. Тот старшекур, короче, трахнул ее, а потом обозвал жирной свиньей.Джим разозлился на Бекки. Если бы у него той ночью был выбор, он бы с ней переспал. Просто сказала бы, что если не он, так она другого придурка найдет. Может, он бы ее потом и бросил, но хотя бы не так.Адвокатша явно начинает терять терпение.— Простите, я зря все это в таких подробностях говорю? Вам неприятно? — спрашивает Джим.— Да нет, — отвечает она. — Я просто до сих пор не поняла, какое все это имеет отношение к тебе и Кейти Йоргенсон.— Сейчас расскажу. Мне важно, чтобы вы поняли, в каком я был настроении, мисс Дупви. Ваша фамилия ведь так произносится? Дуп-ви?* * *Ну вот. Это он про день рождения рассказывал, а настоящая большая вечеринка была 17 февраля. Керри и Кристен и правда приехали в половине пятого. Как раз «Северная Каролина» проигрывала. Кристен спросила, где туалет. Он ей показал. И там, на втором этаже, рядом с ванной комнатой, они единственный раз за весь вечер серьезно поговорили. Это не на третьем этаже было, где она отрубилась. Кристен вышла из туалета, они стали рассматривать старые фотографии студентов братства, тех, что уже закончили. У них в здании по всем коридорам фотки развешаны. В той нише они были семидесятых-восьмидесятых годов.Она посмотрела на какую-то фотографию 1976 года и говорит:— Когда-нибудь, Джим, ты тоже станешь такой же фотографией. Году так в 2030 девчонки на нее посмотрят и решат, что ты был очень даже ничего. Типа, интересно, что с ним стало. Он теперь, наверное, старый, жирный и лысый. Ты хоть раз об этом думал?Он засмеялся:— Вообще-то, нет.— А я все время думаю. Пытаюсь представить, как люди будут выглядеть лет через двадцать-тридцать. Круто было бы нажать на кнопку и на секундочку увидеть, какие они, как повзрослели и постарели. Ведь тогда человек, может, совсем по-другому воспринимается.Джиму хотелось спросить, как он будет выглядеть через двадцать лет, а потом он вспомнил отца, испугался и решил, что ответ ему не понравится. Папа у него не толстый, но лишний вес есть, и волосы уже выпадают.— Керри мне рассказывала, что ты в аварию попала. — Он решил сменить тему. — И вроде чуть не погибла.— Могла погибнуть, — поправила она его, подчеркивая разницу. — А вовсе не чуть не погибла. Керри вечно все преувеличивает.— Ладно, пусть так. Это изменило твой взгляд на жизнь?Она пожала плечами:— Типа, я стала осторожнее? И проживаю каждый день как последний?— Ну да, наверное.— Нет, — ответила она и задумалась. Во всяком случае, так ему показалось — что она задумалась. — Просто я поняла, какое все серое и скучное. А тогда — это ж было приключение! Хочешь, шрам покажу?— Покажи.И тут она вдруг сдернула юбку пониже и задрала кофту Джим такого не ожидал и, как реагировать, не знал. Ему не хотелось пялиться, поэтому он поначалу отвел глаза, а потом сообразил: она же хочет, чтобы он смотрел. Ну он и посмотрел.— Не знаю, — говорит Джим, — может, она во мне только давнего друга видела и поэтому показала, а может, она так кокетничала. Но по-моему, она просто считала, что все нормально. Стоим, разговариваем, ничего такого.— Прикинь, они через этот разрез всю селезенку целиком вытащили!— Да он же маленький совсем, — сказал Джим.Дальше по коридору было открытое окно. Оттуда раздавались девчачьи голоса. Джим подошел туда и посмотрел вниз. Пришли студентки из соседнего общежития — барбекю готовить. И там, среди них, была Гвен Дейтон.Кристен заглянула ему через плечо.— Это кто? — спросила она.— Вон те?И вдруг Джим представил себе Гвен на двадцать лет старше. Нажал на кнопку и увидел ее выходящей из торгового центра с двумя детишками, мальчиком и девочкой. Оба темноволосые и такие красивые! И Гвен по-прежнему была красавицей, но что-то в ней появилось совершенно обычное, и она это знала и злилась. И сама себя ненавидела.— Эти девчонки — мое проклятие, — сказал Джим.* * *Гвен Дейтон училась на третьем курсе. Тоненькая, высокая, темноволосая девушка, очень похожая, с точки зрения Джима, на актрису Лив Тайлер. Не воображала какая-нибудь. Гвен была свидетелем его особенно неудачных попоек и всегда здоровалась с ним на вечеринках, спрашивала, как дела, как к нему ребята в братстве относятся, не обижают ли. Гвен была единственной красивой девчонкой, которая хорошо к нему искренне относилась. Не просто хорошо. Она была к нему добра. Задавая вопрос, она и правда хотела услышать ответ.Она встречалась с Марком Вайссом, президентом братства. Джиму всегда было с ней спокойно. Может, как раз потому, что она была вне пределов досягаемости. Гвен знала, что Джим в нее влюблен, но никогда его не обижала и не пыталась спихнуть кому-нибудь из подружек. Не пыталась до той ночи, когда она привела Кейти Йоргенсон. Джим поначалу решил, что они случайно вместе пришли. А потом понял — Гвен что-то задумала. Решила его свести с Кейти.Дело в том, что Кейти ему совсем не нравилась. Она тощая, черты лица остренькие, мышиные, стрижка короткая, и вообще похожа на мальчика. Джим бы ее сразу записал в страшилы, но тут все было сложнее. У них с приятелем, Дэном Фляйшманом (парень с сережкой в ухе и стрижкой ежиком, с виду типичный героинщик, хотя он в жизни ничего тяжелее экстази не пробовал), была собственная классификация девчонок. И Кейти в ней занимала место отраженной красоты, «зеркала». То есть при обычных обстоятельствах на такую девчонку второй раз не посмотришь. Но она тусовалась с красивыми телками, и, значит, ее социальный статус был выше, чем просто у одинокой страшилы. Она становилась привлекательной из-за того, с кем дружила. Внешность тут уже не имела значения.И она это знала. Они с Дэном как-то наблюдали за ней на вечеринке. Она купалась в лучах отраженной славы и вела себя все более уверенно. Такая у нее была психологическая форма виагры. А рядом с Гвен лучей славы было хоть отбавляй.— Что, они тебя опять припахали? — спросила его Гвен.— Это не они, это твой парень. — Джим обкладывал льдом припасенное пиво. Он посмотрел на девушек. Не близнецы, конечно, но одеты они были одинаково: джинсы, футболки, легкие свитерки повязаны на талии.Вайсс, президент их братства, заканчивал университет в этом году. Если повезет, он уедет далеко и не вернется.— Мы просто так, поздороваться зашли, — сказала Гвен. — Вы знакомы с Кейти?— Ага. — Он протянул было руку, но сообразил, что ладонь мокрая. — Я бы пожал тебе руку, но, боюсь, тебе не понравится.Кейти ничего не ответила. Только улыбнулась так зазывно, что у него мурашки по коже побежали. О господи, подумал Джим, Гвен нас сводит! Что же делать?!— Должен вам сообщить, что я решил пока больше не ухаживать за женщинами. Какие бы они ни были красавицы, — неожиданно для себя произнес он.— Что, голубым заделался? — спросила Кейти. — Не ты первый, не ты последний.— Ничего не голубым. Просто решил отдохнуть от женщин.Кейти скорчила рожицу:— А что такое? Рыбка не ловится?Джим сразу приготовился защищаться. Как всегда. Но тут же сообразил, что в самоуничижении есть своя выгода.— Ничего у меня с ними не получается, — печально вздохнул он.Гвен улыбнулась:— Что-то не верится.— Это я просто веду себя нахально.Кейти тоже хихикнула, и, хоть она ему совсем не нравилась, Джим все-таки надулся от гордости. Он молодец! Теперь надо уносить ноги, пока Кейти его не захомутала.— Пойду проверю, как там пунш, — сказал Джим. — Вам принести?— Тащи, — ответила Гвен.Джим взглянул на Кейти:— А тебе?— Нет, спасибо, я пока не хочу. Может, потом.Он бросил взгляд на часы. Половина восьмого.— Имей в виду, что по условиям договора мои каторжные работы через час заканчиваются.— И ты тут же снова начнешь интересоваться женщинами? — спросила Кейти.— Посмотрим, — ответил Джим.— Ладно, я посмотрю.И Воткинс тоже за ним смотрел. Но Джим адвокатше об этом не рассказывает. Незачем.— Надеюсь, ты не себе наливаешь? — спросил Воткинс.Джим обернулся. Воткинс опять тут как тут, подкрался и встал позади него с банкой пива в руках. Повернувшись к Джиму спиной, он смотрел в сад, на компанию, собравшуюся там, где жарили барбекю. Марк Гарланд, главный повар их братства, колдовал над цыплятами и котлетами. Джим посмотрел налево, потом направо — может, Воткинс не к нему обращался? Нет, вокруг никого не было.— Это для Гвен, — ответил Джим.— Инициалы у нее Г. Д., — сказал Воткинс. — Вот интересно, второе имя у нее есть? Если она Амалия, скажем, то получится Г. А. Д. Ты ее не спрашивал, как ее полностью зовут, а, Пенек?Нет, Джим не спрашивал. Ему и в голову не приходило такое спросить.— Знаешь, что бы я сделал, если бы в нее был влюблен?— Пригласил бы ее на свидание?— Я бы трахнул эту девку, похожую на мужика. Она так и так тебя домогается.— Откуда ты знаешь, что она меня домогается?В первый раз за весь разговор Воткинс посмотрел на Джима.— Ты, по-моему, чего-то не понял, Пенек. Я все вижу. Могу один раз оглядеть комнату — или, в данном случае, этот убогий дворик — и мне достаточно. Я точно знаю, где и что происходит. Как тот хоккеист, Грецки. Для таких людей, как Грецки, мир двигается медленно. Они знают, где кто находится. У них глаза на затылке имеются. Вот и я такой же.— Это Грецки. Он хоккеист, а ты чем занимаешься?— Спортивной греблей. Баб гребу помаленьку.И Джим засмеялся. Вот сколько раз он себе обещал, что не будет смеяться шуткам Воткинса, и опять не утерпел. Еще и подначил его:— И кого ты сегодня собрался грести?Воткинс отхлебнул пива и провел рукой по светлым волосам. На висках они были подстрижены коротко, зато спереди оставалась длинная челка. Несколько прядей постоянно лезли ему в глаза. Прическа стильная, но ее требовалось все время поправлять. Джим бы такого не вынес.— А я пока только разогреваюсь, — ответил Воткинс. — Делаю круг по катку. Но я чувствую, что тебе нужен дружеский совет.— He-а. Мне все равно ловить нечего.— Очень хочется согласиться. Но в каждом из нас заложен потенциал. Ты витамины пить не пробовал?Воткинс разжал кулак. На ладони лежала бело-голубая таблетка, скорее всего амфетамин. Во всяком случае, Воткинс именно амфетаминами промышлял, хотя Джим слышал, что этот парень все что хочешь может достать, от экстази до метамфетаминов и кокса.— Спасибо, я уже с утра поливитамины для детей принял.— М-м! Няка! — сказал Воткинс и сунул таблетку в рот.Джим понимал, что таких, как Воткинс, в мире полно. Но он никак не предполагал, что столкнется с этим персонажем в дорогом, престижном частном университете. В государственном — да, может быть. Но здесь?Джим не понимал, почему студенты терпят Воткинса. Наверное, думал он, это потому что Воткинс обаятелен и его наблюдения всегда остроумны и не лишены здравого смысла. Да и к тому же Воткинс был красавчик, и фигура у него обалденная. Это тоже важно.Он напоминал Джиму очаровательно порочного персонажа фильма «Под кайфом и в смятении», которого играл Мэтью Макконаги. Джим и его школьные приятели этот фильм обожали. Целый год разговаривали цитатами оттуда. На вечеринках диалоги главных героев были специальным шифром, знаком принадлежности к группе избранных. Когда кому-нибудь из них удавалось произвести впечатление на девчонку, девятиклассницу или десятиклассницу, они подходили к друзьям и говорили: «За что я люблю школьниц? За то, что я старею, а они нет». Это была главная реплика Макконаги в фильме.Джим поежился. Даже вспоминать неудобно. Какой они ерундой увлекались! Надо же, «Под кайфом и в смятении». Но персонаж Макконаги и сейчас не утратил своей прелести. Больше всего Джиму нравилось, насколько он спокоен и уверен в себе. И ведь никакого образования. Подвизался разнорабочим. И при этом постоянно охмурял школьниц, и делал это легко и красиво.Джим подозревал, что с Воткинсом та же история. Он был обаятелен, спокоен и уверен в себе, с таким же блеском небесно-голубых глаз. Ему сходили с рук несусветные глупости, даже такие, каких другим бы не простили никогда.— Позволь, я укажу тебе на некоторую нелогичность твоего рассуждения, — сказал Джим.— Валяй.— Кейти Йоргенсон мне не нравится.— Типа, она толстая?— Дело не в этом.— Нет, если в этом, я все понимаю. Многим парням не нравятся толстые.— Она не толстая. Просто она вся такая из себя, воображает, а с чего — непонятно.— Похоже, дело все-таки в том, что она толстая.Джим засмеялся. Воткинс был прав, Кейти и вправду не худенькая. Но вот что имел в виду сам Воткинс? Его не поймешь.— Не обращай ты внимания, — продолжал Воткинс. — Экстерьер, фасад — это все неважно. Внутри скрывается маленькая испуганная девочка, ужасно неуверенная в себе. Твое дело постучать в скорлупу и вытащить ее на свет. И растоптать жестко и по-мужски.Воткинс сложил перед собой руки (в одной из которых была банка с пивом) и сделал вид, что молит небеса о пощаде. Потом тоненько, по-девчачьи, взвизгнул и рассмеялся. Джим решил, что он спятил.— На фига мне ее растаптывать?— Ты еще маленький, совсем мальчик. Тихий, безвредный. Весь такой вежливый, дружелюбный, чуткий. Вон тебя мисс Дейтон, красотка Гвен, послала за пуншем, ты и полетел как очумелый. — Воткинс несколько раз подмигнул Джиму.— Она меня не посылала. Я ее спросил, хочет ли она пунша.— Как скажешь. Но ты для нее — мелюзга. Почему? Потому что ты неспособен причинять боль.Джим засмеялся. Воткинс говорил точь-в-точь как тренеры. «Сынок, тебе надо заработать авторитет. Заставь их с тобой считаться!» Хорошо еще, что в игре Воткинса не надо подкладки для плеч надевать.— У нее есть парень. — Джим начал обдумывать пути отступления.— Да он кретин!— Он наш президент.— Твой президент. Надо мной никто не властен.Джим промолчал. А что тут скажешь? Он еще никогда не слышал, чтобы Вайсса крыли вот так, в открытую. Джим и сам его костерил, но тихо, про себя. В принципе, Вайсс был парень неплохой, но становился полным засранцем, когда организовывал какое-нибудь «мероприятие».— Стань клинком, — негромко сказал Воткинс, снова оглядывая двор. — Неужто тебе не хочется узнать, каково это, резать с каждым прикосновением? Быть искусно выкованным оружием, способным дарить, но и отнимать жизнь?— По-моему, это как-то нездорово.— Девка, похожая на мужика. Это твой выбор.— И что надо делать?— Иди отнеси им пунш. Я за вами понаблюдаю. Потом придешь обратно через двадцать минут и доложишь.— И все?— Пока все.— А потом?— Будем оттачивать мастерство. Мастерство и клинок.Джим рассказывает адвокатше: в десять часов, в самый разгар вечеринки, Джим сказал Кейти, что ему хочется подышать. И не хочет ли она прогуляться с ним за компанию.Он собирался переиграть Гвен в ее собственной игре. Она блефовала, и он убедил себя, что покажет ей. Покажет, что она потеряла. Джим еще не забыл историю с Бекки Гофман и решил: если он этого не сделает, все равно найдется кто-нибудь другой.— Слушай, пойду-ка я подышу, — сказал он Кейти. Непринужденно так. Круто у него получилось. Легко. — Я на улицу. Ты со мной?Кейти сказала — пошли. Ей тоже подышать хочется.Он повел ее в дальний конец двора, к скамейкам у баскетбольной площадки, в густую тень. Обнять-то он ее обнял, а вот на поцелуй она не ответила. И посмотрела на него так… типа, что ты делаешь? И спросила:— Что ты делаешь?— А ты как думаешь?— Я не буду с тобой на людях целоваться, Джим.Он оглянулся. У двери народ и вправду был, но им отсюда их точно было не увидеть. И слава богу.— А че такого-то? — Язык у него уже заплетался. Не сильно, но все-таки. — Нас тут не увидят. А если и увидят, все рано не поймут, кто это.— Нет. У меня такое правило.— Тогда пошли куда-нибудь, где никого нет.— Не-а.— Почему?— У меня на повестке дня такого пункта нет.— А что, у нас и повестка дня имеется? Извини, я не знал.— Ничего, — язвительно сказала она и улыбнулась. — Ты все равно пьяный.Тут он разозлился.— Я достаточно трезвый, чтобы понимать, что ты коза. И что я с самого начала не хотел с тобой никуда идти.Он вернулся в дом. Через несколько минут Кейти поговорила с Гвен. И та жутко сердито посмотрела на Джима. Она разозлилась, это точно. Джим никогда не видел, чтобы она так злилась. А вскоре он повел Кристен в туалет.— Понимаете, мисс Дупви, — говорит Джим, — я расстроился из-за Кристен, но еще больше на следующее утро я расстроился из-за того, что все просрал. Гвен на меня обиделась. Сначала я наехал на ее подругу, а потом она меня застукала в туалете с малолеткой в полной отключке. Она теперь со мной не разговаривает. И я сам во всем виноват.Джим на секунду замолкает. Адвокатша ничего не говорит, и он продолжает:— Короче, вот так я и оказался во дворе с Кейти Йоргенсон.Глава 26Что за частный детектив?7 мая 2007 года, 13.30Через неделю после того совещания из прокуратуры приходит посылка. Внутри микрокассеты, на которых два часа опросов, записанных Кэролин Дупви, и их расшифровка. К конверту приклеена желтая бумажка, на которой помощник прокурора написала: «Послушай это, Хэнк. И скажи мне, что думаешь».Многое Хэнк уже слышал, и не раз. Естественно, часть свидетелей рассказывала все чуть по-другому, а Джим так вообще пустился в пространные рассуждения. Это и понятно, ведь работа Дупви — обратить внимание присяжных на состояние Кристен во время вечеринки. И показать, что все могло случиться и там. Что любой мог воспользоваться ситуацией. Ей нужно не вину переложить, а поставить под сомнение достоверность показаний. Судят-то, конечно, ее клиента, но тут многим свидетелям тоже есть что объяснять. В том числе и Керри. И Дупви будет трясти всех и каждого.Мэдден читает расшифровку и иногда, в особенно интересных местах, слушает кассету. Ну никак он не может понять, представляют ли новые показания Джима для него опасность или нет. Историю про первокурсницу, которую Джим провел в свою комнату, Хэнк не слышал, но про Кейти Йоргенсон и их «свидание» знал. Мэдден перечитывает текст и склоняется к мысли, что Джим просто пытается показать себя в лучшем свете. На кассете слышно, как мальчишка иногда срывается, а иногда прямо исповедуется, и Биллингс посчитал, что сексуальной адвокатше удалось вывести молокососа на откровенный разговор.Фрэнк предпочел бы проигнорировать нетактичное замечание напарника, но ведь он прав: у мисс Дупви действительно есть «гормональное» преимущество перед следователями, студенты говорят с ней более откровенно. И все же… Если откровенность Джима еще можно списать на удачный выбор интервьюерши, то вот разговор с Гвен Дейтон, девчонкой, которая отвезла Керри и Кристен к Когану, в эту схему никак не ложится.С Мэдденом Гвен разговаривала спокойно и прямо, высказывала вполне объективные суждения. Он посчитал, что из нее получится отличный свидетель. Нет, свидетелем-то она все равно будет неплохим, но, когда с ней говорила мисс Дупви, Гвен как-то оживилась, и всплыло несколько новых деталей. Мэддену это совсем не нравится. Ему даже завидно становится, но тут он соображает, что детали эти Когану на самом деле только повредят.Мисс Дейтон: Я сказала Кристен, что у нас два пути. Она может сделать вид, что все написанное в дневнике — выдумка, ничего не было. Или сказать, что было.Мисс Дупви: И как она отреагировала?Дейтон: Ей оба варианта не нравились. Ей просто хотелось, чтобы ее оставили в покое. Но говорить, что ничего не было, она точно не хотела.Дупви: А почему она вообще к тебе пришла за советом?Дейтон: После той ночи мы с ней созванивались несколько раз. Я хотела убедиться, что с ней все в порядке. А потом она мне позвонила, примерно через месяц после той вечеринки, рассказала, что случилось. Ей было необходимо с кем-нибудь поговорить.Дупви: А когда ты ей сама звонила до этого, она упоминала о сексе с доктором Коганом?Дейтон: Именно с Коганом — нет. Она говорила, у нее роман со взрослым мужчиной. Она пыталась с ним поговорить, а он не хотел встречаться.Дупви: И в каком контексте она об этом рассказывала?Дейтон: Ну, она вроде как совета просила. Причем обсуждала все только гипотетически. Типа, что бы ты сделала, если бы с тобой такое случилось.Дупви: И что ты ей сказала? Что бы ты сделала?Дейтон: Мне кажется, скандалом тут ничего не решишь. Если с тобой не хотят разговаривать, тут уж ничего не поделаешь. Я ей сказала, надо проявить терпение. Она симпатичная. У нее других парней полно в жизни будет. Если этот мужик переживает, что его с работы выгонят за связь с ней, то что тут скажешь? Это его решение.Дупви: А тебе не кажется, что как-то гнусно переспать с девушкой, зная, что потом дашь ей пинка под зад?Дейтон: Ну, может, не так гнусно, но глупо, это точно.Дупви: А когда ты была в доме доктора Когана, было что-нибудь в его поведении по отношению к Кристен неподобающее?Дейтон: Нет. Он ее осмотрел, не хуже чем в больнице. Чего-то там в глазах проверял и вопросы задавал. По-моему, он боялся, что она не только пила, но и наркотики принимала. Вдруг ей кто-то прогипнол или ЛСД в стакан подсыпал.Дупви: Ты говорила, от него пахло алкоголем?Дейтон: Да, он точно выпил. Он даже сказал, по-моему, что и сам сегодня выпил несколько коктейлей.Дупви: Он казался трезвым? Контролировал ситуацию?Дейтон: По-моему, да. Он был совершенно спокоен. Понимаете, Керри прямо аж в истерике билась. Орала, что у нее теперь куча проблем, что ее предки убьют и прочее. И Коган ей сказал, чтобы она пошла в гостиную и посмотрела телевизор.Дупви: А ты где была?Дейтон: Мы пошли на задний двор. И там водили Кристен туда-сюда. Пару кругов пройдем, и он спаивал ей стакан воды. И сначала.Дупви: Ты не видела, доктор Коган давал Кристен какие-нибудь таблетки или делал уколы?Дейтон: Нет. Когда она чуть-чуть пришла в себя, он дал ей полстакана алка-зельцера. И ложку меда. Кстати, он и сам все то же самое принял. Сказал, так он спасается от похмелья.Дупви: Сколько было времени?Дейтон: Я не помню. Около часу ночи, по-моему.Дупви: И сколько ты пробыла в его доме?Дейтон: Час где-то.Дупви: И что было дальше?Дейтон: Я вернулась в общагу.Дупви: Керри и Кристен остались у доктора Когана?Дейтон: Кристен спала. А Керри собиралась заночевать на диване. Она сказала, ее мама будет беспокоиться, если они поедут ночью, и спросила доктора Когана, можно ли ее брату забрать их с утра. Она ему пообещала, что они рано уедут.Дупви: А Кристен что делала в это время?Дейтон: Она уже лежала в гостевой. Сходила в туалет, а потом вышла и сразу свернулась калачиком на кровати. Короче, она спала.Дупви: Попробуй вспомнить, в чем она была, когда заснула.Дейтон: В смысле?Дупви: Она легла спать в той же одежде, в которой и приехала?Дейтон: Нет, на ней какая-то больничная пижама была, по-моему. Это ей доктор Коган дал.Дупви: Она к тому времени уже пришла в себя?Дейтон: Ну, по сравнению с тем, в каком она была состоянии…Дупви: Доктор Коган сразу согласился оставить ее у себя на ночь?Дейтон: Он упирался, но несильно. Он, по-моему, очень устал к тому времени. И еще Керри ему на нервы действовала. Знаете, у нее такой противный голос!Дупви: И ты уехала.Дейтон: Ага.Дупви: И когда ты с ней в следующий раз поговорила?Дейтон: Дня через два-три. Во вторник.Дальше шло перечисление того, когда и сколько раз Гвен говорила с Кристен. Разумеется, девочка уже не помнила, в какие именно дни они разговаривали. Тогда Дейтон и Дупви попытались связать эти разговоры с какими-то другими событиями, чтобы определить точные даты. Потом тон Кэролин внезапно изменился. Она стала говорить громче и тверже.Мисс Дупви: Гвен, я понимаю, что ты не юрист. Поэтому, пожалуйста, не обижайся на меня за этот разговор. Я просто пытаюсь понять, о чем думала Кристен.Дейтон: Я все понимаю.Дупви: Вот ты посоветовала ей сказать, что он это сделал. Я так понимаю, ты еще со своим другом консультировалась, который на юридическом учится, так? Ну вот, ты ей это посоветовала. А ты ей сказала, чем это закончится? Что будет куча неприятностей, что врач наймет себе адвоката, а адвокат начнет разбирать ее жизнь и поведение по крупицам, привлечет экспертов — психологов и врачей, частных детективов, да кого угодно, лишь бы дискредитировать ее показания?Дейтон: Ну, я не прямо такими словами говорила. Но, да, я ей объяснила, что будет ужасно неприятно. Забавно. Мой приятель сразу сказал, что Коган наймет женщину его защищать.Дупви: Мне трудно судить. Не могу сказать, насколько продуманным был этот шаг.Дейтон: Я просто имела в виду, что так будет убедительнее…Дупви: Ты не думала о том, что Кристен, может, и соврала?Несколько секунд тишины. Видимо, резкость вопроса поразила Гвен.Дейтон: Думала. Только непонятно, зачем ей это? Она мне казалась довольно разумной девочкой. Не пискля. Поэтому я так удивилась, когда узнала, что она покончила с собой.Дупви: Было что-нибудь в поведении доктора Когана, что указывало бы на его сексуальную заинтересованность в Кристен?Дейтон: Вы не подумайте, что я такая воображала, но у меня было впечатление, что скорее ему я понравилась.Дупви: Почему тебе так показалось?Дейтон: Не знаю даже. Просто почувствовала.Дупви: Он к тебе приставал?Интересно, подумал Мэдден, Гвен покраснела сейчас? Он-то уж точно покраснел, а он просто кассету слушает.Дейтон: Да нет.Дупви: А что тогда?Дейтон: Он попросил у меня номер телефона.Теперь уже Кэролин замолкает.Дупви: И ты его ему дала?Дейтон: Если честно, да.Дупви: И что, он тебе позвонил?Дейтон: Нет. Я ему еще тогда сказала, что у меня есть парень.Мэдден перематывает пленку и размышляет. Повлияют ли эти показания на мнение присяжных? Дупви будет утверждать, что его заинтересовала Дейтон (и как только Гвен появится в зале суда, все поймут почему). Кроули же будет настаивать, что у парня срабатывает охотничий инстинкт и он готов трахать все, что движется. Студентка уезжает, и кто остается?Интересно, как Дупви использует ту информацию, которую Мэддену не удалось выжать из Дейтон? Жалеет ли она, что вытрясла из девчонки эти показания? Где-то за спиной Хэнка раздается голос Бернса:— Привет!Мэдден разворачивает кресло на колесиках и смотрит на Бернса:— Здорово! Как там дела по ту сторону шоссе?— Работаю с прекрасной парой. Тина утверждает, что Айк, ее муж, украл ее сбережения и изнасиловал ее саму. Они расстались. Или нет. Это смотря кого слушать.— Мило.— Все над делом Кройтер корпишь? — Бернс кивает на расшифровку.— Ага. Это Дупви со студенткой пообщалась.— У меня тоже кое-что имеется.Мэдден оживляется:— Что, агентша из бюро путешествий заговорила?— Ага. И училка тоже. Рассказала, что у них был роман, но как только я упомянул о суде, то сразу замолчала. Больше я из нее никаких подробностей не вытянул, даже когда пригрозил вызвать ее повесткой.— Вот черт! Они чего, не в курсе, что люди обычно ссорятся, когда расстаются? И потом топят друг друга при первой возможности? Это нормально!— Ничего, другую найдем. Какая-нибудь, пусть одна, но обидчивая все равно объявится.Бернс отдает Мэддену листок бумаги. Это регистрация входящего телефонного звонка.— Мне тут тетка перезвонила, она работает секретаршей в центре планирования семьи, — говорит Бернс.Кто-то к ним приходил и задавал вопросы. Вчера, в воскресенье. Какой-то парень интересовался шестнадцатилетней девушкой, не приходила ли она к ним пару месяцев назад. У него и фотографии с собой были. И одна — точно та же, которую Бернс показывал секретарше около месяца назад. Парень был ужас какой вежливый, и секретарша еще целый день сомневалась, звонить или нет. Но все-таки решила Бернсу об этом сообщить.— Это что у нас за частный детектив?— Я сначала тоже так подумал. Фигня в том, что парень сказал, он врач и интересуется бывшей пациенткой. И показал удостоверение больницы Парквью. По описанию он ну вылитый Коган, я ей отправил по электронной почте фотографию, и, опа, вот он, твой красавчик! Она его опознала. Это Коган.Мэдден смотрит на листок. На нем время звонка, имя звонившей секретарши и отметка о том, что Бернс принял звонок.— Что он задумал? — вслух размышляет Хэнк.— Может, ему скучно стало сидеть дома целыми днями и бросать теннисные мячики в гараж.— Ты же ребят в центре планирования семьи опрашивал, да? Это ведь тетка из центра планирования?— Ага. Ты тогда взял себе анонимную службу для подростков. Бесплатную клинику.— Слушай, сделай одолжение…— Я уже проверил. На ее телефон звонков из центра не поступало.Мэдден улыбается:— Молодца! У тебя доброе сердце.— Через это и страдаю.Бернс собирается уходить, но Мэдден его останавливает:— Бернс!— Чего тебе?— Он не мой красавчик.— Да ладно, старик, не обижайся! Это ж просто фигура речи.— Он не мой.Теперь уже Бернс улыбается:— Как скажешь, Хэнк.Глава 27Сочинение5 мая 2007 года (за два дня до этого), 15.56Что первым приходит в голову, когда обвиняемый является в центр планирования семьи и расспрашивает о своей предполагаемой жертве?а) У обвиняемого нет денег на частного детектива.б) У обвиняемого полно свободного времени, и он считает, что выполнит работу лучше, чем частный детектив.в) Обвиняемый насмотрелся фильмов, где невинный человек, которого оговорили, сам находит преступника.Мэдден все мозги сломал, пытаясь понять, как Коган попал из пункта «а» в пункт «б». Примерно через неделю после ареста Когана в полицию позвонила пожилая пара и сообщила, что в доме «того доктора, который переспал с мертвой девочкой» раздается какой-то шум.Нет, Коган не затеял ремонт. Соседи слышали удары теннисного мяча. Приехали патрульные и обнаружили Когана перед гаражом с бейсбольной перчаткой на руке. Похоже, он часами бросал теннисный мяч, стараясь попасть в цель. Мишень, в которую он метил, их особенно поразила: Коган сделал ее из ящиков комода, связанных вместе и повернутых ручками в разные стороны. А посередине нарисовал черный круг, чтобы знать, куда целиться.Услышав, что на него пожаловались соседи, Коган купил утеплитель и обил им свою мишень, чтобы приглушить звук. Патрульные говорят, он каждый день часами бросает мяч. И всегда приветливо машет рукой полицейской машине.— Он очень извинялся из-за шума, — сообщил Мэддену патрульный.Коган сказал, что ему просто надо было убить время, а в детстве он всегда бросал мячик, когда расстраивался из-за того, что мама болеет. Патрульный поговорил с пожилой парой, и, похоже, им было очень совестно, что они вызвали полицию.— Удивительно все-таки люди устроены, — говорил Хэнку патрульный. — Они же с ним в добрососедских отношениях были. Женщина мне потом рассказала, что приходила к нему проконсультироваться, когда заболела. А как только его арестовали, они тут же перестали с ним разговаривать. Они его боятся настолько, что звонят в полицию, вместо того чтобы просто попросить его перестать шуметь.Мэдден не следит специально за Коганом, но той информации, которая к нему поступает, вполне достаточно, чтобы составить представление об этом парне. Коган теперь редко выходит из дома. Но вот что странно: несмотря на добровольное заточение и погруженность в себя, он приветливо и с удовольствием разговаривает с каждым, кто к нему обращается.— Каждый раз, как я с ним говорил, он был совершенно спокоен и доброжелателен. Ты знаешь, что он большой фанат Тома Сивера?Бернс придумал самое логичное объяснение тому, почему Коган пошел в центр планирования семьи. Парень сидит дома целыми днями и ждет суда. Ему это надоело. И тогда он решает: надо потыкаться туда-сюда, попробовать что-нибудь самому выяснить. И все-таки чем больше Мэдден об этом думает, тем меньше ему нравится версия Бернса. Если Коган не переспал с девчонкой, чего ему переться в этот центр? А если переспал, зачем рисковать и привлекать внимание к тому, что она ходила в центр?Одно не пришло ему в голову. Что Коган пошел в центр ради Кристен. Что по дороге из пункта «а» в пункт «б» он сделал долгую остановку в пункте «в».Ну не мог он себе представить, что же случилось на самом деле. В ту субботу, как и в предыдущую субботу, Коган стоит на подъездной дорожке перед гаражом, ковыряет пальцем воображаемое резиновое покрытие и ждет воображаемого знака от воображаемого кетчера. Середина четвертого иннинга. Игроки располагаются на второй и третьей базе, и счет три и два. Воображаемый комментатор объявляет: «Решающий момент, дорогие болельщики! Наконец-то открыт счет! Трибуны замерли в ожидании. Питчер готовится к броску, и…»И питчер действительно приготовился. Но в тот самый момент, как он разворачивается перед броском, игру прерывает звонок. И это не сигнал окончания иннинга. Это телефон. А трубка в доме. Коган надеется услышать от Кэролин новости, хоть какие-нибудь, и кидается в комнату, стараясь успеть до того, как включится автоответчик.И вместо голоса Кэролин слышит голос Джоша.— Привет, пацан, как дела? — Тед пытается выровнять дыхание.— Мы тут со Стивом в центре города. В Университетском проезде.— Приедете потом поиграть?Тед думает, что Джош звонит договориться, в какое время они встретятся в Интернете. Они каждый день все вместе режутся в стрелялку. Вскоре после того, как Когана отстранили от должности, мальчики великодушно предложили ему присоединиться к их клану, чтобы Теду не было скучно. И чтобы он отвлекся от размышлений над перипетиями «дела». Мальчишки были одними из немногих, кто остался на его стороне. Они не верили, что Коган переспал с Кристен. Джош утверждал, что неплохо изучил характеры Керри и Кристен. Он выяснил, почему Керри так хотела попасть к нему в гости, и считал ее просто «манипуляторшей». По версии Джоша, Керри соврала, чтобы отвлечь внимание от ее собственной вины в смерти подруги.Оказывается, Джош звонит не для того, чтобы назначить время игры.— Я подумал, вам будет интересно — тут ваша подруга ошивается. Делает стрижку.— Какая подруга?— К. П.Тед некоторое время расшифровывает послание.— А! — говорит он.— Я подумал, надо вам сказать. Вдруг вы захотите случайно с ней пересечься.Тед молчит, не зная, как реагировать. Он уже говорил Джошу — суд предписал ему держаться от Керри подальше. Мальчишка прекрасно знал, что Когану запрещено к ней подходить.— Так что вы решили?— Не знаю. И где ты ее видел?— В «Йоше». Жутко понтовое место. Она небось к интервью готовится. По телику. Я ее в окно вижу. Хотите, мы тут потусуемся, пока вы не приедете?Тед колеблется. С одной стороны, он сердится на Джоша за то, что тот его искушает. С другой — он благодарен парнишке за заботу.— У тебя есть номер моего мобильного?— Есть.— Тогда карауль ее и позвони мне через пять минут.— Вы приедете? — спрашивает Джош.— Извини, мне надо подумать.— Ладно, только по-моему, они уже заканчивают.— Перезвони мне через пять минут.* * *Коган входит в книжный и оглядывается, но Керри не видит. Джош и Стив следили за ней, пока она перебиралась из салона красоты в магазин «Apple» и оттуда сюда. Книжный расположен в здании торгового центра с кинотеатром. Кинотеатр, классический, построенный во времена, когда киномагнаты старались восстановить интерес публики к кинематографу, умер в процессе естественного экономического отбора. И на его месте возник один из сетевых книжных магазинов. Но, поскольку располагался магазин прямо в зале кинотеатра, ощущение от него было скорее как от независимой книжной лавки, чем от безликого сетевого супермаркета. Территория огромная, надо сказать, несколько этажей, кафе на улице, и найти Керри в этом лабиринте очень непросто.Тед останавливается у полки с новинками и пытается решить, что лучше — идти ее искать или занять стратегическую позицию рядом с выходом. И двигается вправо, к части, где когда-то располагался экран кинотеатра.— Добрый день! Как дела?Коган поднимает голову. В соседнем проходе стоит юнец с козлиной бородкой. Юнец приветливо улыбается. На груди у него табличка с именем Джей-Ди.— Спасибо, хорошо.— Помочь вам выбрать фильм?— Спасибо, я пока просто смотрю.— Ну, если вас интересует кино с классным звуком и операторской работой, скажите мне. Я не всю эту хрень пересмотрел, но большую часть. Сюжет выбирайте сами. Тут я вам не советчик. А вот про звук и съемки я вам что угодно расскажу. И про то, есть ли там такие сцены, чтоб стояло.— Спасибо!— Не за что.Коган смотрит вслед удаляющемуся Джей-Ди. В конце прохода мальчишка находит следующую жертву, пожилую даму, которая, похоже, согласна, в отличие от Теда, довериться мнению эксперта. Вот интересно, с ней он тоже таким же цветастым языком будет говорить? Вряд ли. Коган так увлекся этой сценкой, что не сразу замечает стоящую на самом краю его поля зрения фигуру. И даже когда поворачивается, не осознает, кого видит. Она стоит в проходе в нескольких метрах от Когана и таращится на него так, точно он — суперзвезда. Даже рот приоткрыла от восторга.А вот и Керри, думает Тед, ох, елки! Спина у него напрягается, сердце бьется о грудную клетку.— Здрасьте! — восхищенно говорит Керри.— Привет!— Как ваши дела?— Бывает и лучше. А твои?— Бывает и лучше.— Как школа?— Школа?.. — Она не ожидала такого нейтрального поворота беседы. — Жду не дождусь каникул.— Работать будешь или просто так, отмокать?Она показывает ему свернутую газету:— Я просматриваю объявления о найме. Хотя… черт его знает. Раньше проще было работу на лето найти.— Да, мне рассказывали.Керри смотрит в пол, и Тед, пользуясь случаем, внимательно ее разглядывает. Она одета, как одевалась псевдобогема семидесятых. Джинсы клеш, сандалии, зеленая майка в облипку. И с глубоким вырезом. Через плечо по диагонали — ксивник мексиканского производства с рисунком из каких-то кореньев. Похудела вроде. Этот имидж ей идет.— Я слышала, вас отстранили, — глядя в пол, говорит Керри. — Мне очень жаль.Контакт установлен. Коган делает шаг вперед. Он бы и ближе подошел, но надо соблюдать дистанцию. Тед вполне тянет на ее папашу, но вот то, что он — ее отец, придет стороннему наблюдателю в голову в последнюю очередь. К тому же одет Коган по-молодежному, в джинсы, футболку и кроссовки.— Мне не полагается с тобой разговаривать, — говорит Тед.Она поднимает голову и смотрит ему в глаза:— Я знаю.— Ты меня не боишься?— А надо?— Вообще-то, Керри, я ужасно зол на тебя.— Непохоже.Она права. Он не сердится.— Ну, может, сейчас и нет, но последние несколько недель я очень сердился.— Я тоже. У меня лучшая подруга умерла. И все думают, в этом есть и моя вина.Он улыбается:— Твоя? Я так понял, все претензии ко мне.— Я с ней последняя разговаривала. Я отвезла ее к вам домой. И теперь люди думают, что если…Коган продолжает улыбаться, но как-то натянуто. Все его обаяние пропадает. Тед рассчитывал на куда менее агрессивный ответ. Ему казалось, что она будет молча слушать историю его страданий и лишений, кивать, смотреть в пол и — не раскаиваться, нет, — но хотя бы жалеть его. Что она обдумает свое поведение и изменит показания.— И поэтому ты сказала полиции, что видела, как мы с Кристен занимались сексом? — спокойно продолжает Тед. — Чтобы перевесить вину на другого?— Нет. Я так сказала, потому что это правда.— Правда. Ага. Ты уверена?— Вполне.— Ты уверена, что не вообразила то, чего на самом деле не было?— Это вы сами все выдумали!Тон у нее издевательский, и Тед совершенно ошеломлен таким ответом. Он пытается придумать, что сказать, но, прежде чем успевает открыть рот, Керри уже несется дальше:— Слушайте, Кристен не хотела всего этого. Она не хотела, чтобы у вас были неприятности. Вам всего и надо было, что поговорить с ней.— Я не мог.— А надо было.— Согласен. Но теперь легко рассуждать. А в тот момент у меня был важный звонок на второй линии.— Важный. С женщиной? Новой телкой?Опять этот ернический тон, думает Коган.— Нет, с врачом, — отвечает он. — Я консультировался по поводу своего больного с врачом из Миннесоты.— Она и раньше вам звонила, — Керри твердо решила не отступать, — за два месяца до этого. Или когда там это было… Она вам еще диск оставила, помните? И записку написала. Ей нужно было с вами поговорить. И вы ее опять продинамили.Оставляла, это правда. Коган вернулся как-то с работы и на коврике перед дверью нашел сверток и приклеенную к нему записку.Дорогой доктор Коган!Большое спасибо за то, что помогли мне. Не знаю, как Вас благодарить (еще раз). Надеюсь, Вам понравится диск, который я для Вас записала. Вы ведь слушаете музыку, когда оперируете? Пусть она Вас вдохновляет.КристенР. S. Пожалуйста, позвоните мне на мобильный, когда будет время. Мне нужно Вам что-то сказать.Коган тогда еще колебался, вернуть подарок или сообщить начальству, что он его получил (по правилам он обязан был сообщить). Но вместо этого выбрал наиболее безопасный, как ему показалось, путь: позвонил Кристен на мобильный и поговорил с ее автоответчиком. Поблагодарил за подарок и записку и напомнил, что ему не полагается иметь с пациентами личных отношений. За нарушение этого правила его могут выгнать с работы. Потом сказал, что он надеется, Кристен его поймет, и пожелал ей всего самого доброго. Больше Тед о ней ничего не слышал.— Мне очень жаль, — говорит Коган. — Я думал, она меня поняла.— Она поняла. Вы хотели забыть о той ночи. И я вас тоже прекрасно понимаю. Это была ошибка.Коган открывает рот, чтобы ответить ей, но по пути от мозга к языку слова набредают на развилку и не знают, куда свернуть. Она его сделала. Если он сейчас скажет, что забывать ему нечего, что ничего не случилось, он подтвердит ее теорию — что он хочет все забыть. А если подтвердит, что совершил ошибку, то признает свою вину, а Керри только этого и добивается. Единственный вариант — не отвечать вообще.— Тебя это сейчас волнует? — спрашивает он. — Как бы поскорее забыть и не вспоминать?— Нет.Коган проходит вперед и берет с полки фильм за 9.95.— А что тогда?Керри не отвечает. Она снова смотрит в пол. А Тед думает: «Мы с ней находимся в разных, параллельных мирах. У каждого из нас своя правда. И вместо того, чтобы отрицать ее правду, мне бы надо к этой правде присмотреться и попытаться принять».— Это потому что я с тобой не переспал? — Коган говорит тихо и делает вид, будто разглядывает старые фильмы на полках. Прямо перед ним лежит DVD, фильм Вуди Аллена «Сладкий и гадкий».— Нет.— Мне тоже так кажется. Это было бы как-то мерзко, а?Коган делает еще шаг и берет с полки «Аферу Томаса Крауна» и переворачивает диск, чтобы прочитать аннотацию.— Можно я вас спрошу? — говорит Керри.— Давай.— Почему вы не женаты?— А что такое?— Ну, просто мне всегда было интересно.Обалдеть, думает Коган. Такой вот у нее уровень интеллектуального развития. Главный философский вопрос, можно сказать.— Я был женат. Целых два года.— И что случилось?— Она меня бросила. Вернулась к своему бывшему парню.— Почему?— Он ей больше мог предложить. — Тон у Теда не снисходительный, но усталый, словно ему приходится объяснять очевидные вещи. — К этому мужику все прилагалось: большой дом, платиновая карточка «Америкен Экспресс», «мерседес» кабриолет. А еще преданность, моральная поддержка и бесплатные консультации психолога.Мордочка у Керри становится недоуменная:— А я думала, врачи много зарабатывают.— Некоторые. Вот, например, мой приятель Ринхарт. Он пластический хирург. Но по сравнению с тем мужиком я вообще за спасибо надрываюсь.Она улыбается до того сексуально, что изумленный Коган отводит взгляд. И смотрит на диск, который держит в руках.— Вот это точно убойный парень, — говорит Тед. — Крауна играет Пирс Броснан. Спроси любую женщину за тридцать, и она тебе скажет, что он секс-символ. Я знаю одну медсестру, которая этот фильм раз двадцать смотрела. Это такой «Титаник» для тех, кому за тридцать. Его надо в школе изучать.Она рассеянно смеется. Так смеются, когда вдруг вспоминают что-то давно забытое и очень приятное.— А Гвен говорила, что вы похожи на Джорджа Клуни.— Гвен? — Вот теперь Тед и вправду удивился.— Она с нами в ту ночь приезжала, помните?— А, да.Еще как помню, думает Коган. Той ночью он взял у нее номер телефона, а через неделю с ней переспал. Один раз, но все-таки переспал. В классификации Теда Гвен попадала в категорию «красивые женщины, у которых есть парень и загадочные взгляды на измену, которых тебе все равно никогда не понять, нечего и пытаться». Гвен сообщила, что иногда неверность бывает даже полезна, вот ей, Гвен, например, сейчас очень полезно развлечься на стороне. Этого требует ее нынешняя стадия развития. Но разумеется, правило из этого делать нельзя. Гвен искала подходящую кандидатуру, и взрослый мужчина, врач, хирург, ни много ни мало, человек, никак не связанный с ее студенческим окружением, оказался первым номером в ее списке.Когана удивило, что Гвен не призналась в этой связи, давая показания. Однако он рассудил, что девушка решила не рисковать, что она стремилась избежать ссоры со своим парнем. Нет, Коган ее не винил. Расскажи она об этом, и история заиграет новыми красками, Тед в ней будет выглядеть еще более непрезентабельно. Однако в правильности ее решения Коган все же сомневался, поскольку полагал, что правда все равно всплывет.— Она это еще тогда сказала, — продолжает Керри. — Типа, вы на него похожи.— Это она «Скорой помощи» в детстве пересмотрела.— Может быть. Я этот сериал никогда не любила.— Я слышал, Гвен давала Кристен юридические советы.— Да. — Керри ужасно удивлена. — А вы откуда знаете?— Я читал ее показания.— У нее, по-моему, парень — студент юридического.— И она никогда не задавалась вопросом, что же произошло?— То есть?— Как она отреагировала, когда Кристен заявила, что переспала со мной?Керри пожимает плечами:— Не знаю. Наверное, в шоке была, как и все мы. А что?— Бог с ним. Это неважно.Коган кладет «Аферу Томаса Крауна» на место.— А вы знали?— Что?— Что жена вам изменяла?Коган улыбается. Брат ему тот же вопрос задавал. И Ринхарт с Кляйном. «Подозревал» — так он им ответил. Но, если честно, это не совсем правда. Он утаил самую малость. А вот Керри, решает Тед, услышит все как было. Он не надеется на то, что его искренность заставит ее в свою очередь быть искренней с ним. Просто пусть знает, что он перенес. Перенес и выжил.— Точно не знал. Но надеялся.Ага, он добился, чего хотел. Керри изумленно моргает:— Почему?— Потому что я чувствовал себя жертвой. И мне нужны были доказательства того, что я жертва. Настоящие, стопроцентные.— А Кристен как раз все наоборот говорила. — Похоже, эта часть его признания на Керри впечатления не произвела. — Она не чувствовала себя жертвой. Ни капельки. А все старались сделать из нее жертву.— Отец старался?— Начал он. А потом и мать подхватила. Она к его мнению очень прислушивалась. Знаете, я иногда думаю, она нарочно это сделала.— Что?— Эту историю раскрутила. Она все время придумывала для него какие-нибудь локальные кризисы. Типа, чтобы привлечь внимание. Так Кристен говорила. Миссис Кройтер знала, что мистер Кройтер с ума сойдет, когда увидит дневник Кристен.— Вообще-то, ей надо было первой с Кристен поговорить.— Вот-вот. Кристен это ужас как взбесило. Типа, что мама могла бы вообще отцу не говорить.— И что бы она тогда сказала маме?— То же самое, что она в конце концов сказала отцу. Что это она так в написании сочинений упражнялась. Вроде училась книжки писать.— А отец ей не поверил?— Он на нее просто как тигр набросился. Потребовал, чтобы она сказала, где это ей такое домашнее задание задали. Кто учитель? Как именно было сформулировано задание? Он же сам следователь. Расследует мошенничества по страховке. Он всегда чуял, когда она врала.Забавный вариант истории, думает Коган.— Он ей: ладно, раз тебе это миссис Брейкен задала, пойдем поговорим с миссис Брейкен.Чем больше Тед ее слушает, тем грустнее ему становится. Как-то у него не получается сердиться на девочек. На мгновение он вдруг отстраняется от ситуации и ужасно негодует на врача, который посмел переспать со школьницей. Это все-таки выводит Когана из себя, и тон его внезапно становится враждебным:— Надо было держаться этой истории. Стоять на своем. Что она все выдумала и правда писала сочинение. Ведь так оно и было, разве нет?— Она вас защищала. Сказала, что вы ее не насиловали. Что она сама хотела.— Отрицая изнасилование, она признавала, что я с ней спал.— Она вас защищала, — повторяет Керри.— Она не меня защищала. А себя. А ты, как ты могла сказать, что видела нас? Неужели ты меня настолько ненавидишь?— Я вас не ненавижу! Я бы вообще тогда с вами разговаривать не стала.— Ну давай, отомсти мне! Так, чтоб я с работы вылетел.Наконец-то ему удалось ее расстроить. Она беспомощно смотрит на него.— Я ни в чем не виновата, — бормочет Керри.— Ага. Отличная отмазка. Придумай что получше.Прежде чем она успевает ответить, звонит мобильный. Тед вытаскивает свой, но звонит ее телефон. Она смотрит на экран и говорит в трубку:— Привет! Можно я тебе перезвоню? Я тут анкету на поступление заполняю.Потом отключается и поворачивается к Теду:— Мне пора. Мы с мамой встречаемся, и я уже на десять минут опаздываю.Она убирает мобильник в сумочку и протискивается мимо него, направляясь к выходу.— Керри, подожди!Она не оборачивается.— Постой!Тед идет за ней и хватает ее за руку, несильно, но она все же оборачивается и сердито глядит на него.— Ты никому не скажешь, что я с тобой разговаривал?— Я сама первая с вами заговорила. — Она почти ухмыляется.— То есть не скажешь?— Думайте что хотите. Можно мне идти?Он собирается ее отпустить, но тут из подсознания выбирается новая мысль.— Кристен оставила мне записку. Ты говорила, она хотела что-то сказать. Что?— Это неважно. Я вообще об этом забыла и вспомнила, только когда вы об этом заговорили.— Мне важно.Керри смотрит на него, пытаясь решить, насколько она перед ним виновата, если виновата.— Что она хотела сказать? — уже мягче спрашивает Тед.— Она хотела вам сказать, вам надо обязательно к врачу сходить.Тед замирает.— Что, прости?— Я не знаю почему. Кристен не хотела рассказывать. Но вы-то наверняка знаете.Понимает Керри, какое она произвела на него впечатление, или нет, она все же пользуется его растерянностью, чтобы сбежать. Девушка выворачивается из его рук и идет к выходу.— Керри, подожди!— Сэр, вам помочь?Коган разворачивается. За его спиной стоит Джей-Ди. Доброжелательной улыбки как не бывало, вместо нее на лице хмурая озабоченность охранника, в заведении которого давно не наблюдалось беспорядков, и он бы предпочел не видеть их еще столько же.— Нет, спасибо! Мне ничего не надо.— Вы ведь тот самый парень?— Какой? — Тед уже и сам знает ответ.— Про которого в газетах пишут.— Вы о чем?— Вы тот, кто переспал с девушкой, которая потом покончила жизнь самоубийством.— Ни одна девушка, с которой я переспал, не покончила жизнь самоубийством.— А похожи.— Нет, это не я. Слушайте, мне ничего не надо, — повторяет Тед. — Вы мне очень помогли. Правда! Большое вам спасибо!Он в темпе вальса двигает к двери. Но Джей-Ди его все-таки задержал. Коган выходит на улицу, когда Керри уже и след простыл. Она скрылась за углом. Знать бы, за каким.Глава 28Сцены, не вошедшие в фильм5 мая 2007 года, 10.56«Она хотела вам сказать, вам надо обязательно к врачу сходить», — крутится в голове у Когана, пока он пробирается домой по пробкам. Он по привычке поехал той же дорогой, что и обычно, с Университетского на Палм-драйв, потом на Арборетум и налево, на Сенд-Хилл. Этот путь проходит мимо торгового центра Стенфорда. Сенд-Хилл приобрел известность в девяностых, во время технологического бума, когда цены на недвижимость в этом районе взлетели до небес. Шесть километров пути от торгового центра до 280-го шоссе забиты, как и всегда по субботам. Пробка в сторону шоссе даже больше, чем в сторону торгового центра, но Коган не раздражается. С тем же успехом он мог бы мчать со скоростью 140 километров в час по шоссе. Отчаяние потихоньку уступает место нервному возбуждению. Когана пьянит внезапная догадка. Такого с ним не было уже пару недель.Что же она имела в виду? Керри собиралась передать ему эту фразу уже давно, почти месяц назад. Собиралась — и забыла. И тем не менее он был совершенно здоров — если не психически, то уж физически точно.«Она хотела вам сказать, вам надо обязательно к врачу сходить».Значит, с Кристен что-то было не так. Очень не так. И в данном случае — ему это на руку.Когану ужасно хочется с кем-нибудь поговорить. С Кэролин? Не стоит. Как ему не жгло под хвостом, но Кэролин обязана будет передать всю информацию в прокуратуру, а Теду еще нужно эту информацию обдумать. И возможные осложнения.Но вот Кляйн, его чудесный бесхребетный друг, вполне подойдет.— О, привет! — отвечает Кляйн, взглянув на определитель номера.— Ты где?— В клубе. А что стряслось?Отлично. Клуб гораздо ближе, чем дом Кляйна. Как только Тед доберется до развязки, пробка рассосется, и он на всех парусах домчится до места назначения минут за восемь.— Надо поговорить.Кляйн уныло вздыхает. Но не раздраженно, уже хорошо.— Давай через полчаса? Я тут с Триш и мальцом обедаю. Мы с Ринхартом через тридцать минут в «Синий мел» подгребем, лады?— Нет, Кляйн, ты мне нужен сейчас. Я ее видел.— Кого?— Девчонку. Керри.— Тед, погоди…Поздно. Он уже повесил трубку.* * *Коган въезжает на парковку клуба и удивляется тому, как он отвык от этого места. А вроде был совсем недавно. Похожее ощущение Тед испытал, когда приперся на встречу одноклассников много лет назад. Вроде все знакомое и в то же время чужое. И, как и тогда, его охватывает тоска по прошлому. Тед тяжело пережил отстранение от должности, но иногда ему кажется, что мелкие потери дались ему еще труднее. Простые радости: подкалывать Кима и Ринхарта во время игры или, развалившись в кресле рядом с бассейном, комментировать матч и способности теннисистов. Они оказались недоступны, и это все равно что лишиться одной из спиралей ДНК.Обычно девушка на ресепшен даже не спрашивает его карточку члена клуба. Она просто улыбается и говорит: проходите, доктор, я вас записала. А сегодня та же самая девица с лицом, нисколько не обезображенным интеллектом, изумленно смотрит на него.— Привет, Сандра. — Тед протягивает ей карточку. — Как дела?— Нормально. — Она берет карточку, но явно не знает, что с ней делать.Тед чувствует — что-то не так. Наверное, девушка слышала о его аресте. Он спрашивает, будет ли она прокатывать карточку или ему просто проходить.Она смотрит на карточку, потом на него, потом на кард-ридер на столе. Тед все еще не догадывается, чем она так обеспокоена. И только когда Сандра прокатывает наконец карточку, он понимает, в чем дело.— Простите, — говорит Сандра, — ваша карточка заморожена. — И через секунду: — А вам что, не сообщили?— Заморожена? Что это значит?— Приостановлена.— Я ее не замораживал.— Я знаю. Это руководство клуба. Погодите, я сейчас Билла позову.Выходит Билл, менеджер клуба, вполне приятный парень. Был приятным. Биллу лет сорок, но он в отличной форме. Он появляется через несколько минут, как всегда в белой рубашке поло, которая подчеркивает накачанную мускулатуру. Он из тех, кто выглядел бы старше своих лет, если бы работал в офисе. Но в клубе Билл проводит на улице пять дней в неделю, и это позволило ему сохранить молодость тела и кожи. Впечатление усиливается еще и потому, что Билл пользуется каким-то средством для укладки волос, и от этого его темная шевелюра выглядит немного неестественно.— Привет, Тед, как дела?— Все отлично, Билл. Вот только я не могу пройти мимо вашей тронувшейся умом охранницы.Билл улыбается Сандре, и она улыбается в ответ, радуясь тому, что теперь ее начальнику, а не ей придется бодаться с клиентом.— Мне очень жаль, но ваше членство в клубе временно приостановлено. — Билл говорит ровным официальным тоном, каким обычно общается с теми, кто не смог заплатить вовремя членский взнос.— Это вы его приостановили?— Нет. Это дирекция. В соответствии с политикой клуба.— Что-то я не помню такого пункта.— Клуб может разорвать любой договор. В вашем случае он не разорван, а приостановлен до тех пор, пока… Ну, пока ситуация не разрешится.— И почему мне об этом не сообщили?— Мы сообщили. Мы послали вам письмо.Да, такое вполне могло быть. После ареста Тед редко просматривал почту и сразу откладывал в сторону то, что казалось ему неважным. Он вполне мог решить, что это письмо с обычным ежемесячным обновлением услуг клуба.— Скажите, Билл, разве вы не являетесь членом совета директоров?— Ну… да…— То есть вы тоже голосовали за то, чтобы приостановить членство?— Мы… понимаете… Нам было трудно принять решение…— Как поживает ваша матушка?— Что?Билл отлично знает, о чем речь, хоть и не хочет в этом признаваться. На лице появляется виноватое выражение.— Спасибо, здорова, — отвечает он почти шепотом.— И что, моя консультация помогла?Билл смотрит в пол:— Да.— Простите, я не расслышал.— Да. — Билл говорит уже громче, даже стоявшие рядом гости оборачиваются. — Слушайте, Тед, дело не только в директорах. У нас тут родители пришли жаловаться. Сюда же детей приводят.— О господи! Вы чего, совсем с катушек съехали?В этот момент из ресторана выходит Кляйн и, заметив Когана, двигает в его сторону.— Все нормально, Билл, — говорит он. — Тед пришел ко мне. Дальше я с ним сам разберусь.Кляйн берет Теда за локоть и тихонько говорит:— Пошли, старик! Расслабься, оно того не стоит.* * *Они садятся в машину. Коган молчит уже несколько минут. Он не то чтобы в ярости от того, что сделал Кляйн, но достаточно зол, чтобы не разговаривать. А Кляйн переживает, потому что плохо разбирается в эмоциональных нюансах. Он предпочитает четкое и ясное изложение ситуации. Как и большинство женщин, с которыми встречался Коган. Вообще говоря, если бы Кляйн был женщиной, он бы как раз так себя и вел. Спрашивал бы постоянно: о чем ты думаешь? — или жаловался: я, мол, тебя не понимаю.И самое смешное, как только Коган воображает Кляйна произносящим этот бред, тот немедленно выдает почти точно такую фразу, только в чуть более мужественном варианте:— Как дела, а? О чем задумался?— О том, что ты меня сейчас спросишь, о чем я думаю.— Не, я серьезно.Тед упорно смотрит на дорогу.— И я серьезно.Кляйн молчит пару секунд.— Прости, — говорит он наконец. — Я думал, ты знал.— Не парься.— Я собирался тебе сказать, но совсем закрутился с этим переездом. Мы же новый дом купили. У нас уже залог приняли, и тут Триш вдруг на попятный. И мечется туда-сюда всю неделю. Ей кажется, что цены упадут и мы месяцев через шесть или через годик дешевле купим. Или больший за те же деньги. Мы только об этом теперь и говорим.— Да, тяжелый выбор.Кляйн не успокаивается. Ему надо оправдаться, надо объяснить, что он и сам только несколько дней назад узнал от другого члена клуба, который спросил, как у Когана настроение.Кляйн нудит и нудит, вымаливая у себя же самого прощение, а Коган думает о том, как он вел себя в клубе. Справился ли он с ситуацией? Вроде да. Неплохо вышло. Он не позволил Биллу его унижать. Вот сукин сын! Да он Теду каждый день названивал, когда мать в реанимации лежала. И вот пожалуйста, только хвост припекло — тут же Теда с готовностью продал.— Мы ходили на концерт, — говорит Кляйн.Коган глядит на приятеля. Похоже, с темы приостановленного членства тот уже слез.— На «The Chemical Brothers». С Розенбаумом. Пару дней назад. Это он билеты достал.— «Будудоктором». Вот козел!— Слушай, он, конечно, бестолковый, но парень хороший.— Ладно, не заводись.Розенбаум — последний человек на свете, кого Коган хотел бы сейчас обсуждать. Хотя тот наверняка распускает гнусные сплетни за его спиной. Вот им с Беклер счастье-то привалило!— Это, короче, электронная музыка. Ты ведь знаешь эту группу?Коган кивает. Знает, конечно. Он их иногда в операционной ставит. К чему это он?— Там площадка такая странная, смахивает на огромный клуб. Мы все надрались в зюзю и давай плясать рядом с компанией девчонок. И я одну все время руками задеваю, а она вроде ничего, не против. Тогда я ее и вправду беру за талию. Ничего такого, просто держу аккуратненько. Она опять — ноль реакции, даже не оборачивается. Тогда я обнаглел и держу ее крепче, уже руку ей на живот кладу. А она ко мне назад отклоняется. А у меня руки ну как будто соскальзывают случайно иногда, и я уже чувствую край ее лифчика и тяжесть груди. Круто! Заводит, но при этом как бы ничего личного — она же не поворачивается.Коган озадаченно смотрит на Кляйна. Ну надо же, Кляйн впервые за долгое время рассказывает такую интересную историю.— И что, другие парни видят, как ты ее лапаешь?— Ну да. И подбадривают меня.— А дальше?— Вот то-то и странно. Ничего. Концерт заканчивается, зажигают свет, и она мне говорит «пока»! И уходит! Как будто ничего и не было. Словно мы познакомились на вечеринке, поговорили пару минут и разошлись каждый своей дорогой.— А ты уже губы раскатал.— Да нет. Я бы так и так не стал ничего делать. И я подумал, может, с тобой тоже что-нибудь подобное было? Может, ты посидел на кровати с этой девочкой, поговорил, а она из этого раздула целую историю? Я уже давно об этом думаю. Могло такое быть? — неуверенно спрашивает Кляйн. — А?— Думаешь, я ее трахнул?— Я этого не говорил.— Ага. Думаешь, девчонка лежит на кровати раздетая, чего бы Когану ее не пощупать? Он ведь всегда так делает. Он у нас дока по этой части. Заставить женщину снять одежду и пощупать ее так, чтоб ей понравилось. Ну а эта просто оказалась чуточку моложе.— Сильно моложе, — вставляет Кляйн.— Ладно, сильно моложе.Коган ждет, когда же Кляйн спросит. Ведь должен же спросить! Заставить поклясться здоровьем близких. Вместо этого Кляйн выдает — как всегда вовремя — более предсказуемый и назидательный пассаж:— Надо было тебе что-нибудь дельное мне ответить, когда я тебе звонил в ту ночь. Нечего было врать про старую подружку и ее приятельницу. Сказал бы правду, и разговора бы этого не было. Я бы тебе мозги на место вправил. Велел бы выкидывать их из дома к чертовой матери.— Я знаю, — отвечает Коган, снова замедляя ход перед пробкой. — Я знаю, Кляйни.* * *Коган ведет машину и улыбается. Иногда, выпив вечером пару стаканов вина, он ложится в гамак и слушает диск, который ему подарила Кристен. Она его сама записала. На диске двенадцать музыкальных композиций, в основном саундтреки к фильмам. Кристен аккуратно выписала названия всех песен на коробке и даже вывела заглавными красными буквами: МУЗЫКА НОЖЕЙ.Музыка играет громко, но не слишком громко, а он вспоминает то утро. Тед присел на краешек ее постели. Спросил девушку, как она себя чувствует. Его и самого мучило похмелье. Взял ли он ее при этом за руку? Он не помнит точно. Но вряд ли.— Если узнают, что ты у меня ночевала, меня с работы вышибут, — сказал ей Тед. — Неприятностей будет — не оберешься.Может, он слишком пристально и долго на нее смотрел? Тед всего лишь следил за выражением ее лица. Пытался понять, дошел ли до нее масштаб бедствия. Но что-то в ее взгляде зацепило его, отвлекло от темы. И его фраза просто повисла в воздухе вместо того, чтобы напугать Кристен. Они помолчали, и девушка спросила:— А где Керри?— Спит на диване в гостиной.— Сколько времени?На тумбочке стоял будильник.— Семь утра.— А знаете, вы ей очень нравитесь. Керри. Она в вас втюрилась.— Я знаю. Ты мне уже раза три это сказала.— Правда?Кристен отвернулась, прикрыла рот ладонью и покашляла так, словно ее подташнивало.— Ты как?— Нормально. — Она с трудом улыбнулась. — Можно я душ приму?— Конечно. Погоди, я полотенце принесу.Да, ситуация подходящая, думал Коган. Легко вообразить себе что-нибудь лишнее. Когда он вернулся, она стояла в ванной. Дверь была открыта. Кристен уже разделась и разглядывала себя в зеркало. Тед так удивился, что застыл с полотенцем в руках. Она увидела его в зеркале, но даже не попыталась прикрыться. Просто спокойно посмотрела в глаза его отражению и сказала:— Не очень-то я сексуальная сегодня, а?Тед не ответил, и она повернулась к нему лицом. В ее глазах был вызов, призыв оценить ее тело.— Держи! — Он протянул ей полотенце. — Потом просто повесишь на дверь. Там вроде есть шампунь. Насчет кондиционера не знаю. Тебе нужен кондиционер?Тед размышляет, не зайти ли ему в «Синий мел» поздороваться с Ринхартом, но места для парковки поблизости от бара не находится, и он решает ехать дальше. И потом, говорит он Кляйну, у него еще полно дел.— Каких таких дел? — спрашивает Кляйн. — С пацанами в компьютерные игрушки резаться?— Нет. Есть дела, не беспокойся.— Так чего ты меня позвал, Тед? — после паузы спрашивает Кляйн. — Ты мне что-то хотел сказать. Про подружку ее вроде. Или нет?Сердитый Кляйн сидит, выставив локоть в окно. Видно, что новый, мрачный, непредсказуемый Тед надоел ему до чертиков и он бы с куда большим удовольствием выпил с веселым и суматошным «старым» Тедом.— Хотел.Еще несколько минут назад Коган и правда собирался рассказать Кляйну про встречу с Керри. Но сейчас до него доходит, что Кляйн не умеет хранить секретов и вываливать на него лишнюю информацию опасно. Не надо было ему звонить. Но прямо так и сказать Теду неудобно. А что-то сказать надо.— Я хотел тебе сообщить, что неправильно представлял себе, как все было.— То есть?— Я слишком сконцентрировался на показаниях Керри. Почему она сказала, что видела нас, и все такое.— И почему же?— Знаешь, тут надо психиатра привлекать, чтобы разобраться. По-моему, у нее какой-то странный перенос случился. Или, может, она себя считает виноватой и страшно переживает. Но она явно свято убеждена в своей правоте.— Тебе не кажется, что это очень плохо?— Кажется. Но важно-то другое. Важно то, что Кристен говорила своим родителям.Тед и вправду хочет, чтобы Кляйн сам дотумкал, но терпения ждать результатов мыслительной деятельности у него не хватает.— И что она им говорила?— Что она занималась сексом со мной по собственному желанию. Что я, конечно, свинья, потому что выкинул ее потом как котенка, но она это пережила и не обижена. Что она приняла решение и готова отвечать за его последствия. Что именно со мной она хотела трахнуться и потерять невинность. А дальше пошли все в сад, ничего другого я не скажу, как бы вы ни старались меня заставить.— Но это же неправда?— Судя по всему, она считала это правдой. У нее был выбор: сказать, что я ее изнасиловал, или сказать, что все было по обоюдному желанию. И она выбрала второе, потому что эта версия была ближе к тому, что Кристен считала правдой. На этом все и должно было закончиться.— Я так понял, правда в том, что ничего не было?— Да, доктор. А что, если было?— Не понял?— Что, если с кем-то она все-таки переспала?Кляйн изумленно моргает:— С кем?— Не знаю. Ты смотришь бонусы на DVD-шных фильмах?— Ну да.— Помнишь, там бывают сцены, которые не вошли в фильм?— Ага.— Вот такую сцену я и ищу. И думаю, что знаю, где ее найти.Глава 29Кинг-Конг5 мая 2007 года, 10.15В радиусе пятнадцати миль от дома Кристен только две бесплатные клиники, куда она могла бы обратиться. Одна — центр планирования семьи — находится в Редвуде, а вторая, которая так и называется, «бесплатная клиника», — в Пало-Альто. Светло-зеленое здание расположено в районе с очень оживленным движением, в нескольких кварталах от центра города. И хотя его специально построили во дворах, а не на улице, многие пациенты все же предпочитают парковаться подальше, чтобы их никто не заметил.Клиника в Пало-Альто ближе и удобнее, но Коган решил, что Кристен не рискнула бы ехать туда и отправилась сразу в центр планирования семьи.Тед высаживает Кляйна, звонит Джошу и спрашивает, нет ли у того фотографий Кристен. Он же знает, что у Джоша и Стива целая база данных составлена для их рейтинга популярности. Но Когану нужны хорошие фотографии. Без зерна и в фокусе.Естественно, Джош спрашивает, зачем Теду фотографии.— Это чтобы ее опознали, да?— Да ты прямо Проницательный Билл.— Может, расскажете, что задумали?— Потом, ладно?Вот так они теперь разговаривают. Они отлично понимают друг друга. Коган что-то рассказывает, а что-то нет, и Джош с этим смирился. Ныть и совать нос в чужие дела бесполезно, Коган сразу сворачивает беседу.— Забавно. Вам в каком виде? — спрашивает Джош.— Не понял.— Цифра, бумага? Две на странице? Четыре? Или, может, слайд-шоу?Тед как-то не подумал, что вообще-то существуют цифровые технологии. Интересно, как люди будут реагировать, если он будет им фотографии на планшете показывать? С одной стороны, атмосфера будет более доверительной. С другой — если его застукают с этими фотографиями на планшете, у него будет куча неприятностей.— Вот что, — говорит Джош, прежде чем Тед успевает ответить, — я их на карту памяти скину и покажу, что у меня есть. Вам когда нужно?— Завтра, — отвечает Коган. — Рано утром.7 мая 2007 года, 14.45— Останови-ка! — говорит Мэдден, глядя на экран. — Вот же он, въезжает на парковку. Это его машина.— Точно, это твой красавчик, — отвечает Бернс, который держит в руках пульт дистанционного управления.На мониторе время, 11.32. Значит, Коган сначала съездил в центр, а уж потом в бесплатную клинику. А вот он входит в здание. 11.33.21.— Он разговаривает с той же женщиной, что и я, — сообщает Мэдден директору клиники, Ребекке. Она разрешила им просмотреть пленки службы безопасности, но энтузиазма при этом не продемонстрировала. — Как ее зовут?— Это Хетер. В прошлом году она пришла к нам волонтером, а сейчас мы ей уже зарплату платим. Там частичная занятость, но все-таки деньги.— Она сегодня здесь?— Во вторую смену. Минут через двадцать придет.— Смотри-ка, — Бернс показывает на экран, — у него целая куча фотографий. Не меньше четырех снимков. У нас столько нету.Мэдден зачарованно наблюдает за тем, как Коган двигается и ведет себя. Смущенное вступление, пара обаятельных улыбок. Вот гад, он с ней флиртует! Вообще говоря, он всех, кто попадается ему на пути, пытается обаять. Ей же лет двадцать, может, двадцать один, с отвращением думает Хэнк. Подумать только, этому парню разрешали осматривать пациенток в больнице, давали полный карт-бланш. Он трогал молоденьких девочек. В голове не укладывается!— Она покачала головой, — комментирует Бернс. — Вот, еще раз.Мэдден не отвечает. Он борется с подступившей тошнотой.— Хэнк, ты как?— Нормально. — Ощутив, что напарник внимательно его разглядывает, Мэдден достает платок и вытирает лоб. — Все нормально, не парься.Они смотрят пленку дальше. Звука нет. В кадр входит еще одна женщина. Хэнка потихоньку отпускает. Хетер передает ей какие-то бумаги. И снова что-то говорит Когану.Полицейские досматривают пленку до конца. Коган садится в машину и уезжает.— А эта Хетер, — оборачивается к Ребекке Коган, — она вам что-нибудь об этом говорила?— Нет, она об этом не упоминала.— Похоже, он ничего не узнал, — объявляет Бернс.— Посмотрим, что она нам скажет. Через двадцать минут, вы говорите?Директриса кивает и спрашивает:— И что, он может быть опасен?— Мы не знаем, что он задумал. Ладно, подождите, мы скоро вернемся. Пойдемте, мистер Бернс. Я вам латте куплю.6 мая 2007 года, 11.33Коган входит и с порога понимает, что девушка на ресепшен ему не поможет. У нее выбриты виски и высветлены волосы на макушке. В каждом ухе как минимум пять сережек плюс по две над бровями. На ее внешний вид Теду наплевать, в больнице он достаточно повидал фанатов пирсинга и татуировок. Нет, дело в том, как она на него смотрит. В лучшем случае равнодушно, в худшем — с раздражением. Явно мысленно спрашивает: ну, а ты какое дерьмо продаешь?— Здравствуйте, — холодно говорит он, решив и вести себя соответственно. — Простите, что беспокою вас.— Здравствуйте, — столь же холодно отвечает девушка. — В чем дело?Так же, как и в центре планирования семьи, Тед достает удостоверение врача, старое, последнее у него отобрали, когда отстраняли от должности.— Я работаю в больнице Парквью. — Тед машет удостоверением где-то на уровне груди. — У меня есть пациентка, которая, вполне возможно, обращалась к вам несколько месяцев назад. А может быть, и нет. У нее сейчас куча проблем. И мы пытаемся установить, приходила ли она сюда. Я понимаю, это давно было, но не согласитесь ли вы взглянуть на пару фотографий?— А что за проблемы?— Личного характера.— У нас тут клиника, — говорит девушка. — Вы же знаете, мы не имеем права предоставлять информацию о пациентах.Коган отвечает, что он все знает, но ведь она может просто взглянуть? Вполне вероятно, что эта пациентка к ним вообще не приходила, и чего тогда огород городить? Прежде чем девушка успевает отказаться или согласиться, Тед вытаскивает большой листок с распечатанными фотографиями и кладет на стойку.На всех снимках Кристен выглядит чуть-чуть по-разному. Если приглядеться, понятно, что с двух фотографий удалили при помощи фотошопа ее друзей. На второй паре снимков ее запечатлели, когда она этого не ждала, хотя на одном из них Кристен пристально и немного сердито смотрит прямо в объектив.Джош использовал зум, когда снимал ее, забравшись на скамейку в школьном дворе. Кристен стоит в толпе, но все остальные повернулись к фотографу спинами. И только Кристен смотрит в его сторону, и этот контраст создает отличный художественный эффект. Смотрит в камеру она и вправду очень серьезно и сердито, так что непонятно, о чем же она думает. Любит она вас или ненавидит? Все равно не угадаете.— Это та самая цыпочка.Тед моргает:— Та самая — это какая? Что вы имеете в виду?— Да про нее полицейский пару недель назад приходил спрашивать.Она отодвигает снимки, но внезапно замирает. Что-то привлекло ее внимание. Девушка смотрит на нижнюю левую фотографию. Единственную, на которой Кристен в бейсболке с логотипом кинофестиваля.— Что такое? — спрашивает Тед.Девушка медленно поднимает голову, и вид у нее потрясенный и испуганный.— А что с ней случилось? — спрашивает она.— Вы ее помните?— Может, и помню.— Очень может быть? Или так, показалось?— Вы в Парквью работаете?— Ну да.— У нас тут одна врачиха от вас добровольцем работает. Доктор Беклер.У Теда сердце уходит в пятки.— Я забыла, как ее зовут, эту Беклер, — несколько неестественно продолжает девушка.Как бы Коган ни был сейчас увлечен своими мыслями, он все же догадывается, что его проверяют.— Ее зовут Энн.— А, ну да, Энн! — И все же она по-прежнему подозрительно его разглядывает. — Вы с ней знакомы?— Да. Признаться, — несколько смущенно произносит Тед, — у нас было несколько стычек в операционной.— Правда?Тед уже собирается рассказать про свои отношения с Беклер более подробно, но в этот момент дверь за его спиной распахивается. Высокой темноволосой женщине на вид лет двадцать пять — тридцать. Взрослая, не подросток. Коган, повинуясь инстинкту самосохранения, убирает фотографии обратно в большой желтый конверт.Женщина подходит ближе.— Здравствуйте, — невыносимо бодрым голосом говорит она, явно стараясь скрыть волнение. — Доктор Гуман назначила мне прийти в 11.30.— Добрый день! — приветливо отвечает секретарша и протягивает женщине анкеты для заполнения.Анкеты и прочие бумаги лежат стопкой рядом с небольшой подставкой для информационных буклетов. Почти таких же, какие бывают на столах в бюро путешествий — с рекламой туров, курортов и круизов. Только эти брошюры рассказывают про такие путешествия, в которые лучше бы не пускаться.— Доктор Гуман сейчас подойдет, — обещает женщине секретарша, — у нее еще пациент. Потом поворачивается к Когану и говорит гораздо тише, почти шепотом: — Уходите! Я не могу вам помочь, извините меня!Тед растерянно улыбается и спрашивает:— Как вас зовут?— Хетер. А вам зачем?— Хочу пригласить вас на чашку кофе. Вы любите кофе?— Ага.— Я как раз хотел в соседнюю кофейню зайти, купить капучино. Хотите капучино?— Хочу. Но к вам это отношения не имеет.— Я вернусь через пятнадцать минут, — спокойно продолжает Тед. — Буду сидеть в машине на парковке и ждать. Захотите кофе, выгляните на улицу, и я принесу вам чашечку.— А если не выгляну?— Я зайду с другого конца.— А если я полицию вызову?— Им я кофе покупать не стану.7 мая 2007 года, 15.10Если бы Мэдден и Бернс промотали запись вперед еще на пятнадцать минут, они бы увидели, что машина Когана возвращается на парковку. Камера на улице зафиксировала, как он стоит, прислонившись к капоту, и читает газету. Или притворяется, что читает. Проходит десять минут. Дальше на записи видно, как из служебного выхода появляется Хетер и подходит к Когану со спины. Картинка не очень четкая, но все же заметно, что он изумленно вздрагивает.— Вы ее отец? — спрашивает Хетер.«Так я его и спросила, — рассказывает Хетер. — Типа, вы ее отец? А он в ответ: господи, как вы меня напугали».Мэдден и Бернс переглядываются.— Почему вы решили выйти к нему? — спрашивает Хэнк.— Не знаю. От скуки.— И что было дальше?— Ну, я подумала, если он не отец, может, его отец нанял? Мы поговорили об этом. А потом он рассказал мне, что произошло. И я как-то успокоилась. Знаете, все думают, раз я работаю в бесплатной клинике и так выгляжу и одеваюсь, значит, я активная лесбиянка и ненавижу всех мужиков. Но это неправда. Я не такая.Мэдден и Бернс ждут, когда девушка расскажет им, какая она, но Хетер на этом заканчивает лирическое отступление.— Значит, вы поговорили.— Да. И в какой-то момент я решила, надо ему все рассказать.— Что именно?— Что я видела эту девушку. По крайней мере, мне так кажется.Полицейские снова переглядываются.— Если честно, я вспомнила бейсболку. И этот логотип кинофестиваля. У доктора была фотография девушки в бейсболке.Девушка приходила восемнадцатого февраля часа в четыре дня, говорит Хетер, внезапно демонстрируя прекрасную память на детали. Обычно пациентки заранее звонят и узнают, работает ли клиника в воскресенье. Эта, наверное, тоже звонила. А может, и нет.Внешность ее Хетер запомнила плохо. Светленькая вроде. И в бейсболке. Уставшая какая-то, но ничего такого, ни синяков, ни царапин. Не похоже, чтобы ее избивали. Если бы она была избита, Хетер отметила бы это в журнале регистрации. А так она всего лишь написала: «16.00. Блондинка. Совсем молоденькая. Вид, как у нашкодившего котенка. Боится, что контрацептивы не сработали. Говорит, что занималась сексом накануне вечером».— Я заглянула в журнал, прежде чем выйти к нему.Девушка сказала, что ее зовут Крисс Рей. С двумя «с». Сказала, ей почти семнадцать.— Могла бы и получше чего придумать, — тихонько говорит Бернсу Хэнк. — Рей — ее второе имя.— А Крисс — вместо Кристен, — добавляет Бернс.— Ну наверное, — говорит Хетер. Она запомнила это имя только потому, что обожала фильм «Кинг-Конг». — Девушка не сказала, что ей шестнадцать. Сказала — почти семнадцать, прямо как в песне. Я ей ответила, типа, не переживай, нам все равно, сколько тебе лет. И еще сказала, что ее зовут похоже на героиню «Кинг-Конга». Фей Рей. В старом фильме, не этом новом, дурацком. И не с той актрисой, как ее там? Джессика Лэндж? Мы про это поговорили пару минут, и тут подошла доктор Гуман. Девчонке ужасно нравился Джефф Бриджес.Да, было воскресенье, подтверждает Хетер. Самый тяжелый рабочий день. Пациентов полно. Хотя, глядя на парковку, этого не скажешь. Там мало кто из пациентов паркуется, только сотрудники клиники. В прошлом году охрана заметила, как подростки поливали машины краской из баллончиков и ковырялись в замках. Про это зачем-то в газетах написали. Но в основном, говорит Хетер, пациенты, и особенно подростки, паркуются в конце улицы, чтобы их тут никто не заметил.— Они думают, если они на парковке машину не поставили, то вроде как и не считается, что они тут были, — объясняет Хетер. — Если они кого-нибудь знакомого встретят, всегда могут сказать, что ехали в другое место, а сюда заскочили спросить про средства контрацепции.Где Крисс Рей оставляла машину, Хетер не знает. И результатов обследования тоже. А если бы и знала, то никому бы не сказала.Примерно то же самое выслушал и Коган.— Дайте-ка мне еще раз на фотографии взглянуть, — попросила она Теда. Разглядев их как следует, добавила: — Это почти наверняка она. Но имейте в виду, я этого не говорила. И вы ничего не слышали, договорились?— Хетер, — Мэдден не может скрыть своего возбуждения, — можно я вам еще один вопрос задам? Последний?— Ответ не гарантирую, но попробуйте.— Я ведь приходил к вам месяц назад. Говорил с вами. Почему вы тогда журнал не проверили?— Я ее не узнала. По вашей фотографии не узнала. Ну, что вы хотите, чтобы я сказала? Мне вообще с вами разговаривать не положено.7 мая 2007 года, 15.36Они с Бернсом обошли все окрестные клиники, и Хэнк очень гордился тем, как тщательно они всех опросили. А теперь по дороге к машине Мэдден материт сам себя за чрезмерную самонадеянность.Дневник. Проклятый дневник! Если Хэнк и наделал ошибок, то только благодаря этому чертову документу. Вот было бы здорово, если бы никто не рассказывал Хэнку, откуда этот дневник взялся. И про то, что Кристен говорила, будто все там — сплошная выдумка. Просто дали бы и сказали: «Вот, держи! Как думаешь, это правда? Или фантазии?»Мэдден не знает, что бы он ответил на этот вопрос, но читал бы уж точно куда более объективно. И не думал, что автор пытается скрыть подлинные факты затейливой выдумкой.Факт: Кристен не писала о том, что ходила в клинику. В ее повествовании она сначала занималась сексом с Коганом, потом проснулась утром и поговорила с ним, потом, уже позже, поговорила с Керри.«Я ей не сразу рассказала. Пока мы ехали домой, она только и трещала про то, какая я была пьяная и как она чуть не померла от страха. Гнала на меня, что у ее брата могли быть жуткие неприятности. Типа, если бы я отбросила коньки, брат был бы по уши в дерьме. Я ее спросила, разве не важно, что я все-таки жива? Есть ведь в этом и положительный момент, чего бы о нем не подумать?»В следующие несколько часов и дней подруги чаще всего разбирались с возникшей между ними конкуренцией. Одна переспала с мужиком, с которым вторая переспать только мечтала. У обеих сильно пострадало самолюбие, но по разным причинам. Что интересно, идиотизм ситуации Кристен прекрасно осознавала и подсмеивалась над ними обеими в своем дневнике. Что придавало убедительности этому документу.«Я поняла, что пережить то, о чем мечтает другой, — ужасное наказание. Ты совершаешь гнусную кражу, и результат того не стоит, даже если результат несколько лучше, чем ты ожидала. Главная беда в том, что Керри должна ненавидеть меня. Меня, а не доктора Когана. Но она слишком гордая и притворяется теперь, будто ненавидит только его. И она постоянно требует, чтобы я пошла и высказала ему в лицо, какая он скотина».Мэдден ужасно зол на себя. Как он мог поддаться обаянию рассказчика и ничего не проверить? То, что другие свидетели подтверждали большую часть написанного в дневнике, мало его утешает.— Ну что, Хэнк? — спрашивает Бернс.Они сидят в машине, уже пристегнувшись, но Мэдден еще не завел мотор.— По-моему, у нас проблемы, — отвечает он.— Ты спрашивал родителей, обращалась ли она в клинику?Мэдден старается вспомнить, как именно он задал вопрос.— Я их спросил, ходила ли она к врачу после происшедшего.— И они сказали, что ходила?— Отец отправил ее к врачу, чтобы проверить, девственница ли она.Они молча смотрят в окно. Машина припаркована в тенечке под эвкалиптовым деревом, засыпавшим все вокруг, и даже крышу их автомобиля, семечками и листиками.— Знаешь, может, это и странно звучит, но тебе не кажется, что она пыталась защитить врача? — спрашивает Бернс.— То есть?— Допустим, она и вправду обращалась в клинику. И осмотр показал, что она занималась сексом накануне вечером. Это значит — с Коганом, правильно?Мэдден рад тому, какой оптимистичный у него напарник. У Бернса стакан всегда наполовину полный. Хэнк не такой, он всегда предполагает самое худшее.— Да, вывод такой, — отвечает Хэнк. — Но тогда чего он сюда приперся?— Тоже верно.Они молчат пару минут.— Можно ему на хвост кого-нибудь приставить, — говорит Мэдден.— Можно.— На несколько дней. Посмотреть, что он задумал.— Возможно, он ошибется. Сыграет нам на руку.— Почему бы нет?— Ты Питу про это расскажешь? — спрашивает Бернс.— Не сейчас.— А когда?— Когда мы точно будем все знать.— Что знать?— Что он с ней спал. Или не спал.— Ладно.— Хороший ты парень, Бернс.— Это я сегодня такой хороший. Но, если запахнет жареным, отвечать тебе. Это твой красавчик, не мой. И история какая-то жуткая. Только, если ты думаешь, что ты его посадишь и тут же в небе зачирикают птички и тучи рассеются, ты очень ошибаешься. Даже если парень виновен, это не твой врач. Не тот самый. И тут уж ничего не поправишь.— Я знаю.— Ну так успокойся и не парься так.— Не могу. Пока не могу.— Тогда заводи машину.Глава 30И получится вкусняшка1 марта 2007 года, 13.45Воткинс убил бы его, если бы узнал. Через две недели после вечеринки Джим позвонил Кристен из телефона-автомата рядом с университетом. За несколько дней до этого он подсмотрел в телефоне Керри номер Кристен, но позвонить решился только в воскресенье, когда вокруг было поменьше народу. И даже тогда ему храбрости ну никак не хватало. Джим набирал номер до последней цифры и вешал трубку. Снова все обдумывал. Наконец, на пятый раз он все-таки набрал все целиком. И снова бы повесил трубку, но Кристен ответила после первого же звонка.— Привет, Кристен.— Привет! А кто это?— Это Джим. Брат Керри.— А, привет!С этими «привет» никогда не поймешь, хорошо это, что ты позвонил («Привет! Как я рада, что ты позвонил!»), или плохо («А, привет, это ты…»). Кристен говорила совершенно равнодушно, и Джим совсем разнервничался.— Я просто хотел узнать, как у тебя дела. — Голос у него чуть-чуть срывался. — Керри сказала, все в порядке, но я решил сам проверить.— Башка трещала пару дней, — ответила Кристен, — но сейчас все уже нормально. Слушай, ты извини, что так получилось! Говорят, у тебя были неприятности с братством?Джим ужасно удивился. Чего он точно не ожидал, так это извинений. Вот черт, подумал он, может, Воткинс все-таки прав?— Это ты меня прости, — сказал Джим, успокаиваясь понемногу. — Надо было мне проследить, чтобы ты столько не пила.— Да ладно, могло быть и хуже. Спасибо, хоть промывание не пришлось делать.Джим рассмеялся:— Да уж! — Он не мог поверить своим ушам. Она еще и шутила! — Повезло, что у вас доктор оказался знакомый.— Доктор Коган? Да, он классный.Они поговорили еще с минуту. Джим снова извинился, потом она еще раз. Потом он сказал:— Ладно, слушай, мне пора бежать. Я уже на встречу с профессором истории опаздываю. Можно я тебе еще потом позвоню? Ну, типа, узнать, как дела?Тишина. У Джима перехватило дыхание и сердце бешено застучало в грудную клетку.— Конечно, — наконец ответила Кристен. — Только больше никаких вечеринок. На этот год с меня хватит.— Договорились. Вечеринок больше не будет.Через пару дней он позвонил снова. На этот раз «привет» она сказала гораздо веселее, так что Джим даже подумал, может, она рада, что он звонит? Поэтому уже через минуту он решился пригласить ее в кино в следующее воскресенье.— Слушай, я тут в выходные в кино намылился. Вроде пара фильмов хороших выходит. Хочешь со мной?Сначала он думал, она его завернет. Кристен сказала, что один из новых фильмов она уже видела. И стала ему рассказывать, что она про этот фильм думает. Джим решил, это она его так аккуратно отшивает. А потом Кристен вдруг спросила:— Во сколько?— Во сколько тебе удобнее?Они встретились перед кинотеатром в половине шестого, за двадцать пять минут до начала фильма. Джим нарочно выбрал этот сеанс. С одной стороны, время детское, то есть он, типа, вовсе и не на свидание ее позвал. С другой — у него была возможность еще куда-нибудь пригласить ее после фильма.Он собирался отвести ее в «Синий мел», заведение неподалеку от центра Пало-Альто. Это был настоящий ресторан, со вторым этажом и зоной игр справа от входа, там стояли три бильярдных стола, затянутых кроваво-красным сукном, и стол для шаффлборда.[48] Публика в основном была вполне взрослая, работающая, но заходили и студенты Стенфорда. Джим с друзьями иногда заглядывали сюда в будние дни пощелкать монеты.— «Синий мел», значит, да? — язвительно спросила его на следующий день сестра. — Ты такой культурный, Джимбо, это что-то!Они там провели чуть больше часа, как раз хватило на три раунда. Кристен в шаффлборд никогда раньше не играла, так что первую игру Джим выиграл как нечего делать. Монеты у Кристен все время съезжали к краю поля. Но в середине второй игры она приноровилась и точно обыграла бы его в третьей, если бы он не провел потрясающий щелчок и не выбил ее фигурки из трехочковой зоны.— Ну и о чем же вы разговаривали? — спросила Керри.Как Джим и надеялся, игра очень помогла налаживанию отношений. Они оба расслабились. Во время первого раунда он все больше объяснял Кристен правила и показывал основные несложные техники. Во втором раунде они преимущественно сплетничали. Джим расспрашивал Кристен про девятиклассниц и десятиклассниц (теперь уже учившихся в десятом и одиннадцатом классе), которые, по его мнению, имели шанс стать очень популярными. Кристен рассказала ему, кто на самом деле сейчас популярен, а кто нет. И про двух придурков-компьютерщиков, которые придумали целый рейтинг популярности. Круто, конечно. Типа, они такой социологический эксперимент поставили. Написали программу, формулу специальную, которая учитывала разные факторы — внешность, с кем тусуешься (это из важного) плюс еще всякая мелочь.— Мы довольно долго обсуждали этот ваш рейтинг популярности, — ответил сестре Джим. — Кто там на каком месте и почему. Говорят, ты на девяносто седьмом месте, а Кристен на девяносто втором.— Ага, прикинь! Вот подлость-то! Я даже в первые пятьдесят не вошла.После третьего раунда они решили, что вечер удался, и Джим проводил Кристен до ее машины. Вернее, это была машина ее мамы. Кристен рассказала, что со времен аварии, в которой бесславно погибла ее «джетта», тачка ей больше не светит. Папан обещал посмотреть на ее поведение. Их глаза встретились, и Джим понял, что она вспоминает тот вечер. Но ни один из них не сказал на эту тему ни слова.— Ты ее поцеловал? — спросила его Керри.— Нет.Он попробовал.— Спокойной ночи! — Джим потянулся вперед, но не прямо к ее губам. В последнюю секунду то ли он сменил направление, то ли она уклонилась, но он поцеловал ее только в краешек губ.— Точно? — переспросила Керри.— Да. А что она сказала?— Сказала, ты поцеловал ее на прощанье.— В губы?— Ага.Джим засмеялся. Свою сестру он знал отлично. Она блефовала, пытаясь выдавить из него информацию.— Да ладно тебе! Она хорошая девочка. Кристен не станет рассказывать никому, что я ее поцеловал.Керри печально вздохнула:— Ну расскажи!— Да нечего рассказывать! Мы сходили в кино. Поиграли в шаффлборд. Чего ты еще хочешь?— Але! Мне нужны грязные подробности.— Хватит, Керри! У меня нет настроения. Это детский сад!— С ума сойти, какие мы нежные.* * *Джим не мог точно вспомнить, сколько времени прошло с того вечера до момента, когда он впервые услышал про дневник, но, наверное, около месяца. В ту субботу, за несколько часов до того, как Кристен покончила жизнь самоубийством, ему позвонила Керри:— Ты уже слышал?— Что именно? — сонно пробормотал он.— Мама Кристен нашла ее дневник.— И чего?— Просыпайся давай! Там были всякие подробности про секс.Джима так и подбросило. Вот теперь он и правда проснулся.— Про секс? Какие подробности?Керри молчала. Джим начал терять терпение. Он знал, что она специально тянет — ради достижения необходимого эффекта. Наконец он не выдержал:— Керри! Хватит дурака валять! Какие подробности?— Про ту ночь, когда она назюзюкалась в общаге…Джим совсем напрягся.— Ну, — едва дыша переспросил он, — и чего про ту ночь?— Она занималась сексом.— Она прямо так и написала?— Ага. Помнишь того врача, к которому мы ее возили? Ну вот, он ее трахнул.Желудок Джима скрутило узлом.— Что?— Ну да. Она с ним потеряла невинность. Кристен мне сразу все рассказала. Только я поклялась молчать. А теперь все узнают. Родители у нее совсем с катушек слетели — хотят его засудить.У Джима все кружилось перед глазами. На секунду ему показалось, что он сейчас потеряет сознание.— И кто про это знает?— А черт их разберет. Родители. Полиция. По-моему, их уже вызвали.— Что? — Джим перевернулся на бок и посмотрел на часы. — И когда они будут?— Не знаю. А что?— Да нет, ничего.— Джим, ты чего-то совсем не в форме. Папа же велел тебе завязывать квасить.— Я вчера не пил.— Джим!— Не пил. Честное слово!Хотя вот сейчас выпить точно бы не помешало.— Ты дома? — спросил он сестру.— Да, а что?— А полиция с тобой тоже будет разговаривать?— Не знаю. Наверное.— Никуда не уходи. Я сейчас приеду.— Если они придут, я им правду скажу. Слышишь, Джим? Я не буду ради нее врать. Я ей так и сказала.— Мне бы хотелось сначала понять, что именно ты считаешь правдой.* * *Джим и Кристен никогда не обсуждали случившегося в доме доктора. В подробностях уж точно нет. Но по некоторым ее замечаниям Джим понял, что Кристен влюблена в Когана. Она рассказала про музыку, которую Коган ставил в операционной, когда работал. И про то, что она записала для него диск. Джим даже заревновал. Ему не хотелось говорить про этого врача, но Кристен постоянно про него вспоминала. Как-то раз они встретились, и она была чем-то очень расстроена. Джим спросил, в чем дело, и она сказала, что случайно столкнулась с Коганом в магазине и он с ней очень холодно разговаривал.— Ты что, преследуешь его? — пошутил Джим, который совершенно не понимал, почему Кристен переживает по такому дурацкому поводу.Она сердито посмотрела на Джима. Всякий раз, как он высказывался неодобрительно в адрес этого хирурга, Кристен мрачнела и яростно сверкала глазами.И все-таки Джим просто должен был задать ей кое-какие вопросы. Он ничего не мог с собой поделать. Только подумает, а вопрос уже сам изо рта выскакивает. Влюблена она в него? Влюблена, конечно, он это точно знал. И на тебе, вроде он про себя говорил, а сам уже произносит:— Он тебе нравится, да?— Доктор Коган? Как человек — да, нравится. Он обаятельный. И всегда главный. Без всяких усилий. Рядом с ним спокойно.— Я понял. Но ты ведь хочешь…— Чего я хочу?— Ладно, забей.Как-то раз Кристен рассказала ему, что ведет дневник. И Джим сразу подумал: интересно, что она про меня там понаписала? И тут вдруг — бах! — спрашивает вслух:— А ты про меня там что-нибудь написала?— Ясен пень.— Хорошее?— В смысле?— Ну, ты про меня хорошее написала?Кристен улыбнулась:— Я о многих пишу не очень хорошее. И постоянно жалуюсь.— Ты поэтому дневник завела? Чтобы было куда пар выпускать?— А фиг его знает, зачем я его завела.Они сидели в «Старбаксе» и пили китайский чай. Кристен смотрела в стол и играла с бумажным пакетиком из-под сахара. Складывала из него малюсенький квадратик. А потом подняла голову и произнесла фразу, которую он уже никогда не забудет:— Есть вещи, которыми хочется поделиться, рассказать и забыть. И есть вещи, которыми поделиться нельзя, но очень хочется помнить. Дневник помогает мне поделиться всем, чем хочется, и при этом никому не рассказывать.* * *Как отреагировал Воткинс? Джим рассказал ему, что Кристен покончила с собой и что к нему приезжали полицейские и задавали вопросы. Воткинс сжал кулаки. Если он и не собирался ударить Джима, то уж кого-нибудь ему точно надо было ударить.— Покончила с собой? Ты охренел?— Вчера, — ответил Джим.Он и сам еще не верил. Ему не хотелось рассказывать об этом Воткинсу, но по общаге уже поползли слухи, что к Джиму приходила полиция. И Джим решил, лучше он сам расскажет, чем тот узнает через десятые руки. Джим хоть понимает, о чем говорит.— И что, она вела блог?— Нет. Не блог. Дневник на бумаге. Для себя, а не для других людей. Не нравились ей блоги.— А ты-то откуда знаешь? — испуганно завизжал Воткинс.— Мне сестра рассказала.Джим поклялся, и не один раз, что точно держался их версии.— Они на доктора гонят. Просто пытаются понять, что произошло той ночью.— Не верю, — монотонно повторял Воткинс, сидя на краю кровати. — Не верю.Воткинс был не просто потрясен. Джиму даже показалось, что его расстроила смерть Кристен.— Чему ты не веришь?— Что она трахнулась с доктором.— Скорее, это он ее трахнул.— Раз написала, значит, это она с ним трахнулась.— Не понял.— Странно как-то, — все повторял Воткинс. — Что-то тут не так.— Это ты сам странный, придурок, — сказал Джим. — Что тут такого?Воткинс поднял голову.— Повторяй, как договорились, понял? — угрожающе прошипел он. — Если все всплывет, мы в говне по самые уши, дошло? Нас могут обвинить в ее смерти.— Каким образом? Она же ничего не помнит.— Она мертва, кретин! Мертвые вообще ничего не помнят. Зато у них есть гнусная привычка не давать забыть живым. Так что будь начеку. Прижмут — не трусь. Если что, защищайся, и решительно. Они нападают — ты нападай в ответ. Будь тверд и ни в коем случае не психуй. Понял, Пенек?— Защищаться твердо и не психовать, — повторил Джим. А что тут еще скажешь?— Отлично. Держись своего, и получится не версия, а вкусняшка.* * *— Привет! — ответила Кристен. Она посмотрела на определитель номера и думала, что знает, с кем говорит.— Привет!— Ой, я решила, это Керри.— Я домой заехал.— Ты в своей комнате?— Нет, во дворе. Я тут на траве загораю.В тот день четвертый звонок был не от Керри, а от Джима. Мэдден спросил Керри про пять звонков, и она его не поправила, не сказала, нет, мы только четыре раза говорили. Они с Кристен столько раз созванивались, что Керри не запомнила подробностей. А вот Джим помнил тот разговор отлично.— Я уже в курсе, — сказал он.— Тебе Керри рассказала? Про доктора Когана?— Так что, это правда? Ты с ним спала?— Ну… да.Они помолчали. Джим изо всех сил старался не дать воли гневу.— По доброй воле?— Да. Но отец все равно хочет на него заявление писать.— И что ты будешь делать?— Не знаю. Я уже выпила две таблетки успокоительного.Они еще помолчали.— Джим!— Чего?— Помнишь, ты мне рассказывал про фонтан?— Помню.У них на кампусе перед книжным магазином был фонтан, «клешня» назывался. Джим иногда приходил туда. Фонтан был квадратный и мелкий, и в нем здорово было валяться в жару. В центре была скульптура — из земли росла рука, огромная, страшная, со скрюченными пальцами. Студенты часто тут назначали встречи. Джим рассказывал Кристен, что он там валялся, закрыв глаза, под самым бортиком, и ему это ужасно нравилось, потому что он становился практически невидимым. Люди садились совсем рядом с ним и охренеть чего говорили! Девчонки обсуждали, как трахались со своими приятелями. И подружками. Абзац!— Вот бы и мне сейчас стать невидимой, — сказала Кристен.— Я тебя не вижу, ты где?— Я серьезно, Джим.— И я серьезно, Кристен. Я тебя больше не увижу. Давай не будем встречаться. Ничего не получается. Я поэтому и позвонил.— Это навсегда?— Ну… Не знаю… Ты же понимаешь, я расстроился.— Из-за того, что я переспала с доктором Коганом?— Нет. Хотя… да, конечно. Да, дело и в этом тоже. Но больше всего я расстроился, что ты мне все честно не рассказала.— Про то, как я потеряла девственность?Об этом он не подумал.— Нет. Я имею в виду — вообще.— Я тебе только про это не рассказала. А все остальное было правдой. Даже насчет того, что я хочу потерять невинность. Это все правда.— Как скажешь. Я просто поверить не могу, что ты спала с ним по доброй воле. Ему же лет сорок пять, наверное.— Зашибись! Отец во мне разочаровался, мама тоже, теперь и ты туда же.Кристен плакала. Джим слышал, как она шмыгает носом.— Прости, — сказал он. — Я не хотел тебя обидеть. Это я лишнего сказанул.— Да пошел ты! Пошли вы все!— Кристен, подожди!Поздно. Она уже повесила трубку.

Часть IV. ОправданныйГлава 31Милость Беклер9 мая 2007 года, 16.56Доктор Энн Беклер всегда парковалась на одном и том же месте. Таблички с ее именем там не было, но Энн считала, что эта табличка ей полагается. Стремясь восстановить справедливость, она убедила себя, что табличка имеется. Ну и пусть ее место в самом конце, где почти никто не паркуется! Это ее место, и Беклер ставила там машину каждый день, если только кто-нибудь по ошибке не занимал его первым. В тех редких случаях, когда это происходило, Энн не расправлялась с вором, но сердилась ужасно, и тогда сестры ходили на цыпочках и хихикали у нее за спиной. Все шутили, что однажды на месте Беклер припаркуется пациент, после чего она откажется оперировать его, пока не переставит машину.Коган устраивается рядом с любимым парковочным местом Беклер и усмехается, вспоминая, как сестры втихую смеются над ней. А что тут еще остается? Он вернулся в Парквью, чтобы просить у Беклер помощи. Встреча эта ему, скорее всего, удовольствия не доставит. Перед ним карманный предсказатель с шариком, и выпадает постоянно «категорический отказ», а по мере того как приближается час их встречи, еще и «унижение». Коган все поставил на это слабое место в доказательной базе, и сейчас у него появится шанс подтвердить собственную теорию. Он всегда считал, что Беклер на самом деле неплохая женщина. Что под маской вспыльчивого и бессердечного человека прячется человек честный и добрый. И что Энн втайне испытывает к нему симпатию.Около пяти часов вечера раздается телефонный звонок.— Она пошла в свой кабинет, — сообщает Когану Джози Линг, одна из сестер послеоперационного блока. — Скоро появится.И действительно, через пять минут Беклер выходит из боковых дверей. В одной руке портфель из мягкой кожи, во второй — большой пластиковый пакет. Подождав, пока она подойдет поближе, Тед выбирается из машины. Беклер замечает его не сразу, но, когда замечает, испуганно останавливается. Обычно Тед приветствует ее широкой ухмылкой, но в этот раз он старается сохранить непроницаемое выражение лица, надеясь, что это ее успокоит.Оправившись от потрясения, Беклер улыбается первой:— Приветик, Коган. — Она останавливается перед бампером его машины. — Какими судьбами к нам?— Я пришел попросить об одолжении.— Кого?— Тебя.Энн оглядывается по сторонам, словно подозревает, что ее сейчас гнусно разыграют. И начинает смеяться.— Да ладно! — говорит она.9 мая, 18.40— Ну, короче, — говорит Биллингс, перемещая зубочистку из одного угла рта в другой, — он целыми днями торчит дома. Выходит только в магазин и еще бегает около одиннадцати утра. И тут неожиданно в 16.15 садится в машину и едет в больницу.— Которую? — спрашивает Мэдден.— Парквью. Ту, где работал.Последние три дня они вместе с Бернсом, который для этого специально выходные взял, таскались за Коганом по пятам. Больше всего досталось Биллингсу, потому что Коган его никогда не видел. К тому же из них троих он самый неприметный. Средний рост, обыкновенная внешность, не толстый, не худой, волосы коротко стриженные, волнистые. Почти никаких особых примет, если не считать ослепительно белых зубов, за которыми Биллингс тщательно следит, и сногсшибательной улыбки (Биллингс как-то признался после нескольких стаканов, что позаимствовал ее у Роберта Редфорда, из его роли в «Бутче Кэссиди»), Улыбка эта ужасно раздражает Хэнка, потому что позволяет легко и просто очаровывать. Не женщин — тут нечему завидовать, — но мужчин-коллег. Биллингс — сыщик средненький, и это в лучшем случае, но в прокуратуре и в участке его все обожают. И выстраиваются в очередь, чтобы купить ему пиво.— И что он там делал? — спрашивает Мэдден.Биллингс протягивает ему распечатанную черно-белую фотографию. Тычет в нее зубочисткой и говорит:— Ее ждал.Снимок смазан из-за чрезмерного увеличения, но Мэдден легко узнает черноволосую, с очень короткой стрижкой, женщину.— Доктор Беклер, — говорит он Бернсу.— Ну да, — вставляет Биллингс, — я так сразу и подумал, что это врач.— А где он ее караулил? — спрашивает Бернс.— На парковке.Приехал он около пяти и там и остался. Потом Биллингс увидел женщину, доктора Беклер, она шла как раз туда, где встал Коган. Подождав, пока она подойдет поближе, Коган вылез из машины. Но навстречу ей не пошел. Просто стоял и ждал, пока она его заметит.— Как думаешь, они договаривались о встрече? — спрашивает Мэдден.— Не похоже.Завидев его, она словно в землю вросла. Явно удивилась. Биллингс плохо видел руки Когана. Но оружия у него вроде бы не было.Они поговорили минут пять. Довольно спокойно. Беклер уже собралась уходить, но вернулась и что-то еще сказала Теду. Потом они разошлись по машинам и уехали. Коган двинул прямо домой.— Она ему что-нибудь передавала? — спросил Бернс.— Нет. У нее руки были заняты, портфель и пакет, но она ничего оттуда не вынимала.Мэдден разглядывает фотографию. Да, вот они, портфель и пакет.— Как думаешь, Хэнк, что происходит? — спрашивает Бернс.— Слушайте, а это ведь пакет из «Наймана Маркуса»? — вместо ответа, спрашивает Мэдден.Бернс внимательно глядит на снимок.— Ну да. А что?— Ничего. Просто как-то трудно представить, что доктор Беклер одевается у дорогих дизайнеров.9 мая, 17.02— Мне нужна твоя помощь, Энн.— Это ты сейчас, типа, пошутил?Тед качает головой:— Ты же знаешь, я бы никогда к тебе не обратился, если бы совсем не приперло. И еще — я бы тебе был очень благодарен, если ты никому про наш разговор не расскажешь. Вне зависимости от того, откажешь ты мне или нет.— Гарантировать ничего не могу.— Ладно. Договорились.Она ставит пакет на землю.— Если ты меня дуришь…В каком-то смысле, да, дурит. Он всегда ее дурит. Но сейчас не со зла. Теду и вправду нужна ее помощь. И он говорит Беклер — одна птичка на хвосте принесла, что Энн пару дней в месяц работает в бесплатной клинике.— Мне необходимо заглянуть в историю болезни пациентки. Фамилия Рей. Крисс Рей. Мне надо знать, по какому поводу она обращалась.— И кто такая Крисс Рей?— Девушка.— Девушка? Просто девушка? Или та самая?— Та самая.— Как ты узнал?— Ну как-то так…— Она приходила в клинику?— Да. Под этим именем. В воскресенье после случившегося. На следующий день.— А полиция в курсе?— Не думаю. Они задавали вопросы, показывали людям фотографии, но особенно не перетруждались.Беклер снова скептически оглядывает бывшего коллегу.— Хорошо, я тебе намекну, — говорит Тед. — Помнишь группу «Twelve Picassos»? Вокалистку?Беклер выпучивает глаза:— Хетер? Секретарша тебе разболтала?— Она опознала девушку по фотографии. Точнее, бейсболку. Кстати, я поклялся никому не рассказывать, что она со мной говорила.— И теперь хвастаешься своим предательством. Вот за что я тебя люблю, Коган, это за твою способность вызывать доверие. Прямо вот посмотришь на тебя — и сразу хочется доверять людям.Тед улыбается:— Скучаешь по мне, да? Ну признайся, Беклер! Где-то ну очень в глубине души, но ведь скучаешь?Она не покупается.— И что там должно быть? — спрашивает Энн Беклер.— Где?— В истории болезни.— Диагноз.— Который снимает с тебя подозрения?— Вполне вероятно.— Или не снимает.— Может и такое случиться.Нет, расплывчатый ответ она не примет. Ей нужны подробности. И действительно, Беклер поднимает с земли пакет и идет к своей машине.— Энн, подожди!Она оборачивается.— Понимаешь, это палка о двух концах.Тед рассказывает ей правду. Диагноз может снять с него обвинения. А может совсем утопить. Есть вероятность, что девушка переспала в ту ночь с кем-то другим. И видимо, подцепила какое-то венерическое заболевание. Хотя этот факт, даже будучи занесенным в протокол, не обязательно ему поможет.— Почему? Ты тоже от венеры лечился?— И поэтому тоже.— Господи боже! Коган! Недавно?— Нет, несколько лет назад.— А еще почему?Это доказательство. Доказательство того, что она и правда занималась сексом в тот вечер. Лучше и не найдешь. Осмотр врача на следующий день после происшествия. Прокуратура будет счастлива.Беклер внезапно напрягается.— Ты же не станешь меня просить…— Нет, конечно. Я просто хочу знать. Мне надо знать!— И что потом?— Я до этого места еще не придумал. Сейчас я на главе, когда на больничной парковке доктор Коган умоляет доктора Беклер помочь ему.— А она что?— Она соглашается.— С чего это?— Потому что теперь нахальный хирург из травмы, который вечно во все лезет, будет обязан ей по гроб жизни.— Не наглей.— Я не наглею. Я с песней иду на дно. И взбиваю лапками масло.Она снова поднимает пакет и улыбается:— Приятно было повидаться, доктор. Как обычно.— Это моя реплика.— Я знаю.Беклер уходит. Тед смотрит ей вслед, качает головой и морщится. Он провел лучшую свою подачу, а мяч пролетел мимо цели. И теперь Энн что есть духу мчится к первой базе. К победе. Тед так увлекся, что оглядывается в поисках других игроков и, к собственному изумлению, замечает еще одного человека на парковке. Парень в синей рубахе стоит неподвижно и смотрит на больничный вход. Просто стоит рядом со своей машиной и кого-то ждет. Или делает вид, что ждет.9 мая, 18.45Мэдден совсем запутался. Он допрашивал доктора Беклер. Она отзывалась о Когане спокойно, без всяких эмоций. Коган ей явно не нравился, но как хирурга она его уважала. Однако Коган заносчивый, у него репутация сердцееда, и он часто ведет себя неподобающе.— Но это ведь для хирурга обычное дело, не так ли, инспектор?Они поговорили о его неподобающем поведении с персоналом и пациентами. Беклер вспомнила какой-то незначительный инцидент, давно исчерпанный к тому же. И все. Больше ей сказать было нечего.— Слушайте, инспектор, мы действительно не ладим. Он меня постоянно злит и делает это с удовольствием. Но лить на него помои только потому, что мы не ладим, и выдумывать небылицы я не стану. Коган — отличный хирург, и отрицать это бессмысленно. Прелесть ситуации в том, что доктор Коган сам себя закапывает, и виртуозно. Моя помощь ему не требуется.Зачем Коган ждал ее на парковке? Может, боялся, что она о нем плохо отзывалась, и решил выяснить отношения? Или еще проще? Забыл что-нибудь в больнице? Хотел, чтобы она передала кому-нибудь записку?И тут до Мэддена доходит. Не может быть!Он хватает блокнот и перелистывает его в поисках телефонного номера. Ага, вот он. Мэдден садится в кресло и нажимает кнопки на аппарате.— Ты чего это делаешь? — спрашивает Бернс.— Сам-то как думаешь? — вопросом на вопрос отвечает Хэнк. И тут же в трубку: — Здравствуйте, Ребекка. Это инспектор Мэдден. Простите за поздний звонок. У меня к вам один вопрос. Имя доктора Энн Беклер вам ни о чем не говорит?— Энн Беклер? Ну конечно. Беклер работает у нас пару дней в месяц. На добровольных началах. А что, с ней что-нибудь случилось?— Нет-нет, не беспокойтесь. Просто мы с ней недавно беседовали, и она что-то говорила мне про благотворительную работу. Спасибо вам большое!Мэдден вешает трубку. Биллингс и Бернс вскакивают и с нетерпением ждут продолжения.— Ну? — спрашивает Бернс.Мэдден улыбается:— Наша доктор Беклер пару раз в месяц работает в бесплатной клинике.— Интересненько… — тянет Бернс. — Делаем ставки?— Я ставлю на то, что он просил ее украсть историю болезни.— В смысле — уничтожить?— Может, и да, а может, и нет.Биллингс смеется.— Ребята, вы, по-моему, виагры переели. Эта тетка ничего тырить не станет. Не знаю, что он ей втюхивал, но она точно не купилась.— Помнишь Хетер, Бернс? Если посмотреть на пленку, она тоже не то чтобы купилась, — говорит Мэдден.— Это точно.— А через двадцать минут рассказала ему все как миленькая.— Ну, у этой Хетер так и так мозгов бы не хватило придерживаться инструкций.Теперь уже Биллингс довольно ухмыляется:— Что, твой чувак-то нагнал на тебя страху, а? Каждую тень теперь под микроскопом разглядываешь?— Это не мой чувак, а Мэддена, — отвечает Бернс.— Да, Хэнка-то он точно обработал. Смотри, какое у него лицо. Сейчас бросится на борьбу с демонами. Отличный триллер про больницу, ну прямо специально для тебя, а, Мэдден?Хэнк сердито смотрит на Биллингса:— Ну хватит уже! Тоже мне профи нашелся. Я сегодня не в настроении, так что кончай ржать.Глава 32Ничего, кроме правды10 мая 2007 года, 12.33На следующий день в кафе, оформленном в стиле кухни загородного дома, Тед и Кэролин занимают столик на улице. Кафе находится в самом центре Пало-Альто. Здесь отлично кормят. Мэдден сидит в машине, точно напротив. Дело происходит на Калифорния-авеню, ведущей во второй, менее помпезный центр Пало-Альто, совсем рядом с Эль-Камино. Мэдден отмечает в блокноте время и записывает: «Обед в «Джоаниз» с адвокатшей».Бейсболку инспектор надел козырьком назад, а большие солнечные очки время от времени снимает, чтобы посмотреть в компактный, но мощный бинокль «Nikon». Всякий раз, как Хэнк замечает свое отражение в зеркале, он расстраивается. Это надо же так глупо вырядиться! Но маскарадный костюм свою функцию выполняет. По крайней мере, так ему сказал Бернс, давясь от смеха, когда сдавал пост у дома Когана.Как-то этот обед встречу адвоката и клиента мало напоминает. Сначала говорит один Коган, а Дупви внимательно слушает, улыбаясь. Потом они о чем-то весело беседуют. Потом настроение Дупви внезапно меняется. Она ужасно расстраивается. Если бы Мэдден наблюдал за незнакомыми людьми, он решил бы, что Коган ее только что бросил. Или признался в неверности. Но дело точно не в этом, и Мэдден напрягается.Беседа на пару минут прерывается. Коган и Дупви молча едят. После чего происходит нечто сногсшибательное. Они снова заговаривают о чем-то, и Коган протягивает Дупви бумагу. Может, это меню? Хэнк подносит бинокль к глазам и читает: «Увечье не помешало инспектору полиции…»Дыхание перехватывает. Глядя на соседнее сиденье, Хэнк пытается успокоиться и убедить себя, что еще не выжил из ума. Снова поднимает бинокль к глазам. Да, точно. Это та самая статья. Коган тычет пальцем в абзац в середине.* * *— Кэролин, пожалуйста, пойми меня правильно, — говорит Тед. — Я скрыл от тебя важную информацию.Она удивленно моргает.— К обвинению это отношения не имеет, — быстро добавляет Коган.Он говорит тихо, хотя час обеденный и вокруг довольно шумно, да и сквозняк, гуляющий по веранде, тоже заглушает его слова.— Я рассказал тебе правду про мои отношения с этой девочкой. Я не спал с ней, и точка.Она молча ковыряет салат, то ли сердится, то ли с мыслями собирается.— Как я, по-твоему, должна реагировать? — наконец произносит Кэролин.* * *— Ну, чего там? — спрашивает Бернс в телефонную трубку.— Он обедает в «Джоаниз» с этой Дупви.Как-то ему трудно называть ее адвокатом. На бумаге — да, но не во время разговора.— Спасибо, хоть вышел куда-то.— Я тоже так подумал.— И где ты?— На другой стороне улицы. Мне отсюда неплохо их видно. — Мэдден настраивает бинокль на столик в кафе. — Они снаружи сидят. У самых дверей.— А мы с Биллингсом затарились в мексиканском ресторане. Хочешь, я тебе буррито привезу?— Спасибо, не надо. Я захватил из дома бутерброд.— Тебя Пит искал.— Он знает мой номер.— Пит спрашивал, как продвигаются дела с поиском бывших пассий. Что ему ответить?— Что всегда.— Что у нас есть многообещающие зацепки?— Ага. Ну очень многообещающие.— А они есть?— Поди пойми. Тут что-то странное происходит.— Что именно?— Черт его разберет. Жалко, у меня жучка нету. Послушать бы, о чем они говорят.* * *Коган отхлебывает из стакана ледяной чай и смотрит на улицу. Темный седан, ехавший за ним от самого дома, припаркован на другой стороне авеню. Водителя ему не видно. С утра он наблюдал, как чернокожий напарник Мэддена пытался смешаться с преимущественно белой публикой в районном супермаркете. Значит, за ним следит полиция, а не нанятый Кройтерами частный сыщик. Наверное, девчонка из бесплатной клиники настучала. Ну ничего, у Когана сейчас хорошие карты на руках.— Так какую информацию ты от меня скрыл, Тед? — Кэролин напряжена и сердита. Она чуть подалась вперед, локти на столе, подбородок уперла в сцепленные в замок пальцы. Агрессивная поза.— Ты бы предпочла, чтобы я ничего от тебя не скрывал? — спрашивает Тед.— Нет, не обязательно. Но это все усложняет.— Я тебя защищал.— Какой ты милый!— Кроме того, я хотел предоставить тебе возможность избавиться от такого клиента.— А что, ты хочешь, чтобы я от тебя отказалась?— Нет. Но еще меньше хочу, чтобы ты потом об этом пожалела.— Как сейчас помню, пару лет назад ты говорил в точности то же самое.Слова, конечно, были другие, но вот тон такой же. Ледяной. Ладно, человека не переделаешь. Принимать его надо таким, какой он есть, или вообще не общаться с ним.— На этот раз все по-другому, — говорит Коган.— В смысле, теперь я с тобой работаю, а не сплю?— Я ценю твою дружбу.Кэролин потрясена. Ну, пожалуй, не совсем потрясена, но он так искренне и серьезно это произнес, что застал ее врасплох.— Ты всегда перезваниваешь, — спокойно продолжает он. — Выслушиваешь мое нытье. Ты постоянно рядом, и я могу на тебя полагаться.Она печально смотрит на Теда, и тому на секунду даже кажется, что Кэролин сейчас заплачет. Именно таких слов она всегда от него и ждала. Тед знает это, и теперь ему еще труднее с ней разговаривать.— Надо было тебе побольше счет выкатить. — Кэролин пытается перевести все в шутку. Уж очень у них серьезный разговор выходит.— Я не об этом, Кэролин. Тебе есть дело до меня. Ты и вправду хочешь меня спасти, даже если я действительно переспал с Кристен.— Ты хороший врач, Тед. — Кэролин не отвечает на его «обвинения». — Так все говорят, даже те, кто терпеть тебя не может.— Ага. А как насчет личностной характеристики?— Честно?— Конечно.— Когда ты лечишь людей, ты становишься лучше.Вот теперь он тоже расстраивается. Ему так не хватает работы. Векслера, Кима, возможности посплетничать с Кляйном. Ему не хватает даже безымянных интернов и «Будудоктором» Розенбаума. И в особенности ему не хватает ощущения, с каким идешь по коридору больницы. Что тебя ждет, неизвестно, но что бы это ни было, ты со всем справишься. Когану необходимо чувствовать, что он врач. Она права, думает Тед. И внезапно вспоминает брата, Фила. Как тот сидел во дворе, курил траву и разглядывал звезды. Филу тогда тоже не хватало того парня, что остался во Вьетнаме.— Знаешь, — говорит Тед, — я пока ничего брату не рассказывал. Все надеялся, оно как-то… ну, в общем… само рассосется.— Я все понимаю. Но в какой-то момент нам придется обратиться к прессе. И этот момент наступит довольно скоро.— Я иногда о нем вспоминаю. О брате. Филе. Он был во Вьетнаме.— Я помню.— А помнишь, что ты однажды сказала? Насчет того, что он вынес оттуда?Кэролин прищуривается, качает головой.— Нет.— Я его спросил, что он вынес из этой войны.Фил вернулся из Вьетнама другим человеком. Раньше он был тихим и спокойным. Теперь же брат часто возвращался домой раздраженным, даже взбешенным из-за какого-то «никчемного идиота», которого просто встретил на улице в толпе. Отец пытался выяснить, в чем дело, а тот отвечал — ты не поймешь.Теду всегда хотелось спросить Фила, чего же не поймет их отец. Но Теду было тринадцать лет, и он боялся брата до чертиков. Много лет спустя они с Филом пошли выпить после церемонии вручения дипломов в Йеле. И той ночью, в баре, Тед спросил его, что же он вынес из Вьетнама. Что-то одно, самое важное, что бы осталось с Филом на всю жизнь. Теду хотелось знать, как изменилась душа Фила. Что он узнал на войне?Фил не сразу ответил. Сначала он рассказал Теду, каково ему было, когда он вернулся. Как люди ужасно с ним обращались. Нет, не с ним. Просто они так себя вели. Фил возненавидел их заурядность. Их лень. Их нежелание хоть что-нибудь слышать об этой войне. А он все думал — он ведь жизнью своей рисковал ради этих людей. Ради этих придурков. Кошмар!— И вот что я вынес, Тедди. Американский народ не стоит того, чтобы за него умирали. Просто не стоит, и все тут.Коган тогда его не понял. Ему был двадцать один год. Он был твердо намерен преуспеть, а по ходу пьесы еще и помогать людям, лечить их. И попутно завоевать весь мир. И все же Тед уважал брата и потому посчитал, что какая-то правда в его словах есть. Когда-нибудь он ее поймет.Так и случилось. Прошли годы, Коган стал хирургом, пожил, набрался опыта. И все же он по-своему переиначивал смысл тех слов брата. Как-то вечером, после особенно тяжелого дня, он вдруг произнес нечто для себя неожиданное.— Знаешь, я тут подумал, если американский народ не стоит того, чтобы за него умирали, почему американские граждане стоят того, чтобы их спасали? — спросил он у женщины, лежавшей рядом.— Все просто, — ответила она, придвигаясь поближе и пристраивая руку у него на груди. — Их надо спасать, чтобы я смогла больше на них зарабатывать.— Я серьезно.— И я серьезно.А теперь эта же самая женщина сидит за столом напротив Теда и грустно улыбается.— Вспомнила? — спрашивает Тед.— Да. Я тогда была счастлива.— А теперь нет?— И теперь тоже. Но теперь все по-другому.— Лучше или хуже?— Просто по-другому.Тед делает глоток и вытирает рот салфеткой. За последний месяц они много таких воспоминаний вытащили на свет. Когану хочется сделать следующий шаг, но он сразу же одергивает себя. Всякий раз, как Тед слишком приближается к Кэролин, она пугается.— Что ты знаешь про Мэддена? — вместо этого спрашивает Коган.— А в чем дело?— Про его личную жизнь ты что-нибудь слышала?Кэролин пожимает плечами.— Мы с ним ходим в одну церковь. Старую такую. На нашей улице. Церковь Рождества Христова. Вернее, это я хожу в ту же церковь, что и он. Но редко. А он — каждое воскресенье.— Никаких слухов? Гнусных сплетен?Она качает головой:— Мэдден свою жизнь напоказ не выставляет. Я не знаю никого, кто общался бы с ним вне работы. Он женат. Двое детей.Тед достает из нагрудного кармана рубашки сложенную ксерокопию статьи, которую когда-то отдала ему Кэролин. Разворачивает и держит так, чтобы тот, кто наблюдает за ним, мог прочитать заголовок. Несколько абзацев подчеркнуты желтым маркером.— Перечитай, — просит он Кэролин.Она берет листок из его рук и быстро просматривает его, бормоча текст себе под нос.— Ну? — спрашивает она, закончив.Тед показывает ей на один из отчеркнутых абзацев.— Смотри. Вот тут написано про врача, который его изнасиловал.Кэролин кивает.— Я подумал, может, твоему частному детективу надо бы сюда усилия направить? Пусть отцепится временно от девушки и родителей. Раз уж мы решили следить за всеми, чего бы нам не последить за этим инспектором? У него явно есть стойкое предубеждение против врачей. Мы же не знаем, на что он готов ради того, чтобы меня уничтожить.— Думаешь, он решится нарушить закон?— Не знаю. Я вообще мало про него знаю.— Изнасилование и вправду было, — говорит Кэролин. — Я уже заставила детектива все разнюхать. Врача, который лечил его в детстве, уволили.— Он жив?— Умер несколько лет назад. Так ты что, этим занимался, что ли? И это ты от меня скрывал?— Нет.— И ты мне ничего не расскажешь? Даже не намекнешь?Тед качает головой.— Слушай, Тед, я чего-то не понимаю.Он опускает глаза, чтобы избежать ее сердитого взгляда. Ковыряет вилкой остатки салата с курицей по-китайски и говорит:— Я не пытаюсь манипулировать тобой. Просто дай мне пару дней, чтобы во всем самому разобраться. Я тебе скоро расскажу. Честное слово!Глава 33Как вышло, так вышло11 мая 2007 года, 17.28Лежа в постели, как сейчас, например, или занимаясь в качалке, или переходя из класса в класс, Джим неожиданно вспоминает ту ночь. Как в кино. Вот Воткинс ухмыляется, как маньяк. Вот безжизненное лицо Кристен. Вот пятно крови на постели. Вот грохочет музыка «The Chemical Brothers». Мелькают и через секунду исчезают разрозненные кадры.Не то чтобы эти картинки его преследовали. Нет, особенного груза вины Джим не ощущает. Когда человек кончает жизнь самоубийством, ты больше всего жалеешь о том, какие слова ты сказал накануне, а не о том, что было давно. Но в последнее время картинки стали ярче, и мелькают они чаще. От них никуда не деться и не избавиться. И Джим вспоминает слова Воткинса. Насчет того, что мертвые ничего не помнят, но зато они имеют гнусную привычку не давать забыть живым.На прошлой неделе Джим с завистью наблюдал, как Фляйшман редактировал на «маке» видеозапись. И показал Джиму, как можно подвести курсор к определенному моменту истории, нажать на кнопку мыши, перетащить отмеченный кусок в другое место, снова кликнуть мышкой, нажать «удалить» — и вуаля, истории как и не было.Джим представляет, как он отредактировал бы свою историю. Всего-то и надо, что вырезать пару кусков минут по пять, не больше. И все было бы нормально. Так, как и должно было быть. Хотя, конечно, того, что случилось потом в доме доктора, уже не удалишь. Это не его запись.А может, и его. Воткинс бы сказал, все зависит от точки зрения. А еще он, глядя на эту запись, сказал бы — смотри, это она во всем виновата, она сама этого хотела. Она первая его поцеловала. И потом, может, она и не соображала ничего, но сознания-то она не теряла. Ну, во всяком случае, поначалу.Иногда Джиму очень хотелось ей рассказать. Только не про Воткинса. Может, она бы его простила. Он даже предложил это Воткинсу. Типа, его там не было.— Она же все равно ничего не помнит. Я могу подсунуть ей ложные воспоминания. Скажу, что как-то все завертелось. Что мы поцеловались. Что все было здорово. Только я и она. А тебя в этой истории вообще не будет.Но Воткинс не верил, что у приятеля получится. Думал, Джим все просрет. И главное, он не понимал — зачем? Неоправданный риск. Абсолютно. Ничего не было. Так гораздо проще.И все же за неделю до ее смерти Джим поддался порыву.— Я хочу тебе вопрос задать. Личный. Если не хочешь, не отвечай.Он привез ее домой. Был ранний вечер, еще не стемнело.— Ты спроси, а там уж я решу.Джим крепко вцепляется в руль.— Ты, когда мелкая была, как себе представляла первый раз?Кристен улыбается.— Не знаю. Романтично как-то. Типа, мальчик долго за мной ухаживал. Но вообще-то, я об этом особо не думала.Джим кивает, собираясь с духом, прежде чем перейти к следующему вопросу. И тут она спрашивает:— А ты? Ты как себе это представлял?— По-разному. Мне-то чего носом вертеть?И он, наверное, заливается краской, потому что она смеется и говорит:— Ага, смутился! Какой ты смешной! Красный как рак! Ладно, выкладывай. Как оно было в первый раз?Дыхание останавливается. Его реплика. Вопрос, который он собирался задать.— Ну, нормально… — Джим смотрит только вперед, сквозь ветровое стекло. — Один парень в общаге меня познакомил. Я надрался, а он уговорил девчонку пойти ко мне в комнату. Если честно, я подробностей не запомнил. Все вышло как-то по-дурацки. И недолго.На Кристен он не смотрит, но даже в профиль, наверное, заметно, как он напрягся.— Похоже, тебе не понравилось, — говорит она.— Уж как вышло, так вышло.— А ты с ней потом разговаривал?Джим поворачивается к Кристен. Он совсем разнервничался. Вот она, пропасть, и сейчас он в нее упадет.— Ну, мы же с тобой сейчас разговариваем… — Нет, он не произносит это, удерживается.«Нет, я не удержался, — думает он, глядя в потолок и подбрасывая мячик в воздух. — Нет, не удержался».Удержался. Отступил. В последнюю секунду.— Говорил, — отвечает ей Джим. — Чудно как-то. Мы поговорили, и все было круто. Хотя мы никогда не обсуждали, что произошло.— И тебе не жалко?— Я же тебе объяснял — как вышло, так вышло.Как бы она отреагировала? Расстроилась или нет? Поверила? Или решила, что он врет?— Зачем ты мне сейчас об этом рассказываешь? — Вот так, наверное, спросила бы Кристен.А он бы ей ответил, что как-то слишком много всего навалилось. И у него уже никаких сил не осталось. И у нее, наверное, тоже.— А теперь у меня их будет больше? Теперь мне будет веселее?— Прости меня, — шепчет Джим, подбрасывая мячик. — Прости!В дверь стучат. Джим ловит мячик и сжимает его в кулаке.— Кто там? — напряженно спрашивает он. Вдруг это Воткинс или полиция? Даже непонятно, что хуже.— Это Гвен, — раздается приглушенный голос.Гвен? А она-то чего пришла?Джим поднимается, открывает дверь и пытается поздороваться, как положено.— Чем обязан…И замолкает. Гвен пришла не одна. Позади нее, слева, стоит взрослый мужчина. Лицо какое-то знакомое. И тут Джим его вспоминает.Глава 34Вырезанные эпизоды11 мая 2007 года, 16.58Коган приезжает в библиотеку Майерс, которую студенты насмешливо называют «жуть на ножках». Здание из стекла и бетона и вправду выглядит жутковато. Заниматься там неудобно, но зато библиотека открыта круглосуточно все семь дней в неделю. Гвен Дейтон уже ждет его на ступеньках. На ней джинсы, дорогая футболка и жакет. Гвен такая же высокая и стройная, какой Тед ее и запомнил. Ее трудно не заметить. Понятно, что она не очень рада была слышать его голос по телефону. Вероятно, поэтому она и привела с собой подкрепление — девушку такого свирепого вида и так крепко пожавшую ему руку, что Тед сразу решил: из нее отличная агентша ФБР получится. Гвен представляет подругу. Кейти Йоргенсон.Неловко перекинувшись парой слов, они направляются к корпусам общежития. Семь или восемь зданий рассыпано по соседним улицам, вместе образуя букву «с». Тед оглядывается время от времени, проверяя, нет ли за ними хвоста. И одновременно слушает Гвен. Она повторяет то, что уже рассказала Кэролин. Вечеринка была в здании бывшего административного корпуса. Там всех отчисляли, поэтому его назвали Отчислятором.Ребята, которые там живут, очень симпатичные, но со старинным девизом греков про здоровый дух они не согласны и с удовольствием поддерживают имидж хулиганов, которых вот-вот отчислят. Перед домом, выкрашенным белой краской, двое ребят на ухоженной лужайке перебрасываются фрисби. И дразнят лабрадора. Пес мечется взад-вперед и пытается перехватить тарелку.— Привет, Том! — кричит одному из них Гвен. — Ты Марка не видел?— Не видел, — отвечает коротко стриженный кудрявый парнишка в огромных темных очках на резинке. — Может, он там?«Там» Марка Вайсса, президента студенческого братства и приятеля Гвен, нет. О чем Гвен, разумеется, знает, потому что она ему специально позвонила и спросила, какие планы. Марк сегодня должен был уехать по делам. Именно поэтому Гвен и повела Когана на экскурсию, о которой он так просил.— Давайте только скоренько, — говорит Гвен, поднимаясь по лестнице. — Тут особо и смотреть-то не на что.* * *И правда, не на что.— Вот тут она сидела, — сообщает ему Гвен, показывая на пятачок на полу. — Прислонилась к стенке рядом с батареей.Они стоят посреди ванной комнаты третьего этажа. Вокруг все какое-то старое, потертое, но на удивление чистое, и запаха прокисшего пива, встретившего их в дверях корпуса, не чувствуется. Всего по паре. Два писсуара. Две кабинки. Два душа. Две раковины. Даже окна и то два. Одно из них открыто, и через него врывается легкий весенний ветерок.Гвен описывает мизансцену. Людей, которые окружали Кристен. Коган озирается по сторонам. Он слышал и рассказ Кэролин, и записи на кассетах, а потом еще расшифровку читал, потому представлял себе это помещение множество раз и, как оказалось, достаточно точно. Даже облезлая батарея кажется ему знакомой. Никакого катарсиса от посещения туалета он не ожидал, и все-таки Коган удивлен тем, насколько бесполезен этот поход.Тед смотрит на Кейти, молчавшую в течение всей экскурсии.— А ты тут была? — спрашивает он.— Нет. Я к тому моменту уже ушла. Я видела ее. Она танцевала. И была пьяная совсем. Но не до такой степени, чтобы обниматься с батареей.— Слушайте, я вам сейчас задам странный вопрос, — говорит Коган. — Вы не знаете, ни у кого из студентов венерических заболеваний в последние несколько месяцев не обнаружилось?Они удивленно переглядываются.— У одной девочки был герпес, — через минуту говорит Кейти. — Она его подцепила прошлым летом от какого-то парня в Испании. Это считается?* * *По дороге обратно Коган быстро оглядывает коридор. Свет проникает только через два окна в потолке, и сейчас, когда солнце уже садится, здесь довольно темно. Коган еще бы вопросы позадавал, но Гвен возражает. Ей не хочется стучать и вытаскивать из комнат ребят, которые уже несколько раз давали свидетельские показания. И к тому же администрация наказала братство за этот инцидент, назначив его студентам испытательный срок в два года, любое нарекание в течение которых приведет к отчислению.В коридоре восемь дверей, по четыре с каждой стороны. Четыре комнаты рассчитаны на двоих жильцов, и четыре — на одного. Так говорит ему Кейти. То есть всего на этаже двенадцать человек. Кэролин рассказывала, что в этом здании живут тридцать три члена братства, и еще восемнадцать раскиданы по другим корпусам общежития. Значит, размещение комнат на этажах не одинаковое.— Вы кого-то ищете? Вам помочь?Все трое дружно оборачиваются. На лестнице стоит парень — ну просто реклама модных драных джинсов. Хорошенький. Одет, как настоящий ковбой. «Ливайсы», огромные ботинки, поддевка с длинным рукавом, поверх еще футболка, заляпанная уже выцветшими пятнами краски. В руке потрепанный учебник органической химии.— Привет, Гвен, — говорит он.— Привет, Си-Джей, — спокойно отвечает она.Коган никак не может понять, из-за чего она расстроилась. То ли не рада видеть парня, то ли просто досадует, что их тут застукали и теперь придется что-то объяснять.— Как дела? Ты Марка ищешь?— Ага.— Он в город поехал. Они сегодня ужинают с дядей. А ты не знала?— Я думала, он еще не уехал.Си-Джей поворачивается и разглядывает Когана:— А это кто?— Это Тед, — отвечает Коган.— Вы коп, что ли? Или журналист?— Я обвиняемый.— Да вы что? Ох, ни фига себе! Вы тот самый врач?— Именно. Тот самый.Си-Джей коротко и нервно смеется, по всей видимости посчитав ситуацию идиотской.— И чего вы тут забыли, Тед?— Произвожу рекогносцировку местности.— Это вы здорово придумали. Ко всему надо готовиться заранее. Ладно, извините, мне тоже есть к чему готовиться заранее, — он показывает на учебник, — экзамен на носу. Адью, девушки. — Парень проходит между Кейти и Гвен и двигает к третьей двери слева.— Эй, — вслед ему кричит Гвен, — ты Джима Пинклоу не видал?— Пенька-то? — Си-Джей вставляет ключ в замок. — Нет, я его давно не встречал. Он вообще последнее время из комнаты редко выходит. Похоже, его сильно накрыло в тот вечер. Может, он в библиотеке? Он там часто тусуется. Помнишь нишу возле дверей на втором этаже?— В «жути на ножках» и «грине» его не было. Попробуем в комнату к нему сходить.Си-Джей широко улыбается:— Валяйте.Вот эта его ухмылка больше всего запомнилась Когану из всей поездки. Сначала он никак не мог понять, что его так зацепило, а потом сообразил: он ведь и сам так улыбался в молодости. К сожалению, всем виделись в этой улыбке самомнение и злоба, а он просто был ужасно неуверен в себе. Си-Джей же явно знает что-то, чего не знают они, но Коган решает в тот момент, что это не имеет отношения к Кристен. И еще Тед думает, что перед парнем, наверное, девчонки сами в штабеля укладываются, а он легко переходит от очаровательного ухаживания к полному равнодушию.— Это кто был? — спрашивает Коган на лестнице.— Си-Джей Воткинс это был, собственной персоной, — отвечает Гвен. — Третий курс. Жутко самовлюбленный тип.— А чего он такой странный?— Кейти думает, что он гей. Правда, Кэт?— Я это прямо печенкой чую. А вы разве нет? — уточняет Кейти.Тед не сразу понимает, к кому она обращается, но все же отвечает, что нет, ему Воткинс голубым совсем не показался.— Он смазливый. Девчонкам нравится, — добавляет Гвен.— Только таким, у которых совсем мозгов нет, — отвечает Кейти.— Да ладно вам, мисс Йоргенсон, — язвительно говорит Гвен. — Вы к себе несправедливы!— Ну да, я в него втюрилась. На первом курсе. И страдала целых пятнадцать минут. Обвиняемая полностью признает свою вину.Она совсем забыла про Теда и ничего плохого не имела в виду. И Тед тоже не обратил на ее слова никакого внимания, пока Гвен не состроила укоризненную рожицу.— Ох, простите! — испуганно всплескивает руками Кейти. — Я не хотела вас обидеть.Он улыбается и распахивает перед ними дверь.— Я знаю, не переживай.11 мая, 17.21— Хэнк, я его упустил. Богом клянусь, он нарочно стряхнул меня с хвоста.Мэдден находится в квартире жертвы изнасилования, двадцатишестилетней женщины, которая утверждает, что на нее напал сосед сверху. Бернс допрашивает соседку, она снимает жилье вместе с пострадавшей. Чтобы ответить на звонок Биллингса, Хэнку приходится выйти на кухню.— Ты где? — вполголоса спрашивает он.— В Стенфорде. Он сюда приехал около пяти и пошел в книжный.— И ты думаешь, он тебя заметил и нарочно слинял?— Не знаю. Он ходил между полками, выбирал чего-то, потом скрылся за стеллажом и бац — пропал.— А ты чего?— Я вернулся на парковку Проверил, что его машина на месте.— И как?— На месте.— Вот черт!— И чего теперь делать, Хэнк?— А зачем он в университет приперся?— Откуда мне знать? Я просто таскаюсь следом за этим козлом.— Извини. Это я просто вслух размышляю.— Как их корпус общаги называется? Я хотел туда сходить, но не знаю, в какой именно корпус.— Отчислятор. Старое административное здание в самом центре кампуса.— Отчислятор?— Ага. Спроси там кого-нибудь ближе к делу, тебе покажут. Мне пора. Мы тут свидетелей допрашиваем. Позвони мне потом.11 мая, 17.31— Не знаю я никого с венерическими заболеваниями, — отвечает Джим.— Лично не знаешь? Или вообще не слышал? — переспрашивает Коган.— Не, я слышал, ребята рассказывали, типа, двое наших пару лет назад ездили в Майами, надрались там, а потом один трахнулся со стриптизершей. Ну и заразился. Хламидиоз, по-моему, подцепил. А второй при этом дрых в ванной, пока первый с той бабой на кровати кувыркался. Короче, смех в том, что второй платил за гостиницу и все напитки, а первый — нет, зато ему досталась венера. Карма.— Это было два года назад?— Ага. Они теперь уже на последнем курсе. Я знаю, как их зовут, но лично я с ними не знаком.Коган внимательно рассматривает сопляка. Так сразу и не заметишь, но сходство с сестрой все-таки есть. Глаза одинаковые — синие и широко расставленные. Телосложение такое же. Роста пацан тоже небольшого, метр семьдесят — метр семьдесят пять. Полноват. И нервничает. Интересно, кто его больше пугает, Тед или Гвен? Она прогуливается по комнате и внимательно разглядывает все барахло Джима. Вторая девушка осталась в коридоре. Сказала, что они с Джимом как-то не очень общаются после той ночи. Так что в комнате их только трое. И все равно тесно.— Это кто? — Гвен показывает на одну из трех фотографий в рамочках.— Я с ней в прошлом году в Германии познакомился, — мрачно отвечает Джим.Гвен продолжает расспросы про блондинку на снимке, и Коган решает тоже обратить внимание на фотографии. Он и сам не знает, что ищет, но уверен: узнает, когда найдет. Вот Джим снят вместе с двумя друзьями, еще школьными, наверное. Коган и местность сразу узнает, они стоят у подъемника на озере Тахо. Все в темных очках, загорелые, и все сами себе кажутся ужасно крутыми.— А чего это вы венерическими заболеваниями интересуетесь? — спрашивает Джим.— Есть у меня одна идея, — отвечает Коган и ставит фотографию обратно на стол.— И что за идея?— Он считает, что с Кристен в ту ночь кто-то другой переспал, — отвечает Гвен.— Кто-то другой? В смысле, еще кто-то, кроме него?— Он с ней не спал.— И откуда это известно?Коган игнорирует вопрос, хотя его задали скорее Гвен, чем ему. Джим вообще разговаривает так, словно Теда в комнате и вовсе нет.— Значит, говоришь, вы с Кристен почти весь вечер вместе были? — перебивает его Коган. — И ты бы заметил, если бы она куда-нибудь ненадолго ушла? Или с другим парнем общалась?— Конечно. Я за ней присматривал, особенно под конец.— И она ни с кем не разговаривала?— Нет, разговаривала, конечно. Ребята к ней подходили.— Кто именно?— Ну… не помню. Кайл, по-моему. Потом Роб подошел — это мой друг, — и мы все вместе поболтали. Но он больше со мной общался. И еще Бред Диринг.Коган поворачивается к Гвен:— Ты их знаешь?— Вроде. Кайла точно знаю, я с его девушкой, Холли, дружу.— Слушайте, — говорит Джим, — если бы с ней кто-нибудь вышел, даже на пять минут, я бы обязательно заметил.— А за сестрой ты не следил?— И за ней следил. Они какое-то время вместе были.— Но ты больше из-за Кристен беспокоился?— У вас есть сестра?— Нет. Но брат имеется, — отвечает Коган.— Я беспокоился за нее, но она меня достала. Не хотелось мне на нее глядеть. Что за кайф тусоваться с сестренкой на вечеринке? Я и так ей большое одолжение сделал, что разрешил прийти.— А с подругой ее, значит, тусоваться можно?— Она была классная. Я ее еще совсем маленькой помню. Чего вы прицепились? Я уж раз десять всем объяснял. Это вам надо на вопросы отвечать. Моя сестра вам доверяла.В кармане Когана начинает вибрировать телефон. Отчасти по врачебной привычке, а отчасти чтобы отвлечь Джима, пока тот не взлетел к потолку окончательно, Тед вытаскивает раскладушку и смотрит на дисплей. Номер местный, и незнакомый.— Извини, — говорит Коган и сует телефон обратно в карман.— Ничего, — отвечает Джим, не вполне понимая, за что этот доктор извиняется. Наверное, за то, что задает дурацкие вопросы. Не за то же, что посмотрел на телефон посреди разговора?— Вся эта ситуация жуткая меня просто до ручки довела, — продолжает Джим. — И конца не видно. Я все думаю, если бы ее предки не нашли тот проклятый дневник, ничего бы и не было. Отец у нее просто гад! Он всегда был мерзким типом. Неужели трудно было поинтересоваться, она-то чего хочет? Или на это всем как раз наплевать?— Я знаю, чего она хотела.Гвен и Джим смотрят на Когана.— Чего? — спрашивает Гвен.— Она хотела, чтобы воспоминания оставались ее собственностью. И чтобы никто их у нее не забрал.— Откуда это известно? — спрашивает Гвен.— Мужская интуиция.— И что, есть на свете такой зверь?— Обычно нет. Но теперь придумали специальные таблетки для интуиции.Гвен улыбается:— Усилитель интуиции?— Вот-вот.Беседа явно сползает в сторону флирта, но тут Гвен замечает, что Джим глубоко задумался. И, судя по растерянному выражению лица, выводы ему не нравятся. У него от них прямо изжога.— Что случилось, Джим? — спрашивает она.— Ничего. Просто я как-то никогда об этом не думал. Мне почему-то всегда казалось, что ей хочется все забыть.— Люди пишут дневник не для того, чтобы забыть.Это сказала Гвен, но, как ни странно, Джим смотрит только на Когана. Пристально глядит ему в глаза, и впервые за все это время Коган вдруг испытывает к нему нечто вроде сострадания.— Ты права, наверное, — говорит Джим.11 мая, 17.29— Тут его нет, — отчитывается Биллингс.— А был?— Я с парой ребят у входа пообщался. Говорят, они его не видели. Девушки с каким-то парнем недавно проходили. Но девушки знакомые.Мэдден молчит. Что тут скажешь? Кампус большой. Как его отыщешь? Книжный, кстати, тоже немаленький. Может, Коган до сих пор там.— Хэнк, что мне теперь делать?— Возвращайся к его машине. Если машина исчезла, позвони мне тогда.— Ну извини, старик.— Да ладно, со всеми бывает. — Но скрыть разочарования Хэнк не может. — Как думаешь, он нарочно от тебя ушел?— Я с него глаз не спускал. Глянул на книжку, на секунду всего отвернулся, а его уже след простыл. Как по-твоему, это нарочно?— И что за книга?— Какая книга?— На которую ты отвлекся?— Да фиг ее знает. Что-то про китов. Такие обычно на журнальных столиках валяются. С картинками. Типа, спасите китов.— Спасите китов, значит?— Ага. Чтоб этим китам пусто было.11 мая, 17.43Коган провожает девушек в библиотеку, где они оставили свои учебники. Компания останавливается перед современным зданием, и Коган начинает благодарить их за оказанную помощь и экскурсию. И тут вдруг Гвен просит Кейти оставить их с Тедом наедине. Мол, через минуту ее догонит.Кейти заходит в библиотеку.— Прости, что не предупредила о ее приходе, — произносит Гвен.Она говорит очень мягко, и Тед сразу напрягается. Опять вспоминать прошлое, теперь уже с Гвен, он не готов.— Да что ты, по-моему, очень хорошо, что ты ее взяла, — отвечает он. — Странно было бы, если бы мы с тобой по кампусу вдвоем ходили.— Имей в виду, я никому ничего про нас не рассказывала.— Принято.Коган надеется, что девушка поймет: он отвечает коротко, потому что не желает развивать тему. Гвен намеков не понимает.— Знаешь, я дала ложные показания.Он улыбается.— Что тут смешного?— Ничего. Просто ты так это сформулировала… Очень профессионально.Коган рассказывает ей о том, что как-то раз объяснил ему один пациент. Когда люди качают пиратскую музыку на торрентах, это обычно называется воровством. Однако юристы это преступление определяют как «нарушение авторского права», что звучит совсем не так страшно.— Ладно. Я соврала. Я не сказала твоей адвокатше, что ты мне потом позвонил. Я собиралась. И даже сказала, что ты у меня телефон попросил…— Знаю. Я слушал запись.— И что теперь? Ты меня заложишь? У нас с Марком сейчас все хорошо, а если эта история всплывет… Мы собрались летом пожить вместе.Ах вот оно что, думает Коган. Поэтому ты и согласилась со мной встретиться.— Гвен, мы делаем все возможное, чтобы до суда не дошло. Если дойдет, меня будут судить за непреднамеренное убийство. Ты это понимаешь?— Что, правда, что ли?— Это называется «прогнозируемый ущерб психике». Спроси своего приятеля-юриста, он тебе расскажет. Если они смогут доказать, что я занимался с Кристен сексом, они одновременно докажут, что это преступление привело ее к самоубийству.Проходящая мимо девушка здоровается с ними. Гвен немедленно преображается.— Привет, Стеф. — Она радостно улыбается, словно вокруг полным ходом идет светский прием. — Я сейчас приду. Собираемся, как обычно.И ждет, пока девушка отойдет подальше.— Я помогу, чем смогу, Тед. Не знаю почему, но я не верю, что ты это сделал. Наверное, потому, что видела, как ты с ней возился. Но давай уж тогда соблюдать договоренность. Так будет лучше для нас обоих.— Признаться, я бы тоже предпочел, чтобы никто ничего не узнал.Получается как-то мрачно. Гвен кивает, глядя под ноги. Выражение лица у нее торжественно-печальное. Не так давно точно такое же выражение было и у Кэролин. Гвен ждала от него другого ответа, теперь она огорчена и от этого стала еще красивее. Кажется, что перед Тедом стоит совсем другая девушка. Та Гвен утром спокойно оделась и собрала вещи. Ничего не требуя.— Спасибо, — говорит она. — Хорошо, что мы друг друга поняли. Я пойду, ладно?Вежливая, откровенная, тихая, но страстная, осторожная и обожающая риск, с потрясающим телом, — такой ее знал Коган. Никакой манипулятивности. А теперь, вот, пожалуйста, она тщательно загоняет его в угол, выдавливает из него обещания, которые он дать не готов. По счастью, прежде чем она его все-таки дожимает, у него снова звонит телефон. Прямо можно сказать, сигнал тревоги срабатывает.— Коган слушает. — Он даже не смотрит на определитель.Мужской голос уведомляет, что в фотостудии на Колорадо-авеню его ожидают заказанные им копии документов.— Я ничего не заказывал.— Слушайте, сэр, я не в курсе дела. Тут у меня конверт с вашим именем и номером телефона.— И что внутри?— Вы хотите, чтобы я его открыл?— Да, валяйте.— Вы уверены?— Вполне.Коган слышит приглушенный звук рвущейся бумаги.— Тут сверху надпись: «Анкета для пациента, заполняется при поступлении».Мама дорогая! Беклер! Не может быть!— Тут еще имя, — говорит мужчина.— Крисс Рей?— Да, точно.— Хорошо. Уберите обратно в конверт. Спасибо большое! — Тед убирает телефон в карман.— В чем дело? — спрашивает его Гвен.— Ни в чем. Кто-то ошибся номером.— Точно?— Ага.Коган смотрит на часы, понимает, сколько времени прошло, и резко оборачивается в поисках своей «тени». Он совсем забыл про слежку. Тед вглядывается в толпу вокруг. Мимо в основном идут студенты, группками по два-три человека. Они весело болтают на ступенях библиотеки — точно так же, как сейчас разговаривают и Гвен с Тедом. Проносится мотоцикл, следом еще один. Уже около шести. Начинается час пик.— Мне пора, — говорит Коган и от полноты чувств едва не целует Гвен в губы. — Сделай одолжение, если Джим тебе все-таки что-нибудь расскажет, позвони мне.— Ладно.Он касается ее щеки:— И выше нос! Улыбнись! Все будет хорошо.Глава 35Красные сердечки и лепестки роз11 мая 2007 года, 17.45Джиму никогда не угрожали оружием. Никаким. Ни пистолетом, ни ножом, ни копьем, ни луком, ни стрелами, ни даже бейсбольной битой. Поэтому на заданный вопрос ему ответ искать не надо.— Ну-ка, Пенек, скажи мне, тебе когда-нибудь пушку к башке приставляли?Си-Джей Воткинс и правда стоит позади него, приставив к его правому виску пистолет, вальтер ППК.— Нет, — с трудом произносит Джим, пытаясь высвободиться из захвата, которым Воткинс сдавил ему горло.— И как она тебе? Пушка?— Холодная.— Отлично. Так и должно быть. А теперь, когда мы все выяснили, давай поговорим о том, что происходило в этой комнате несколько минут назад. С чего это ты вдруг разговаривал с мисс Дейтон и этим придурком, до ужаса похожим на доктора, про которого пишут в газетах? Я видел, как они заходили в здание, и угадай, где я их нашел? Прямо на третьем этаже.— Они ко мне… — хрипит Джим.— И чего хотели?— Хотели узнать, не уходила ли Кристен с кем-нибудь в тот вечер.— И что ты им сказал?— Сказал, что все время был с ней.Воткинс сжимает горло Джима еще крепче.— Не ври мне!— Я не вру.Дышать уже совсем нечем.— И не пытайся. Иначе я вернусь и всажу тебе пулю промеж глаз. Понял?— Да.Воткинс наконец его отпускает. Джим падает на кровать, хватает ртом воздух и давится кашлем. В какой-то момент срабатывает рвотный рефлекс, но ничего из Джима не выливается.— Ты как? — Воткинс кажется искренне обеспокоенным. — Извини, пацан, я не хотел сделать тебе больно.— Ты охренел? — Джим с трудом восстанавливает дыхание. — Она что, настоящая?— Конечно. Вполне настоящая пневматика.— Вот урод-то! А выглядит как настоящая.Воткинс любуется пушкой.— Вальтер ППК. Продукт гения немецкой инженерной мысли. Такой пользовались Бонд, Джеймс Бонд, и агенты ЦРУ.— Где ты ее взял?— Отец подарил.— Отец тебе пневматику подарил?— Если точнее, я позаимствовал ее на время. У него коллекция. Он их через Интернет покупает. Копии легендарного оружия.— И что, он не заметил пропажи?— Вряд ли. У него их полно.— Чем, ты говоришь, он занимается?— Недвижимость продает.— Во Флориде?— Во Флориде. В обеих Каролинах. В Колорадо. В Вайоминге. У него везде собственность есть. Хочешь подержать? — Воткинс протягивает Джиму пистолет.Тот качает головой и отворачивается.— Зачем тебе эта хрень?— Ты в Ист-Пало-Альто часто бываешь?— Нет.— Ну вот, если поедешь туда, тебе такая хрень тоже понадобится. Хотя бы пугач.— Зачем тебе туда ездить?— Там такие цыпочки! Всех оттенков шоколада.— Зашибись.— Ты насчет цыпочек не беспокойся особо, Пенек. Ты лучше беспокойся насчет сложившейся ситуации.— И что у меня за ситуация? — спрашивает Джим, зная, что Воткинс все равно ему сейчас все объяснит.Воткинс улыбается, предвкушая атаку.— Что, по-твоему, он знает?Джим размышляет, не соврать ли. Но, едва помедлив с ответом, понимает, что это бесполезно. Воткинс ему не поверит и снова схватит за горло. «Ну и хер с ним, — думает Джим. — Док много знает. Нам конец. Нас скоро накроют. Но это не моя вина. Это не я трахаю все, что шевелится. Это не у меня венера. Так что на, получай»:— Он спросил меня, знаю ли я кого-нибудь с венерическим заболеванием.Поначалу Воткинс просто молчит. Пялится на Джима в полном шоке, а тот про себя улыбается. Наконец Си-Джей взрывается. Сжимает кулак, топает ботинком и орет:— Вот же мудила гребаный!— Не знаю, откуда он узнал, — решает встрять Джим. — Она, в смысле, Кристен, наверное, кому-то все-таки что-то рассказала. Не знаю, короче. Я сказал, что ни о чем таком не слышал. Он вроде купился.— Твою мать! — вопит Воткинс. — Еще что он сказал?— Больше ничего. Спрашивал только, с кем она выходила и у кого венера.— А о чем он первым спросил?— Сначала про венеру.— И каким тоном?— В смысле?— Он злился? Или спокойно говорил?— Просто спрашивал. Он совершенно точно не знает, кто тут замешан. Направление правильное, но он идет на ощупь.Воткинс начинает метаться по тесной комнате, ругаться и разговаривать сам с собой. «Что он знает? Раз такой вопрос задает, значит, много. И еще неизвестно, что ему Пенек на самом деле сказал. Получил он тот ответ, который хотел? Все зависит от того, как этот ответ сформулировал Пенек. Сколько нюансов, твою мать. И сколько, интересно, у меня времени?»И так несколько минут без остановки. Смотреть на это жутко. Ходит туда-сюда, бормочет, чертыхается и размахивает пушкой, пусть ненастоящей, но все равно стремно. Окружающего мира для него не существует. Внезапно Воткинс замирает, потом бросается к Джиму и спрашивает:— И сколько он здесь пробыл?— Не знаю. Минут семь-восемь, не больше.— Он что-нибудь трогал?Джим уже собирается сказать, что нет, но тут же вспоминает.— Да, трогал, — взволнованно говорит он и показывает на фотографию: — Вот ее трогал.Воткинс хватает его за кисть.— Покажи где. Стекло или рамку?Джим не помнит точно. Наверное, и то и другое. Он как-то на этом не концентрировался. Помнит только, что Коган брал ее в руки.— У тебя лупа есть?— Нет.— Вали в книжный и купи лупу.— Сейчас? У меня экзамен на носу.— Не пойдешь сейчас, не будет больше у тебя экзаменов.— Ты это к чему?— Просто я гений, вот к чему! У меня родилась блестящая мысль.— Какая?— Я как-то с одной девчонкой познакомился. Во Флориде. У нее был парень, который в нее жутко втрескался.— И чего?— Он послал ей в подарок пиццу. А на ней всякие клевые штуки.— Какие штуки?— Лепестки роз. И конфеты-сердечки. Знаешь, такие красненькие продают? Сопли в шоколаде, короче.Джим по-прежнему ничего не понимает.— А это тут при чем?— Увидишь. Иди лупу покупать.Глава 36Пицца11 мая 2007 года, 21.24Телефон звонит поздно, около половины десятого. Мэдден вместе с сыном собирает в подвале модель американских горок. И тут в дверь стучит жена и сообщает, что у Хэнка разрывается мобильник. Хэнк выходит, жена протягивает ему телефон.— Инспектор Мэдден? — Голос женский, напряженный.— Слушаю.— Это Саманта Пинклоу, мама Керри. Простите, что так поздно, но вы сказали, если что-нибудь случится, чтобы я вам сразу позвонила.У Мэддена от предчувствия сжимается сердце.— Я вас слушаю, миссис Пинклоу.— Кто-то доставил нам пиццу минут пять назад.— Так… — Мэдден не знает, что и думать.— Ну, во-первых, мы пиццу не заказывали.— А кто доставил, вы не знаете?— Нет. Она просто… ну… появилась.Керри выглянула во двор посмотреть, почему так лает собака. И на коврике перед дверью обнаружила большую коробку с пиццей. Ни записки, ни счета. Только коробка. Они сначала подумали, может, им ее по ошибке доставили.— А пицца-то внутри есть? — спрашивает Мэдден.— Есть. Вот только странная какая-то.— Простите?— Вы не могли бы приехать? Мы ее не трогали. Керри вообще в истерике.— Миссис Пинклоу, что там с этой пиццей?— Там кошмар. Пожалуйста, приезжайте. И поскорее.* * *Минут через десять Мэдден, сидя на корточках, изучает пиццу. Рядом стоит Билл Кройтер, приехавший чуть раньше. Его Саманта тоже вызвала. Мэдден приподнимает крышку шариковой ручкой и заглядывает внутрь. Он много всякого в жизни повидал, но эта штука бьет все рекорды. Действительно пицца, сыр и помидоры, тут спору нет. Только вместо колбасы, грибов или чего там еще кладут поверху, на ней набор предметов из скобяной лавки. Два перочинных ножа, один напротив другого, плоские свечки с воткнутыми в них скрепками, пять осколков стекла разных размеров, розовые лепестки, несколько кучек белого порошка, — скорее всего, моющего средства — и какие-то запчасти компьютера, похоже чипы памяти. Чипы эти взломаны, и содержимое высыпано на пиццу. На коробке название: «Круглый стол». Большая сеть пиццерий.Идея понятна и ему, и Биллу: забудь.— Она не сказала, пицца теплая была, когда ее открыли?— Да нет, ничего такого, — отвечает Билл. — Спорим, ее купили несколько часов назад.Мэдден кивает. Смотрит на пиццу и снова на Кройтера. Вид у мужика взвинченный и одновременно измученный. Под темными глазами огромные мешки. До того как Когана арестовали, он названивал Мэддену каждый день. Все спрашивал, как продвигается дело. После ареста звонить перестал, и Мэдден его уже недели три не видел, если не больше. Ожидание развязки, по всей видимости, тяжело на нем сказалось. Наверное, Билл почти не спит, да и брак его тоже разваливается. Когда брак крепкий, трагедия не разрушает, а только укрепляет семью. Но если в цепочке есть слабые звенья, а похоже, что они есть, брак развалится, и года не пройдет. Тем более все оставшиеся дети уже разъехались из дома. Мэддену его жаль.— Я это заберу, — говорит Хэнк, — и пошлю парней по окрестным пиццериям. Может, мы найдем того, кто ее доставил.— Что-то мне подсказывает, что он платил не кредиткой, — говорит Билл.В дверях появляется Саманта, рядом с нею Керри. Взбудораженная, и глаза припухли от слез.— Привет! — говорит Мэдден. — Перепугалась, да? Ты как вообще?— Ничего, — тихо отвечает она.— Не знаешь, кто бы мог такое сделать?Она качает головой.— Тебя в школе не обижали? Ничего такого не было?Она по-прежнему молчит и качает головой.— Ладно. Мы попробуем найти того, кто ее заказал и доставил.— Я его видела, — внезапно говорит Керри.Все смотрят на нее.— Кого?— Доктора Когана. Несколько дней назад. В книжном возле университета.— Ты его видела? — удивленно повторяет Мэдден. — И он тебе что-нибудь сказал?— Да, мы поговорили.— Поговорили? — у Мэддена глаза на лоб лезут. А он почему ничего не знает?— Ну да, просто побеседовали.— О чем?— Ну, много о чем. О Кристен. О фильме «Афера Томаса Крауна». О том, почему он развелся. И все такое.Она говорит равнодушно, но прекрасно знает, какое впечатление производят ее слова.— Он угрожал тебе?— Нет.— Точно?— Да. Мы совершенно случайно там столкнулись. Он даже сказал, что ему не положено со мной говорить.— Вы считаете, это он? — Кройтер озвучивает то, о чем думают все в комнате.Мэдден отвечает не сразу. Он устал и совсем запутался. Странная какая-то ситуация. Конечно, люди, когда крепко прижмет, еще и не на такое способны. То есть Коган вполне мог бы послать эту пиццу. Только с тем же успехом это могут оказаться школьные приятели Кристен, решившие вот так по-дурацки пошутить. Или, что вероятнее всего, кто-то хотел заставить их думать, будто Коган прислал эту пиццу.— Не знаю, Билл. Но у кого-то мозги набекрень, и это мне жутко не нравится.— Согласен, — отвечает Билл.Глава 37Не хакер, а мать Тереза12 мая 2007 года, 14.06На следующий день Мэдден звонит Бернсу и сообщает, что забрал жуткую пиццу в хранилище улик, потому что Керри из-за этой коробки очень расстраивалась.— Что за херня? — выслушав Хэнка, говорит Бернс. — Думаешь, это он сделал?— Честно?— Ну?— Не похоже это на него. Слишком творческий подход. Но на стекле есть фрагмент отпечатка, и отпечаток явно Когана.— То есть все-таки он.— Может, и так. Только никаких других отпечатков ни на коробке, ни на ножах, ни на чипах памяти. Нет, на коробке парочка есть, но готов поспорить, что это пятерня парня из пиццерии.— То есть тот, кто собирал эту композицию, нарочно оставил там отпечаток?— Чудно как-то, а?— В этом деле с пиццей все чудно.Есть и другие поводы для размышления. За последние сорок восемь часов Коган ни разу не был даже в окрестностях пиццерий «Круглый стол». Накануне вечером он вернулся домой в половине девятого, и после этого Биллингс покинул наблюдательный пост. Правда, на время доставки пиццы они его алиби не зафиксировали, и это плохо.И все-таки какой смысл Когану изготовлять эту жуть? Чего он добивался? Девчонку можно было как-нибудь и попроще напугать. Например, использовать прессу. Уже сейчас в местных газетах появились статейки на эту тему, но крупные издания пока еще эстафету не подхватили. Дупви сказала Кроули, что ее клиент отказался от большой информационной кампании, считая, что она повредит и ему самому, и семье погибшей девочки. Но в какой-то момент им все же придется начать выжигать напалмом землю. «Я из этого сенсацию раздую, если потребуется, Дик», — сказала Дупви.— Может, ее Кройтер доставил? — предполагает Бернс. — Ты об этом не думал?Думал. Но тут возникает тот же вопрос. Что он при этом выигрывает? Больше давления на дока, это да. С другой стороны, если его вычислят, дело вообще развалится. Надо быть сумасшедшим, чтобы пойти на такой риск. Нет, конечно, все может быть, но как-то Мэддену в это не верится.— Ты сейчас где? — спрашивает Бернс.— Перед «Старбаксом» в Менло. Коган там со своими компьютерщиками встречается.— Соседским сыном?— Ага. И с другом его.— Что делают?— Черт его знает. Ноутбук открыли. Болтают. Может, играют во что-то. Отсюда не видно.— И сколько нам еще за ним таскаться?— Недолго, думаю. У меня предчувствие. Уже недолго.— И сколько?Мэдден понимает, на что намекает Бернс. Ему надоело нарушать закон.— В понедельник поговорим с Пасторини и Кроули, ладно? Расскажем им, что накопали, и посмотрим, что они решат.— Хэнк!— Что?— Как считаешь, он все-таки нарочно от Биллингса ушел? Тебе не кажется, что он нас засек?— Явных признаков я не вижу. Но это ничего не значит.— Почему?— Да потому что, похоже, он сам хочет, чтобы мы за ним следили.12 мая, 13.40— Короче, слушайте, — говорит Джош и кладет рядом с ноутбуком конверт. — Она хочет, чтобы вы положили сюда тысячу баксов, я пойду в «FedEx» и отправлю его по почте. Как только она увидит квитанцию на оплату посылки, немедленно начнет взлом.Коган, задрав бровь, разглядывает имя на конверте. Если бы оно не было напечатано, он бы решил, что кто-то ошибся в правописании. Диафонгон Бабдо. Адрес в Мали, в Африке.— Ты чего, серьезно? Я пошлю тысячу долларов кому-то, кто живет в Мали?— Нет, она просто тамошним ребятишкам деньги дает. Типа, спонсор. Эта Бабдо — школьная училка. Ваз говорит, там штука баксов все равно что у нас — двадцать штук. Куча бабок. Вы кому-то реально поможете.— А для себя она ничего не хочет?— Купите ей кофе.— И все?— Все.— Прямо не хакер, а мать Тереза какая-то!— Типа того. Только она атеистка.— Офигеть! — Факт существования столь юного и странного создания поражает Когана до глубины души. — И что, у нее правда получится?— Зайти точно сможет. Она уже пробовала. А вот сможет ли найти нужную информацию — это пока вопрос.Коган оглядывается на столик на другом конце зала. Их виртуальная сообщница, известная ему под простым и понятным именем Ваз (сокращенно от «Вазелин»), сидит рядом со Стивом. Она согласна помочь им украсть информацию. Местный «Старбакс» — самый популярный в округе. Сегодня выходной, так что народу тут еще больше, чем обычно. Деревянные колонны и посетители мешают Теду рассмотреть девушку получше. Маленькая, широкоскулая, в очках в толстой черной оправе, темные волосы забраны в хвостик. Издалека похожа на актрису Жанин Гарофало. Она старше ребят, но всего на год. Учится в одиннадцатом классе.Многие посетители зашли сюда, потому что устали ходить по магазинам, но в основном за столами школьники. У них тут главное место тусовки. Где же его «тень»? Мэдден — да, точно, сейчас дежурство Мэддена — сидит в машине на другой стороне улицы. В огромных темных очках и бейсболке козырьком назад. Пьет кофе и читает газету. И сколько, интересно, он там проторчит? Вернее, сколько они тут проторчат?— А ей за это ничего не будет?Джош смеется:— Да я же говорил. Она даже не со своего компа работать будет. Проследить ее невозможно. Никакого риска.— Зато можно будет проследить за каким-нибудь несчастным, ни в чем не виноватым ламером.— Ламерами. Она будет пользоваться всеми компами, которые есть в зале.В «Старбаксе» доступ в Интернет бесплатный, и у многих посетителей на столе работают компьютеры. В частности, у Когана. Немножко везения — и программа, которую Ваз написала вместе с друзьями, подключится, все время меняя соединение, к базе данных университета, известной своей прекрасной защитой от взлома, и перелопатит истории болезни студентов. Коган заранее выяснил, что они там действительно хранятся.— Надеюсь, ты прав, — говорит Тед.У него тренькает в ноутбуке: пришло сообщение в чате.Ваз написала со своего планшета: «Пальчики щелк-щелк-щелк, дзынь-дзынь, поехали!»— Чего там? — спрашивает Джош.Тед несколько секунд смотрит на экран и печатает:«Диафонгон — это мужчина или женщина?»«Тлк», — приходит ответ, и рядом картинка веселой подмигивающей телочки с большим выменем.Он улыбается, посылает ей смайлик, поворачивает стул так, чтобы Мэдден не видел его рук, и достает десять стодолларовых купюр. Вкладывает их в конверт и передает Джошу.«Он пошел», — печатает Коган.«Оки», — приходит ответ.12 мая, 16.20Через час Мэдден начинает терять терпение. Он уже прочитал две газеты и заодно страниц двадцать романа Тома Клэнси, который Бернс оставил в бардачке пару дней назад. Хэнк смотрит в окно и думает: «Ты ведь знаешь, гад, что я тут сижу. Знаешь и радуешься. Ухмыляешься, глядя в окно. Что ты задумал, сукин кот?»Подождав еще десять минут, Хэнк поворачивает бейсболку козырьком вперед и выходит на улицу размять ноги. Топчется возле витрины ювелирного магазинчика. Потом заходит в дорогой супермаркет и покупает бублик с индюшатиной и чеддером. Эти паразиты уже полтора часа там сидят.Бернс звонит ему на телефон в машине.— Все, с меня хватит, — объявляет Мэдден.— Ты домой?— Сначала кофе себе куплю.— В супермаркете?— Нет, зайду в «Старбакс».12 мая, 15.22Время от времени приходят вести с полей. Ваз пишет коротко, почти шифровками. Эти идиотские послания она явно сочиняет исключительно для собственного удовольствия. Коган, в общем-то, не очень удивляется. В интернет-сообществе о ней все говорили, что она болтушка, но жутко умная.«Ты бл жнт?» — спрашивает Ваз.«Был. Несколько лет назад. Развелся», — отвечает Тед.«И прям нвсту чрз порог перенсл?»«Забыл. А когда вспомнил, было уже поздно».«Я вшл».Это она вошла в систему, спокойно объясняет Джош. Все в порядке.Через какое-то время:«Блин! Не туда. Поезд след. в др. страну».Она вошла в базу данных университетской клиники, а не в базу данных самого университета, где, как заранее выяснил Коган, хранятся истории болезни студентов.Примерно через полтора часа приходит еще послание:«Паркуюсь. Тут офигеть скока. Фигею. Фигеть от офигения разрешается?»Через какое-то время звонит Стив.— Она вошла. Но тут нет никакой возможности искать по диагнозу. Только по фамилии студента.— Тогда берите список, который я вам дал, и ищите по ключевым словам.Тед передал Стиву список всех студентов братства, а в придачу еще кучу медицинских терминов и названий антибиотиков и гормональных препаратов.— Перезвоните мне, если что-нибудь найдете, — добавляет Тед.И тут же замечает стоящего в очереди за кофе Мэддена. Казалось бы, чего удивляться? Но Тед все равно выпучивает глаза.— Чего такое? — спрашивает Джош, заметив испуганное выражение лица Когана.— Ничего.— Я этого парня уже видел.— Ага. Он меня арестовывал.Вот теперь Джош тоже напуган.— Да ладно! Хрен ли он приперся? Сказать им, чтобы сворачивались?— Если бы он хотел нас остановить, он бы уже давно это сделал.Джош снова оглядывается на Мэддена, уже расплачивающегося у кассы.— Хватит пялиться, — одергивает его Тед. — Не обращай на него внимания. Если что, я с ним сам разберусь.— Он что, сюда идет? По-моему, он идет к нам!Мэдден действительно двигается в их направлении. Но тут же останавливается у стойки, берет сахар, ложку и сливки, снова закрывает стакан крышкой, отпивает и опять идет в их сторону. Шагах в пятнадцати от них Мэдден останавливается, делает глоток и смотрит поверх стаканчика. Они с Коганом глядят друг другу в глаза. Лицо Хэнка остается совершенно равнодушным.— Что он делает? — шепчет Джош, глядя в стол.Коган не отвечает. Он изо всех сил старается выдержать этот взгляд. Гляделки продолжаются секунд десять-двенадцать. Наконец Мэдден снова отхлебывает кофе, поворачивается и выходит на улицу.— Расслабься, он ушел.— Он нас видел?— Конечно.— Как думаете, он знает?— Нет. Это он просто мысленное послание передал.— Какое?— Он никому не позволит его дурачить.— Это хорошо или плохо?— Надеюсь, для нас это не имеет никакого значения.«Как дела?» — печатает Тед.«Стп, не тк бстр, кузнечик», — приходит ответ.12 мая, 15.56Поступает несколько ложных сигналов тревоги. Одного студента лечили антибиотиками из списка Когана, но потом оказывается, что не от венерического заболевания. И еще какой-то придурок по имени Фил Данхам подхватил лобковый педикулез, то есть вшей.Они добираются до букв «м» и «н», и Коган уже потихоньку начинает терять надежду. А потом приходит сообщение:«Трихомониаз. Хламидиоз. Ацитромицин. Подходит?»Бинго. Кажется, нашли.«Как зовут?» — пишет Коган.Вместо ответа звонит телефон.— Тед! — Стив аж запыхался.— Чего?— Это Джим. Джим Пинклоу. Брат Керри.— Да ну. Шутишь?— Нет. Сейчас пришлем скриншот. Она тебе его потом распечатает.Вот сучонок! Ясный пень, он не видел, чтобы она с кем-нибудь уходила. Потому что он сам с ней уходил.— Тед, ты там?— Ага.— Остальных будем смотреть?— Нет. Вываливайтесь. И мотаем отсюда.Глава 38Орать шепотом17 февраля 2007 года, 23.12Может, его имя и было в списке первым, но трахнул-то он ее вторым. Воткинс предложил уступить ему свое место, но Джим был не готов. Не стояло у него. Это его и погубило. Иногда Джим думает, что, если бы он пошел первым, может, эта скотина вообще бы Кристен не тронула. И тогда все еще можно было бы исправить. Но Воткинс был первым.Больше всего ему запомнился голос Воткинса. Сразу после того, как Джим кончил. Воткинс не кричал. Он орал шепотом.— Соберись, чувак! — Си-Джей встал рядом с ним на колени, в неприятной близости от его лица. — Ты чего тут, в обморок падать собрался?Джим сидел на полу, прислонившись к кровати Воткинса и закрыв глаза руками. В одной рубашке и носках. Над ним лежала Кристен. Без сознания. Джиму ее было не видно, но он и так знал, что там, на постели, большое пятно крови.Джим приподнял голову и посмотрел на Воткинса. Накатила тошнота.— А когда ты Бекки Гофман отымел, тоже столько крови было?«Отымел» получилось как-то обвиняюще. Воткинс даже обиделся.— Нет, мудила. Столько крови не было. Но может, ей кто-то другой уже целку порвал?— Ты думаешь?— Да какая разница? Надо ее отмыть и выставить отсюда. Давай, поднимайся, хватит сопли жевать!Воткинс схватил его за грудки и поднял с пола.— Иду, иду, — ответил Джим.— На, — Воткинс открыл маленький холодильник и протянул Джиму бутылку минералки, — хлебни. — Потом достал из ящика стола пузырек с аспирином и еще какой-то, без наклейки. — И запей вот это.— Это для чего?— Чтобы в башке прояснилось.Джим оделся, выпил таблетки, и тут вдруг Воткинс схватил его за горло. И впечатал в стену.— Если ты меня утопишь, Пенек, из-за того, что ты такая нюня, я от тебя мокрого места не оставлю. Ты понял? Я тебя убью. Я из-за такой ерунды в тюрягу садиться не желаю.— Не буду я тебя топить, — прохрипел Джим, и Воткинс ослабил хватку. — Не буду.— Я знаю, — приятно улыбаясь, ответил Воткинс. — Теперь давай-ка, ищи ее белье. А я выйду на минуточку. Никому не открывай, я постучу три раза.Воткинс подошел к двери, снял с крючка большое синее полотенце, выглянул наружу и выскользнул в пустой коридор.Джим быстро отыскал ее белье. Оно валялось на полу между столиком и кроватью. Джим подобрал лифчик и трусики, скатал их в комок и зажал в кулаке, не зная, что еще с ними делать. На полу по-прежнему гремел магнитофон, «The Chemical Brothers», технобит. Джим хотел было его выключить, но решил, что Воткинс разозлится. Джима снова затошнило, и он сел в кресло в углу.Как же это вышло? Как такое могло получиться? Только что они играли в «бутылочку». Воткинс задавал ей глупые вопросы. Она показала на него пальчиком и сказала: «Тебе? Да тебе лет тридцать, наверное». И все же она наклонилась к нему, и Джим изумленно наблюдал, как они присосались друг к другу. Он даже улыбался, хотя на самом деле ужасно расстроился.А потом была его очередь. Она подошла к нему и почти упала рядом с ним на кровать. Джим помог ей лечь поудобнее, а она наклонилась и поцеловала его. Поцелуй был мокрый и пьяный. А потом она отрубилась. Воткинс заржал и сказал:— Гляди-ка, Пенек, да ты титан!Почему Джим не остановился в тот момент? Почему зачарованно смотрел, как Воткинс стаскивает с Кристен одежду? Как он входит в нее? Почему, когда Си-Джей уступил ему место, послушно снял штаны и забрался на кровать?Правда, он старался, чтобы все выглядело, как обычный секс. Смешно, конечно, но Джим даже ее поцеловал. И погладил по лицу. Как будто все по-настоящему. На секунду Кристен открыла глаза, и Джим и правда поверил, что у них любовь. А потом где-то рядом заржал Воткинс.— Эй, Казанова, ты чего делаешь?Джим сначала никак не мог войти, и Воткинс смазал ее каким-то гелем. Джим поднатужился и попал. Он ее трахал. Все должно было быть совсем не так. Но было именно так. Он трахал Кристен.Воткинс трижды постучал в дверь. Джим вскочил и отпер замок. Воткинс проскользнул в комнату и снова заперся. Он намочил половину полотенца, но Джим решил, что так они пятно не отмоют. Тут нужна химия посильнее. «The Chemical Brothers».— Значит, так, — сказал Воткинс. — Я ее сейчас отмою. Проверь, чтобы у нее на одежде не осталось пятен крови. Ни капельки. Все понял?Воткинс зажег лампу на прикроватном столике.— А с простыней что делать будем? — спросил Джим.— Не парься. С этим я потом сам разберусь. Сначала надо ее отмыть и выставить вон.Глава 39Как правильно подавать мяч13 мая 2007 года, 12.05Воскресенье. Полдень. Мэдден поначалу не замечает посетителя, занявшего место на скамейке зрителей. Он слишком сосредоточился: его сын вот уже две игры подряд никак не может правильно подать мяч с первой попытки. В лучшем случае с двенадцатой. Не то чтобы все мимо, но за круг вылетает постоянно. И сегодня у него получается не лучше. Мэдден расстроен: всякий раз, как он что-нибудь говорит сыну, даже хвалит или подбадривает, тот словно съеживается, и выходит еще хуже. Мальчишка бросает слишком сильно, почти вверх, или, наоборот, мяч летит в грязь, Мэддену под ноги.— Держи левый локоть и плечо повыше.Чико поворачивается на голос. Единственный зритель стоит у первой базы, сунув руки в карманы.— Что?Парень выходит из-за ограждения и идет мимо судейского места. И тут Хэнк наконец узнает его.— Когда бросаешь, — говорит Коган, — локоть и плечо повыше задирай. У тебя левая сторона опускается. Ну-ка, давай еще раз.Чико послушно бросает снова, на этот раз внимательно следя за своими движениями. И все равно мяч летит высоко и мимо площадки.— Ну вот, видишь, ты опять то же самое делаешь. — Коган подходит поближе. — Давай покажу, как нужно. Вы не возражаете?Мэдден и рта раскрыть не успевает, а Чико уже стаскивает перчатку и отдает ее Когану вместе с мячом. Тед встает прямо перед мальчиком.— Значит, так, выпрямись и расслабься. Старайся стать повыше. Головой не верти. Ось симметрии по центру. Теперь отступи шаг назад под углом сорок пять градусов влево.Мэдден ошалело наблюдает за этой сценой, не веря своим глазам. Голос Когана гипнотизирует. Все движения Тед выполняет медленно, подчеркивая каждую деталь. Ставит стопу параллельно краю резинового коврика площадки, опускает левую кисть к правой лодыжке. Потом начинает повторять то же самое быстрее, комментируя все этапы:— Главное, помни, сначала двигается нижняя часть тела. Бросай всегда с дальнего конца коврика, так тебе лучше видно отбивающего. Перемещайся вверх-вниз, направо и налево, чтобы сбить отбивающего с толку.Коган сначала просто показывает и подает мяч только на третьей попытке. Чико ловит. Каждый следующий раз Коган бросает мяч сильнее. Под конец скорость становится нормальной, только все мячи ложатся куда надо.На десятый раз он поворачивается и спрашивает у Чико:— Кто твой любимый питчер?— Мэддокс, — быстро отвечает Чико.— Да, он классный. А я любил Сивера. Тома Сивера.И тут Коган прикрывает рот бейсбольной перчаткой и что-то шепчет мальчику.— Папа, готовься! — кричит Чико. — Он сейчас тебе подаст.Мэдден не успевает возразить. Коган размахивается, подает, и мяч уже в перчатке. Хэнк бросает мяч обратно, сердито глядя на Когана. Как он смеет так вести себя при сыне? Мэдден приседает чуть пониже и выставляет перчатку точно перед собой.Ба-бах! Коган попадает точно в цель.Мячи ложатся в перчатку один за другим, бах, бах, бах. Мэдден и слова сказать не успевает между бросками. У Когана сосредоточенное выражение лица, одновременно возбужденное и спокойное. Он и в самом деле увлечен игрой. Подает по-настоящему.Бросив около дюжины мячей, он отдает перчатку Чико, чтобы тот сам попробовал. Мальчик повторяет движения Когана. Бросает чуть выше, чем надо.— Отлично, — говорит ему «тренер», — теперь еще раз повтори про себя все, что я сказал, и потом выброси из головы все инструкции.Чико секунду смотрит вверх. Потом собирается и начинает движение. Бах! Мяч ложится точно в перчатку отцу. Мэддену даже бегать за ним не пришлось.— Ты молодец, — говорит Хэнк и бросает мяч обратно.Вторая подача проходит точно так же. И третья. Из следующих десяти восемь попадают точно в цель, а два проходят достаточно близко, чтобы отбивающий по крайней мере замахнулся и попытался ударить битой.Чико решает, что этот урок он уже выучил, и просит Когана показать, как подавать «витой».— В другой раз, — отказывается Коган. — Мне надо с твоим папой поговорить. Но я тебе все запишу, чтобы ты не забыл.Тед вынимает конверт и начинает писать на его обороте. Он похож на тренера, решающего, не произвести ли замену питчера. Мэдден подходит ближе, отдает сыну перчатку:— Иди посмотри, как твоя сестра играет. Мне надо с доктором Коганом поговорить.— Пап, там же еще не началось!Действительно, на дальнем конце поля девчонки выстроились в ряд и по очереди подают мяч отбивающему — разогреваются. Свисток прозвучит только минут через пять.— Чико, я последний раз говорю. Поблагодари доктора Когана и шагай.— Спасибо большое, доктор Коган!— Не за что!Мэдден ждет, пока сын отойдет подальше, а потом спрашивает:— Откуда вы знали, где меня искать?Коган поднимает руку:— Сейчас, секундочку. — Он продолжает писать, потом протягивает Мэддену конверт: — Вот, возьмите. Там написано: «Как правильно подавать мяч, 4 шага». И все четыре шага подробно расписаны.— Спасибо! — бурчит Мэдден.— Сколько ему?— Одиннадцать.— У него хороший бросок.— Да, его тренер тоже так говорит.— А тренер ему показывал, как правильно бросать?— Да нет. Не так, как вы, это точно. Вы, видимо, профессионально играли?— Давно. Еще когда в колледже учился.— Спасибо! У него никак не получалось в последнее время.— Да что вы! Я был рад помочь.Они неловко молчат.— Так вы мне не ответили. Что вы здесь делаете?Коган улыбается:— Я следил за вами от церкви. Приехал сказать, что все кончилось, инспектор.— Простите, не понял?— Ваше обвинение развалилось. Не знаю, кто так на вас давил, чтобы вы меня прижали, прокурор или отец девочки, но я теперь полностью оправдан. Вы упустили несколько важных деталей.— Я знаю.— Правда?— После того как вы провернули этот фокус в бесплатной клинике, мы поняли, что искать. На следующий день после происшествия Кристен обращалась туда.Коган ужасно удивлен. Мэддену даже приятно становится.— То есть вы в курсе, что она подхватила венерическое заболевание?— Нет. Пока нет. Мы еще не запрашивали ее историю болезни. Если честно, нам хотелось посмотреть, что вы будете делать с добытой информацией. А уж потом действовать.Коган смеется:— Значит, собирались просто сидеть и ждать? И сколько же?— Недолго.— Но я бы успел уже вляпаться в какую-нибудь неприятность.— Мы же не знали, что вы задумали. Может, вы что-то пытались скрыть. Скажите, как вы узнали, что ее лечили от венерического заболевания?— Мне Керри сказала.Вот теперь мяч ударил Мэддена точнехонько в грудь. Такое, во всяком случае, у него было впечатление.— Керри?— Ну, не так прямо. А, кстати, вот что еще. Я знаю, кто это сделал. У меня есть доказательства. Насильник — Джим Пинклоу. У вашего главного свидетеля те же диагнозы.— И какие же это доказательства?— Они в конверте. — Коган показывает на тот самый конверт, на обороте которого он написал инструкцию для Чико. — Там результаты его обследования. Кристен обратилась в клинику под вымышленным именем, но если вы немножко покопаетесь в этой теме — хотя я понимаю, что вы, ребята, ужас как заняты слежкой за мной, — то сможете сложить два и два.Мэдден открывает конверт. Внутри три листочка. На первом — выписка из истории болезни Джима с упоминанием диагноза «хламидиоз». На других двух страницах — история осмотра Крисс Рей в бесплатной клинике. Дата рождения изменена, и получается, что на момент обращения Кристен было семнадцать, а не шестнадцать лет. Указаны две даты обращений, первая — на следующий день после происшествия, вторая — ровно через две недели после этого. Диагноз совпадает. В остальной медицинской абракадабре Мэдден разобраться не может.Страница первая:Пациентка, белая, возраст — 17 лет. Обратилась для гинекологического осмотра. Сообщила, что накануне вечером впервые вступила в сексуальную связь. Контрацептивами не пользовалась. Обратилась на 14-й день менструального цикла. В анамнезе спленэктомия, проведенная 6 месяцев назад. Жалобы на кровавые выделения и вагинальные боли. Пациентка просит назначить ей экстренные гормональные средства контрацепции.Результаты осмотра:АД — 116/78, пульс 88, темп. 36,7.Гинекологический осмотр:Мелкие (2–3 см) кровоизлияния на слизистой вагины и в промежности. Наружные половые органы и вагина слегка отечные, небольшая эритема, серьезных повреждений не обнаружено. Целостность девственной плевы нарушена. В вагине обнаружен серрозно-геморрагический дренаж, разрывов нет. Шейка матки рыхлая. Матка не увеличена, ненапряженная. Придатки не увеличены, не напряжены.В мазке: эритроциты — умеренно, лейкоциты — мало, грибковые инф. — нет, трихомонадии — нет, сперма — небольшое количество, сперматозоиды подвижные, неприятного запаха нет.Анализ мочи на беременность — отр.За исключением отечности и кровоизлияний, других нарушений не обнаружено. Девственная плева нарушена. Пациентка факт изнасилования отрицает.Назначения: показано назначение средств экстренной гормональной контрацепции (Овралл — 2 т. немедленно, 2 — через 12 ч.). Побочные эффекты пациентке разъяснены. Биохимия мазка. Анализы на венерические заболевания, в особенности хламидиоз. Проведена беседа о необходимости использования презервативов. Предложен курс психотерапии в связи с возможной психологической травмой (насилие не осознано?). Рекомендован повторный осмотр через 2 недели, повторная диагностика венерических заболеваний и тест на беременность.Страница вторая:Повторный прием:Жалобы на вагинальные боли и воспаление слизистой, небольшие выделения. Затруднения мочеиспускания, боли в животе и тазовой области не подтверждает.При осмотре кровоизлияний в области промежности не обнаружено. По-прежнему наблюдается небольшая эритема, трещин и повреждений нет. Отмечаются небольшие пенистые выделения и эритема вагины. Шайка матки не увеличена, не напряжена. Матка не увеличена, не напряжена.В мазке: эритроциты — умеренно, лейкоциты — умеренно, трихомонадии — есть, грибковая инф. — не обнаружено. Анализ мочи на беременность — отр.Диагноз: трихомонадный вагинит? Цервицит. Хламидиоз.Назначения: ацитромицин 2 мг, анализы на венерические инфекции, в особенности хламидиоз, повторить.Мэдден заканчивает просматривать бумаги и спрашивает Когана:— Был еще один осмотр. Где его запись?— У меня ее нет.— А эти как ты добыл?— Это неважно. Важно, что ты теперь будешь делать.— Ты знал, что я за тобой слежу, когда сидел в «Джоаниз» с адвокатшей?— Может, и знал. А что?— То есть адвокатша тоже в курсе?— В курсе чего?— В курсе этой твоей дурацкой шутки со статьей про меня?— Нет, не в курсе. И про эти документы не в курсе. Но я ей скоро расскажу.— Так о чем тогда ты с ней разговаривал?— Когда?— Когда показывал ей статью?— О твоем предубеждении.— Каком предубеждении?— Предубеждении в этом деле. Против меня.— Не понимаю, о чем ты.— Инспектор, к тебе приставал врач.— Он не приставал ко мне. Он меня изнасиловал.— Примерно это я и имею в виду.Мэдден разъяренно глядит на Когана. Внезапно накатывает приступ паранойи. Ему кажется, что доктор его специально загоняет в ловушку. Может, он с микрофоном пришел?Хэнк с трудом подавляет желание вмазать Теду.— И давно у тебя эти бумаги?— Недавно.— А ты пиццу любишь?— Чего?— Это ты послал Керри пиццу два дня назад?— Пиццу? На фига мне ей пиццу посылать?Похоже, он и правда удивлен. Как-то уж слишком натурально у него вышло.— Ей доставили пиццу. А до этого ты с ней встречался и разговаривал.Коган пожимает плечами:— И чего, она отравленная была?— Да нет, не совсем.— Тогда я вообще ничего не понимаю. Зато я знаю, что завтра в девять утра у меня назначена встреча с адвокатом. Я передам ей эти бумаги. И если вы не снимете обвинение против меня в течение двадцати четырех часов, то мы все сольем прессе. Думай, инспектор. До завтра.— Доктор! — кричит ему вслед Мэдден.Тед поворачивается:— Что?— Никто на меня не давил. И нет тут никакого заговора.Коган улыбается и задумчиво ковыряет ботинком землю.— Знаешь, инспектор, мне попадались очень тяжелые пациенты. Не в медицинском смысле. С ними тяжело было договориться. Были такие, от которых меня прямо тошнило. И все равно я их лечил. И хорошо лечил.— Да не охотился я на тебя! И не мстил! Это ж было сто лет назад.— Может, и так. Но я тебе с самого начала не понравился.— Как ты и сказал, это не имеет никакого значения. На работу это не влияет.Коган снова улыбается, на этот раз уже шире:— Хорошего дня, инспектор.Глава 40Паршивое дело13 мая 2007 года, 21.30Во время футбольных матчей в «Гусе» по воскресеньям полно народу. Если же игры нет, то после девяти в зале остаются лишь несколько безнадежных холостяков лет по сорок с гаком и дымящие как паровоз женщины, которые каждые полчаса выходят на улицу покурить. Мэдден в эту теплую компанию как-то плохо вписывается, хоть у него уже и галстук развязался, и волосы растрепались.— Я вообще-то не часто хожу в кино, — растягивая слова, громко говорит Хэнк, — но вот сегодня мне один фильм вспомнился.Они с барменом Эдди затеяли игру. Эдди ирландец, весьма обходительный, чуть за сорок и уже почти совершенно лысый. Посетители припоминают цитаты из фильмов, а Эдди должен угадать, что это за фильм. К сожалению, сейчас очередь Мэддена.— «Хьюстон, у нас проблема», — говорит он.— Ну-у, так неинтересно, — тянет пергидрольная потасканная блондинка Пегги, сидящая на табурете рядом с Хэнком. В глубоком вырезе футболки на левой груди виднеется татуировка мультяшного дьяволенка. А еще Пегги обещала Хэнку, что, если он будет себя правильно вести, она ему и другие свои татуировки покажет.— «Аполлон-13», — говорит Эдди.— Да, хороший был фильм, — хрипло смеется Пегги. — С Томом Хэнксом. Ему пришлось жутко похудеть перед съемками «Выжившего».— Привет, Хэнк!На плечо ложится тяжелая рука. Мэдден оглядывается и видит Пасторини.— А, привет, Пит! Тут у нас импровизированная отвальная по случаю моего выхода на пенсию.— Двадцать четыре года херней страдал. Хватит уже! — говорит Пегги.— Четырнадцать, — поправляет ее Хэнк.— Ох, простите, пожалуйста, — ржет она в ответ. — Я все перепутала. Это моему бывшему было двадцать четыре. Бесперспективная скотина. Но в постели очень даже.— Ну еще бы! — Мэдден поднимает стакан.Блондинка игриво прижимается к инспектору.— Эдди, сколько он выпил? — спрашивает Пасторини.— Это уже пятый.— Да он трезвый совсем, — ухмыляется Пегги.— Наоборот, уже сильно поддатый, — возражает Эдди. — Я как раз хотел ему такси вызывать. А он сказал, что вы сюда приедете.— Пошли, Хэнк! Нам надо поговорить, — зовет Пасторини.Мэдден вдруг замечает, что старший инспектор одет в велюровый адидасовский спортивный костюм, словно хипхопер какой-нибудь. Начальник почему-то тянет его за локоть, пытаясь стащить с табуретки.— Йо, чувак, а где ж твои цацки? Тебе только цацек к костюму не хватает.— Хэнк, на два слова.— Эй, слоняра, осторожнее! Он же хромой, — предупреждает блондинка.— Я в курсе. Заткнись, а то я тебя тоже хромой сделаю!— Какие мы нежные! Ты чего, кофеина перебрал?Мэддену удается наконец слезть с табуретки, не без помощи босса, конечно.— Знаешь, Пит, я надрался, — раскачиваясь, серьезно сообщает Хэнк.— Да что ты? Не может быть! Эдди, принеси нам парочку банок диетической колы, ладно? Льда не надо.Пасторини ведет Мэддена к столу и аккуратно пристраивает на диванчик. Эдди приносит две огромные пивные кружки с колой.— Пей, — командует Пасторини. — И покажи мне эти документы.Мэдден отхлебывает колы. На вкус она гораздо лучше пива.— Что случилось, Хэнк? С утра все было нормально. Ты сказал, у тебя даже есть его отпечаток на осколке стекла.Мэддена накрывает волна тошноты — то ли от выпитого пива, то ли от того, что он вдруг вспомнил события сегодняшнего дня. Он закрывает глаза, потом открывает и таращится на инициалы и бессмысленные слова, вырезанные на столе. Особенно его поражает надпись «мочилово». Это к чему? Кто кого мочит?— Не надо было так близко к сердцу все принимать, Пит, — бормочет Мэдден. — Я себе обещал, что не буду. И все-таки переживал. Говно я, а не коп.— Хватит.Мэдден откидывается на спинку диванчика, сражается некоторое время с карманом штанов, наконец вытаскивает сложенный втрое конверт и протягивает его Пасторини. Пасторини внимательно изучает надпись и удивленно читает:— Как правильно подавать мяч, 4 шага.— Не, ты внутри посмотри.Пасторини вытаскивает листки. Пока он проглядывает их, Мэдден допивает колу.— Как он их достал? — спрашивает старший инспектор.— Я же тебе сказал. Не знаю. — Мэдден обводит пальцем букву «Б» в слове «Боб». «Боб + Лиз». Интересно, где сейчас эти Боб и Лиз?— Хэнк!Мэдден поднимает голову:— Чего?— Что он тебе сказал?— Сказал, что я не инспектор, а говно. И главное — он ведь прав!— Хэнк, я этого не слышал. Ты пьян и городишь ерунду.— А ты послушай. Я тебе говорил, что в этом деле все не так. С самого начала говорил. Паршивое дело. А ты меня не слушал. Ну вот, теперь мне конец.— Ты преувеличиваешь.Мэдден печально качает головой:— Она забыла. Вылетело из головы.— Что?— Так мне Керри сказала. Я ее спросил, чего она мне-то не рассказала про Кристен. Про то, что та посоветовала. Что Когану надо сходить к врачу. «Я забы-ы-ла. Столько всего навалилось, вот у меня из головы и вылетело». — Он передразнивает ее тоненьким противным голосом. — «И вы же меня об этом не спрашивали»! И она права! Нет, ну не кретинизм, Пит, а? Я ее не спрашивал, это правда. Знаешь почему?— Из-за дневника, — отвечает Пасторини. — Ты мне уже говорил.Мэдден икает, заглядывает в кружку, обнаруживает, что она пуста, и тянется к кружке Пасторини.— Вот теперь я понимаю, почему тебе это пойло так нравится. — Он залпом выпивает половину. — Очень бодрит.— Ладно, Хэнк, давай подведем итоги.— Давай.— Что у нас есть? Есть куча улик, добытых незаконным путем. Есть пострадавшая, дневнику которой, оказывается, нельзя верить. Есть съехавший крышей инспектор, решивший, что он не коп, а говно. И есть главный свидетель, вполне вероятно занимавшийся сексом с жертвой. Которая при этом была в отключке.— Вроде так. — Мэдден весело поднимает кружку, словно произносит тост. — Дело наше сильно запаршивело. Псина нам с тобой шелудивая какая-то попалась. Может, пристрелим, чтоб не мучилась?— Ну уж нет.На поясе Мэддена начинает вибрировать телефон. Он смотрит на экран и протягивает мобильник Пасторини.— Это жена звонит. Поговори с ней сам, а? Я сейчас не в кондиции. А она уже два раза звонила.Пасторини берет трубку.— Мария, это Пит. — И через секунду: — Нет, я его таким еще ни разу не видел. Ну ничего. Доставлю в целости и сохранности. Не переживай.Он возвращает телефон Хэнку и продолжает:— Короче, мы отходим на исходную позицию. Ничего не изменилось. Просто нам заново нужно вычислить придурка.— Придурок — это я.— Нет, не ты. Вот он — наш главный придурок. — Пит показывает Хэнку выписку из истории болезни Джима.— Может быть. Но теперь все вообще запуталось. Я навалял такого! Кроули нас с говном съест, когда увидит, что в газетах напишут. Не, я уже не выплыву.— С Кроули я сам поговорю. А ты пока сделай так, чтобы мальчишка признался.Мэдден смеется:— Я думал, это у меня интоксикация.— Я серьезно.— Ты просто не понимаешь. Мы никогда концов не найдем. Они слишком глубоко спрятаны. В этом деле дна нету.— А мы девчонку заставим с нами сыграть. Будет еще одна «шире ширинку».— Это ж ее брат! С ума сошел?— Ладно, тогда дока подключим. — Пасторини быстро осознает свою ошибку. — У него шкурный интерес. Хочет сорваться с крючка — пусть сначала поработает.Мэдден обдумывает это предложение. Он и раньше его обдумывал, еще когда трезвый был. И оно ему не понравилось. Теперь он пьян, а предложение все равно ему не нравится.— И что? Как он заставит сопляка сознаться?— Это уж я не знаю, — отвечает Пасторини. — Ты уж как-нибудь сам придумай. Он ведь тебя в этом деле обскакал? Значит, умеет людей раскалывать. Ладно, допивай и пошли.Глава 41Дневник Барта[49]15 мая 2007 годаТому, кто это читает.У меня назначена встреча с доктором Коганом в парке рядом с «Линейным ускорителем». Подходящее место. С той ночи я постоянно чувствую себя ядром, которое расщепили, а собраться обратно в единое целое у меня не получается.Вчера позвонил доктор Коган и сказал, что он хотел бы поговорить со мной наедине. Что-то у него такое есть, что он хочет мне показать. И это не телефонный разговор. Уж не знаю, что у него там есть, но наверняка ничего хорошего. Мы с Воткинсом обсудили ситуацию и решили — надо с ним встретиться. Если он начнет меня обвинять, буду все отрицать. Воткинс сам предложил встретиться с Коганом в парке.Этой ночью я почти не спал. Первый экзамен в четверг, а я так устал, что совсем не подготовился. Из-за доктора Когана переживать нечего. С ним-то я справлюсь. А вот Си-Джей и вправду достал. Он меня чуть не удушил недавно. И продолжает постоянно наезжать. Эта психологическая пытка тяжелее всего. До него вообще не доходит, что мне надо заниматься. Что бы он мне ни сделал, экзамены я провалить не могу. Не могу, и все.Вот поэтому у меня плохое предчувствие насчет сегодняшней встречи. Вот бы все прошло гладко! Но поводов для оптимизма мало. Если случится что-то плохое, пожалуйста, откройте папку «Симпсоны». В папке «Сезон 3» лежит папка «Дневник Барта». На самом деле это мой дневник. На все вопросы он не ответит, но вы хотя бы поймете, как я раскаиваюсь и как дорога мне была Кристен. Несмотря на то, что она погибла из-за моего дурацкого самомнения.Искренне Ваш, Джим ПинклоуГлава 42Ради победы команды15 мая 2007 года, 9.40Перед зданием торгового центра «Шерон Хайтс», а точнее, перед входом в банк «Веллс Фарго» стоит белый минивэн. В машине сидит техник и выполняет первую за сегодняшний день проверку связи.— Солнце жарит, — говорит Мэдден, ожидая заключения техника. — Значит, пусть идет в темных очках с микрофоном в дужке.Хэнк кивает на левую полку, на которой лежит несколько пар солнечных очков в толстой оправе и рядом — полупустая кружка с кофе. На всех очках дужки из неопрена.— Модель, конечно, не самая модная, но ты можешь просто повесить их на ворот. Если солнце будет бить в глаза, надевай, не стесняйся. Как солнечные очки они тоже работают.Мэдден объясняет Когану, что передатчик подхватит звук с расстояния в пятьсот метров, но они припаркуются ближе. Еще один передатчик они присобачили к скамейке, так что, если Когану удастся держаться где-нибудь поблизости, они гарантированно не упустят ни слова. Хорошо, что сегодня ветра почти нет.— Мы на тебе этот трюк уже пробовали, так что ты в курсе, — извиняющимся голосом говорит Мэдден. — Удивление долго не проработает. Он быстро сориентируется и замолчит. Важно расколоть его в первые тридцать секунд.Коган кивает, вспомнив тот подстроенный телефонный разговор с Керри.— Хочешь, пройдемся еще раз по сценарию? Или ты все запомнил?— Запомнил, нормально, — отвечает Коган.— Ладно. Мистер Бернс, как я уже говорил, будет выгуливать собаку у питьевого фонтанчика.Мэдден показывает Когану собственноручно нарисованный на клочке бумаги план парка. Тремя крестами в центре отмечена та самая скамейка. Крестик в кружочке отмечает положение Бернса. Фонтанчик обозначен квадратиком. Еще три обычных крестика отмечают положение других скамеек в парке. Себя, находящегося за пределами парка, Мэдден тоже обозначил крестиком в кружочке. Технически они с Бернсом будут находиться примерно на одном расстоянии от скамейки, но Бернс будет гулять у всех на виду, а Мэдден — сидеть в минивэне за деревьями и кустами.— Чересчур близко — тоже плохо, — продолжает Мэдден, — но ты его будешь видеть. Если все будет нормально, его помощь не потребуется.— А если у вас не идет звук, он поднимет собаку на руки?— Да.— И какая у него будет собака?— Не знаю пока. Маленькая. И белая.— Это служебная собака?— Нет, карманная. Он ее у девушки позаимствовал.— То есть от собачки проку не будет?— Не будет. Но она дрессированная.— Ну, значит, так, — техник протягивает Когану очки, — у нас вроде все готово. Держи. Мы их еще раз протестируем, когда ты поближе к месту подойдешь.Коган засовывает передатчик за шиворот рубашки и вешает очки на ворот.— На кого я похож? — спрашивает он Мэддена.— На себя. Чего мы и добивались, — отвечает тот.* * *До встречи остается еще пятнадцать минут, и Коган проводит их, сидя в машине и болтая с Кэролин. Говорит он в основном о будущем.— Ты о чем думаешь? — спрашивает его Кэролин.— О том, как поведет себя начальство в больнице. Конечно, они все равно могут меня выдавить. Но если уж уходить, то уходить на своих условиях.— По-моему, сейчас не время об этом беспокоиться.— Как думаешь, что она сделает, когда узнает?— Кто?— Керри.— В смысле, изменит ли она показания? Это зависит от того, насколько она уверена в том, что видела тебя. Ей предстоит теперь много общаться с психологами.— А если она будет продолжать настаивать?— Да сколько угодно. Дело-то против тебя развалилось.— А ты как бы отреагировала?— На что?— Если бы оказалось, что ты спала с кем-то, а ничего не помнишь?— По-моему, маловероятно, что Кристен ничего не подозревала. Скорее всего, именно поэтому она и покончила с собой.— Давай представим, что ты об этом не знала. Такое бывает.— Тогда мне было бы очень трудно доверять людям. В особенности парням. Мне и сейчас это непросто, а так было бы еще раз в десять сложнее.Тед кивает.— Чего ты переживаешь? — спрашивает Кэролин.— Просто я так сконцентрировался на том, чтобы добиться цели, что не подумал о последствиях. О том, что будет, если все получится.— Ты сначала добейся, а потом уж будешь рефлексировать.— Значит, ты на меня не злишься?— Мы с тобой живем с разной скоростью. Ты жмешь на газ, а я торможу. Потом я жму на газ, а ты останавливаешься. Это жизнь.— Глупо как-то, а? — Тед улыбается.— Я бы добилась оправдания. Я же тебе обещала.— Мне нужно было не просто «за недоказанностью».Теперь уже Кэролин смеется.— Ты чего?— Послушать нас со стороны — мы вообще полный бред несем. Я обещаю тебя отмазать. Ты говоришь, тебе нужно не просто «за недоказанностью».Они снова смеются, теперь уже вместе. От всей души. И тут Коган вспоминает про очки.— Е-мое! А микрофон работает?Кэролин в ужасе смотрит на него. Через секунду открывается дверь минивэна, Мэдден выходит на улицу и стучит в окно их машины. Коган опускает стекло.— Работает, работает, — говорит Мэдден. — Мы все слышали. Мисс Дупви, мы начинаем. Пойдемте со мной, пожалуйста.* * *С самого начала все идет не так. Звук пишется, но Джим появляется совсем не с той стороны, с какой они ожидали. Парк почти круглый, по периметру проходит дорожка для роллеров и велосипедистов, в центре — асфальтовый пятачок с фонтанчиком, который с воздуха, наверное, выглядит как глаз циклона. Войти можно с любой стороны, но большинство входит с двух прилегающих улиц. Одна из них — четырехполосное шоссе, ведущее в горы, любимый маршрут байкеров. Джим появляется со стороны велосипедной дорожки, идущей параллельно улице. Там много деревьев, и потому эта часть парка особенно нравится собачникам.Коган замечает Джима и машет ему. Пацан не двигается с места и знаком подзывает Теда к себе. Некоторое время каждый убеждает другого подойти. Наконец Коган нехотя покидает укрепленную позицию у центральной скамейки.Слева он видит Бернса, выгуливающего собаку. Собака обнюхивает какую-то дрянь под кустом. Коган ждет сигнала остановиться, но его не поступает. Значит, все нормально. Передатчик на скамейке не пригодится, но микрофон в очках, по-видимому, работает. Тед старается идти спокойно и уверенно.— Привет! — говорит Коган, подходя поближе.— Привет!Тед показывает на скамейку:— Присядем?— Не! Я уже насиделся сегодня. Давайте ближе к делу. Что вы хотели мне показать?— Я тут кое-какие документы нарыл. Тебе понравится. — И протягивает Джиму конверт.Джим читает. Выражение лица у него становится все более испуганным.— Первый листок — это осмотр Кристен. А второй, как видишь, твой. Вы, оказывается, оба подхватили хламидиоз в одно и то же время. Удивительное совпадение, ты не находишь?Джим оглядывается. Вдалеке прогуливается Биллингс.— Кто вам это дал? — тихо спрашивает мальчик.— Тот, кто тебя не любит.— Это кто же?— Я все знаю, Джим. Той ночью вы с Кристен занимались сексом. Вернее, она отключилась и ты ее трахнул.— Она не отключалась.— У нас есть свидетель. Он тебя сдал.— Кто?Тут Коган должен сказать, что сдал один из парней из общаги. Но в этот момент что-то тяжелое ударяет его в правый висок и затылок. Теда бросает вперед, и все темнеет, прежде чем он успевает коснуться земли.* * *Мэдден и Кэролин слышат удар. Хэнк включает рацию:— Что там у вас?— В смысле? — переспрашивает Бернс.Через секунду из приемника снова слышится голос Джима:— Что ты делаешь? У тебя чего, совсем крыша поехала?Дальше шуршание, треск, удары.— Я его не вижу, — говорит Бернс.Снова треск и голос Джима:— Придурок! У него же мог быть с собой микрофон!Мэдден говорит в рацию:— Бернс, мне нужно знать, что там происходит.Другой голос:— Тебе повезло, говнюк.Бернс:— Не понял, Хэнк.— Вытаскивайте его оттуда, — резко говорит Кэролин.— Блин, чувак! Ты опять пушку припер! — Это голос Джима.— Бернс, он вооружен.Другой голос:— Я тебе говорил, Пенек, я в тюрягу не собираюсь. Думаешь, я пошутил?— Повтори, что ты сказал, — говорит Бернс.Голоса накладываются один на другой. Мэдден уже с трудом их различает.— Вытаскивай его! — орет он в микрофон.И тут Джим орет:— Да пошел ты в жопу!Мэдден не ждет ответа Воткинса. И не слышит, как Джим вытаскивает из кармана нож для разрезания бумаги и кричит:— С меня хватит!И не слышит, как стреляет Воткинс.К тому времени Хэнк уже открывает дверь машины, выскакивает и мчится через парк.* * *Коган приходит в себя от хлопка пистолета с глушителем. Он лежит на боку и пошевелиться поначалу не может. Перед глазами все расплывается. Первое, что приходит ему в голову, — «возможно сотрясение мозга». Тед с трудом открывает и закрывает глаза. Сбоку от себя он видит чьи-то ноги и лежащее на земле тело. Потом слышит стоны и заставляет себя перевернуться и встать на колени.— А, как раз вовремя, — произносит знакомый голос.Тед поднимает голову. Над ним стоит Си-Джей Воткинс с пистолетом в руке. Это само по себе странно, но еще более странно, что на Воткинсе резиновые хирургические перчатки.— Подержи минутку, — произносит Воткинс.Тед не успевает ответить. Воткинс резко выворачивает ему руку, и Тед снова падает на землю. Воткинс прижимает пальцы Когана к пистолету.— Извини, чувак, но иногда приходится жертвовать собой ради победы команды.* * *Мэдден, вылетающий из кустов, растрепанный и разъяренный, производит устрашающее впечатление. Больная нога в ортопедическом ботинке волочится за ним, точно якорь на цепи. Мэдден передвигается короткими рывками. Завидев его, потрясенный Бернс бросает поводок и кидается следом. Из него, конечно, бегун получше, но Мэдден уже успел разогнаться вниз по склону и потому добирается до места первым. Там, в тени деревьев, он замечает фигуру, целящуюся в тело на земле.— Не надо! — кричит кто-то, и в тот же самый момент Мэдден, вытянув вперед обе руки с пистолетом, орет: «Стоять!»Но нападающий стоять не собирается. Он поворачивается к Мэддену и начинает поднимать пистолет. Хэнк понимает, что он на линии огня, и жмет на курок.Потом он часто задается вопросом, собирался ли Си-Джей Воткинс в него стрелять.* * *Тело, в которое целился Воткинс, оказалось не Коганом. Это был Джим, получивший ранение в шею. После того как отгремел выстрел инспектора, Коган снова поднимается на колени. Он видит, как Бернс пинком ноги отбрасывает в сторону пушку Воткинса, распростертого на земле.— О господи, Хэнк! Ты же его замочил! — кричит Бернс, продолжая целиться в Воткинса.Коган с трудом встает. Сначала он ощупывает собственную рану. Затылок и висок в крови, там пульсирует здоровенная шишка — это Воткинс ударил его рукояткой пистолета.— Вы ранены? — спрашивает Бернс.— Нет.Тед смотрит на Воткинса. Да, этот точно пойдет на препараты. Если уже не пошел. Глаза закрыты, лицо пепельно-серое. На нем опять какая-то хламида с длинным рукавом и поверх оливкового цвета футболка. Несмотря на темный цвет одежды, Тед явственно видит пятно, расползающееся выше и левее солнечного сплетения. Пуля, по всей видимости, задела сердце. Коган поворачивается к лежащему на земле Джиму. Из раны в шее хлещет кровь. Под ним уже целая лужа натекла. Но Джим еще жив. Глаза его открыты. Он испуганно и умоляюще глядит на Когана. Тед зажимает рукой края раны так крепко, как только может. Джим пытается что-то сказать. Вместо слов из горла вырывается лишь кашель.— Его надо срочно в больницу, — говорит Коган.— Хэнк, ты как? — спрашивает Бернс Мэддена, который тупо застыл, опустив пистолет. — Хэнк!В этот момент появляется Кэролин в абсолютно неуместном деловом костюме.— О господи! — выдыхает она.— Мэдден, иди сюда! — зовет Коган.Хэнк наконец приходит в себя, сует пистолет в кобуру и приближается к пацану.— Ох, елки! — говорит он.— Ему нужно немедленно в больницу. Он много крови потерял. Давайте его в машину и быстро на шоссе. Минут за пять-шесть доберемся. Сейчас пробки везде, в Парквью мы быстрее доедем, чем в университетскую клинику.Быстрее или нет — это еще вопрос, но в кризисный момент человек делает то, что привычнее. Парквью дальше, чем университетская клиника, километров на пять. Зато Коган точно знает, куда там бежать и что делать. И кому звонить.— Может, лучше «скорой» дождаться? — спрашивает Мэдден.Бернс по рации вызывает две «скорые». «У нас тут два огнестрела», — сообщает он.— Если хочешь, чтобы он умер, то жди «скорой», — отвечает Коган. — Бери его за ноги. Кэролин, помоги нам.Поначалу они никак не могут взяться правильно, поскольку Теду приходится еще держаться за рану (ему кажется, что с обратной стороны шеи он чувствует выходное отверстие). Но через несколько шагов все же приспосабливаются бежать шестью ногами одновременно и начинают довольно споро продвигаться по направлению к минивэну.— А с этим что делать? — кричит им вслед Бернс.— Просто жди «скорой», — отвечает Мэдден. — Сиди и жди.У машины их встречает техник. Такого поворота он явно никак не ожидал. Дверь уже открыта, мотор работает.— Я все слышал, — говорит техник. — И все записал.— Вы знаете, как ехать в Парквью? — спрашивает Коган.— Вроде да.— Давайте я поведу, — предлагает Мэдден.Со всей возможной осторожностью они устраивают Джима на затянутом ковровым покрытием полу машины. Тед старается зажимать края раны, но время от времени руки соскальзывают и кровь выплескивается на ладони. Если полностью рассечена сонная артерия или яремная вена, мальчишке крышка. Он либо помрет, либо останется навсегда идиотом — мозгу не хватит кислорода. Рана совсем рядом с трахеей, так что вполне возможно, что это артерия. Но с другой стороны, тут полно кровеносных сосудов, так что, чем черт не шутит, может, повезет. Все равно, пока не начнешь операцию, ничего точно сказать невозможно.Тед просит Кэролин набрать номер клиники. Она прижимает трубку к его уху, с трудом удерживая ее на месте, поскольку машина быстро входит в поворот на шоссе.— Кто это? — спрашивает Тед голос на том конце.Ему отвечает Кэтрин, медсестра приемного отделения.— Кэтрин, это Тед. Тед Коган. Слушай меня внимательно. У меня тут девятнадцатилетний парень, ранение в шею, большая потеря крови. Нам понадобится переливание, много физраствора и сосудистый хирург.— Ты серьезно?— Вполне. Давай, приступай. Мы будем минут через пять.Коган снова поворачивается к Джиму. Глаза у того открыты, но дышит он с трудом. Отек вокруг раны, видимо, начинает перекрывать дыхательные пути.Коган щупает запястье. Пульс частый и неровный. При большой кровопотере организм перенаправляет основной кровоток в первую очередь на жизненно важные органы, остальные сосуды пережимает спазм. И конечности теряют чувствительность.— Джим, ты чувствуешь мою руку? Моргни, если чувствуешь.Джим моргает. Это хорошо.— Я могу чем-то помочь? — спрашивает Кэролин.— Потрогай его лодыжку. Джим, ты чувствуешь ее руку? Моргни, если чувствуешь.Он снова моргает.— Отлично. Мы почти приехали. Давай, пацан, не отключайся! Постарайся не терять сознание. Еще чуть-чуть осталось. Тебя ранило в шею, но, раз ты руки-ноги чувствуешь, значит, все хорошо. Постарайся расслабиться, насколько сможешь. Через пару минут нами займутся врачи.Коган видит, что мальчик умирает. Слышит по дыханию. Пойдет на препараты, и ничего тут не поделаешь. Остается только просить его держаться.— Не смей помирать, Джим, — бормочет Коган. — Ты слышишь? Я тебе помереть не дам!* * *Все на месте: Ким, Векслер и два интерна, имена которых Тед постоянно забывает. Стоят у входа и ждут. И еще Марк Франклин. Он тут сегодня главный. Джима укладывают на носилки и мчат в смотровую. Медсестра тут же дает ему кислородную маску, Векслер срезает одежду, а другая сестра начинает ставить катетер в вену сначала на одной руке, потом на другой. Первый интерн берет анализ крови, второй ставит мочевой катетер, чтобы, когда начнется переливание крови и поставят капельницу с физраствором, они могли измерить объем выходящей жидкости. До тех пор, пока группу крови не определили, переливать будут первую.Все, катетеры на месте. Тед поднимает голову и видит стоящего рядом Кима. Он перехватывает у Теда края раны и говорит:— Все в порядке, я держу.Коган делает шаг назад. Теперь он просто наблюдатель. Стоит вместе с Мэдденом в углу комнаты, не в силах пошевельнуться от усталости. Бригада выполняет положенные действия. Как это все знакомо! Адреналин в крови понемногу снижается, и Тед снова начинает чувствовать пульсацию в шишке на затылке. Франклин говорит:— Так, давайте снимок шеи — и в операционную.У Теда начинает кружиться голова.Бригада бегом вывозит каталку в коридор. Они скрываются в дверях лифта, и тут Коган замечает Беклер, в изумлении уставившуюся на него. До Теда доходит, что рубашка и руки у него в крови.— Привет, Энн. — Он прислоняется к стене. Ноги уже не держат.— Боже правый, Коган! Что случилось? Джози мне сказала, что ты в приемном.— Несчастный случай. Ничего страшного.— Ничего страшного?!Мэдден подходит к Когану и кладет ему руку на плечо:— Ты как, держишься?— Не нравится мне эта рана, — качает головой Векслер, осматривая затылок Теда. — Придется зашивать.— Я сама, — твердо говорит Беклер.Тед с трудом отрывается от стены.— Прекрасно! — криво ухмыляется он. — Я всегда считал, что ты кого хочешь на тот свет загонишь. Не помню, я тебе это говорил, Беклер? — Тед обнимает Энн за плечи и, тяжело опираясь на нее, уходит в другую смотровую, по дороге сообщая: — Я твой должник. Они поймали злодея. Настоящего. Того, кто это сделал.— Это тот самый, которого в операционную повезли?— Ага. Хотя там все сложно.Коган объясняет, что в пацана стрелял не коп, а другой мальчишка. И его тюкнул по маковке заодно. А почему — непонятно.— Если я чего и сделала, Коган, — отвечает Беклер, — так только для себя. Они тебе уже замену искали. И оказалось, что главная кандидатура мне нравится еще меньше, чем ты.— Я его знаю?— Ее.— А, понятно.— Однако должна признаться, что унижение пошло тебе на пользу, Коган. Я наблюдаю положительные сдвиги в твоем поведении.Тед улыбается. Они останавливаются рядом с пустой смотровой. Голова все еще раскалывается, но зато его больше не тошнит и предметы он видит отчетливо. Сознание потихоньку прояснилось.— Хочешь кофе, Энн? Ты со мной никогда кофе не пила. Мне кажется, от этого все наши несчастья и происходили.— Коган, сделай одолжение.— Все, что пожелаешь.— Заткнись!Глава 43Бизнес-класс18 мая 2007 годаЕсли пуля попала в шею и полностью разорвала сонную артерию, шансов выжить у тебя немного. Джиму повезло: артерия была рассечена лишь частично. Пуля вырвала небольшой кусочек стенки артерии, общей площадью миллиметров в пять. И слегка задела гортань. Для того чтобы добраться до повреждений, хирургу пришлось вскрыть горло двумя идущими под прямым углом надрезами, удерживая скальпель параллельно внешней границе грудино-ключично-сосцевидной мышцы. Он постепенно обнажал область мышцы, потом сместился чуть в сторону, к общей, внутренней и внешней, сонной артерии и яремной вене. После чего зашил общую сонную артерию специальной нитью.Вся операция заняла полчаса, но Коган по-прежнему беспокоился: такие повреждения часто приводят к инсульту. Поэтому, когда Ким сообщил ему, что Джим выжил, но у него случился левосторонний инсульт, Тед не удивился. Тяжесть последствий инсульта можно будет установить лишь через несколько дней, а то и недель. Джим очнулся через два дня. От семидесяти до восьмидесяти процентов мышц по правой стороне было парализовано. Кроме того, у него отмечалась частичная потеря памяти.В мозгу есть участки, отвечающие за разные виды памяти: кратковременная, долговременная, непроцедурная и процедурная. У Джима в особенности пострадали долговременные и непроцедурные типы памяти. Там содержится информация о конкретных событиях. (Процедурная память — это умение, навык, такой, например, как езда на велосипеде и способность водить машину. Раз выучившись, ты уже не забудешь, как это делается.) Очнувшись, Джим не узнал своих близких.— Джим, ты меня помнишь? — спросила его мать.Из-за повреждения гортани и паралича мышц лица Джим не мог ей ответить, но сумел отрицательно покачать головой. Через несколько дней она задала тот же вопрос, и он нацарапал на листке в блокноте левой рукой слово «мама». Но лишь потому, что она ему рассказала, что она его мать.Врачи пообещали, что со временем при правильном лечении ему станет лучше. Какие-то воспоминания исчезли навсегда, правая сторона, возможно, никогда до конца не восстановится, и его личность тоже может пострадать. Однако мозг всегда находит обходные пути, чтобы послать нужный сигнал, и пациенты, пережившие инсульт, в особенности молодые и сильные, возвращаются постепенно к нормальной, здоровой жизни.* * *Через пять дней.— Нам очень повезло, что Джим выжил. — Отец Джима зачитывает заявление, подготовленное для толпы репортеров, собравшихся перед входом в больницу. — С каждым днем его состояние улучшается. К сожалению, в данный момент он не помнит ни самого происшествия, ни предшествующих событий. Поэтому никаких комментариев по поводу обвинений в его адрес не будет.На импровизированную трибуну забирается мрачный Кроули и тоже зачитывает короткое заявление:— Обвинения, выдвинутые против доктора Когана, сняты. Пока мы не произвели никаких арестов, и назвать других потенциальных обвиняемых прокуратура не готова. Расследование продолжается. Все вопросы по поводу смерти мистера Воткинса вы можете задавать начальнику управления Джилиан Хартвик.Слово берет Джилиан Хартвик:— Расследование показало, что инспектор Генри Мэдден использовал табельное оружие в целях самозащиты. Нападающий, Кристофер Джеймс Воткинс, направил на него пистолет. Должна добавить, что инспектор Мэдден впервые за все время службы использовал табельное оружие, находясь при исполнении обязанностей. Несмотря на то что инспектор поступил правильно и действия его были оправданны, он сожалеет о том, что в результате этих действий погиб человек.Коган почти не разговаривает с прессой. Он победил, а победителю лучше не бить себя кулаком в грудь и не обвинять своих гонителей, пытающихся укрыться от помоев, которые на них выливаются ведрами. Коган и сам в курсе, что так не делается, но Кэролин все равно ему об этом напоминает.— Скромность, сострадание — и никаких имен, — советует она.Заявление у Когана получается самым длинным. Но он никого не клянет — ни полицию, ни прокуратуру, ни больничное начальство, ни Джима, ни Керри или Кристен и ее отца. Тед говорит на языке, который понятен полиции. Он говорит просто и ясно, но при этом речь его выходит куда более интеллектуальной.— Меня обвинили в преступлении, которого я не совершал. — Коган иногда заглядывает в бумажку, лежащую на трибуне. — Глупо говорить, что я верил: справедливость восторжествует. Тем из вас, кто поддерживал меня в этот трудный период, я хочу сказать: вы были правы, справедливость действительно восторжествовала. Однако мне очень жаль, что история закончилась так печально.До того, как это случилось, я работал заведующим отделением травматологии. Некоторые из моих пациентов были хорошими людьми, некоторые — плохими, в большинстве было понемногу того и другого. В нашем деле есть свои правила. Мы следуем этим правилам очень жестко, чтобы по возможности минимизировать риски. Однако лучшие из нас в кризисной ситуации полагаются на интуицию, и иногда нам приходится наплевать на правила.Я с самого начала был уверен в том, что Кристен — хорошая девочка. Я спрашивал себя, почему она написала в дневнике неправду, и находил единственный ответ: она считала, что писала правду. Она верила в то, что придумала сама. Она придумала красивую историю, чтобы никто не мог у нее эту сказку отнять. Мне очень жаль, что я не мог вмешаться. Не мог убедить ее жить дальше. Не мог убедить, что все не так страшно. И за это мне хотелось бы извиниться перед ее семьей, пережившей за последние несколько недель куда больший кошмар, чем я.Полиция рассказала, конечно, Когану об их основной версии. Два студента изнасиловали Кристен. Однако это еще предстоит доказать. Одно дело — секс на вечеринке. Изнасилование — куда более серьезный зверь. А теперь один молодой человек мертв, а другой едва помнит, кто он вообще такой, уж не говоря о том, кто такая Кристен. И разобраться в этом деле будет очень сложно. Даже несмотря на то, что в компьютере Джима они нашли его неотправленные любовные письма, адресованные Кристен.Даже Кройтера пресса уже достала. Его охватило отчаяние. Число преследователей множилось прямо на глазах. Этим утром он вышел из дверей собственного дома и напустился на репортеров.— Убирайтесь вон с моего газона! — заорал Билл на съемочную бригаду новостного канала. — Нам с женой нечего вам сказать. Пошли вон!* * *Через неделю начинаются аресты. Джозефа Грина и Дуайта Джонсона, владельцев салона красоты в Ист-Пало-Альто, обвиняют в сутенерстве и содержании подпольного публичного дома, предлагающего услуги как совершеннолетних, так и несовершеннолетних проституток. Заодно с ними арестованы еще двенадцать женщин. В тот же день задержаны за незаконное хранение и продажу оружия и наркотиков Линкольн Баркли и Джейми Пулидо.Все эти аресты тщательно срежиссированы отделениями полиции Менло-парка и Ист-Пало-Альто для того, чтобы показать, как оперативно они работают, как борются с преступностью в своих районах. И заодно подчеркнуть, что Воткинс был трудным подростком. Однако имидж чуть ли не члена банды, который они попытались создать сразу после происшествия, плохо сочетается с фотографиями чистенького, ухоженного мальчика, появившимися в прессе. И характеристиками друзей-студентов: умный, обаятельный, всеми любимый. Для того чтобы доказать его вину публике, нужны аргументы повесомее, и Мэддена уже начинают обвинять в том, что он застрелил мальчика ни за что ни про что. И тогда полиция решается на следующий шаг. Они безыскусно сливают в прессу доказательства того, что Воткинс занимался сексом с проститутками, покупал и продавал амфетамины и другие наркотики и был на короткой ноге с поставщиками оружия.Всего этого не потребовалось бы, согласись Мэдден позволить прессе представить его героем. Поскольку Керри, доктор, а также жертва и подозреваемый хранили молчание, от Мэддена ждали, что хромой инспектор приделает в петличку микрофон и станет раздавать интервью направо и налево. Самые голодные и нахальные обещают ему «представить его в выигрышном свете», написать о нем новый, еще больший материал, «который он мог бы потом с гордостью показывать детям, а те — внукам».Но неожиданно оказалось, что Мэдден не желает в этом участвовать. Он сообщает Пасторини и Хартвик, что последнее, чего бы ему хотелось, — прочитать о себе еще одну дурацкую статью, восхваляющую его за мужественное преодоление собственного увечья.— Мне есть что сказать, Пит, но им это не понравится, — объясняет старшему инспектору Хэнк. — И нашему начальству тоже. Ничего хорошего и доброго в моих словах не будет.— И что же ты хотел бы сказать? — спрашивает Пасторини.Мэдден колеблется и все-таки продолжает:— Между нами, Пит, то, что я застрелил пацана, и… — Он смущенно замолкает.— Ну? — торопит его Пасторини.— Знаешь, когда я в парке дока спасал, а потом Джима вез в больницу, короче, вся эта кутерьма… В общем, что-то у меня в душе перевернулось. Я все думал о том, как Коган себя повел. Этот сопляк чуть ему всю жизнь не загубил, а он ни секунды не колеблясь делает все, чтобы спасти его. И переживает, да еще как! Не знаю, Пит. Вот так живешь-живешь, надеясь отомстить, а оказывается, что жить-то надо было по-другому. Совсем по-другому. Меня эта история аж до печенок пробрала.Пасторини изумленно смотрит на Хэнка:— Ты перед ним что, извинился, что ли?— Нет. Но поблагодарил.— За что?— За то, что он — хороший врач.— Как трогательно!Мэдден улыбается:— А кстати, Пит!— Чего тебе?— А ну-ка скажи «шире ширинку».— Зачем это?— Ну скажи!— «Шире ширинку», — говорит Пасторини.Мэдден снова улыбается:— Еще раз.— «Шире ширинку».Мэдден ухмыляется от уха до уха.— Офигеть! Эй, Биллингс, — кричит Пит в полуоткрытую дверь, — иди сюда скорее. Я тебе такое покажу!* * *На следующий день Коган открывает газету и читает небольшую статью с заголовком «Инспектор по-прежнему хранит молчание». Половину статьи автор опять пережевывает уже давно всем известную информацию о Мэддене — о его увечье, об изнасиловании, дальше идет интервью начальника отдела Хартвика.«Инспектор — человек скромный, — говорит Джил Хартвик, — однако хранит молчание в этой истории со стрельбой он по иной причине. Мэдден считает, что доктор Коган, а также другие врачи и медсестры больницы Парквью, спасшие жизнь Джиму Пинклоу, и есть настоящие герои. Они и вправду совершили подвиг. А он всего лишь нажал на курок».Какое-то время Коган и сам верит в то, что сделал хорошее дело. Он знает, что это ощущение скоро пройдет, однако сейчас, пока оно еще тут, он доволен собой, как не был доволен с той самой игры, когда провел лучшую подачу в своей жизни. На последнем курсе университета. В единственном матче, который ему удалось отыграть от начала до конца.Как-то утром раздается звонок. Больничное начальство интересуется, когда он готов снова приступить к работе. Не готов ли он вообще, а когда.— В понедельник, наверное, — отвечает Коган. — Если можно, поставьте мне обычный график дежурств.— Разумеется. Но, может, вам не стоит перенапрягаться в первые несколько недель? Знаете, надо спокойно вработаться, снова включиться в ритм.Начальница разговаривает с ним скорее как стюардесса, а не как задерганная, вечно недовольная своей зарплатой грымза.— Да, вы правы. Давайте, пожалуй, оставим на первые пару недель всего три дежурства. А там посмотрим, как дело пойдет.Вот оно как! Сколько времени он кипел, воображал свое триумфальное возвращение, изводил себя рассуждениями о том, где ему дальше работать. И в одну секунду все это обратилось в пыль от одного-единственного, неправильно сформулированного вопроса и доброжелательного тона бюрократической крысы. «Когда?» Не «хотите ли вы выйти», а «когда».— Как-то это показалось правильным, — говорит он Кэролин по телефону. Тед звонит ей из своего старого кабинета, в котором ничего не изменилось с момента его увольнения.— Ну и каково это, снова вернуться к работе? — спрашивает она.— Самолет тот же самый, только я теперь лечу бизнес-классом. Примерно так.— Вот она — главная радость в жизни.* * *Проходит месяц, потом второй. Вскоре все возвращается на круги своя. Заканчивается август, наступает сентябрь. От Керри ничего не слышно. Коган разочарован немного. Не то чтобы он так уж страстно желал ее увидеть, но ему кажется, что девчонка могла бы и объяснить свое поведение. А заодно извиниться. Мэдден же извинился. Ну, не прямо извинился, но все-таки. Они вместе выпили в «Гусе», и между двумя кружками пива Коган согласился стать помощником тренера в команде «Моури», той самой, в которой играл Чико.Мэдден считал, что Тед о Керри больше не услышит.— Ее родители куда-то отослали. Нам не сказали куда. Вроде в какую-то школу с религиозным уклоном.Оказалось, Мэдден был прав только наполовину.Джош звонит Теду на работу и сообщает:— Керри приходила! Часа в четыре. Хотела попрощаться. Выглядит ничего. Она вам посылку оставила. Сказала, что переезжает на восток.Коган возвращается домой и находит в почтовом ящике перевязанный бечевкой сверток. Внутри записка.Дорогой доктор Коган!Надеюсь, у Вас все хорошо. Я читала в газете, что Вы снова работаете в больнице. Рада за Вас! Меня отправляют в частный пансион в Коннектикуте. Отец поднажал на кого-то, и меня приняли прямо с осеннего семестра. Место не суперкрутое, но там здорово. И ребята мне понравились, я с ними познакомилась, когда ездила туда летом. Вы всегда говорили, что Кристен надо учиться на востоке, и в каком-то смысле я последовала Вашему совету.Я иногда думаю о том, что случилось. На бумаге мне трудно сформулировать свои чувства. Я совсем запуталась. Поэтому предки и решили меня отправить в другую школу — чтобы я могла начать жизнь с чистого листа. Я благодарна Вам за то, что Вы спасли Джима, но, знаете, Вам не пришлось бы его спасать, если бы Вы не переспали с Кристен. Правда, про брата я могу сказать то же самое. Ужасно тяжело, когда не знаешь, кого винить. Особенно если виноваты все сразу. Но я точно знаю, что я видела. Поэтому посылаю Вам диск, который нашли в компьютере Кристен в тот день. Она его для Вас записала, хотя не знаю, собиралась ли она его Вам отдавать. Ниже Вы найдете список треков. Не уверена, что Вы захотите ставить этот диск в операционной, но, по-моему, стоило бы. Вам понравится. Мне, во всяком случае, понравилось.1. Плач над разбитым экраном. John Mayer.2. Во всем виноваты индейцы. Modest Mouse.3. Прости меня. Sinead O'Connor.4. Хоралы семнадцатилетней. Broken Social Scene.5. Открой глаза. Snow Patrol.6. Честно. Zwan.7. Карты. Yeah, Yeah, Yeahs.8. Смертельный поцелуй. Lita Ford.9. Верь мне, Натали. The Killers.10. Мы станем силуэтами. The Postal Service.11. Плыви. Modest Mouse.12. Давай останемся друзьями. Todd Rundgren.И еще я приложила то, что хотели передать Вам родители Кристен. На днях им наконец отдали дневник. Хранить его дома они не могут — слишком больно. Сначала они хотели его порвать и сжечь, а потом решили отдать его Вам. Прочитайте дневник, и Вы поймете, почему они мне верят. Я знаю, что я видела, доктор Коган, и я никогда этого не забуду.Искренне Ваша, Керри ПинклоуГлава 44Под «Водяными лилиями» Клода Моне7 сентября 2007 года, 7.38— А, вот ты где! — кричит Кляйн, завидев Когана в кафетерии через пару дней. Время раннее, и народу почти нет. — Старик, ты какой-то неприлично бодрый.— Я спал шесть часов кряду.— Здорово! — завистливо говорит Кляйн. — Что, никого не привезли?— Парочка ДТП, еще вечером, а так все тихо.— Слышал, чего у Франклина случилось?— Нет.— К нему давеча поступил пациент в разгар рабочего дня. Сказал, что в него стреляли. Что у него пуля в груди. Вот тут, — Кляйн показывает на точку под ключицей.— Ну?— Франклин его осматривает. Синяк действительно имеется, но дырки-то нет. Что странно. Он делает снимок. На снимке, ясный перец, пуля есть. Пуля есть, а входного нету. Франклин все обыскал. Ну нету! Тогда он пациенту говорит, мол, извините, но что-то я не вижу входного отверстия. И не могли бы вы сказать, куда вошла пуля. И ведь парень же видит, что ищет врач. Видит, но молчит, пока Франклин его напрямую не спрашивает. И тогда он поет всем нам знакомую песенку «ой, я совсем забыл сказать».— Обожаю ее. Если пациент забыл тебе что-то сказать, значит, это что-то важное.— Ага. Отличное правило. Без всяких исключений.— Ну? И куда же вошла пуля?Кляйн наклоняется поближе и шепчет:— Прямо в жопу.— Да ладно!— Ага. Оказывается, чувак трахнул чью-то жену. А муж вернулся и шмальнул ему прямо в зад. И пуля прошла до самой груди, не задев ни одного жизненно важного органа. Круто, а?Коган морщится, представляя себе эту сцену.— Уж не знаю, можно ли его считать счастливчиком.— По-моему, вполне. Слушай, что это у тебя спозаранку очки?— Пациент подарил. Я ему сказал, что еду в отпуск в Коста-Рику.Кляйн внимательно разглядывает очки, которые Коган зацепил за ворот хирургической робы.— Ничего очки. С кем поедешь?— С Кэролин.— Это, типа, бонус такой?— Я заказал разные номера. Мы просто друзья.— Ага. Так я и поверил.— Ей не положено встречаться с клиентами в течение шести месяцев после закрытия дела.— У нее же вроде парень был?— Она его выставила. Похоже, он чересчур увлекся работой.— А ты у нас, значит, теперь сама забота.— Просто я очень благодарен тем, кто поддерживал меня в трудную минуту. А благодарность можно выражать по-разному. Можно заботой, например. Кэролин — хорошая женщина. Я хочу дать ей шанс.— Ясно. — Кляйн намеков не понимает. — Тедди К., версия 2.0. Небось у тебя уже куча скачиваний.— Меня можно скачать бесплатно. Отсюда популярность.— Вот гад!Кляйн откусывает от бублика с корицей и изюмом. Коган ждет, когда Кляйн закончит жевать, и произносит:— Я тебе хочу кое-что показать.— Здорово. Что?Тед кладет на стол диск, который передала ему Керри. Обложки нет, поэтому Кляйну виден сам диск и на нем буквы: МУЗЫКА НОЖЕЙ. ЧАСТЬ ВТОРАЯ. И рядом черный скальпель.— Это мне Керри передала, подруга Кристен.— Ты с ней встречался?— Нет. Она мне посылку прислала.— Жуть какая! Кристен ведь этот диск для тебя записывала? Первый был очень классный.— Да. И этот тоже хороший. Там еще кое-что было.Коган кладет дневник рядом с диском. На жесткой обложке «Водяные лилии» Моне. Сверху виден краешек желтой клейкой бумажки-закладки. Как раз посередине тетради.— Это то, что я думаю? — нервно спрашивает Кляйн.Коган кивает:— Да, это дневник Кристен. Открой на заложенной странице.— Зачем?— Просто открой.Кляйн подчиняется.— Теперь читай, начиная со второго абзаца снизу.— Чего ты привязался, Тед?— Читай давай.Кляйн секунду колеблется и начинает тихим голосом:— «Он ложится на меня. Тяжелый. Такого со мной еще никогда не было. Взрослый мужчина. Обалдеть! Но он меня не раздавил. И я не испугалась. Он был нежен. Целовал меня в губы и в грудь. Я почувствовала его возбужденный член. И все ждала, когда же он войдет, а он медлил. Это, наверное, даже хорошо, но только чем дальше, тем больше я нервничала. А потом я вдруг почувствовала…»Кляйн поднимает голову и испуганно смотрит на Когана:— Тед, ты чего? Люди же вокруг! — Он оглядывается в надежде, что кто-нибудь придет ему на помощь. Но вокруг никого.— Не парься. Читай.Кляйн пару секунд колеблется, но продолжает:— «Было не так больно, как я боялась, но все равно больно. Резкий удар». — Голос Кляйна дрожит. — «Сначала он двигается медленно, а потом все быстрее и сильнее и входит глубоко. Мне было очень больно. Но я постаралась расслабиться, чтобы почувствовать то, что положено чувствовать в таких случаях. Мне очень хотелось запомнить этот момент, хотелось, чтобы он был прекрасен. Надо же, как смешно — когда делаешь что-то очень важное, начинаешь сразу же представлять, как ты будешь это потом вспоминать. Зато запоминаешь все хорошо. Я помню его теплое дыхание на моей шее. Он тяжело дышал, но на меня не смотрел. И стонал. Я не знала, что надо делать. И тогда я сказала: трахни меня! Трахни по-настоящему! Я слышала, так в фильме одна героиня говорила. Он застонал еще сильнее. Наверное, это хорошо. А потом он прошептал мне на ухо: Я сейчас досчитаю с десяти до одного. И когда скажу «один» я кончу. Десять… Девять… Восемь… Семь…»Кляйн останавливается и смотрит на Когана.— Я только двоим об этом рассказывал, — говорит Тед. — Тебе и Ринхарту. Тебе вот за этим самым столом. Мы, кажется, обсуждали, что вы с женой редко занимаетесь сексом, и я предложил внести элемент разнообразия.— Слушай, я не…— Знаешь, о чем я подумал, когда прочитал это? Рино весит килограмм на тридцать больше, чем я. Но мы-то с тобой, Кляйни, весим одинаково, и голоса у нас похожи. Конечно, седых волос у тебя побольше, но в темноте-то не разглядишь.Кляйн молча разглядывает дневник, нижняя губа его сильно трясется.— Зачем, Кляйн? Ты же был моим лучшим другом!— Прости. — Глаза Кляйна блестят от слез.— Зачем?— Я ж не знал, что ей шестнадцать! Я думал, она старше.— Не понял. А это тут при чем?Кляйн умоляюще смотрит на Теда. Объяснять ему не хочется, но он знает, что все равно придется.— Ну же, Кляйн!— Ладно, не ори. Я совершил ошибку. Глупую ошибку. Я вернулся тем вечером домой. А Триш уже спала. Как обычно. Тогда я позвонил тебе и услышал женские голоса. Я думал, это обычные твои бабы. Я же не знал! Я решил, зачем тебе две? Черт! День рождения ведь! А Триш отрубилась. Я сел в машину и поехал к тебе. Зашел через боковую калитку — я так часто хожу. Дверь во двор была приоткрыта. Я вошел и увидел, что кто-то спит в гостевой. Я присел на край кровати. Она проснулась, взяла мою руку и положила ее под одеяло. Она голая была. Прости! Мне правда ужасно стыдно!Кляйн плачет.— И ты с ней переспал?Кляйн молча хлюпает носом.— Переспал или нет?— Да. Я ее трахнул. Только Триш не рассказывай!— Господи боже, Кляйн!— Прости меня!— Я ничего не понимаю. И ты спокойно смотрел, как меня выгоняют с работы? И обвиняют в изнасиловании и непреднамеренном убийстве? Чем я это заслужил? Что я тебе сделал?— Ничего. Просто ты был Коганом.— И что это значит, придурок?Кляйн утирает нос.— Старик, я тебе всегда завидовал.— Чему завидовал? Что у меня много женщин?— И этому тоже. Но дело не только в телках. Тебе все легко давалось. Ты симпатичный, ты всем нравишься, и ты всегда играешь по своим правилам. На людей это производит большое впечатление. С тобой все хотят дружить. И я хотел. Но иногда я тебя ненавидел — ведь я-то не такой. А потом ненавидел себя за то, что я ненавижу лучшего друга.— Кляйн, ты охерел? Одно дело — завидовать, а другое — спустить мою жизнь в унитаз. Наказание не соответствует преступлению.— Я знаю, Тед. Но я бы со всем этим не справился. У меня жена. И дети. А ты один. Я знал, ты выплывешь. И потом, смотри, ты ведь стал гораздо лучше в результате. Ты теперь почти хороший человек!— Лучше я стал, это да. Но вот прощать я так и не научился.— Пожалуйста, только Триш не говори! Я тебе что-нибудь хорошее сделаю! Я компенсирую!— Как?— Не знаю. Придумаю что-нибудь.— Слишком поздно. — Коган встает, забирает со стола дневник и диск и складывает их в сумку. А потом протягивает Кляйну салфетку.— Проехали, да, старик? — спрашивает Кляйн.Тед не отвечает. Он изумленно смотрит на своего друга. Потом поворачивается и уходит.— Тед! — умоляюще кричит ему в спину Кляйн. — Проехали, а? Скажи, что все кончилось!— Для него — да, — отвечает Мэдден, входя в кафетерий и доставая из кармана наручники. Он стоял снаружи у входа с радиоприемником в ухе и слышал каждое слово. — Мне очень жаль, но для вас, доктор, все только начинается.Дэвид Карной

ЗАЩИЩАЯ ДЖЕЙКОБА(роман)

Часть IДавайте не будем переоценивать возможности уголовного права. <…> Достаточно просто представить, что нам каким-то волшебным образом удалось перенестись примерно эдак на три миллиона лет назад, во времена, когда наш самый ранний человекообразный предок, Адам, проточеловек, низкорослый, мохнатый и не так давно начавший передвигаться на двух ногах, рыскал по африканской саванне в поисках пропитания. Так вот, думаю, все согласятся с тем, что, какие бы законы мы ни провозглашали этому маленькому сообразительному созданию, пытаться его погладить все равно было бы крайне неразумно.Рейнард Томпсон. Общая теория человеческого насилия. 1921Эндрю Барбер — первый заместитель окружного прокурора в престижном пригороде Бостона. Почти тридцать лет своей жизни он отдал борьбе с преступниками. И когда мальчика, вместе с которым Джейкоб, четырнадцатилетний сын Барбера, учился в школе, находят убитым, Эндрю полон решимости найти виновного. А как иначе, если на кону стоит безопасность собственного ребенка и спокойствие жителей родного города! Однако серьезная улика указывает на то, что убийцей может оказаться Джейкоб. Отстраненный от следствия, Эндрю готов пойти на все, лишь бы доказать, что его единственный сын никого не убивал. Отныне для него и его жены Лори существует лишь одна цель — защита Джейкоба.Глава 1Большое жюриМ-р Лоджудис: Пожалуйста, назовите ваше имя.Свидетель: Эндрю Барбер.М-р Лоджудис: Кем вы работаете, мистер Барбер?Свидетель: Я двадцать два года был помощником прокурора этого округа.М-р Лоджудис: «Был»… А кем вы работаете в настоящее время?Свидетель: Наверное, можно сказать, что я безработный.В апреле 2008 года Нил Лоджудис наконец вызвал меня в суд на заседание большого жюри[50]. Но было уже слишком поздно. Определенно слишком поздно и для дела, и для самого Лоджудиса тоже. Его репутация была безнадежно испорчена, а вместе с ней и карьера. Прокурор может какое-то время протянуть с испорченной репутацией, но его коллеги будут следить за ним, как волки, и в конечном счете выдавят его ради блага всей стаи. Сколько раз я уже такое видел: помощник окружного прокурора совершенно незаменимый вчера и полностью забытый сегодня.Я всегда питал слабость к Нилу Лоджудису (ударение на второй слог). В прокуратуру он пришел лет десять с небольшим тому назад, прямо со студенческой скамьи, в двадцать девять лет. Невысокий, с намечающейся лысиной и аккуратным брюшком. Рот его казался чересчур маленьким для такого количества зубов, и ему приходилось закрывать его с усилием, точно туго набитый чемодан, отчего лицо приобретало кислое выражение, а губы собирались в куриную гузку. Я старался напоминать ему, чтобы не делал такое лицо перед присяжными, — брюзгливых людей не любит никто, — но у него это выходило непроизвольно. Он замирал прямо перед ложей присяжных, качая головой и поджав губы, словно строгая классная дама или священник, и каждый из присяжных испытывал тайное желание проголосовать против него. В прокуратуре Лоджудис пользовался репутацией пролазы и лизоблюда. Коллеги не упускали случая его поддеть. И ладно если бы только такие же, как он, помощники прокурора, но нет, по нему проходились буквально все, даже те, кто не имел к прокуратуре непосредственного отношения, — копы, клерки, секретари, люди, которые обычно не позволяют себе относиться к прокурорским с неприкрытым презрением. С чьей-то легкой руки к нему прилипло прозвище Милхаус, в честь глуповатого героя из «Симпсонов», и как только окружающие не изощрялись, коверкая его фамилию: ЛоДурис, Лошурис, Лопухис, Лажалис, Сид Вишес и так далее, и так далее, и так далее, и так далее. Я же ничего против Лоджудиса не имел. Он был всего-навсего наивен. Из самых лучших побуждений ломал людям жизни, и угрызения совести не мешали ему спокойно спать по ночам. Ведь он преследовал только плохих! Это Глобальная Прокурорская Ошибка — они плохие, потому что я их преследую, — и Лоджудис был не первым, кто угодил в эту ловушку, так что его праведный пыл казался мне простительным. Мне он даже нравился. Лоджудис импонировал мне именно своими странностями, своей непроизносимой фамилией, своими торчащими зубами — которые любой другой из его сверстников уже давным-давно исправил бы при помощи дорогущих брекетов, оплаченных, разумеется, из кармана папы с мамой, — даже своим неприкрытым честолюбием. Было в нем что-то такое, что вызывало у меня уважение. Та стойкость, с которой он держался, несмотря на всеобщую неприязнь, то, как упрямо гнул свою линию. Он определенно был парнишкой из рабочего класса, исполненным решимости заполучить то, что многим другим жизнь преподнесла на блюдечке с голубой каемочкой. В этом, и только в этом отношении он, пожалуй, был очень похож на меня.Теперь, десять с лишним лет спустя после появления в прокуратуре, несмотря на все свои заскоки, он добился своей цели, ну, или почти добился. Нил Лоджудис был первым заместителем, вторым лицом в прокуратуре округа Мидлсекс, правой рукой окружного прокурора и старшим следователем. Он занял мое место — этот парнишка, который когда-то сообщил мне: «Энди, я очень хочу когда-нибудь достичь ваших высот». Мне следовало бы это предвидеть.В то утро в зале, где заседало большое жюри, царила мрачная, подавленная атмосфера. Присяжные, тридцать с небольшим мужчин и женщин, у которых не хватило ума найти способ увильнуть от исполнения своего гражданского долга, сидели, втиснутые в тесные школьные кресла с каплевидными столиками вместо подлокотников. Все они уже отлично понимали, в чем будет заключаться их задача. Большое жюри созывается на несколько месяцев, и его члены очень быстро уясняют, что от них требуется: обвинить, указать пальцем, заклеймить грешника.Заседание большого жюри — это не суд. В зале нет ни судьи, ни адвоката. Бал тут правит прокурор. Это расследование и — в теории — проверка позиции прокурора на прочность, поскольку большое жюри решает, располагает ли тот вескими основаниями для того, чтобы притащить подозреваемого в суд. Если таких оснований достаточно, большое жюри выносит вердикт о привлечении его к суду в качестве обвиняемого, выдавая тем самым прокурору билет в Верховный суд. Если же нет, выносится постановление об отказе в обвинительном акте и дело закрывается, не начавшись. На практике подобное случается крайне редко. Как правило, большое жюри решает, что делу необходимо дать ход. А почему нет? Они видят только одну сторону.Но в данном случае, подозреваю, присяжные понимали, что Лоджудису ничего не светит. Не сегодня. Глупо даже надеяться докопаться до истины — с такими-то тухлыми уликами, да еще и после всего, что успело произойти за это время. Минуло уже больше года — двенадцать с лишним месяцев с тех пор, как в лесу было обнаружено тело четырнадцатилетнего подростка с тремя колотыми ранами на груди, расположенными так, как будто в него воткнули трезубец. Но дело было не во времени — не столько во времени. Дело во всем остальном. Было уже слишком поздно, и большое жюри это понимало.И я тоже это понимал.И лишь Лоджудис держался как ни в чем не бывало. Собрав губы в эту свою куриную гузку, он сосредоточенно перечитывал собственные записи в большом желтом блокноте, обдумывая следующий шаг. Еще бы, ведь я сам его этому и научил. Это мой голос звучал сейчас в его мозгу: не важно, что дело заведомо проигрышное, — придерживайся системы. Играй в эту игру по тем самым правилам, по которым в нее играют последние пятьсот с гаком лет, используй ту самую неизменную тактику, к которой прибегают при перекрестном допросе: заманиваешь, подлавливаешь — и берешь голыми руками.— Вы помните, при каких обстоятельствах впервые услышали об убийстве этого мальчика, Рифкина? — спросил он.— Да.— Опишите их.— Мне позвонили, если не ошибаюсь, из ОПБП[51] полиции штата. Потом один за другим последовали еще два звонка — из полиции Ньютона и от дежурного прокурора. Возможно, не конкретно в таком порядке, но телефон начал разрываться сразу же.— Когда это было?— В четверг, двенадцатого апреля две тысячи седьмого года, примерно в девять часов утра, вскоре после того, как было обнаружено тело.— Почему позвонили именно вам?— Я был первым заместителем. Мне докладывали обо всех убийствах в округе. Это стандартная процедура.— Но вы же не оставляли все эти дела у себя, так ведь? Не занимались расследованием каждого убийства и не вели дела в суде лично?— Нет; разумеется, нет. У меня просто не хватило бы на это времени. Я крайне редко оставлял такие дела у себя. Бо́льшую часть поручал другим следователям.— Но это оставили у себя.— Да.— Вы сразу же решили, что возьмете его сами, или приняли это решение позднее?— Я принял это решение практически сразу же.— Почему? По какой причине вы захотели взять именно это дело?— У меня с окружным прокурором Линн Канаван существовала договоренность, что определенные дела я буду вести лично.— Какого рода дела?— Особой важности.— Почему именно вы?— Я был старшим следователем прокуратуры. Она хотела быть уверена в том, что важные дела расследуются на высоком уровне.— Кто определял степень важности дела?— На раннем этапе я. По согласованию с окружным прокурором, разумеется, но в самом начале все всегда происходит очень быстро. Времени на совещания обычно нет.— Значит, это вы классифицировали убийство Рифкина как дело особой важности?— Разумеется.— Почему?— Потому что погиб ребенок. Кроме того, у нас были опасения, что сведения могут просочиться в средства массовой информации, и тогда не миновать шумихи. Пресса обожает такие дела. Богатый район, жертва из состоятельной семьи. У нас уже было несколько подобных случаев. К тому же сначала мы толком не знали, что именно произошло. По некоторым признакам это напоминало школьное убийство, что-то в духе школы «Колумбайн». В общем, мы на тот момент ни черта не понимали, но дело выглядело как потенциально громкое. Если бы оказалось, что там на самом деле какая-нибудь ерунда, я бы потом просто передал его кому-то другому, но в первые несколько часов мне нужна была уверенность в том, что все будет сделано как надо.— Вы доложили окружному прокурору о том, что у вас в этом деле возникает конфликт интересов?— Нет.— Почему?— Потому что никакого конфликта интересов у меня не было.— Разве ваш сын Джейкоб не учился в одной параллели с погибшим мальчиком?— Да, но я лично не был знаком с жертвой. И Джейкоб тоже, насколько мне было известно. Я даже имени его никогда не слышал.— Значит, вы не знали погибшего ребенка. Хорошо. Но вы знали, что он и ваш сын учились в одной и той же параллели одной и той же средней школы одного и того же города?— Да.— И тем не менее не считали, что у вас возникает в этом деле конфликт интересов? Не считали, что ваша объективность может быть поставлена под сомнение?— Нет. Разумеется, нет.— И даже теперь? Вы настаиваете на том, что… Даже теперь вы все равно не считаете, что в сложившихся обстоятельствах не создавалось даже видимости вашей личной заинтересованности?— Нет, в этом не было ничего противозаконного. И даже необычного. Тот факт, что я проживал в городе, где произошло это убийство? Так это было и хорошо. В небольших округах прокурор нередко живет в общине, где происходит убийство, и знает людей, которых оно затрагивает. И что? От этого он просто еще сильнее хочет, чтобы убийца был пойман. Никакой это не конфликт интересов. Если так на все смотреть, у меня конфликт по всем делам. Это моя работа. Было совершено чудовищное преступление, и в мои обязанности входило им заниматься. Именно так я и намерен был поступить.— Ясно.Лоджудис уткнулся в свой блокнот. Нет смысла набрасываться на свидетеля раньше времени. Он, без сомнения, вернется к этому вопросу позже, когда я буду измотан. А пока что лучше не гнать волну.— Вы осведомлены о правах, гарантированных вам Пятой поправкой?— Разумеется.— И вы отказались от них.— Как видите. Я здесь. Разговариваю с вами.В рядах присяжных послышались смешки.Лоджудис положил свой блокнот, а вместе с ним, судя по всему, и на какое-то время отложил свой план.— Мистер Барбер… Энди, могу я задать вам один вопрос? Почему вы не воспользовались своими правами? Почему не отказались давать показания?Следующее предложение — «Я бы на вашем месте именно так и поступил» — он оставил висеть в воздухе недосказанным.На мгновение я решил, что это тактический прием, элемент игры на публику. Но Лоджудис, похоже, не притворялся. Он опасался, что я что-то задумал. Ему не хотелось, чтобы его обвели вокруг пальца и выставили дураком.— Я не откажусь давать показания. Хочу, чтобы была установлена истина.— Какой бы она ни оказалась?— Я верю в систему, как и вы, как и все остальные, присутствующие в этом зале.А вот это уже была не вполне правда. Я не верю в судебную систему и уж точно не считаю, что она способна эффективно установить истину. Как и любой юрист. Слишком много ошибок мы все видели, слишком много скверных результатов. Вердикт жюри — это всего лишь предположение, пусть обыкновенно и подпитываемое благими побуждениями, но путем голосования факт от вымысла отличить невозможно. И тем не менее, несмотря на все вышесказанное, я верю в силу ритуала. Верю в религиозный символизм, в черные мантии, в беломраморные дворцы правосудия, похожие на греческие храмы. Когда мы вершим суд, мы служим мессу. Совместно молимся о том, чтобы справедливость восторжествовала, а зло понесло наказание, и это стоит делать вне зависимости от того, доходят ли наши молитвы по назначению.Разумеется, Лоджудис всю эту пафосную чушь не оценил бы. Он жил в двоичном юридическом мире, где ты либо виновен, либо нет, и был намерен не дать мне вырваться за его рамки.— Значит, вы верите в систему, да? — хмыкнул он. — Что ж, Энди, тогда давайте к ней вернемся. Пусть система сделает свое дело.Он устремил на присяжных многозначительный взгляд, исполненный самолюбования.Ты ж мой умница! Не позволяй свидетелю прыгнуть в постель к присяжным — прыгай к ним в постель сам. Прыгай и сворачивайся калачиком под одеялом рядом с ними, а свидетель пусть остается с носом. Я ухмыльнулся. Честное слово, я бы встал и зааплодировал ему, если бы было можно, потому что сам его этому научил. Не стоит отказывать себе в законном поводе для гордости. Выходит, не так уж я и плох — ведь удалось же мне в конце концов сделать из Нила Лоджудиса некоторое подобие пристойного юриста.— Ну, давайте уже, — произнес я, утыкаясь носом в шею присяжных. — Нил, заканчивайте кружить вокруг да около и переходите к делу.Он устремил на меня взгляд, затем вновь взял в руки свой желтый блокнот и принялся проглядывать заметки, ища нужное место. На лбу у него практически огненными буквами было написано: «Заманиваешь, подлавливаешь — и берешь голыми руками».— Хорошо, — произнес он, — давайте вспомним о том, что произошло после убийства.Глава 2Наш кругАпрель 2007 года:двенадцатью месяцами ранееКогда Рифкины устроили в своем доме шиву — так у иудеев называется семидневный период траура, — казалось, к ним набился весь город. Погоревать спокойно им давать не собирались. Убийство мальчика всколыхнуло всех жителей города, и траур обещал превратиться в общественное мероприятие. В доме было столько народу, что, когда время от времени приглушенный гул голосов становился громче, атмосфера начинала до неприличия напоминать вечеринку. Потом все дружно понижали голос, как будто кто-то прикручивал незримую ручку регулировки громкости.Я с извиняющимся видом принялся пробираться сквозь толпу, то и дело повторяя: «Прошу прощения!» — и лавируя между группками людей.Все смотрели на меня с любопытством. «Это он, это Энди Барбер», — произнес кто-то, но я не стал останавливаться. С момента убийства прошло уже четыре дня, и все знали, что уголовное дело веду я. Им, разумеется, очень хотелось спросить меня о подозреваемых, и уликах, и всем таком прочем, но никто не отваживался. Всех взволновала гибель невинного ребенка.Да не просто погиб, а был убит! Эта новость оглушила всех как громом. В Ньютоне никогда не случалось никаких преступлений, которые заслуживали бы упоминания. Про насилие здешние жители знали исключительно из выпусков новостей и телевизионных передач. В их картине мира насильственные преступления были уделом криминальных районов, чем-то, что могло произойти исключительно в среде маргиналов. Это, разумеется, заблуждение, и они это знали; если бы погиб взрослый, они бы не были столь потрясены. Вопиющим в их глазах убийство Рифкина делало то, что жертвой оказался один из местных подростков. Это шло вразрез со сложившимся образом Ньютона. Какое-то время на въезде в город стоял знак, провозглашавший его «сообществом семей, семьей сообществ», и нередко приходилось слышать, что Ньютон — «хорошее место для того, чтобы растить детей». Что, в общем-то, соответствовало действительности. Здесь на каждом шагу были подготовительные курсы и репетиторы, школы боевых искусств и субботние футбольные клубы. Особенно пестовали идею того, что Ньютон — рай для детей, новоиспеченные родители. Многие из них ради того, чтобы перебраться сюда, вынуждены были покинуть хипстерско-интеллектуальный Бостон. Им пришлось смириться с огромными расходами, отупляющим однообразием и закрадывающимся разочарованием, сопутствующими их новому стилю жизни. Для этих не определившихся до конца несчастных вся затея с переселением в пригород имела смысл лишь потому, что он был «хорошим местом для того, чтобы растить детей». Ради этого они пожертвовали всем.Перемещаясь из комнаты в комнату, я проходил мимо одного племени за другим. Подростки, друзья погибшего мальчика, набились в небольшое помещение в передней части дома. Они негромко переговаривались, бросая друг на друга внимательные взгляды. У одной девочки от слез потекла тушь. Мой собственный сын Джейкоб, тощий и долговязый, сидел в невысоком кресле, на отшибе от остальных, уткнувшись в экран мобильника. Чужие разговоры его явно не интересовали.Убитые горем родные устроились в соседней гостиной: пожилые дамы и малолетние кузены.И наконец, в кухне собрались родители детей, которые когда-либо ходили в школу вместе с Беном Рифкином. Это был наш круг. Мы знали друг друга с того самого дня, когда наши дети восемь лет назад пошли в детский сад. Мы тысячи раз сталкивались друг с другом, отвозя детей на занятия по утрам и забирая после уроков днем, мы сидели рядом на бесчисленных футбольных матчах, благотворительных школьных мероприятиях и одной достопамятной постановке «Двенадцати разгневанных мужчин». И тем не менее, если не считать нескольких устоявшихся связей, знали друг друга не так уж и хорошо. Нас объединяли товарищеские узы, да, но не подлинная дружба. В большинстве своем наши отношения не пережили бы выпуска детей из школы. Но в те первые несколько дней после убийства Бена Рифкина мы испытывали иллюзию близости. Как будто все внезапно раскрылись друг перед другом.В огромной кухне Рифкинов — плита «Вульф», холодильник «Саб-Зиро», гранитные столешницы, белые шкафчики в английском стиле, — сбившись в группки по три-четыре человека, родители делились друг с другом интимными подробностями про бессонницу, печаль, ощущение ужаса, от которого невозможно было избавиться. В их разговорах снова и снова звучала тема школы «Колумбайн», 11 сентября и того, как гибель Бена заставила их цепляться за своих детей, пока это еще было возможно. Градус зашкаливающих эмоций того вечера усиливал теплый свет ламп в виде оранжевых шаров, свисавших с потолка. В этом рыжем зареве родители безудержно предавались роскоши взаимного обмена секретами.Когда я вошел в помещение, одна из мам, Тоби Ланцман, стоя у кухонного островка, выкладывала на блюдо закуски. Через плечо у нее было переброшено полотенце. На предплечьях, когда она работала, выступали сухожилия. Тоби была лучшей подругой моей жены Лори, одно из немногих долгосрочных знакомств, которые мы здесь завязали. Она увидела, что я ищу взглядом жену, и указала в противоположный конец кухни.— Она там оказывает мамашкам экстренную психологическую помощь, — произнесла Тоби.— Я так и понял.— Ну, нам всем сейчас не помешала бы небольшая психологическая помощь.Хмыкнув, я бросил на нее озадаченный взгляд и двинулся прочь. Тоби была ходячей провокацией. Единственный доступный мне способ противостоять ей — стратегическое отступление.Лори стояла в окружении небольшой группы мамаш. Волосы, густые и непокорные, она скрутила в небрежный узел на затылке и заколола массивной черепаховой заколкой. Она сочувственно поглаживала одну из приятельниц по руке. Та неприкрыто льнула к Лори, ни дать ни взять кошка, когда ее гладят.Когда я подошел к жене, она обняла меня за талию:— Привет, милый.— Нам пора ехать.— Энди, ты твердишь это с той самой секунды, как мы переступили через порог.— Неправда! Я только думал это, но не произносил вслух.— Да у тебя все на лбу написано. — Она вздохнула. — Так и знала, что надо было ехать на своей машине.Она внимательно поглядела на меня. Уезжать ей не хотелось, но жена понимала, что мне неуютно находиться в центре всеобщего внимания, что я вообще человек не слишком общительный, — вся эта светская болтовня всегда меня выматывала. Семьей, как и любой другой организацией, необходимо управлять.— Поезжай один, — решила она наконец. — А меня подбросит до дома Тоби.— Да?— Да. А почему нет? И Джейкоба с собой захвати.— Ты уверена? — Я склонился к ней — Лори почти на фут ниже меня ростом — и театральным шепотом произнес: — Потому что мне до смерти хочется остаться.Она рассмеялась:— Поезжай. Пока я не передумала.Мрачные женщины не сводили с меня глаз.— Поезжай. Твое пальто наверху в спальне.Я поднялся на второй этаж и очутился в длинном коридоре. Здесь шума было практически не слышно, и я вздохнул с облегчением. Гул голосов по-прежнему эхом звучал у меня в ушах. Я принялся разыскивать пальто. В одной из спален, которая, по всей видимости, принадлежала младшей сестре погибшего мальчика, на кровати была свалена верхняя одежда, но моего пальто в ней не обнаружилось.Дверь в соседнюю комнату была заперта. Я постучался, приоткрыл ее и просунул голову в щель, чтобы оглядеться.Внутри царил полумрак. Единственным источником света служил торшер на латунной ножке в дальнем углу. Рядом в мягком кресле сидел отец погибшего мальчика. Дэн Рифкин был невысоким подтянутым мужчиной хрупкого сложения. Волосы его были, по обыкновению, аккуратно уложены. Он надел весьма недешевый на вид темный костюм с надорванным по иудейскому обычаю в знак траура лацканом. Зря испортили дорогую вещь, подумалось мне. В полумраке глаза его казались запавшими, с темными синяками вокруг, что придавало лицу сходство с мордочкой енота.— Здравствуйте, Энди, — сказал он.— Прошу прощения. Я искал свое пальто. Не хотел вас побеспокоить.— Нет, пройдите, присядьте на минутку.— Нет-нет, не хочу вас отвлекать.— Пожалуйста, присядьте, я умоляю. Хочу кое о чем вас спросить.У меня упало сердце. Мне доводилось видеть страдания тех, чьи близкие стали жертвой убийства. Работа такая, ничего не поделаешь. Хуже всего приходится родителям погибших детей, и, как по мне, отцам тяжелее, чем матерям, потому что их всю жизнь учили держаться стоически, «быть мужчинами». Исследования показывают, что отцы убитых детей регулярно умирают в течение нескольких лет после убийства, нередко от сердечного приступа. На самом же деле они умирают от горя. В какой-то момент следователь понимает, что тоже не железный и не может сопереживать всем и каждому. Поэтому вместо переживаний он сосредотачивается на технических аспектах своей работы. Превращает это в такое же ремесло, как и любое другое. Ключ тут в том, чтобы не впускать чужие страдания в свою жизнь.Но Дэн Рифкин настаивал. Он замахал рукой, точно регулировщик, делающий машинам знак проезжать вперед, и мне не оставалось ничего другого, как аккуратно прикрыть дверь и опуститься в соседнее кресло.— Выпить не хотите?Он вскинул бокал с янтарным виски.— Нет, спасибо.— Энди, есть какие-нибудь новости?— Нет, боюсь, что никаких.Он кивнул и с разочарованным видом устремил взгляд в противоположный угол:— Я всегда любил эту комнату. Прихожу сюда, когда надо подумать. Когда происходят подобные вещи, ты очень много времени проводишь в раздумьях.Он выдавил из себя слабую улыбку: «Не волнуйся, я в порядке».— Наверное, так оно и есть.— Но мне не дает покоя одна мысль: почему этот человек это сделал?— Дэн, не нужно…— Нет, выслушайте меня до конца. Просто… я не… я не из тех, кому нужна чья-то жилетка, чтобы выплакаться. Я человек рациональный, вот и все. И у меня есть вопросы. Не относительно деталей. Когда мы с вами разговаривали, это всегда было про детали: улики, судебные процедуры. Но я человек рациональный, понимаете? Я человек рациональный, и у меня есть вопросы. Другие вопросы.Я обмяк в своем кресле и почувствовал, как расслабляются мои плечи в молчаливой уступке.— Хорошо. Ну, в общем, вот они: Бен был хороший. Это первое. Разумеется, ни один ребенок не заслуживает такого, независимо ни от чего. Я это понимаю. Но Бен на самом деле был хорошим мальчиком. Очень хорошим. И совсем еще ребенком. Ему было всего четырнадцать! Он никогда не доставлял никому никаких проблем. Никогда, никогда, никогда, никогда. Так почему? Какой был мотив? Я не имею в виду гнев, жадность, ревность и все такое прочее, потому что в нашем случае мотив не может быть настолько банальным, просто не может быть. Это в принципе против всякой логики! Кто мог быть настолько… настолько зол на Бена, да на любого ребенка? Это просто против всякой логики. Просто против всякой логики. — Рифкин сложил пальцы правой руки в щепоть и принялся медленно водить ими по лбу, выписывая круги по коже. — Ну, то есть что отличает этих людей? Потому что я в своей жизни, разумеется, испытывал эти чувства, эти мотивы — злость, жадность, ревность, — и вы их испытывали, как и любой другой. Но мы никогда никого не убивали. Понимаете? Мы никогда не смогли бы никого убить. А есть люди, которые убивают, люди, которые могут. Почему так?— Я не знаю.— Ну, должны же у вас быть какие-то мысли по этому поводу.— Нет. Честное слово, их нет.— Но вы же общаетесь с ними, вы имеете с ними дело. Что они говорят? Я имею в виду убийц.— Они в большинстве своем не особенно разговорчивы.— А вы их спрашивали? Не почему они это сделали, а что вообще делает их способными на это?— Нет.— Почему?— Потому что они не ответили бы. Их адвокаты не дали бы им ответить.— Адвокаты! — всплеснул он рукой.— К тому же они все равно не знали бы, что ответить, ну, большинство из них. Все эти философствующие убийцы — бобы с кьянти и прочее в том же духе — это все чушь собачья[52]. Такое только в кино бывает. И вообще, эти ребята кому угодно наплетут с три короба. Если заставить их отвечать, они, вероятно, начнут рассказывать про то, какое у них было тяжелое детство, или еще что-нибудь. Будут строить из себя жертв. Обычная история.Рифкин коротко кивнул, давая мне понять, чтобы продолжал.— Дэн, бессмысленно терзать себя в поисках причин. Их нет. И логика никакая там даже не ночевала. В том смысле, который вы подразумевали.Он слегка поерзал в своем кресле, сосредотачиваясь, как будто ему необходимо было обдумать эту мысль. Глаза у него блестели, но голос был ровным, тщательно сдерживаемым.— А другие родители тоже задают подобные вопросы?— Они задают самые разные вопросы.— Вы видитесь с ними после того, как дело раскрыто? В смысле, с родителями?— Иногда.— Я имею в виду, совсем потом, несколько лет спустя?— Иногда.— И они… какое впечатление они производят? У них все в порядке?— У некоторых в порядке.— А у некоторых — нет?— У некоторых нет.— И что они делают? Те, кто справляется? Какие ключевые моменты? Должна же быть какая-то закономерность. Какая у них стратегия, какие методы лучше всего? Что им помогло?— Они обращаются за помощью. К родным, к тем, кто рядом. Существуют группы поддержки для тех, кто пережил утрату; они ходят в эти группы. Мы можем дать вам контакты. Вам нужно поговорить с нашим штатным психологом. Она направит вас в группу поддержки. Это очень полезно. Нельзя переживать такие вещи в одиночку, это главное. Вы должны помнить, что есть другие люди, которые прошли через то же самое и понимают, что вы сейчас переживаете.— А те, другие родители, которые не справляются, что происходит с ними? С теми, кто так никогда до конца и не приходит в себя?— Вы в их число не попадете.— А если попаду? Что тогда будет со мной? С нами?— Мы этого не допустим. Об этом нельзя даже думать.— Но такое случается. Ведь случается, правда же? Случается.— Не с вами. Бен не хотел бы, чтобы такое случилось с вами.Молчание.— Я знаю вашего сына, — произнес наконец Рифкин. — Его зовут Джейкоб.— Да.— Я видел его у школы. Он производит впечатление славного парнишки. Рослый и красивый. Вы, наверное, им гордитесь.— Горжусь.— По-моему, он пошел в вас.— Да, мне все так говорят.Он сделал глубокий вдох:— Знаете, я тут поймал себя на том, что думаю о ребятах из параллели Бена. Я к ним привязался. Мне хочется увидеть их успех, понимаете? Они росли у меня на глазах, я с ними как-то сроднился. Это странно, да? Я испытываю эти чувства, потому что это помогает мне почувствовать себя ближе к Бену? Поэтому я цепляюсь за этих ребят? Потому что это именно то, чем кажется? Это выглядит ненормально.— Дэн, да не беспокойтесь вы о том, как и что выглядит. Люди все равно будут думать то, что думают. Плевать на них с высокой горки. Не хватало вам еще только об этом беспокоиться.Он вновь принялся потирать лоб. Его агония не могла бы быть более очевидной, даже если бы он корчился на полу, истекая кровью. Мне очень хотелось ему помочь. И в то же самое время — очутиться от него где-нибудь подальше.— Мне было бы легче, если бы я знал, если бы… если бы дело было раскрыто. Вы очень мне поможете, когда раскроете дело. Потому что эта неопределенность… она убивает. Мне будет легче, когда дело раскроют, правда? В тех, других случаях, которые вы видели, родителям становилось легче, ведь правда же?— Думаю, да.— Не хочу на вас давить. Не хочу, чтобы это так выглядело. Просто… просто я думаю, что мне станет легче, когда дело будет раскрыто и я узнаю, что этот человек… когда он будет упрятан за решетку. Понимаю, что вы это сделаете. Я верю в вас, разумеется. Разумеется. Ни минуты в вас не сомневаюсь, Энди. Я просто говорю, что мне станет от этого легче. Мне, моей жене, всем. Это то, что нам нужно. Ощущение завершенности. Это то, чего мы от вас ждем.В тот вечер мы с Лори читали в постели перед сном.— Я по-прежнему считаю, что зря они решили возобновить занятия в школе так рано.— Лори, мы же с тобой уже все это обсуждали, — скучающим тоном произнес я. Опять двадцать пять. — Джейкобу совершенно ничего не угрожает. Будем возить его в школу сами, провожать прямо до двери. Там, куда ни плюнь, везде будет по полицейскому. В школе он сейчас будет в большей безопасности, чем где-либо еще.— «В большей безопасности». Ты не можешь знать это наверняка. Откуда бы? Никто ни малейшего понятия не имеет ни кто этот убийца, ни где он находится и что намерен делать дальше.— Все равно рано или поздно занятия придется возобновить. Жизнь продолжается.— Энди, ты ошибаешься.— И долго они, по-твоему, должны ждать?— Пока этого человека не поймают.— На это может уйти какое-то время.— И что? Что самое худшее может случиться? Ну, пропустят дети несколько дней учебы. И что? По крайней мере, они будут в безопасности.— Ты не можешь обеспечить им полную безопасность. Они живут в большом мире. Большом и полном опасностей.— Ну ладно, в большей безопасности.Я домиком положил книгу на живот.— Лори, если мы сейчас закроем школу надолго, мы тем самым дадим детям ложный посыл. Школа не может восприниматься как опасное место. Они не должны бояться там находиться. Это их второй дом. Место, где они проводят большую часть своего дня. Они хотят туда. Они хотят быть со своими друзьями, а не сидеть взаперти по домам, спрятавшись под кроватью, чтобы их не забрал злой бука из страшной сказки.— Злой бука уже забрал одного из них. Так что он вовсе не из сказки.— Принято, но и ты понимаешь, о чем я.— О, я понимаю, о чем ты, Энди. И говорю тебе: ты ошибаешься. Сейчас приоритет номер один — это обеспечить детям безопасность, физически. Потом они могут быть со своими друзьями или где угодно хоть до потери пульса. До тех пор пока этого человека не поймают, ты не можешь гарантировать мне, что дети будут в безопасности.— Тебе нужны гарантии?— Да.— Мы поймаем этого сукина сына, — заявил я. — Гарантирую.— Когда?— Скоро.— Ты это знаешь?— Я это предвижу. Мы всегда их ловим.— Не всегда. Помнишь того, который убил свою жену и вывез ее труп на заднем сиденье своего «сааба», завернув в одеяло?— Но мы его поймали. Мы просто не сумели… ну ладно, почти всегда. Мы почти всегда их ловим. Этого мы поймаем, я тебе обещаю.— А если ты ошибаешься?— А если я ошибаюсь, у меня есть ты, которая никогда не упустит случая немедленно мне об этом сообщить.— Нет, я имею в виду, вдруг ты ошибаешься и кто-нибудь из детей пострадает?— Лори, этого не случится.Она нахмурилась, сдаваясь:— С тобой совершенно невозможно спорить. Это все равно что долбиться лбом в стену.— А мы и не спорим. Мы дискутируем.— Ты юрист, ты не видишь разницы. Лично я спорю.— Послушай, Лори, что ты хочешь от меня услышать?— Я ничего не хочу от тебя услышать. Я хочу, чтобы это ты меня услышал. Знаешь, если человек в чем-то уверен, это еще не значит, что он прав. Подумай. Возможно, мы подвергаем нашего сына опасности. — Она приставила палец к моему виску и легонько надавила, полуигриво-полурассерженно. — Подумай.С этими словами она отвернулась, положила свою книгу поверх покосившейся кучи других, которые громоздились на ее прикроватной тумбочке, и улеглась спиной ко мне, свернувшись калачиком, ни дать ни взять ребенок во взрослом теле.— Эй, — позвал я, — придвигайся ко мне.Она принялась елозить по постели туда-сюда, пока наконец не уткнулась спиной в меня. Пока не почувствовала теплоту, твердую опору или что-то еще, в чем нуждалась с моей стороны в данный момент. Я погладил ее по плечу:— Все будет хорошо.Она хмыкнула.— Видимо, на искупительный секс не стоит рассчитывать?— Я думала, мы не спорили.— Я — нет, а ты — да. И я хочу, чтобы ты знала: ничего страшного, я тебя прощаю.— Ха-ха. Если ты извинишься, я подумаю.— Я извиняюсь.— Тон у тебя не слишком извиняющийся.— Я дико, ужасно извиняюсь. Честно.— А теперь скажи, что ты был не прав.— Не прав?— Скажи, что ты был не прав. Или ты уже передумал насчет секса?— Гм. Так, давай-ка уточним: все, что от меня требуется, — это сказать, что я был не прав, и тогда прекрасная женщина займется со мной страстной любовью?— Насчет страстной я ничего не говорила. Просто любовью.— Итого: я говорю, что был не прав, и тогда прекрасная женщина займется со мной любовью, абсолютно без всякой страсти, но с неплохим мастерством. Я правильно понимаю ситуацию?— С неплохим мастерством?— С непревзойденным мастерством.— Да, господин прокурор, вы правильно понимаете ситуацию.Я водрузил книгу, которую читал, биографию Трумэна авторства Дэвида Маккалоу, поверх растрепанной стопки журналов на моей собственной прикроватной тумбочке и погасил свет.— Не пойдет. Я не был не прав.— Не важно. Ты уже сказал, что я прекрасна. Я выиграла.Глава 3Снова в школуПод утро из комнаты Джейкоба донесся какой-то звук — стон, — и я, не успев даже толком проснуться, в темноте вскочил с кровати и бросился к двери. Все еще неуклюжий спросонья, вынырнул из спальни, в сером предрассветном сумраке прошлепал по коридору и вновь погрузился в темноту комнаты сына.Щелкнув выключателем, прикрутил диммер. Вокруг вперемешку валялись громадные дурацкие кеды, «макбук», облепленный наклейками, айпад, школьные учебники, книги в мягких обложках, коробки из-под обуви, в которых хранились бейсбольные карточки и подшивки комиксов. В углу стоял икс-бокс, подсоединенный к старенькому телевизору. Диски от икс-бокса и коробки от них были в беспорядке свалены рядом. В основном — стрелялки. Была тут, разумеется, и грязная одежда, брошенная как попало, а также две стопки чистой одежды, аккуратно сложенные Лори. Джейкоб упорно отказывался убирать их в комод, потому что ему было проще брать чистые вещи прямо из кучи. На невысоком книжном шкафу пылились кубки, которые сын завоевал, когда играл в детской футбольной команде. Со спортом он дружил не особенно, но в те времена кубки выдавали всем, и с тех пор он ни разу их не переставлял. Маленькие статуэтки стояли там, точно религиозные символы, всеми забытые, абсолютно невидимые для него. На стене висел винтажный постер из древнего боевика «Пять пальцев смерти», на котором парень в каратешном кимоно пробивал своим холеным кулаком кирпичную стену. («Шедевр боевых искусств! Стань свидетелем одного невероятного убийства за другим! Побледней перед забытым ритуалом стальной ладони! Поддержи юного воина, который вынужден в одиночку противостоять темным мастерам боевых искусств!») Этот хламовник был настолько привычным и неизменным, что мы с Лори уже давным-давно прекратили ругаться с Джейкобом, заставляя навести в комнате порядок. Если уж на то пошло, мы вообще перестали замечать этот бардак. У Лори имелась теория, что беспорядок — это отражение внутреннего мира Джейкоба и переступить порог его комнаты — это все равно что очутиться в его сотрясаемом гормональными бурями подростковом сознании, так что глупо пилить его по этому поводу. Вот что бывает, когда женишься на дочери психиатра. Для меня это была всего лишь неубранная комната, и я бесился каждый раз, когда входил в нее.Джейкоб неподвижно лежал на боку на краю кровати. Голова его была запрокинута, рот разинут, как у воющего волка. Он не храпел, но дыхание его было прерывистым: он умудрился где-то немного простудиться. Между судорожными вдохами он жалобно пробормотал во сне:— Не… не…«Нет, нет».— Джейкоб, — прошептал я и, протянув руку, погладил его по голове. — Джейк!Он вновь вскрикнул. Сомкнутые ресницы дрогнули, между веками промелькнула полоска белка.За окнами послышался стук колес проносящейся мимо электрички: первый поезд в Бостон на Риверсайдской линии проходил каждое утро в 6:05.— Это просто сон, — сказал я ему.Меня на мгновение пронзила острая нежность к сыну. Вся эта ситуация вызвала у меня один из тех приступов ностальгии, которым так подвержены все родители. Смутное воспоминание о тех временах, когда у нас с трех- или четырехлетним Джейком был свой особый ежевечерний ритуал — я спрашивал: «Кто любит Джейкоба?» — а он отвечал: «Папа любит!» Это было последнее, что мы говорили друг другу каждый вечер перед тем, как улечься спать. Впрочем, Джейку никогда не требовались заверения в любви. Ему даже в голову не приходило, что папа может куда-то деться, во всяком случае его папа. Это я нуждался в этом нашем маленьком диалоге, в его отзыве на мой пароль. Я рос без отца. Практически не знал его. Поэтому был исполнен решимости, чтобы мои собственные дети никогда не узнали, что такое быть безотцовщиной. Странно было думать о том, что всего через несколько лет Джейк покинет меня. Он уедет в колледж, и мое активное отцовство в ежедневном режиме закончится. Я стану видеть его все реже и реже, и вскоре наши отношения сведутся к нескольким визитам в год по праздникам и в выходные летом. Я не вполне мог себе это представить. Кто я такой, если не отец Джейкоба?А следом на меня обрушилась еще одна мысль, в нынешних обстоятельствах неизбежная: Дэн Рифкин, без сомнения, тоже намеревался обеспечить своему сыну безопасность, ничуть не меньше моего, и, конечно, точно так же не готов был расстаться с сыном. И тем не менее Бен Рифкин лежал сейчас в холодильнике в судебно-медицинском морге, а мой сын — в своей теплой постели, и отделяла одно от другого всего лишь капля везения. К стыду моему, поймал себя на том, что думаю: «Слава богу. Слава богу, что это его сын погиб, а не мой». Я не перенес бы такой потери.Присев на корточки рядом с кроватью, обнял Джейкоба и прижался лбом к его голове. И вновь мне вспомнилось: в детстве, едва проснувшись, он каждое утро сонно шлепал по коридору в нашу спальню и забирался к нам в постель. А теперь в моих объятиях находился здоровенный костлявый лосенок. Красивый, с темными вьющимися волосами и румяными щеками. Ему было четырнадцать. Он наверняка не позволил бы мне так его обнять, если бы не спал. За последние несколько лет сын сделался мрачным, необщительным и невыносимым. Временами нам казалось, что в нашем доме поселился незнакомец, к тому же настроенный к нам слегка враждебно. Типичное подростковое поведение, утверждала Лори. Он примеряет на себя разные варианты личности, готовится навсегда оставить детство позади.Удивительно, но мое прикосновение в самом деле успокоило Джейкоба, отогнало страшный сон, который ему снился. Он вздохнул и перевернулся на другой бок. Его дыхание выровнялось, и он погрузился в глубокий сон, мне на зависть. В свои пятьдесят один я, похоже, совершенно разучился спать. Просыпался по нескольку раз за ночь и в результате спал от силы четыре-пять часов. Мне приятно было думать, что я его успокоил, но кто знает? Может, он вообще не знал, что я рядом.Тем утром нервы у всех были на пределе. Возобновление занятий в школе имени Маккормака всего через пять дней после убийства действовало на нас немного пугающе. И вроде бы все было как всегда по утрам — душ, кофе с бейглом, одним глазком заглянуть в Интернет, чтобы проверить почту, спортивные результаты и новости, — но мы были взвинчены и не находили себе места. К шести тридцати все были уже на ногах, но закопались и теперь опаздывали, что усиливало общую атмосферу нервозности.Больше всех нервничала Лори. Думаю, она не просто боялась за Джейкоба. Убийство выбило ее из колеи — так бывает со здоровыми людьми, когда они впервые заболевают чем-то серьезным. Казалось бы, после стольких лет жизни с прокурорским работником Лори должна быть подготовлена к происшедшему куда лучше ее соседей. Ей-то уж точно известно, что — накануне вечером у меня хватило черствости и бестактности заявить об этом вслух — жизнь и правда продолжается. Даже самое зверское преступление в итоге вырождается в следственную рутину: груду протоколов, кучку вещдоков, дюжину потеющих и заикающихся свидетелей. Мир очень быстро забывает и думать о том, что случилось, да и почему должно быть по-иному? Люди умирают, некоторые из них насильственной смертью — да, это трагедия, но в какой-то момент это перестает шокировать, во всяком случае старого прокурорского работника. Лори не раз доводилось видеть этот цикл, подглядывая через мое плечо, и тем не менее, когда насильственная смерть вторглась в ее собственную жизнь, это стало для нее ударом. Это сквозило в каждом ее движении, в той ревматической скованности, с которой она держалась, в ее приглушенном голосе. Она прилагала все усилия, чтобы сохранить самообладание, но справлялась с большим трудом.Джейкоб молча жевал подогретый в микроволновке резиновый бейгл, уткнувшись в свой «макбук». Лори, по обыкновению, пыталась его растормошить, но он не поддавался.— Джейкоб, что ты чувствуешь в связи с возобновлением занятий?— Не знаю.— Нервничаешь? Тревожишься?— Не знаю.— Что значит — не знаю? А кто тогда знает?— Мам, мне сейчас не хочется разговаривать.Это была вежливая фраза, которую мы его научили использовать вместо того, чтобы молча игнорировать родителей. Правда, он повторял «Мне сейчас не хочется разговаривать» так часто и так механически, что она перестала быть вежливой.— Джейкоб, ты можешь мне просто сказать, что с тобой все в порядке, чтобы я не переживала?— Я же сказал. Мне сейчас не хочется разговаривать.Лори бросила на меня раздраженный взгляд.— Джейк, твоя мать задала тебе вопрос. Тебе что, так трудно ответить?— Все нормально.— Думаю, маме хотелось бы получить несколько более развернутый ответ.— Папа, да хватит. — Его внимание вновь переключилось на компьютер.Я пожал плечами, глядя на Лори:— Мальчик говорит, что у него все нормально.— Я слышала. Спасибо.— Не волнуйся, мать.— А ты как, муж?— Все нормально. Мне сейчас не хочется разговаривать.Джейкоб бросил на меня недовольный взгляд.Лори против воли улыбнулась:— Мне нужна дочка, чтобы выровнять баланс сил. Было бы хоть с кем поговорить. А то у меня такое чувство, что я живу с парой надгробных изваяний.— Тебе нужна жена.— Мне это уже приходило в голову.Джейкоба в школу мы повезли вдвоем. Большинство родителей поступили точно так же, и к восьми часам на подъезде к школе царило небывалое оживление. Перед входом даже образовался легкий затор из минивэнов, семейных седанов и джипов. Неподалеку были припаркованы несколько новеньких фургонов, обвешанных спутниковыми тарелками, камерами и антеннами. Круговой проезд с обеих сторон перекрыли полицейскими ограждениями. Перед входом в школу стоял полицейский из Ньютона. Еще один сидел в патрульной машине, припаркованной перед зданием. Школьники, сгибающиеся под тяжестью набитых рюкзаков, проходили мимо этих препятствий. Родители топтались на тротуаре или провожали своих детей до самой входной двери.Я припарковал наш минивэн на улице в конце квартала, и мы некоторое время сидели, таращась на происходящее.— Ого, — пробормотал Джейкоб.— Ага, — согласилась Лори.— Дурдом какой-то. — Снова Джейкоб.Вид у Лори был несколько пришибленный. Ее левая рука свесилась с подлокотника, и я залюбовался ее длинными пальцами и красивыми ногтями без лака. У нее всегда были изящные ухоженные руки; рядом с ней плебейские, с толстыми пальцами, руки моей матери выглядели как собачьи лапы. Я потянулся и сплел свои пальцы с ее, так что наши ладони образовали один кулак. Вид ее руки в моей вызвал у меня мимолетный приступ сентиментальности. Я ободряюще улыбнулся ей и тряхнул нашим объединенным кулаком. Для меня это было прямо-таки исключительное проявление эмоций, и Лори сжала мои пальцы в знак благодарности, а потом вновь устремила взгляд сквозь лобовое стекло. В уголках ее глаз и губ змеились еле заметные морщинки — переживания не прошли для нее даром. Но, глядя на нее, я каким-то образом видел одновременно и ее молодое, не тронутое морщинами лицо.— Что?— Ничего.— Что ты так на меня смотришь?— Ты моя жена. Имею полное право смотреть.— Это такой закон?— Ага. Смотреть, таращиться, пялиться — что мне будет угодно. Можешь мне поверить. Я же юрист.За каждым хорошим браком тянется длинный хвост историй. Достаточно порой одного слова или жеста или даже простой интонации, чтобы дать толчок целому рою воспоминаний. Мы с Лори флиртовали таким образом уже тридцать с лишним лет, с того самого дня, как познакомились в колледже и оба сразу влюбились до беспамятства. Сейчас, разумеется, все изменилось. В пятьдесят один страсти уже не перехлестывают через край. Мы с Лори плыли по жизни рука об руку. Но оба помнили, как все начиналось, и даже сейчас, в самый разгар среднего возраста, когда я думаю о той ослепительно юной девушке, которой она была, меня каждый раз на мгновение охватывает тот самый трепет первой любви — она никуда не делась и по-прежнему горит в моей душе сигнальным огнем.Мы двинулись к школе, преодолевая подъем: здание располагалось на пригорке.Джейкоб шагал между нами. На нем были сползающие джинсы, вылинявшая коричневая худи и адидасовские кроссовки «Суперстар». Рюкзак он нес на правом плече. Сын уже успел обрасти, и волосы висели у него над ушами, а челка почти закрывала брови. Кто-то более смелый на его месте пошел бы дальше и подался в готы, хипстеры или бунтарство еще какого-нибудь толка, но только не Джейкоб. Намек на нонконформизм — это максимум риска, на который он был готов. На его лице играла слабая удивленная улыбка. Судя по всему, он получал удовольствие от всего этого переполоха, который, среди прочего, определенно разбавлял унылое однообразие восьмого года обучения.Очутившись на тротуаре перед школой, мы влились в группку из трех мамаш, чьи дети учились с Джейкобом в одной параллели. Самой громкой и общительной из них, так сказать, скрытым лидером была Тоби Ланцман, та самая подруга моей жены, которую я видел на шиве у Рифкинов накануне вечером. На ней были спортивные брюки из блестящей черной лайкры, обтягивающая футболка и бейсбольная кепка. Волосы, стянутые в хвост, она продела сквозь вырез на затылке. Тоби — фитнес-маньячка. У нее было поджарое тело бегуньи и лицо без единой жиринки. Ее мускулистость одновременно восхищала и пугала школьных папаш, но и то и другое было будоражащим. Я лично считал, что она стоит десятка обычных здешних родителей. Тоби была из тех друзей, которых в трудную минуту хотел бы иметь рядом каждый. Из тех, кто не бросит тебя в беде.Но если Тоби была капитаном этой группы мамаш, то Лори, без сомнения, — ее эмоциональным центром, ее сердцем, да и, пожалуй, мозгом тоже. Со своими бедами все шли именно к моей жене. Что бы ни случилось: какая-то из них теряла работу, или решал пойти налево чей-то муж, или у чьего-то ребенка возникали трудности в школе, — все звонили Лори. Их, без сомнения, привлекало в ней то же самое качество, что и меня: чуткая, вдумчивая теплота. Порой, когда на меня находило, мне начинало казаться, что эти женщины — мои соперницы за место в сердце Лори, что им нужно от нее в точности то же, что и мне, — одобрение и любовь. Поэтому, когда я видел это их сборище подпольной семьи с Тоби в роли строгого отца и Лори в качестве мудрой матери, невозможно было не чувствовать себя исключенным из общего круга и не ревновать.Тоби собрала нас в кружок на тротуаре, поприветствовав каждого в соответствии с определенным протоколом, принцип которого я так до конца для себя и не уяснил: Лори обнять, меня чмокнуть в щеку — муа, выдохнула она прямо мне в ухо, — а Джейкобу бросить «привет».— Ужасно это все, правда?Она вздохнула.— Я до сих пор не могу прийти в себя, — призналась Лори, расслабившись наконец в обществе подруг. — У меня это просто в голове не укладывается. Не знаю, что и думать.Выражение лица у нее было скорее озадаченное, нежели потрясенное. Она не могла уловить в случившемся никакой логики.— А ты, Джейкоб? — Тоби устремила взгляд на Джейка, исполненная решимости не обращать внимания на разницу в возрасте между ними. — Как твои дела?— Все нормально, — пожал плечами Джейкоб.— Готов вернуться к учебе?Вместо ответа он снова пожал плечами, на этот раз более демонстративно: вздернул их едва ли не до ушей и резко уронил, — чтобы показать, что заметил покровительственное отношение.— Беги-ка уже, Джейк, а не то опоздаешь, — вмешался я. — Не забывай, тебе еще нужно будет пройти досмотр.— Ага.Сын закатил глаза, как будто вся эта забота о детской безопасности была очередным подтверждением вечной глупости взрослых. Не понимают, что ли, что уже поздно?— Шагай давай, — скомандовал я, улыбнувшись ему.— Оружие, колющие и режущие предметы при себе имеются? — с ухмылкой спросила Тоби. Она цитировала распоряжение, которое от имени директора школы разослали всем родителям по электронной почте с перечнем новых мер безопасности на территории школы.Джейкоб большим пальцем приподнял лямку рюкзака:— Только книги.— Ну, тогда ладно. Давай. Иди учись.Джейкоб помахал взрослым, которые благожелательно улыбнулись ему в ответ, и поплелся вдоль ограждения, вливаясь в поток учеников, направлявшихся ко входу в школу.Как только он ушел, все немедленно отбросили попытки изображать жизнерадостность и лица накрыла мрачная тень тревоги.Даже у Тоби, когда она заговорила, голос был убитый.— Кто-нибудь звонил Дэну и Джоан Рифкин?— Вряд ли, — отозвалась Лори.— Надо бы это сделать. Ну, то есть нужно позвонить.— Бедняги. Я себе просто не представляю.— Думаю, никто не знает, что им сказать, — подала голос Сьюзен Фрэнк, единственная из женщин, кто был одет по-деловому, в серый шерстяной костюм с юбкой. — Что тут скажешь? Нет, ну правда, что можно сказать тем, с кем случилось такое? Это все так… не знаю… невыносимо.— Ничего, — согласилась Лори. — Что бы мы ни сказали, это все равно ничего уже не поправит. Но тут не важно, что говорить, главное — просто напомнить им, что мы рядом.— Чтобы они знали, что мы о них думаем, — эхом отозвалась Тоби. — Это все, что мы все сейчас можем. Сделать так, чтобы они знали, что мы о них думаем.Последняя из присутствующих женщин, Венди Селигман, спросила меня:— Энди, а вы что думаете? Вам же приходится постоянно это делать, так ведь? Разговаривать с семьями в подобных обстоятельствах.— Как правило, я ничего утешительного им не говорю. Все исключительно по делу. Никаких посторонних разговоров. Я им все равно ничем особенно помочь не могу.Венди с разочарованным видом кивнула. Она считала меня занудой, одним из тех мужей, которых волей-неволей приходится терпеть, придатком к подруге. Но она боготворила Лори, которая добилась успеха в каждой из трех важных ролей, которыми пыталась жонглировать эта женщина: жены, матери и — в последнюю очередь — самой себя. Если я интересен Лори, полагала Венди, значит у меня должна быть какая-то скрытая сторона, которую я не считал нужным ей демонстрировать. А это, в свою очередь, возможно, означало, что я находил ее скучной и не заслуживающей приложения усилий, которых требовал настоящий диалог. Венди единственная из всех женщин в их маленькой компании была разведена и в одиночку воспитывала детей и потому склонна была воображать, что остальные приглядываются к ней в поисках изъянов.Тоби неуклюже попыталась разрядить обстановку:— А мы-то с Бобом все эти годы старались оградить наших детей от игрушечного оружия и насилия в телепередачах и компьютерных играх. Даже не покупали детям водяные пистолеты, разве что если они были сделаны в виде чего-нибудь другого, и называли их брызгалками или как-нибудь еще, чтобы дети, не дай бог, не узнали. И нате вам. Вот тебе и…Она в комическом возмущении всплеснула руками.Но ее шутка не возымела эффекта.— Точно, — вздохнула Сьюзен, вновь пытаясь поддержать Тоби.— Думаю, мы переоцениваем свои родительские возможности, — заметила Лори. — Ребенок есть ребенок. Какой уродился, такой и уродился.— Значит, я могла спокойно давать своим детям эти чертовы водяные пистолеты?— Возможно. С Джейкобом… я не знаю. Иногда мне кажется, что все, что мы делали, все, о чем беспокоились, на самом деле никогда не имело никакого значения. Он всегда был таким, какой есть сейчас, просто меньше. И точно так же со всеми остальными детьми. Никто из них на самом деле особенно не изменился с детских времен.— Да, но и наши принципы воспитания не изменились. Так что, возможно, мы просто все это время учили их одному и тому же.— У меня лично нет никаких принципов воспитания. Я импровизирую на ходу. — Это Венди.— И у меня тоже нет. И у всех нас. Кроме Лори. Лори, у тебя, наверное, есть принципы воспитания. И у тебя тоже, Тоби. — Это Сьюзен.— Нету у меня никаких принципов!— О, еще как есть! Ты небось книги по этой теме читаешь.— Никогда! — Лори подняла руки над головой: я невиновна. — В любом случае суть в том, что, по моему мнению, мы льстим себе, когда утверждаем, что можем серьезно влиять на ребенка в ту или иную сторону. В большинстве своем все уже заложено в них с рождения.Женщины переглянулись. Может, это в Джейкоба все было заложено с рождения, а в их детей — нет. По крайней мере, не в такой степени, как в Джейкоба.— Кто-нибудь из вас знал Бена? — спросила Венди. Она имела в виду Бена Рифкина, жертву убийства.Никто его не знал. Называя его по имени, они как бы принимали его в свой круг.— Нет. Дилан никогда с ним не дружил. И Бен никогда не занимался ни спортом, ни чем-нибудь подобным, — отозвалась Тоби.— Они с Максом время от времени оказывались на занятиях в одной группе. Я его видела, — пробормотала Сьюзен. — Он производил впечатление примерного мальчика, но как можно знать наверняка?— Они сейчас живут своей жизнью, эти дети. Уверена, у них есть свои секреты, — согласилась Тоби.— В точности как и у нас. Во всяком случае, в их возрасте, — возразила Лори.— Я была примерной девочкой. В их возрасте мои родители со мной вообще проблем не знали, — заявила Тоби.— Я тоже была примерной девочкой, — сказала Лори.— Не такой уж и примерной, — вмешался в разговор я.— Это было до того, как мы с тобой познакомились. Ты научил меня плохому.— В самом деле? Пожалуй, тут есть чем гордиться. Надо будет указать это в моем резюме.Но шутки так скоро после упоминания имени убитого ребенка казались неуместными, и мне стало неловко за собственную черствость перед этими женщинами, чьи душевные качества намного превосходили мои.Повисло молчание, потом у Венди вырвалось:— Ох, господи, бедные, бедные родители. Бедная мать! Мы тут разглагольствуем: «Жизнь продолжается, снова в школу», а ее мальчика уже никогда не вернуть.Глаза Венди наполнились слезами. Это было самое ужасное: внезапно, притом что ты лично ни в чем не виноват…Тоби подошла к подруге и обняла ее, а Лори со Сьюзен принялись поглаживать Венди по спине.Я, исключенный из общего действа, какое-то время постоял на месте с бессмысленно-благожелательным выражением лица — напряженная улыбка, подернутый легкой печалью взгляд, — потом, не дожидаясь, пока дамы совсем раскиснут, извинился и сказал, что хочу пойти взглянуть на полицейский пост у входа в школу. Я не вполне понимал скорбь Венди по ребенку, которого она даже не знала, и расценил это как еще одно свидетельство женской эмоциональной уязвимости. Кроме того, когда Венди повторила те самые слова, которые я произнес накануне вечером, «жизнь продолжается», это как бы подкрепило позицию Лори в нашей размолвке, которую мы едва преодолели. В общем, я воспользовался первым попавшимся предлогом, чтобы улизнуть.Пост полиции был установлен в школьном вестибюле. Он представлял собой длинный стол, где вручную досматривали куртки и рюкзаки, и пятачок, на котором полицейские из Ньютонского отдела, двое мужчин и две женщины, водили по ученикам металлоискателями. Джейк прав: все это выглядело как полный бред. Не было никаких причин считать ни что кто-то попытается пронести в школу оружие, ни что убийца вообще имеет какое-то отношение к школе. Тело было обнаружено даже не на территории школы. Во всем этом не было ровным счетом никакого смысла, кроме успокоения родителей.Когда я подошел, в ритуальном танце с поочередным обыском каждого ученика как раз случилась некоторая заминка. Девочка-подросток на повышенных тонах спорила с одним из полицейских, а второй стоял и смотрел на это все со своим металлоискателем наперевес, как будто не исключал возможности пустить его в ход вместо дубинки против нарушительницы спокойствия. Проблема, как оказалось, заключалась в ее толстовке, на груди которой красовалась надпись «FCUK». Полицейский счел эту надпись провоцирующей и, следовательно, в соответствии с новыми правилами безопасности в школе недопустимой. Девочка же пыталась объяснить ему, что это аббревиатура, составленная из первых букв названия одежной марки[53], магазин которой можно найти в любом торговом центре, и даже если она и напоминает «плохое слово», каким образом оно может кого-то спровоцировать? И нет, она не намерена расставаться со своей толстовкой, которая стоила кучу денег, и вообще, с какой стати она должна позволять какому-то полицейскому ни за что ни про что выкинуть ее толстовку в мусорку? Ситуация зашла в тупик.Ее противник, полицейский, стоял ссутулившись, и шея его была вытянута таким образом, что голова оказалась впереди туловища, придавая ему сходство с грифом. Увидев, что я приближаюсь, он распрямился и втянул голову, отчего кожа у него под подбородком собралась складками.— Все в порядке? — спросил я полицейского.— Так точно, сэр.«Так точно, сэр». Я терпеть не мог эти армейские замашки, перенятые полицейскими служащими, все эти псевдовоинские звания, субординацию и все прочее из той же оперы.— Вольно, — пошутил я, но полицейский, сконфузившись, уставился себе под ноги. — Привет, — произнес я, обращаясь к девчонке, которая выглядела класс на седьмой-восьмой. Я не припоминал, чтобы она училась в одной параллели с Джейкобом, но она вполне могла бы там учиться.— Привет.— Что у вас тут за проблема? Возможно, я смогу помочь.— Вы же папа Джейкоба Барбера, да?— Совершенно верно.— А вы разве не полицейский или кто-то в этом духе?— Всего лишь помощник окружного прокурора. А ты кто?— Сара.— Сара. Так, Сара, из-за чего сыр-бор?Девочка замялась. Потом выпалила:— Просто я пытаюсь объяснить офицеру, что вовсе не обязательно отбирать у меня толстовку, я могу убрать ее в шкафчик или вывернуть наизнанку или еще что-нибудь. А ему не нравится, что на ней написано, даже если это никто не увидит, и вообще, подумаешь, это ведь всего лишь слово. Это все какой-то полный…Она не договорила последнее слово: идиотизм.— Не я придумываю эти правила, — уперся полицейский.— Но тут ничего такого не написано! В том-то все и дело! Тут не написано то, что он говорит! И вообще, я же уже сказала ему, я ее уберу. Я же ему сказала! Я ему миллион раз это повторила, а он меня не слушает. Это несправедливо.Девчонка готова была разреветься, и это напомнило мне о вполне взрослой женщине, которую я только что оставил стоять на тротуаре тоже практически в слезах. Господи, ну никуда от них не денешься!— Так, — предложил я полицейскому, — думаю, не случится ничего страшного, если девочка просто оставит толстовку в своем шкафчике, правда? Не представляю себе, чтобы из-за этого могли возникнуть какие-то неприятности. Под мою ответственность.— Ну, вы тут главный. Как скажете.— А завтра, — обратился я к девочке, чтобы полицейский не посчитал, что я подрываю его авторитет, — думаю, будет лучше, если ты придешь в школу в чем-нибудь другом.Я подмигнул ей, и она, подхватив свои вещи, поспешила по коридору прочь.Я встал плечом к плечу с обиженным в лучших чувствах полицейским, и мы вместе посмотрели сквозь стеклянные входные двери на улицу.Выдох.— Вы все правильно сделали, — сказал я. — Наверное, не стоило вмешиваться.Это, разумеется, была чушь собачья. И первое, и второе предложение. И полицейский, без сомнения, тоже это понимал. Но что ему оставалось делать? Те же самые правила субординации, которые требовали от него обеспечить соблюдение идиотского правила, теперь требовали, чтобы он подчинился паршивому юристишке в дешевом костюме. Ведь никто понятия не имеет, как тяжело быть полицейским и сколь ничтожная часть ежедневной полицейской работы в итоге находит отражение в рапортах, которые попадают на стол к тупоголовым прокурорским, даже не нюхавшим настоящей жизни, потому что безвылазно торчат в своих судах, точно монашки в монастыре. Пфф.— Ничего страшного, — отозвался полицейский.И в этом в самом деле не было ничего страшного. Но я все равно еще какое-то время постоял рядом с ним, чтобы у него не осталось никаких сомнений, на чьей я стороне.Глава 4ТупикЗдание суда округа Мидлсекс, где располагалась прокуратура, было откровенно уродливым. Шестнадцатиэтажная высотка, построенная в 1960-е годы из бетонных блоков, снаружи представляла собой сочетание всевозможных прямоугольных форм: плоских плит, ячеистых решеток и узких вытянутых бойниц-окон. Такое впечатление, что архитектор, проектировавший это чудо, решил отказаться от всех изогнутых линий и теплых строительных материалов в попытке придать своему творению как можно более мрачный вид. Изнутри дела обстояли немногим лучше. Душные, пожелтевшие, грязноватые помещения. Большая часть кабинетов без окон: бетонная коробка здания превращала их в склепы. Отделанные в современном стиле залы суда тоже были без окон. Делать залы суда без окон — это распространенная архитектурная традиция, чтобы усилить эффект камеры, изолированной от окружающего мира, площадки, на которой происходит великая и вечная работа закона. Здесь не было нужды тревожиться: можно проводить в этих стенах день за днем и никогда не видеть дневного света. Хуже того, здание окружного суда было известно как «больное здание». Лифтовые шахты отделаны асбестом, и всякий раз, когда двери лифта с лязганьем разъезжались, высотка выплевывала в воздух облако токсичной микровзвеси. В ближайшем времени этого монстра должны были закрыть. А пока что для обитавших внутри адвокатов и следователей убожество антуража не играло слишком большой роли. Реальная работа местных властей нередко происходит именно в таких обшарпанных интерьерах. Очень скоро ты просто перестаешь их замечать.В обычные дни я, как правило, к семи тридцати или к восьми утра уже сидел за своим столом, наслаждаясь тишиной до тех пор, пока не начинали разрываться телефоны. Первый звонок раздавался в девять тридцать. Но поскольку в то утро я заезжал к Джейкобу в школу, то на работе появился лишь в десятом часу. Хотелось как можно скорее взглянуть на дело Рифкина, и, едва закрыв за собой дверь кабинета, я уселся в кресло и разложил на столе фотографии с места преступления. Упершись ногой в тумбу стола, я прислонился к спинке кресла и окинул их взглядом.По углам стола ламинат начал отходить от древесно-стружечной плиты. У меня была привычка в моменты волнения механически ковырять эти углы, поддевая гибкое ламинированное покрытие пальцем, точно корочку на болячке. Иногда даже вздрагивал от неожиданности, слыша ритмичные щелчки, которые издавал ламинат, когда я приподнимал и вновь отпускал его. Этот звук ассоциировался у меня с глубокой задумчивостью. В то утро я, вне всякого сомнения, тикал, как бомба.От этого расследования у меня было ощущение чего-то неправильного. Странного. Видимо, потому, что, несмотря на целых пять дней активной работы по делу, все оставалось глухо. Это клише, но это правда: большая часть дел раскрывается очень быстро, по горячим следам, в первые сумасшедшие часы и дни после убийства, пока вокруг него еще не утих шум и полно улик, версий, идей, свидетелей, обвинений — словом, возможностей. Другие дела требуют недели на то, чтобы их распутать, уловить верный сигнал в этой шумовой завесе, вычленить единственную правдивую версию из множества правдоподобных. И лишь немногие дела так и остаются нераскрытыми. Сквозь помехи так и не удается расслышать даже намека на сигнал. Вариантов оказывается масса, и все в равной степени правдоподобны, но ни один из них невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть, и дело заходит в тупик. Но шум есть всегда, в любом деле. Всегда имеются подозреваемые и какие-то версии. А вот в деле Рифкина их не было. Пять дней — и вообще ничего. Кто-то нанес три аккуратных ножевых ранения мальчику в грудь и не оставил никаких следов, по которым можно было бы сделать выводы, кто это совершил и почему.Мучительная тревога, которую это вызывало — у прокуратуры, у полицейских, да у всего города, — уже начинала действовать на нервы. У меня возникло такое чувство, что со мной играют, сознательно манипулируют. Прячут от меня секрет. У Джейкоба и его друзей было в обиходе одно сленговое выражение — «парить мозги», — которое означает изводить кого-то, водить за нос, обычно путем сокрытия какого-нибудь важного факта. Когда девушка делает вид, что ей нравится парень, она парит ему мозги. Когда в фильме уже под конец всплывает какой-нибудь существенный факт, который изменяет смысл или объясняет все, что произошло до того, — как, например, в «Шестом чувстве» или «Подозрительных лицах», — сценаристы парят мозги зрителям. Так вот, с делом Рифкина у меня крепло ощущение, что мне парят мозги. Единственный вариант объяснения того, что с момента убийства в деле царила мертвая тишина, заключался в том, что все это было кем-то срежиссировано заранее. И теперь этот кто-то наблюдал за нами со стороны, забавляясь нашей растерянностью, нашей недогадливостью. На этапе расследования насильственного преступления детектив часто испытывает праведную ненависть к преступнику еще до того, как у него возникает подозрение, кто он, этот злодей. Мне столь сильные чувства обычно были чужды, но к этому убийце я уже питал неприязнь. За то, что он убил ребенка, да, но и за то, что парил нам мозги, тоже. За то, что отказывался сдаваться. За то, что он, а не мы контролировал ситуацию. Когда наконец буду знать его по имени и в лицо, я просто подгоню свою неприязнь по его меркам.На фотографиях с места преступления, разложенных передо мной, в бурой листве лицом вверх лежало неестественно изогнутое тело, глядя в небо незрячими глазами. В фотографиях самих по себе не было ничего ужасающего — мальчик лежал в листве. Да и вид крови давно уже не вызывал у меня потрясения. Как и большинство людей, в чьей жизни присутствовало насилие, я старался удерживать свои эмоции в строгих рамках, не позволяя им ни зашкаливать, ни отключаться совсем. Так было с детства. Я держал свои эмоции в стальной узде.Бенджамину Рифкину было четырнадцать лет, он учился в восьмом классе школы Маккормака. Джейкоб учился с ним в одной параллели, но толком его не знал. Он сообщил мне, что в школе у Бена была репутация, как выразился сын, раздолбая — умного, но не слишком усердного в учебе. Потому они с Джейком, который почти по всем предметам был в сильной группе, практически не пересекались[54]. Он был красивым мальчиком, пожалуй, даже вызывающе красивым. Короткие волосы часто ставил надо лбом торчком при помощи какой-то субстанции, именуемой воском для волос. Судя по словам Джейкоба, он нравился девочкам. Бен был мальчиком спортивным, но предпочитал скейтборд и горные лыжи командным видам спорта.— Мы с ним не общались, — сказал Джейкоб. — У него была своя компания. Они все там такие крутые, куда уж нам. — И добавил с толикой подросткового ехидства: — Сейчас-то все от него без ума, а раньше никто его даже не замечал.Тело было найдено 12 апреля 2007 года в парке Колд-Спринг, шестидесятипятиакровой сосновой роще, граничащей с территорией школы. Сквозь лес петляли многочисленные тропинки, облюбованные поборниками оздоровительных пробежек. Дорожки пересекались друг с другом и вели, многократно разветвляясь, к главной дороге, которая огибала парк по периметру. Я знал все эти тропки как свои пять пальцев, поскольку сам почти каждое утро там бегал. Именно у одной из таких узких троп в канаве и обнаружили лежащее ничком тело Бена. Нашла его женщина по имени Пола Джианетто во время утренней пробежки. Момент обнаружения зафиксирован с точностью до минуты: она отключила свои беговые часы, когда остановилась, чтобы посмотреть, что там такое, в 9:07 утра — менее чем через час после того, как мальчик вышел из дома в школу, до которой было рукой подать. Видимых следов крови на теле не было. Жертва лежала головой вниз под уклон, с раскинутыми руками и сведенными вместе ногами, точно грациозный ныряльщик в прыжке. Джианетто рассказала, что не сразу поняла, что подросток мертв, поэтому перевернула его на спину, надеясь привести в чувство.— Я решила, ему просто стало плохо, может, сознание потерял или еще что-нибудь. Я не думала…Судмедэксперт позднее отметила, что, возможно, именно положением тела в пространстве, тем, что ноги оказались выше головы, объяснялся неестественный румянец на лице мальчика. Кровь прилила к голове, вызвав «синюшность». Когда свидетельница перевернула его на спину, она увидела, что весь перед его футболки залит алой кровью. Ахнув, она потеряла равновесие и упала на землю, потом отползла на несколько футов в сторону на четвереньках, после чего поднялась на ноги и бросилась бежать. Поэтому положение тела на фотографиях — изломленное, лицом вверх — во внимание принимать не стоило.Мальчика трижды ударили ножом в грудь. Один из ударов пронзил сердце; даже только его одного хватило бы, чтобы убить. Нож всаживали прямо в грудь и тут же выдергивали из раны: раз, другой, третий, точно штык. Лезвие было зазубренным, о чем свидетельствовал рваный левый край каждой из трех ран и неаккуратные прорехи в материале футболки. Угол, под которым были нанесены раны, наводил на мысль о том, что нападавший был приблизительно одного роста с Беном: пять футов десять дюймов или около того. Хотя, учитывая, что территория парка располагалась на склоне, оценка была не слишком достоверной. Орудие убийства не нашли. Судя по всему, убитый не оказал никакого сопротивления: на руках его не обнаружили характерных для такого сценария ран. Самой ценной уликой, пожалуй, был единственный идеально четкий отпечаток окровавленного пальца на пластиковом ярлычке внутри расстегнутой толстовки убитого, в том месте, где убийца мог ухватиться за лацканы, когда тащил его по склону в канаву. Отпечаток не принадлежал ни самому убитому, ни Поле Джианетто.За пять дней обстоятельства убийства не прояснились практически ни на йоту. Детективы опросили всю округу и дважды прочесали парк: сразу же после обнаружения тела и еще раз через сутки, чтобы найти свидетелей, которые регулярно бывали в парке в это время. Никаких результатов это не дало. В глазах прессы и — чем дальше, тем больше — перепуганных родителей из школы Маккормака убийство выглядело случайным нападением. Дни шли, никаких новостей не поступало, полиция и прокуратура хранили молчание, и родители усмотрели в этом подтверждение своим худшим страхам: в парке Колд-Спринг орудует маньяк. Парк опустел, хотя перед ним весь день дежурила патрульная машина местной полиции, чтобы любителям бега и спортивной ходьбы было не так страшно. Лишь хозяева собак приходили, чтобы спустить своих питомцев с поводка и дать им побегать на специально отведенной площадке.В кабинет, по обыкновению небрежно стукнув в дверь, скользнул сотрудник полиции штата по имени Пол Даффи и плюхнулся в кресло напротив моего стола. Вид у него был взбудораженный.Лейтенант Пол Даффи — потомственный полицейский, коп в третьем поколении, сын бывшего начальника Бостонского убойного отдела. Впрочем, по его виду никто этого бы не сказал. Интеллигентный, с залысинами надо лбом и тонкими чертами лица, он производил впечатление человека, занятого в какой-то более мирной профессии, нежели охрана правопорядка. Даффи возглавлял отдел полиции, прикрепленный к прокуратуре. Отдел этот был известен под аббревиатурой ОПБП — отдел по предотвращению и борьбе с преступностью, но название это не несло в себе ровным счетом никакого смысла (предотвращение и борьба с преступностью — это вроде как то, чем занимаются все полицейские), и едва ли кто-то знал, что именно означают эти буквы. На практике же задача ОПБП была проста: детективы при окружном прокуроре. Они расследовали особо важные дела, дела повышенной сложности или с большим сроком давности. Но главное то, что они занимались всеми убийствами в округе. При расследовании убийств детективы из ОПБП работали совместно с местными полицейскими, которые, как правило, помощи были только рады. За пределами Бостона убийства случались довольно редко, и местные просто не обладали достаточным опытом, в особенности в маленьких городках, где убийства — экзотика вроде кометы. И тем не менее вмешательство полиции штата в подобные дела было ситуацией политически щекотливой. Тут необходима дипломатичность, и Пол Даффи обладал ею в полной мере. Чтобы возглавлять отдел, недостаточно было быть просто хорошим следователем. Тут требовалась определенная гибкость, умение удовлетворить разные стороны, которым в процессе выполнения своих обязанностей ОПБП наступали на хвост.Я любил Даффи безмерно. Изо всех полицейских, с кем пришлось работать, с ним единственным я по-настоящему сдружился. Мы частенько вели дела совместно, старший следователь прокуратуры и старший детектив. Общались и вне работы. Пол попросил меня стать крестным среднего из троих своих сыновей, Оуэна, и если бы только я верил в Бога или в крестничество, я ответил бы ему тем же. Он был более общительным, чем я, более компанейским и сентиментальным, но хорошие друзья и должны дополнять друг друга, а не быть абсолютно одинаковыми.— Скажи, что ты что-то накопал, или выметайся из моего кабинета.— Я что-то накопал.— Ну наконец-то.— И это вместо «спасибо»?Он плюхнул передо мной на стол досье.— «Леонард Патц, — принялся читать я заключение совета по пробации. — Развратные действия в отношении несовершеннолетнего, действия непристойного характера, покушение на изнасилование, развратные действия, обвинения сняты; развратные действия в отношении несовершеннолетнего, на рассмотрении». Мило. Местный педофил.— Ему двадцать шесть лет, — уточнил Даффи. — Живет неподалеку от парка в жилом комплексе «Виндзор», или как там он называется.На полицейском снимке, прикрепленном к папке скрепкой, был бугай с пухлым лицом, подстриженными ежиком волосами и губами бантиком. Я вытащил фотографию из-под скрепки и принялся разглядывать:— Красавчик, нечего сказать. Почему мы ничего о нем не знали?— Его не было в базе данных лиц, совершивших преступления сексуального характера. Он переехал в Ньютон год назад и не встал на учет в полиции.— А как тогда вы на него вышли?— Его сдал один из ребят из отдела по расследованию насильственных преступлений над детьми. Он как раз ведет то самое дело о развратных действиях в Ньютонском окружном суде. Там в самом верху страницы.— Отпущен под залог?— Под подписку.— А что он сделал?— Пощупал за причиндалы какого-то парнишку в публичной библиотеке. Парнишке было четырнадцать, как Бену Рифкину.— Серьезно? Тут есть за что ухватиться.— Ну, это хоть какая-то зацепка.— Погоди, он хватает ребенка за яйца и его выпускают под подписку?— По всей видимости, там под вопросом, захочет мальчик свидетельствовать против него или нет.— И все равно. Я тоже хожу в эту библиотеку.— В следующий раз береги яйца.— И так все время это делаю.Я вновь вгляделся в фотографию. Этот Патц показался мне подозрительным. Разумеется, я был в отчаянии — хотелось, чтобы это чувство возникло, мне позарез был нужен хоть какой-то подозреваемый, требовался какой-то результат, — поэтому я не стал безоговорочно доверять своим подозрениям. Но и полностью сбрасывать их со счетов тоже не стоило. Внутреннему голосу нужно доверять. Из этого и складывается профессионализм: из всего твоего опыта, всех выигранных и проигранных дел, болезненных промахов, всех тех мелочей, которым ты учишься путем механического повторения раз за разом, — все это со временем вырабатывает у тебя профессиональное чутье. «Чуйку». И с первого же взгляда моя чуйка шепнула мне, что Патц может оказаться тем, кого мы ищем.— По крайней мере, тряхануть его точно стоит, — решил я.— Тут есть одна загвоздка: никакого насилия за Патцем не числится. Ни оружия, ничего. Такая вот штука.— Я вижу два эпизода развратных действий. Как по мне, это уже достаточное насилие.— Схватить кого-то за яйца — одно дело, а убийство — совсем другое.— Ну, все когда-то случается в первый раз.— Возможно. Не знаю, Энди. Ну, то есть я вижу, к чему ты клонишь, но, как по мне, этот Патц просто придурок, а не убийца. Да и к тому же на теле Рифкина нет никаких следов сексуального насилия.Я пожал плечами:— Может, до этого просто не дошло. Например, его спугнули. Или, может, он подошел к мальчику с предложением или попытался затащить его в лес под угрозой ножа, а тот стал сопротивляться. А может, поднял его на смех, и Патц впал в ярость.— Как-то многовато «а может».— Что ж, посмотрим, что он нам скажет. Берите его.— Мы не можем. Его не за что брать. У нас на него нет никаких зацепок.— Тогда попросите его взглянуть на фотографии из нашей картотеки, вдруг узнает кого-нибудь, кого мог видеть в парке.— У него уже есть государственный адвокат. По доброй воле он никуда не пойдет.— А вы ему скажите, что в противном случае он сядет за то, что не встал на учет в полиции по новому месту жительства. Вы же его уже прищучили. Напомните, что детское порно, которое он хранит у себя на компьютере, — это федеральное преступление. Да что я тебя учу! Главное, привезти его и легонько подергать за яйца.Даффи с ухмылкой повел бровями. Шутки про «подергать за яйца» никогда не устаревают.— Просто привезите его сюда.Даффи заколебался:— Не знаю. Мне кажется, мы слишком спешим. Почему бы просто не поспрашивать по округе, не видел ли кто-нибудь его в то утро в парке? Пообщаться с его соседями. Может, заглянуть к нему самому, без лишнего шума, не пугая его, убедить его поговорить с нами по-хорошему. — Даффи сложил пальцы в щепоть и пощелкал ими, как клювом, открывая и закрывая его: поговорить, поговорить. — Тут же никогда не знаешь заранее. Если мы возьмем его, он просто позвонит своему адвокату. И тогда плакал твой единственный шанс поговорить с ним.— Нет, лучше все-таки его взять. А уж потом ты его обработаешь, Дафф. Что-что, а это ты умеешь.— Ты уверен?— Мы не можем позволить, чтобы люди говорили, что мы не прижали этого парня к стенке как следует.Мои слова прозвучали фальшиво, и на лице Даффи промелькнуло сомнение. Мы всегда придерживались железного правила действовать без оглядки на то, как наши действия могут выглядеть и что могут подумать люди. Решения прокурора не должны зависеть от политики.— Пол, ты же понимаешь, что я имею в виду. Это первый хоть сколько-нибудь годный подозреваемый. Не хочу, чтобы он соскочил, потому что мы сидели сложа руки.— Хорошо.Даффи отклонился на спинку стула. Рабочий разговор был окончен, и ему хотелось загладить эту небольшую шероховатость между нами.— Как Джейкоб сегодня пошел в школу?— Да совершенно нормально. Джейка ничего не беспокоит. Чего нельзя сказать о Лори.— Что, немного переживает?— Немного? Помнишь, как в «Челюстях» Рой Шайдер гонит своих детей в океан, чтобы продемонстрировать всем, что купаться безопасно?— Ты хочешь сказать, что твоя жена была похожа на Роя Шайдера?— Выражением лица.— А ты не волновался? Брось, зуб даю, ты сам тоже был похож на Роя Шайдера.— Ну нет, я был вылитый Роберт Шоу.— Если я правильно помню, для него все закончилось не слишком хорошо.— И для акулы тоже. Это все, что имеет значение, Дафф. А теперь вези сюда твоего Патца.— Энди, меня это все слегка напрягает, — заявила Линн Канаван.Я не сразу понял, о чем она говорит. У меня даже на миг промелькнула мысль, что она шутит. Когда мы были моложе, она любила розыгрыши, и я не раз попадался, воспринимая всерьез какое-нибудь ее замечание, которое оказывалось шуткой. Потом я осознал, что Линн вполне серьезна. Ну, или кажется таковой. В последнее время я не всегда мог ее понять.В то утро мы находились в ее большом угловом кабинете втроем: окружной прокурор Канаван, Нил Лоджудис и я. Мы сидели за круглым столом, в центре которого стояла пустая коробка из-под пончиков из «Данкин Донатс», оставшаяся с утреннего совещания. В кабинете сделали неплохой ремонт, стены обили деревом. Окна выходили на Ист-Кембридж. Однако и здесь тоже сквозил неистребимый канцелярский дух, что и во всем остальном здании. Тот же самый сливово-фиолетовый ковролин поверх бетонного пола. Те же пластиковые потолочные панели над головой. Тот же спертый, многократно прогнанный через систему рециркуляции воздух. В общем, по меркам административных кабинетов так себе.Задумчиво склонив голову набок, Канаван принялась крутить в пальцах ручку:— Я не знаю. Ты ведешь это дело, и я не очень понимаю, как к этому отношусь. Твой сын ходит в эту школу. Все слишком близко. Меня это слегка напрягает.— Линн, это напрягает тебя или нашего местного Распутина?Я кивнул на Лоджудиса.— Очень смешно, Энди.— Это напрягает меня, — заверила Канаван.— Дайте-ка угадаю: Нил хочет это дело себе.— Нил считает, что могут возникнуть вопросы. И я тоже, если честно. Формально налицо все признаки конфликта интересов. И отмахиваться от этого нельзя.Отмахиваться от формальностей и впрямь нельзя. Линн Канаван была восходящей звездой политики. С момента ее избрания на должность окружного прокурора два года тому назад все только и говорили о том, на какую должность она будет баллотироваться следующим номером: губернатора, генерального прокурора штата Массачусетс, а может, даже сенатора США? Ей было чуть за сорок, она привлекательна, умна, серьезна и полна амбиций. Мы с ней знали друг друга и работали бок о бок пятнадцать лет. Мы были союзниками. Она назначила меня первым замом в тот же день, когда ее саму избрали окружным прокурором, но я всегда знал, что это ненадолго. Судейская крыса вроде меня в мире большой политики никакой ценности не имеет. Там, куда метила Канаван, мне места не было. Но все это в будущем. Пока же она поджидала благоприятного момента, шлифуя свой имидж, свой «бренд»: серьезный профессионал на страже правопорядка. На камеру она редко улыбалась, редко шутила. Почти не красилась и не носила украшений, волосы стригла коротко и без затей. Старожилы прокуратуры помнили другую Линн Канаван — яркую и харизматичную личность, «своего парня», которая ругалась как сапожник и была способна перепить кого угодно. Избиратели ничего этого не знали, да и возможно, той старой, более естественной Линн уже и не существовало. Наверное, у нее не было другого выбора, кроме как измениться. Ее жизнь превратилась в бесконечную избирательную гонку; едва ли кто-то мог винить ее в том, что она стала той, кем так долго и старательно притворялась. В любом случае всем нам рано или поздно приходится взрослеть и завязывать с детскими глупостями. Жаль, что при этом что-то неизбежно теряется. В процессе превращения Линн из бабочки в серую моль пострадала наша давняя дружба. Из нее исчезло то ощущение близости, взаимного доверия и душевного родства, которое когда-то были между нами. Быть может, она планировала когда-нибудь в будущем назначить меня судьей, чтобы отплатить за все. Но, думаю, мы оба понимали, что наша дружба себя исчерпала. И из-за этого оба испытывали в присутствии друг друга смутную неловкость и легкую печаль, как давние любовники на излете романа.Как бы то ни было, потенциальный уход Линн Канаван на повышение оставлял позади нее пустоту, а политики боятся пустоты как огня. Когда-то одна мысль о том, что ее место может занять Нил Лоджудис, казалась абсурдной. Теперь же сбрасывать эту возможность со счетов не стоило. Лоджудис явно не видел во мне соперника. Я не раз говорил, что меня должность окружного прокурора не интересует, и это была чистая правда. Последнее, чего мне хотелось, — это публичности, которая к ней прилагалась. И тем не менее для того, чтобы занять этот пост, недостаточно просто победить в кулуарной борьбе. Если Нил хотел стать окружным прокурором, ему необходимо было какое-то настоящее достижение, которое можно предъявить избирателям. Эффектная победа в зале суда. Ему нужен был скальп. И я, кажется, начинал понимать, чей именно.— Линн, ты забираешь у меня это дело?— Пока просто спрашиваю тебя, что ты думаешь по этому поводу.— Мы уже это проходили. Я оставляю дело у себя. Никакой проблемы нет.— Энди, тут затронуты твои личные интересы. Твоему сыну, вероятно, грозит опасность. Если бы ему не повезло и он оказался в том парке в неудачное время…— Вы можете быть несколько пристрастны в своих суждениях, — подал голос Лоджудис. — Ну, то есть если быть до конца непредвзятым, если задуматься и посмотреть на этот вопрос объективно.— Почему я должен быть пристрастен?— Вы что, нервничаете?— Нет.— Энди, вы сердитесь?— Я похож на человека, который сердится? — осведомился я, чеканя слова.— Да, похожи. Немного. Ну или на человека, который обороняется. Не стоит, Энди, мы все тут на одной стороне. Послушайте, нервничать в такой ситуации совершенно естественно. Если бы мой сын оказался замешан…— Нил, ты что, подвергаешь сомнению мою добросовестность? Или мой профессионализм?— Не то и не другое. Я подвергаю сомнению вашу объективность.— Линн, он говорит от твоего имени? Ты веришь в этот бред?Она нахмурилась:— Если честно, я выдвинула антенны.— Выдвинула антенны? Что это значит?— Мне неспокойно.— Все дело в том, как это выглядит со стороны, — вмешался Лоджудис. — Никто не утверждает, что вы в самом деле…— Слушай, Нил, отвали, а? Это не твоя забота.— Прошу прощения?— Просто дай мне спокойно расследовать мое дело. Плевать я хотел на то, как и что выглядит со стороны. Расследование продвигается медленно, потому что оно медленно продвигается, а не потому, что я его затягиваю. И я не собираюсь поддаваться нажиму и предъявлять обвинение кому попало только ради того, чтобы в чьих-то глазах это хорошо выглядело. Я думал, уж этому-то я тебя научил.— Вы научили меня тому, что в любом деле надо рыть носом землю изо всех сил.— Я и рою носом землю изо всех сил.— Почему вы не опросили детей? Прошло уже пять дней.— Ты сам прекрасно знаешь почему. Потому что мы не в Бостоне, Нил, мы в Ньютоне. Тут каждый чих надо предварительно согласовывать: с кем из детей можно поговорить, где с ними можно поговорить, о чем их можно спрашивать, кто должен при этом присутствовать. Это тебе не Дорчестер-Хай. Тут у половины детей родители-адвокаты.— Успокойтесь, Энди. Вас никто ни в чем не обвиняет. Проблема в том, как это будет воспринято. Со стороны может показаться, что вы игнорируете очевидные вещи.— Это какие, например?— Школьников. Вы не думали о том, что убийца — один из учеников? Вы же сами тысячу раз мне твердили: нужно идти по следу, куда бы он ни вел.— В этом деле нет никаких улик, которые указывали бы на то, что убийца — один из учеников. Ни единой. Если бы школьный след там был, я бы по нему пошел.— Если его не искать, то его и не будет.Ага, пронеслось у меня в голове. Наконец-то я понял. Я всегда знал, что этот момент настанет, и вот он настал. На следующей ступеньке служебной лестницы над Нилом находился я. И теперь он метил на мое место, как на места многих других до меня.Я скупо улыбнулся:— Нил, что тебе нужно? Это дело? Можешь его забирать. Или моя должность? Ну, раз уж тебе так приспичило, можешь забирать и ее тоже. Но всем было бы легче, если бы ты просто честно признался в этом вслух.— Энди, мне ничего не нужно. Я лишь хочу, чтобы все было как полагается.— Линн, ты намерена забрать у меня это дело или встать на мою сторону?Она тепло улыбнулась мне, но ответ дала уклончивый:— Когда я не вставала на твою сторону?Я кивнул, признавая правдивость ее слов. Потом принял решительный вид и объявил новую стратегию:— Смотрите, занятия в школе возобновились, все дети сейчас на уроках. На сегодня у нас запланирован опрос учеников. Наверняка что-то да всплывет.— Хорошо, — подытожила Канаван. — Будем надеяться.— А кто будет разговаривать с вашим сыном? — вмешался Лоджудис.— Я не знаю.— Надеюсь, не вы.— Не я. Возможно, Пол Даффи.— Это кто так решил?— Это я так решил. Нил, так это и устроено. Я принимаю решения. А если мое решение оказывается ошибочным, то и ответственность за него несу тоже я.Лоджудис метнул на Канаван взгляд, в котором недвусмысленно читалось: вот, я же говорил, что он не послушает. Линн встретила его с непроницаемым видом.Глава 5Все знают, что это сделал тыОпрашивать учеников принялись прямо после уроков. Для ребят это был длинный день, начавшийся с классного часа и разговора с психологом. Детективы из ОПБП в штатской одежде переходили из класса в класс, убеждая ребят поделиться со следователями любой информацией, которой они могут располагать, при необходимости анонимно. Те отвечали им скучными взглядами.Школа имени Маккормака была средней, что означало, что в ней обучались ребята с шестого по восьмой класс. Здание ее представляло собой нагромождение прямоугольных бетонных коробок. Внутри стены выкрашены в множество слоев сине-зеленой краски. Лори, которая выросла в Ньютоне и ходила в эту школу в 1970-х, утверждала, что с тех пор школа практически не изменилась, если не считать ощущения, что все сооружение как-то уменьшилось в размерах.Как я и сказал Канаван, эти опросы вызвали ожесточенные споры. Сначала директор наотрез отказался разрешать нам «вламываться в школу» и беседовать со всеми детьми подряд. Случись это преступление в любом другом месте — в городе, а не в пригороде, — мы и не подумали бы просить на это разрешения. Здесь же школьный совет и даже мэр попытались надавить напрямую на Линн Канаван, чтобы воспрепятствовать нам. В конце концов нам все-таки разрешили поговорить с детьми на территории школы, но только на определенных условиях. Ребят, которые не учились с Беном Рифкином в одном классе, трогать было нельзя ни в коем случае, разве что у нас имелись веские причины полагать, что им может быть что-то известно. Любой ученик мог потребовать присутствия при беседе кого-то из родителей и/или адвоката и в любой момент отказаться продолжать разговор, причем без каких-либо объяснений. На большую часть требований мы согласились сразу же. Все равно они по закону имели на все это право. Истинная цель выставления всех этих ультиматумов заключалась в том, чтобы дать полицейским сигнал: обращайтесь с этими ребятишками как с хрустальными вазами. И все бы хорошо, но на все эти идиотские согласования мы ухлопали кучу драгоценного времени.В два часа мы с Полом, оккупировав кабинет директора, приступили к опросу самых важных свидетелей: близких друзей убитого, тех учеников, которые регулярно ходили в школу через парк Колд-Спринг, и тех, кто сам изъявил желание пообщаться со следователями. Нам двоим предстояло опросить два с лишним десятка человек. Остальные детективы в то же самое время должны были опрашивать всех прочих. Никаких особых результатов мы не ожидали. Так, закидывали удочки на всякий случай в надежде — вдруг что-нибудь да наклюнется.Однако произошло странное. После всего лишь трех или четырех разговоров у нас с Полом возникло отчетливое ощущение, что мы каждый раз словно натыкаемся на глухую стену. Поначалу мы решили, что имеем дело с обычным репертуаром подростковых закидонов и уверток, всех этих демонстративных пожатий плечами, «ну-у-у-у, сами понимаете» и «какая разница», блуждающих взглядов. Мы оба были отцами. Мы знали, что все подростки отгораживаются от взрослых; это и есть цель всех этих штучек. Само по себе такое поведение не вызывало никаких подозрений. Но чем с большим количеством детей мы говорили, тем отчетливее понимали, что происходит что-то более нахальное, более организованное. Слишком уж далеко заходили эти ребята в своих ответах. Им недостаточно было сказать, что они ничего не знают об убийстве; они заявляли, будто вообще не знали жертву. Складывалось впечатление, что у Бена Рифкина во всей школе не было ни одного друга, одни знакомые. Другие ребята утверждали, что никогда не общались с ним и понятия не имеют, кто общался. Это было неприкрытое вранье. Бен не был изгоем. Мы уже знали имена почти всех его друзей. Так быстро начать открещиваться от него, думал я, — это предательство.Но хуже всего было то, что врать восьмиклассники школы Маккормака умели не слишком хорошо. Те, что понаглее, похоже, полагали, что оптимальный способ преподнести вранье поубедительней — это лучше стараться. Так что, готовясь скормить нам откровенную туфту, они прекращали мяться и мямлить и тараторили максимально уверенно. Такое впечатление, что они начитались инструкций на тему того, как отвечать так, чтобы в твою честность поверили, — смотреть в глаза! говорить твердым голосом! — и были исполнены решимости применить их все сразу, точно павлины, распускающие хвост. Смысл заключался в том, чтобы продемонстрировать поведение, противоположное тому, которое можно было бы ожидать от взрослых, — потому что подростки умудряются сообщать правду уклончиво, а врать с самыми честными глазами, — но столь резкая перемена в поведении слишком очевидна. Остальные — таких оказалось большинство — были очень стеснительными, и вранье лишь еще больше это усугубляло. Они вели себя нерешительно. Знание правды заставляло их ежиться. Поэтому и у них тоже выходило неубедительно. Я, разумеется, мог бы им рассказать, что виртуозный лжец непринужденно роняет ложное утверждение между истинными, точно фокусник, ловким движением руки прячущий согнутую карту в середину колоды. Я на виртуозном вранье собаку съел, уж поверьте.Мы с Полом начали подозрительно переглядываться. Дело стало продвигаться медленнее: мы уже ловили их на совсем откровенном вранье. Между двумя очередными разговорами Пол пошутил о заговоре молчания.— Эти ребята прямо настоящие сицилийцы, — сказал он.Ни один из нас не произнес вслух то, о чем думал про себя. Это было то самое ощущение, когда сердце камнем ухает куда-то в пустоту, как будто земля внезапно уходит у тебя из-под ног. То хмельное чувство, когда ты понимаешь, что дело сдвинулось с мертвой точки.По всей видимости, мы все это время ошибались — иначе не скажешь. Мы рассматривали версию причастности к убийству кого-то из товарищей Бена по школе, но отмели ее. Не было ни одной улики, которая свидетельствовала бы в ее пользу. Ни угрюмых отшельников из числа учеников, никакого школьного следа вообще. Не было и никакого мотива: ни болезненных подростковых фантазий школьных изгоев о громкой славе, ни доведенных до ручки жертв коллективной травли, желающих отомстить, ни даже самого завалящего конфликта в классе. Ничего. Теперь же ни у одного из нас не было необходимости произносить вслух очевидное. Ребята что-то знают.В кабинет боком вошла девочка и плюхнулась в кресло напротив нас, после чего принялась очень старательно делать вид, будто нас не видит.— Сара Гройль? — спросил Пол.— Да.— Я лейтенант Пол Даффи из полиции штата. А это Эндрю Барбер. Он помощник окружного прокурора. Ему поручено вести это дело.— Я знаю. — Она наконец взглянула на меня. — Вы папа Джейкоба Барбера.— Да. А ты — та самая девочка с толстовкой. Мы разговаривали сегодня утром.Она застенчиво улыбнулась.— Прости, я должен был тебя вспомнить. У меня трудный день.— Да? И с чего это вдруг?— Никто не хочет с нами разговаривать. Ты, случайно, не знаешь, почему?— Ну, вы же копы.— И все?— Конечно.Пфф, было написано у нее на лице.Я немного подождал, надеясь на продолжение. Девчонка вновь нацепила на лицо выражение вселенской скуки.— Ты дружишь с Джейкобом?Она уставилась себе под ноги, поразмыслила и пожала плечами:— Наверное.— Почему тогда я никогда не слышал твоего имени?— Спросите у Джейкоба.— Он ничего мне не рассказывает. Приходится спрашивать у тебя.— Ну, мы общаемся. Но мы с ним не прямо так чтобы друзья. Просто с ним общаемся.— А Бен Рифкин? С ним ты общалась?— Точно так же. Я с ним общалась, но по-настоящему его не знала.— Он тебе нравился?— Он был нормальный парень.— Просто нормальный?— Ну, вроде неплохой. Я же сказала, мы не были особенно близки.— Ясно. Я не буду больше задавать глупых вопросов. Почему бы тебе просто не сообщить нам то, что ты знаешь? Что угодно, что могло бы нам помочь, что угодно, что, по твоему мнению, нам следует знать.Она поерзала в кресле:— Не очень понимаю, что вы… я не знаю, что вам рассказать.— Ну, начни со школы. Расскажи мне о школе Маккормака что-нибудь такое, чего я не знаю. Как тебе здесь? Что здесь смешного? Что здесь странного?Молчание.— Сара, пойми, мы хотим помочь, но для этого нам нужно, чтобы кто-нибудь из вас помог нам.Она вновь поерзала в своем кресле.— Тебе не кажется, что это твой долг перед Беном? Если он был твоим другом.— Мне вроде особо нечего сказать. Я ничего такого не знаю.— Сара, тот, кто это сделал, до сих пор гуляет на свободе. Ты же это понимаешь, правда? Если ты можешь чем-то помочь, это твоя обязанность. Настоящая обязанность. Иначе то же самое случится с кем-нибудь еще. И тогда это будет на твоей совести. Если ты ничего не сделаешь, чтобы положить этому конец, тогда следующая жертва будет на твоей совести, понимаешь? И каково тебе будет после этого?— Вы пытаетесь заставить меня чувствовать себя виноватой. Ничего у вас не выйдет. Моя мама тоже вечно так делает.— Я не пытаюсь заставить тебя чувствовать себя виноватой. Я просто говорю тебе правду.Молчание.Бабах! Даффи в сердцах грохнул по столу раскрытой ладонью. От хлопка бумаги, лежавшие на столе, разлетелись в разные стороны.— Господи ты боже мой! Энди, все это бред собачий. Давай уже, вызывай этих мелких поганцев повесткой! Вызывай их на большое жюри, бери с них присягу, и если они и тогда откажутся говорить, просто отправишь их за решетку за неуважение к суду. Это пустая трата времени. Твою же мать!Глаза девчонки расширились.Даффи вытащил из кобуры на ремне сотовый телефон и уставился на него, хотя аппарат не звонил.— Мне нужно позвонить, — заявил он. — Я сейчас.С этими словами он скрылся за дверью.— Из вас двоих он типа злой полицейский? — поинтересовалась девчонка.— Угу.— Не очень-то у него это хорошо получается.— Ты вздрогнула. Я за тобой наблюдал.— Только потому, что он меня напугал. Грохнул по столу неожиданно.— Ты знаешь, а он прав. Если вы не хотите помогать нам по-хорошему, нам придется действовать по-плохому.— Я думала, мы не обязаны ничего говорить, если не захотим.— Сегодня не обязаны, а завтра не факт.Она принялась обдумывать мои слова.— Сара, это правда, то, что ты сказала. Я помощник прокурора. Но я еще и отец, понимаешь? Поэтому я не намерен сидеть сложа руки. Потому что у меня из головы не выходит отец Бена Рифкина. Я все время думаю, каково ему сейчас. Ты можешь себе представить, что почувствовали бы твои мама с папой, если бы такое случилось с тобой? Как сильно они бы горевали?— Они разошлись. Мой папаша от нас свалил. Я живу с мамой.— Ох. Прости.— Ничего страшного.— В общем, Сара, послушай, вы все здесь наши дети, понимаешь? Все дети из класса Джейкоба, даже те, которых я не знаю. Мне не все равно, что с вами будет. И всем нам, родителям, не все равно.Она закатила глаза.— Ты этому не веришь?— Нет. Вы меня даже не знаете.— Это правда. Только вот мне не все равно, что с тобой будет. Не все равно, что будет с этой школой, с этим городом. Я не намерен сидеть сложа руки. Само собой это не прекратится. Ты это понимаешь?— А с Джейкобом тоже кто-нибудь говорит?— Ты имеешь в виду моего сына?— Да.— Конечно.— Ясно.— А почему ты спрашиваешь?— Просто так.— Должна быть какая-то причина. В чем дело, Сара?Девчонка принялась внимательно рассматривать собственные коленки.— Полицейский, который приходил в наш класс, сказал, что, если мы хотим что-то рассказать, мы можем сделать это анонимно.— Это правда. У нас есть специальная горячая линия.— А откуда нам знать, что вы не попытаетесь, ну там, выяснить, кто вам звонил? Ну, то есть вы же захотите это выяснить? Кто что-то рассказал?— Сара, хватит. Что тебе известно?— Откуда мы знаем, что это останется анонимным?— Ну, наверное, вам придется просто нам поверить.— Кому «вам»? Вам лично?— Мне. Детективу Даффи. Над этим делом работает множество людей.— А что, если я… — Она вскинула глаза.— Послушай, Сара, я не собираюсь тебе врать. Если ты скажешь мне что-то здесь, это не будет анонимным. Моя работа — не просто поймать того, кто это сделал, но еще и судить его за это, а для этого мне нужны будут свидетели. Я солгал бы тебе, если бы попытался убедить тебя в чем-то ином. Поэтому стараюсь быть с тобой честным.— Ясно. — Она немного подумала. — Я ничего такого не знаю.— Ты в этом уверена?— Да.Я посмотрел ей прямо в глаза, чтобы дать понять, что у нее не получилось обвести меня вокруг пальца, потом принял ее ложь. И вытащил из бумажника визитку:— Это моя визитная карточка. Я сейчас запишу на обратной стороне номер моего сотового. И мой личный имейл. — Я придвинул карточку к ней. — Можешь связаться со мной в любое время, поняла? В любое время. А я буду приглядывать за тобой.— Ясно.Она взяла карточку и поднялась. Потом начала рассматривать свои руки. Кончики ее пальцев были в пятнах черных чернил. Их не стерли до конца. В тот день у всех учеников школы брали отпечатки пальцев «в добровольном порядке», хотя все шутили, что на самом деле это было добровольно-принудительно. Сара нахмурилась, глядя на черные пятна, потом скрестила руки на груди, чтобы спрятать их под мышками, и, стоя в этой неловкой позе, неожиданно произнесла:— Послушайте, мистер Барбер, можно задать вам один вопрос? А вы когда-нибудь бываете злым полицейским?— Нет, никогда.— Почему?— Ну, наверное, это просто не в моем характере.— А как же тогда вы делаете вашу работу?— Ну, я тоже при желании могу быть не слишком добрым, можешь мне поверить.— Вы просто этого не показываете?— Я просто этого не показываю.В тот вечер, без малого в одиннадцать, я сидел на кухне за ноутбуком, который пристроил на столешнице. Заканчивал кое-какие рабочие дела, главным образом отвечал на имейлы. И тут в мой ящик упало новое письмо. В поле «Тема» большими — прямо-таки кричащими — буквами значилось: «RE: БЕН РИФКИН >>> ВАЖНО». Отправили его с адреса tylerdurden982@gmail.com. Время отправки было обозначено как 22:54:27. Тело письма состояло из одной-единственной строчки, гиперссылки со словами «Загляните сюда». Я щелкнул по ссылке.Ссылка вела на группу на «Фейсбуке», которая называлась «♥Друзья Бена Рифкина♥» Группа была новой. Ее не могли создать более чем четыре дня назад; в день убийства ребята из ОПБП прошерстили «Фейсбук», и ее там не было.Мы нашли личную страничку погибшего мальчика (практически у всех ребят из школы Маккормака были страницы на «Фейсбуке»), но там не оказалось ничего такого, что могло бы пролить свет на обстоятельства его убийства. В своем профиле он изо всех сил старался представить себя свободолюбивой личностью.Бен РифкинУшел кататься на скейтбордеУчебное заведение: Средняя школа Маккормака '07, Ньютон, МассачусетсПол: МужскойИнтересы: ЖенщиныСемейное положение: ХолостДень рождения: 3 декабря 1992 годаПолитические взгляды: ВулканецРелигиозные взгляды: ЯзычникВ остальном его страничка представляла собой обычную мешанину из цифрового мусора: видеоролики с «Ютуба», игры, картинки, какие-то бессодержательные невнятные сообщения. Впрочем, по сравнению с другими Бен явно не был на «Фейсбуке» завсегдатаем. Всплеск активности на его страничке случился уже после того, как его убили, когда туда начали писать его одноклассники, и их сообщения продолжали появляться и появляться, точно потусторонние приветы, пока страницу не удалили по просьбе родителей.Эта новая коллективная страничка, по всей видимости, появилась взамен той, чтобы ребятам было куда писать сообщения об убийстве. В ее названии «♥Друзья Бена Рифкина ♥» «друзья», по всей видимости, имелись в виду в их фейсбуковском смысле: она была открыта для всех, кто учился в параллели Бена, вне зависимости от того, дружили они в реальной жизни или нет.Наверху страницы была помещена небольшая фотография Бена, та же самая, которую он использовал на своей личной странице. По всей видимости, тот, кто организовал эту группу, оттуда ее и взял. На снимке улыбающегося Бена запечатлели без рубашки, похоже, где-то на пляже (позади него можно было разглядеть песок и океан). Правой рукой он делал рокерскую «козу». В правой части страницы, на так называемой стене, в обратном хронологическом порядке располагались сообщения.Дженна Линде (средняя школа Маккормака) 17 апреля 2007 г. в 21:02Я скучаю по тебе Бен. Я помню наши разговоры. люблю тебя навеки люблю тебя люблю тебяКриста Дюфресне (средняя школа Маккормака) 17 апреля 2007 г. в 20:43не знаю кто это сделал но это ужасно. Я никогда тебя не забуду Бен. Думаю о тебе каждый день. ♥♥♥♥♥♥Необходимо заметить, что в 2007 году «Фейсбук» был главным образом детской вотчиной. Взрывной рост взрослых пользователей начался только в следующую пару лет. Во всяком случае, так было в нашем кругу. Большинство родителей из школы Маккормака время от времени заглядывали на «Фейсбук», чтобы быть в курсе, чем там занимаются их дети, но это и все. Некоторые из наших друзей завели себе странички, но заходили туда крайне редко. Тогда там было еще слишком мало других родителей, чтобы это представляло какой-то интерес. Я лично ни малейшего понятия не имел, что там Джейкоб и его друзья смотрят на «Фейсбуке», и никак не мог взять в толк, что притягательного они находят в этой куче информационного хлама. Единственное объяснение, думал я, заключалось в том, что «Фейсбук» был местом, куда дети могли сбежать от взрослых, той тайной площадкой, где они могли распушить перья друг перед другом, пофлиртовать и подурачиться так, как никогда не отважились бы в реальной жизни где-нибудь в школьной столовой. Джейкоб определенно в Интернете был остроумней и раскованней, как и многие другие ребята. Нам с Лори казалось опасным позволять ему заниматься этим тайком, поэтому мы настояли, чтобы он дал нам свой пароль. Но, честно говоря, на страничку Джейкоба заглядывала только Лори. Мне же детские разговоры в Интернете казались еще менее интересными, нежели их офлайновая версия. Если я тогда и заглянул на «Фейсбук», то лишь потому, что речь шла о фигуранте дела, которое вел. Было ли это моим родительским упущением? Теперь, оглядываясь назад, могу сказать: абсолютно точно было. Но, с другой стороны, мы, все родители из школы Джейкоба, были одинаково беспечны. Мы не понимали, что стоит на кону.На странице «♥Друзья Бена Рифкина♥» было уже несколько сотен сообщений.Эмили Зальцман (средняя школа Маккормака) 16 апреля 2007 г. в 22:12Я до сих пор в полном шоке. кто это сделал? почему ты это сделал? зачем? в чем был смысл? какой тебе был в этом прок? это кем же надо быть?Алекс Керзон (средняя школа Маккормака) 16 апреля 2007 г. в 13:14я щас в п-ке колд-спрг. все до сих пор огорожено. но никакой движухи. копов нигде не видно.Сообщения продолжались — неосторожно, откровенно. Паутина создавала иллюзию близости — побочный продукт ошеломляющего погружения детей в виртуальный мир. Увы, вскоре они узнали, что Сеть принадлежит взрослым: я уже подумывал о «повестке о представлении поименованных документов или установленной информации» — приказе о предоставлении документов и записей, который отправлю в «Фейсбук», чтобы сохранить все эти онлайн-разговоры. Тем временем я, как завзятый любитель шпионажа, продолжал читать.Дилан Фельдман (средняя школа Маккормака) 15 апреля 2007 г. в 21:07Заткнись, Джейкоб. не нравится — не читай. чья бы корова мычала. пошел ты. а он тебя еще другом считал. придурок.Майк Кейнин (средняя школа Маккормака) 15 апреля 2007 г. в 21:01Постыдился бы, Джейк. ты собрался нас поучить, что хорошо, а что плохо? молчал бы в тряпочку.Джон Маролла (средняя школа Маккормака) 15 апреля 2007 г. в 20:51Что за на фиг? ДБ, перед кем ты тут выделываешься? подохни. мир чище станет. пошел ты к чертовой матери.Джули Кершнер (средняя школа Маккормака) 15 апреля 2007 г. в 20:48Не прикольно, Джейкоб.Джейкоб Барбер (средняя школа Маккормака) 15 апреля 2007 г. в 19:30Если кто-то тут не в курсе — Бен мертв. Зачем мы все пишем ему сообщения? И почему некоторые делают вид, что были с ним лучшими друзьями, когда на самом деле это не так? Неужели нельзя ничего из себя не изображать?Я оторопел, увидев имя Джейкоба, — осознав, что все эти несколько последних ядовитых сообщений были адресованы моему Джейкобу. Я оказался не готов лицом к лицу встретиться с реалиями жизни моего сына, с запутанностью его отношений, с испытаниями, с которыми он вынужден был справляться, с жестокостью мира, в котором он жил. «Подохни. Мир чище станет». Как мог мой сын прочитать в свой адрес подобную вещь и не поделиться этим с семьей? Ни разу даже не обмолвиться? Я был зол не на Джейкоба, а на самого себя. Как я мог создать у собственного сына впечатление, что меня не волнуют подобные вещи? Или я просто слюнтяй, чересчур обостренно реагирующий на принятый в Интернете преувеличенно хамский тон?Кроме того, если честно, я чувствовал себя дураком. Мне следовало бы об этом знать. Мы с Лори говорили с Джейкобом о его времяпрепровождении в Интернете лишь в самых общих чертах. Знали, что когда он вечером уходит к себе в комнату, то может выйти в Интернет. Да, мы установили у него на компьютере специальную программу, которая не позволяла ему заходить на определенные сайты, главным образом порнографические, и сочли, что этого будет достаточно. «Фейсбук» никогда не казался нам чем-то особенно опасным. К тому же нам обоим претило за ним шпионить. Мы с Лори полагали, что необходимо с детства прививать ребенку правильные ценности и затем предоставлять ему определенную свободу, доверять его благоразумию, во всяком случае пока он не дал тебе повода этого не делать. Современные, подкованные в детской психологии родители, мы не хотели, чтобы Джейк видел в нас врагов, следящих за каждым его шагом, пасущих его. Подобной философии придерживалось большинство родителей из школы Маккормака. Какой у нас был выбор? Ни один родитель не может ни на миг не выпускать ребенка из виду, ни в онлайне, ни в офлайне. В конечном счете каждый ребенок живет своей собственной жизнью, большая часть которой проходит отнюдь не у родителей на глазах. И тем не менее, когда я увидел пожелание «подохни», я понял, какими глупыми и наивными мы были. Гораздо больше, чем наше доверие и уважение, Джейкобу нужна была наша защита, а мы ее ему не дали.Я принялся бегло просматривать сообщения. Их там были сотни, каждое не больше строчки-двух. Прочитать их все не представлялось возможным, а я понятия не имел, что именно Сара Гройль хотела, чтобы я нашел. Джейкоб в разговоре уже не появлялся, но я продолжал отматывать ленту все дальше и дальше назад. Ребята утешали друг дружку как сентиментальными сообщениями («мы никогда больше не будем прежними»), так и более циничными («умирать надо молодым и красивым»). Снова и снова они выражали свое потрясение. Девочки изливали любовь и верность, мальчики — гнев. Я пробегал глазами бесконечные повторяющиеся сообщения в поисках чего-нибудь стоящего: я просто не могу в это поверить… нам нужно держаться вместе… школе повсюду полицейские…Наконец я перешел на собственную страничку Джейкоба, где до сих пор продолжался еще более ожесточенный спор, начавшийся сразу же после убийства. И тут тоже сообщения отображались в обратном хронологическом порядке.Марли Кунитц (средняя школа Маккормака) 15 апреля 2007 г. в 15:29Д.Ю: Не надо писать тут таких вещей. Это все слухи, а люди могут из-за них пострадать. Даже если это и шутка, то дурацкая. Джейк, не обращай на него внимания.Джо О'Коннор (средняя школа Маккормака) 15 апреля 2007 г. в 15:16Нефиг языком трепать, если точно не знаешь. это к тебе относится, дерек, придурок. это тебе не шутки. Думать надо головой в следующий раз.Марк Спайсер (средняя школа Маккормака) 15 апреля 2007 г. в 15:07Кто угодно может сказать что угодно про кого угодно. может, это у тебя есть нож, Дерек? ну как, нравится тебе, когда про тебя распускают слухи?А потом я увидел это:Дерек Ю (средняя школа Маккормака) 15 апреля 2007 г. в 14:25Джейк, все знают, что это сделал ты. У тебя есть нож. Я сам видел.Я замер, не в силах отвести взгляд от этого сообщения. Я смотрел, пока буквы не начали рассыпаться на пиксели. Дерек Ю был другом Джейкоба, хорошим другом. Он сто раз бывал у нас дома. Мальчики вместе ходили в детский сад. Дерек был славный парнишка.«Я сам видел».Утром я сказал Лори с Джейкобом, чтобы ехали в Кембридж без меня, сослался на встречу в полицейском участке Ньютона: мол, я не хочу кататься туда-сюда. Когда удостоверился, что они уехали, сразу поднялся в комнату к Джейкобу и стал искать.Поиски не заняли много времени. В верхнем ящике комода обнаружил что-то твердое, наспех замотанное в старую белую футболку. Развернул футболку, и из нее на комод выпал складной нож с черной прорезиненной рукояткой. Осторожно поднял его и, зажав лезвие между большим и указательным пальцем, раскрыл.— О господи, — вырвалось у меня.Это мог бы быть армейский или охотничий нож, но для этого он казался слишком маленьким. В разложенном виде — дюймов десять длиной. Рукоятка черная, удобно ложащаяся в руку, рассчитанная на обхват четырьмя пальцами. Изогнутое лезвие с прихотливо зазубренным режущим краем заканчивалось смертоносным готическим острием. В полотнище были просверлены отверстия, видимо, чтобы облегчить его. Все в этом ноже было зловеще-прекрасно: форма лезвия, его изгиб и сужающееся к кончику острие. Это была та же самая смертоносная красота, которая так завораживает в природе: язык пламени или коготь гигантской кошки.Глава 6Дурная наследственностьГод спустяПРОТОКОЛ ЗАСЕДАНИЯ БОЛЬШОГО ЖЮРИМ-р Лоджудис: Когда вы обнаружили нож, что вы сделали? Я полагаю, вы немедленно сообщили о своей находке.Свидетель: Нет, не сообщил.М-р Лоджудис: Не сообщили? Вы обнаружили орудие убийства, имеющее отношение к расследованию нераскрытого дела, которое сами же и вели, и ничего никому не сказали? Почему же? Вы только что с таким жаром рассказывали нам о том, что верите в систему.Свидетель: Я не сообщил об этом, потому что не считал, что это орудие убийства. И уж точно не знал это наверняка.М-р Лоджудис: Не знали это наверняка? Но откуда вам было знать это наверняка? Вы же его спрятали! Вы не отдали нож на экспертизу на предмет крови, отпечатков пальцев, сравнения с раной и так далее. Стандартная процедура именно такова, не так ли?Свидетель: Да, если есть веские подозрения в том, что это орудие убийства.М-р Лоджудис: А, так, значит, вы не подозревали, что это орудие убийства?Свидетель: Нет, не подозревал.М-р Лоджудис: И эта мысль никогда даже не приходила вам в голову?Свидетель: Речь шла о моем сыне. Ни один отец не то что не думает, а не может себе даже вообразить, чтобы подумать такое про своего сына.М-р Лоджудис: В самом деле? Не может даже вообразить?Свидетель: Совершенно верно.М-р Лоджудис: Мальчик не имел склонности к насилию? Не состоял на учете в полиции?Свидетель: Нет. Никогда.М-р Лоджудис: И у него не было никаких проблем с поведением? Никаких психологических проблем?Свидетель: Нет.М-р Лоджудис: Значит, он ни разу в жизни даже мухи не обидел, получается, так?Свидетель: Что-то в этом роде.М-р Лоджудис: И тем не менее, когда вы нашли у него нож, вы скрыли его. Вы повели себя в точности так, как если бы считали, что он виновен.Свидетель: Это не соответствует действительности.М-р Лоджудис: Ну, вы же не сообщили о нем.Свидетель: Я не подумал… Теперь, по размышлении, я признаю…М-р Лоджудис: Мистер Барбер, каким образом вы могли не подумать об этом, когда, по сути говоря, вы ждали этого момента четырнадцать лет, с того самого дня, когда ваш сын появился на свет?[Свидетель не ответил]М-р Лоджудис: Вы ждали этого момента. Вы боялись его, он наводил на вас ужас. Но вы ожидали его.Свидетель: Это неправда.М-р Лоджудис: Разве? Мистер Барбер, разве склонность к насилию у вас не наследственная?Свидетель: Я возражаю. Это совершенно ненадлежащий вопрос.М-р Лоджудис: Ваше возражение занесено в протокол.Свидетель: Вы пытаетесь ввести жюри в заблуждение. Вы намекаете на то, что Джейкоб мог унаследовать склонность к насилию, как будто насилие — это что-то вроде рыжих волос или волосатых ушей. Это неверно с точки зрения биологии и с точки зрения закона. Короче говоря, это чушь собачья. И вы это знаете.М-р Лоджудис: Но я говорю вовсе не о биологии. Я веду речь о состоянии ваших мыслей, о том, во что вы верили в тот момент, когда нашли нож. Если вы считаете нужным верить в чушь собачью, это ваше личное дело. Но то, во что вы верили, имеет самое непосредственное отношение к делу и может быть с полным основанием расценено как улика. Однако из уважения к вам я снимаю этот вопрос. Зайдем с другой стороны. Вы когда-нибудь слышали выражение «ген убийцы»?Свидетель: Да.М-р Лоджудис: И где вы его слышали?Свидетель: Просто в разговоре. Я использовал его в разговоре с моей женой. Это фигура речи, ничего более.М-р Лоджудис: Фигура речи.Свидетель: Это не научный термин. Я не ученый.М-р Лоджудис: Разумеется. Мы все здесь не эксперты. Итак, когда вы употребляли это словосочетание, эту фигуру речи, «ген убийцы», какое значение вы в него вкладывали?[Свидетель не ответил]М-р Лоджудис: О Энди, бросьте, вам совершенно нечего стесняться. Это все уже официально задокументированный факт. Вы очень много переживали на протяжении вашей жизни, так ведь?Свидетель: Это было много лет назад. В детстве. Не сейчас.М-р Лоджудис: Это было много лет назад, допустим. Вы беспокоились — много лет назад, в детстве, — о вашей личной истории, истории вашей собственной семьи, верно?[Свидетель не ответил]М-р Лоджудис: Я не погрешу против фактов, если скажу, что вы происходите из семьи, многие мужчины которой известны своей склонностью к насилию, не так ли, мистер Барбер?[Свидетель не ответил]М-р Лоджудис: Я не погрешу против фактов, если скажу это, не так ли?Свидетель: [Неразборчиво]М-р Лоджудис: Прошу прощения, я не расслышал. Вы происходите из семьи, многие мужчины которой известны своей склонностью к насилию, не так ли? Мистер Барбер?Насилие и в самом деле было у мужчин моей семьи в крови. Оно красной нитью пронизывало три поколения. А может, и дальше. Возможно, эта красная нить тянулась прямиком к Каину, но у меня никогда не возникало желания ее проследить. Мне хватило многочисленных историй, пугающих и большей частью не имеющих никаких документальных подтверждений. Ребенком мне хотелось забыть все эти истории. Я задавался вопросом, что было бы, если бы на меня снизошла магическая амнезия и стерла мою память, оставив лишь физическую оболочку и девственно-чистое сознание — потенциал, мягкую глину. Но, разумеется, как я ни старался все забыть, история предков всегда хранилась где-то в глубинах моей памяти, готовая при любом удобном случае всплыть на поверхность. Я научился с ней управляться. Позднее, ради благополучия Джейкоба, научился прятать ее в себе так, чтобы не осталось ничего, что мог бы увидеть кто-то посторонний, ничего, чем можно было бы с кем-то поделиться. Лори очень верила в это «поделиться», в целительную силу откровенного разговора, но я вовсе не собирался исцеляться. Ибо не верил в то, что это возможно. Это было то, чего Лори никогда не понимала. Она догадывалась, что призрак моего отца не дает мне покоя, но не понимала почему. Она полагала — проблема в том, что я не знал его и что на месте отцовской фигуры в моей жизни всегда будет зиять дыра. Я никогда не обсуждал с ней этот вопрос, хотя она пыталась заставить меня приоткрыться, точно устрицу. У самой Лори отец был психиатром, и до рождения Джейкоба она работала учителем в средней школе Гэвин в Южном Бостоне, преподавала английский пятым и шестым классам. Исходя из своего опыта, она была убеждена, что какое-никакое понимание проблем мальчиков, выросших без отца, у нее есть.— Ты никогда не сможешь проработать эту проблему, — твердила она мне, — если не будешь об этом говорить.Ох, Лори, ты так ничего и не поняла! Я вовсе не намерен был «прорабатывать эту проблему». Я собирался положить ей конец раз и навсегда. Был полон решимости пресечь всю эту преступную линию родства, похоронив ее внутри себя. Буду стоять насмерть, но поглощу ее, точно пулю, думал я. Откажусь передавать ее Джейку. Поэтому предпочитал ничего не узнавать. Не погружаться в изучение моей семейной истории и не анализировать ее на предмет причин и следствий. Сознательно отрекся от всей этой буйной компании. Насколько я знал — насколько разрешил себе знать, — эта красная нить тянулась к моему прапрадеду, безжалостному головорезу по имени Джеймс Беркетт, который перебрался на восток из Северной Дакоты, неся в своих костях какой-то дикий, звериный инстинкт, тягу к насилию, что проявлялось вновь и вновь — в самом Беркетте, потом в его сыне и наиболее ярко в его внуке, моем отце.Джеймс Беркетт появился на свет неподалеку от города Майнот в Северной Дакоте году приблизительно в 1890-м. Обстоятельства его детства, его родители, получил ли он какое-либо образование — ни о чем этом мне не было известно. Знал лишь, что вырос он на Высоких Равнинах Дакоты в годы, последовавшие после битвы при Литтл-Бигхорн, на излете эпохи освоения Дикого Запада. Первым реальным доказательством существования этого человека стала пожелтевшая фотография на толстом картоне, сделанная в Нью-Йорке в фотоателье Г. У. Гаррисона на Фултон-стрит 23 августа 1911 года. Эта дата была тщательно выведена карандашом на обороте снимка вместе с его новым именем: «Джеймс Барбер». История, которая стояла за этим путешествием, тоже была мутная. В изложении моей матери — которая слышала ее от отца моего отца, — Беркетт смылся из Северной Дакоты, спасаясь от обвинения в вооруженном ограблении. Первое время он отсиживался на южном берегу Верхнего озера, пробавляясь собирательством моллюсков и подработкой на рыбацких лодках, а потом рванул в Нью-Йорк под новым именем. Почему он решил поменять имя — то ли для того, чтобы избежать ареста, то ли просто хотел начать жизнь на востоке с чистого листа, то ли еще по какой причине, — никто доподлинно не знал, равно как и почему он выбрал в качестве своей новой фамилии Барбер. Это фото — единственное изображение Джеймса Беркетта-Барбера, которое я когда-либо видел. Ему в ту пору должно было быть лет двадцать, может, двадцать один год. На снимке он был запечатлен в полный рост. Худой и жилистый, кривоногий, в пальто с чужого плеча и с котелком под мышкой, он смотрел в камеру с бандитским прищуром, и уголок его губ загибался кверху в ухмылке, точно колечко дыма.Я сильно подозревал, что в Северной Дакоте за ним числилось нечто посерьезнее вооруженного ограбления. Беркетт-Барбер не только приложил немалые усилия, чтобы сбежать оттуда — мелкий воришка в бегах не стал бы забираться так далеко от родных краев, равно как и утруждать себя сменой имени, — но и, прибыв в Нью-Йорк, начал демонстрировать там свои наклонности во всей красе практически незамедлительно. Действовать он принялся сразу с размахом, не размениваясь, как новички в мире криминала, на всякую мелочовку. Это был уже самый настоящий законченный бандит. Его послужной список в Нью-Йорке включал в себя арест за оскорбление действием, нападение с целью ограбления, нападение с целью убийства, нанесение увечий, незаконное хранение взрывного устройства, незаконное хранение огнестрельного оружия, изнасилование и покушение на убийство. Почти половину из без малого тридцати лет между первым арестом в штате Нью-Йорк в 1912-м году и своей смертью в 1941-м Джеймс Барбер провел за решеткой: отбывая наказание или в ожидании суда. Только по двум обвинениям в изнасиловании и покушении на убийство он отсидел в общей сложности четырнадцать лет.Таким был послужной список профессионального преступника, и единственное описание Джеймса Барбера, которое попало в сборники судебных прецедентов, подтверждало это. Дело было о покушении на убийство в 1916 году. В ходе слушаний была подана формальная апелляционная жалоба, благодаря чему дело попало в сборник судебных решений по штату Нью-Йорк за 1918 год. Краткое изложение фактов дела, которым судья Бартон предварял свое решение, уложилось в несколько предложений:У подсудимого произошла ссора с потерпевшим, неким Пейтоном, в одном из баров в Бруклине. Ссора возникла на почве долга, который Пейтон должен был отдать то ли самому подсудимому (согласно его собственным словам), то ли третьему лицу, на которое подсудимый работал коллектором, или сборщиком долгов (согласно материалам дела). В ходе ссоры подсудимый в приступе гнева набросился на потерпевшего с бутылкой. Он не прекратил своих действий даже после того, как бутылка разбилась, после того, как драка переместилась из бара на улицу, и после того, как левый глаз потерпевшего получил серьезные повреждения, а левое ухо было практически оторвано. Драка закончилась лишь после вмешательства очевидцев, которые были знакомы с потерпевшим и, воспользовавшись численным преимуществом, смогли оттащить подсудимого, и с большим трудом удерживали его до приезда полиции.Бросалась в глаза и еще одна деталь из судебного решения. Судья отмечал, что «Пейтон хорошо знал о склонности подсудимого к насилию, поскольку это был общеизвестный факт».У Джеймса Барбера остался по меньшей мере один сын, мой дед, по имени Расселл, которого называли Расти. Расти Барбер дожил до 1971 года. Я видел его всего несколько раз в жизни, в раннем детстве. Большая часть того, что я о нем знал, была почерпнута из историй, которые он рассказывал моей матери, а она позднее передала мне.Расти никогда не видел своего отца и, как следствие, не скучал по нему и не слишком о нем раздумывал. Вырос Расти в городке Мериден в штате Коннектикут, где у его матери была родня и куда она, беременная, вернулась из Нью-Йорка, чтобы растить ребенка. Она рассказывала мальчику об отце, в том числе и о его преступлениях. Рассказывала все как есть, не смягчая, впрочем ни она сама, ни ее сын не видели в этом ничего особенного и не испытывали по этому поводу никаких терзаний. В те времена у многих было еще хуже. Никому даже в голову не приходило, что отец Расти может каким-то образом повлиять на его будущее. Наоборот, его растили с теми же ожиданиями, что и от соседских детей. Учился он посредственно и примерным поведением не отличался, но школу окончил. В 1933-м году поступил в Вест-Пойнт, но ушел после первого курса, большую часть которого провел либо в карцере, либо в наказание за очередную провинность маршируя на плацу. Вернувшись в Мериден, перебивался случайными заработками. Женился на местной девушке, моей бабке, и семь месяцев спустя у них родился сын, которого он назвал Уильямом. Однажды Расти ввязался в какую-то мелкую потасовку и загремел в кутузку за нападение на полицейского, хотя на самом деле ничего такого не делал. Просто выразил недовольство тем, что тот поднял на него руку.Переломным моментом для Расти Барбера стала война. Он ушел в армию рядовым и участвовал в высадке десанта союзников в Нормандии в составе Третьей армии. К концу войны он дослужился до лейтенанта и был кавалером ордена Почета и двух «Серебряных Звезд», официально признанным героем. Во время битвы за Нюрнберг в апреле 1945-го в одиночку ворвался на укрепленную огневую позицию немцев, убив шестерых солдат противника, причем последних двух заколол штыком. Когда вернулся в Мериден, в его честь устроили парад. Он восседал на заднем сиденье автомобиля с откидным верхом и махал рукой девушкам.После войны Расти обзавелся еще двумя ребятишками, купил собственный каркасный домик в Меридене. Однако к мирной жизни смог приспособиться совсем не так хорошо. Перепробовав себя на нескольких поприщах — в страховании, торговле недвижимостью, ресторанном бизнесе, — он наконец нашел место коммивояжера. Торговал различными марками одежды и обуви, большую часть времени проводил, колеся по югу Новой Англии с коробками образцов в багажнике своего автомобиля, которые показывал владельцам магазинов в одном тесном офисе за другим. Глядя на тот период жизни моего деда, я думаю, он, должно быть, прилагал огромные усилия, чтобы не сорваться. Расти Барбер унаследовал от своего отца склонность к насилию, которую война подпитывала и поощряла, при этом никакими другими особыми талантами он не блистал. И тем не менее дед мог бы справиться. Он мог бы прожить свою жизнь тихо и мирно, подавляя свои наклонности. Но обстоятельства сыграли против него.11 мая 1950 года Расти, находясь в Лоуэлле, штат Массачусетс, поехал в магазин одежды «Биркес», чтобы продемонстрировать новую линию осенних курток «Майти Мак». Потом решил заскочить перекусить в закусочную под названием «Эллиотс», которую любил. При выезде с парковки случилась авария. Другая машина въехала в «бьюик» Расти в тот момент, когда он выворачивал оттуда. Завязалась перепалка, переросшая в потасовку. Противник Расти вытащил нож. Когда все было кончено, он остался лежать на улице, а Барбер зашагал прочь как ни в чем не бывало. Раненый поднялся, прижимая руки к животу. Сквозь его пальцы сочилась кровь. Он расстегнул рубаху, продолжая при этом одной рукой держаться за живот, как будто у него прихватило желудок. Когда же наконец убрал руку, из него вывалились влажно поблескивавшие кольца кишок. Вертикальный разрез тянулся через весь его живот от грудины до лобка. Он своими руками заправил внутренности обратно и, придерживая живот, поковылял в закусочную вызывать полицию.Расти получил по полной программе: нападение с целью убийства, нанесение увечий, нанесение тяжких телесных повреждений при помощи оружия. На суде он утверждал, что действовал в рамках самозащиты, но опрометчиво признался, что не помнит ничего из того, в чем его обвиняют, включая то, как отобрал у пострадавшего нож и вспорол ему живот. Помнил лишь, как тот пошел на него с ножом, а дальше в памяти его зиял провал. Приговорили его к сроку от семи до десяти лет лишения свободы, из которых он отсидел три. К тому времени, когда он вернулся обратно в Мериден, его старшему сыну Уильяму — моему отцу, Билли Барберу, — исполнилось восемнадцать, и он стал уже настолько неуправляем, что обуздать его было не по силам никакому отцу, даже столь грозному, как Расти.И тут мы достигаем той части истории, где нить повествования прерывается. Потому что у меня практически нет воспоминаний о моем отце, лишь разрозненные обрывки: расплывшаяся сине-зеленая татуировка на запястье с внутренней стороны в виде не то креста, не то кинжала, которую он наколол где-то в тюрьме; его руки, бледные, с красными костяшками и костлявыми пальцами — такие вполне легко было представить в качестве орудий убийства; полный рот длинных желтых зубов; изогнутый нож с перламутровой рукоятью, который он всегда носил при себе за поясом, автоматически засовывая его туда с самого утра, как другие мужчины суют в задний карман брюк бумажник.За исключением вот таких проблесков, я просто его не помню. Да и этим обрывкам не слишком доверяю; за многие годы я мог изрядно их приукрасить. Последний раз видел отца в 1961 году. Мне было пять, а ему двадцать шесть. В детстве я очень старательно сохранял память о нем, чтобы не дать ему исчезнуть. Это было до того, как я понял, что он собой представляет. С годами его образ все равно стерся из моей памяти. К тому времени, как мне сравнялось десять, я уже толком не помнил его, если не считать тех случайных обрывков. Скоро я вообще перестал о нем думать. Из соображений удобства жил так, будто у меня не было вообще никакого отца, будто я просто появился на свет безотцовщиной, — и никогда не сомневался в правильности своей позиции, потому что ничего путного из такого родства выйти не могло.Но одно воспоминание все же держалось, пусть и не очень твердо. Тем последним летом, в 1961 году, мама однажды отвезла меня повидаться с ним в тюрьму на Вэлли-авеню в Нью-Хейвене. Мы сидели за одним из щербатых столов в переполненном зале для свиданий. Заключенные в мешковатых тюремных робах походили на плоских квадратных человечков, которых мы с друзьями любили рисовать. Видимо, я в тот день дичился — с отцом никогда не знаешь, чего ждать, — и потому ему пришлось уговаривать меня.— Поди-ка сюда, дай мне на тебя поглядеть. — Он стиснул своими пальцами мое тощее плечико и подтянул меня к себе. — Поди сюда. Раз уж приехал в такую даль, подойди ко мне.Много лет спустя я все еще чувствовал его пальцы на своем плече, там, где они стиснули его и слегка повернули, как поворачиваешь ножку жареного цыпленка, чтобы ее оторвать.Он сделал ужасную вещь. Посвящать меня в подробности никто из взрослых не стал. Я знал лишь, что там фигурировала какая-то девушка и один из пустых заколоченных домов на Конгресс-авеню. И тот самый нож с перламутровой рукоятью. О дальнейшем взрослые умалчивали.В то лето закончилось мое детство. Я узнал слово «убийство». Но тебе же не просто говорят это серьезное слово. Тебе приходится жить с ним, повсюду носить его с собой. Ты вынужден ходить вокруг него, видеть с разных углов, в разное время суток, в разном свете, пока не начинаешь понимать его значение, пока оно не входит в тебя. Ты вынужден годами хранить его в тайне внутри себя, точно уродливую косточку в персике.И что же из этого было известно Лори, спросите вы? А ничего. Я с первого же взгляда понял: передо мной Хорошая Еврейская Девочка из Хорошей Еврейской Семьи и она ни за что не станет со мной связываться, если узнает правду. Поэтому в самых расплывчатых и романтичных выражениях сказал ей, что у моего отца была скверная репутация, но я его никогда не знал. Стал плодом мимолетного неудачного романа. За последующие тридцать пять лет в этом отношении ничего не изменилось. В глазах Лори отца у меня считай что и не было. Я ее не разубеждал, ведь и в моих собственных глазах отца у меня считай что не было. И уж точно я не был сыном Кровавого Билли Барбера. Во всем этом не было ничего особенно драматичного. Когда я заявил подружке, которая впоследствии стала моей женой, что не знал своего отца, то лишь произнес вслух то, что твердил себе на протяжении многих лет. Это вовсе не была попытка ввести ее в заблуждение. Если я когда-то и был сыном Билли Барбера, то к тому времени, как встретил Лори, уже давным-давно перестал им быть, кроме как в строго биологическом смысле. То, что я сказал Лори, было ближе к правде, чем сухие факты. Да, но за все эти годы наверняка можно было выбрать подходящий момент для того, чтобы во всем ей признаться, скажете вы.Правда заключалась в том, что с годами все рассказанное Лори чем дальше, тем больше соответствовало истине. Во мне взрослом от сынишки Билли не осталось практически ничего. Все это превратилось в историю, старый миф, который не имел никакого отношения к тому, кем я был на самом деле. По правде говоря, я особо даже и не думал об этом. Вырастая, мы в какой-то момент перестаем быть детьми своих родителей и становимся родителями своих детей. К тому же у меня была Лори. У меня была Лори, и мы были счастливы. Наш брак вышел крепким и стабильным, мы считали, что знаем друг друга, и каждый из нас был доволен собственным представлением о своем партнере. Зачем было все портить? Зачем рисковать такой редкостью, как счастливый брак, — а уж тем более такой еще большей редкостью, как многолетний брак по любви, — ради чего-то настолько прозаического и отравляющего, как абсолютная, бездумная, прозрачная честность? Кому стало бы лучше, если бы я все рассказал? Мне? Вот уж нет. Я был сделан из стали, честное слово. Но есть еще и более приземленное объяснение: эта тема просто никогда не поднималась. Как выясняется, в мирной жизни не так-то легко найти подходящий момент для объявления собственной жене, что ты сын убийцы.Глава 7ОтрицаниеЛоджудис был наполовину прав: к тому моменту я действительно заподозрил Джейкоба, но отнюдь не в убийстве. Сценарий, в котором Лоджудис настойчиво пытался убедить большое жюри, — что в силу своей семейной истории, найдя нож, я немедленно понял, что Джейкоб психопат, и начал его покрывать — был полной чушью. Я не виню Нила в том, что он так упорно продавливал эту версию. Присяжные по природе своей глухи, а обстоятельства этого дела были таковы, что, по сути, вынуждали их еще настойчивей затыкать уши. У Лоджудиса просто не оставалось другого выхода, кроме как кричать. Но факт остается фактом: ничего такого драматического не произошло. Предположение, что Джейкоб может быть убийцей, было полным бредом; я ни на миг не рассматривал эту возможность всерьез. Скорее уж полагал, что что-то случилось. Джейкоб знал больше, чем говорил. Видит бог, это само по себе меня пугало. Подозрение, едва закравшись в мое сознание, заставило меня переживать все вдвойне: как насторожившегося следователя и как обеспокоенного отца. Первый хотел выяснить истину, второй страшился ее. И если я не стал признаваться во всем этом большому жюри, то лишь потому, что у меня тоже имелись веские основания продавливать свою версию.В тот день, когда я нашел нож, Джейкоб вернулся домой около половины третьего. Мы с Лори сидели в кухне и слушали, как он с шумом ввалился в дом и пяткой захлопнул входную дверь, потом сбросил рюкзак и куртку. Тревожно переглядываясь, мы, точно операторы гидролокационной установки, пытались интерпретировать все эти звуки.— Джейкоб, — крикнула Лори, — будь добр, подойди сюда, пожалуйста.На мгновение повисла тишина, точно перед прыжком, потом он произнес:— О'кей.Лори сделала оптимистическое лицо, чтобы меня ободрить.Джейкоб нерешительной походкой вошел в кухню. Мне вдруг неожиданно бросилось в глаза, как сильно он вырос за последнее время, стал размером со взрослого мужчину.— Папа? Что ты делаешь дома?— Джейк, нам нужно кое о чем поговорить.Он прошел чуть вперед и увидел лежащий на столе между нами нож. В сложенном виде в нем больше не было ничего угрожающего. Это был просто инструмент.Самым нейтральным тоном, который я только мог изобразить, я произнес:— Не хочешь рассказать нам с мамой, что это такое?— Э-э-э… нож?— Не придуривайся, Джейкоб.— Сядь, — вмешалась его мать. — Сядь.Он сел.— Ты рылась в моей комнате?— Это был я, а не мама.— Ты обыскивал ее?— Угу.— Уважение к личной территории? Нет, не слышали.— Джейкоб, — проговорила Лори, — папа беспокоился за тебя.Он закатил глаза.— Мы оба беспокоились, — продолжала Лори. — Почему бы тебе не рассказать нам, что вообще происходит?— Джейкоб, ты ставишь меня в сложное положение. Половина полиции штата занята поисками этого ножа.— Именно этого ножа?— Не именно этого, просто ножа. Ты же понимаешь, что я имею в виду. Подобного ножа. Я не понимаю, что такой нож делает у ребенка твоего возраста. Для чего он тебе понадобился?— Ни для чего. Я его купил, и все.— Зачем?— Не знаю.— То есть ты его купил, но зачем, ты не знаешь?— Да захотел и купил! Без всякой причины. Это ничего не значит. Почему все непременно должно что-то значить?— Почему тогда ты его прятал?— Наверное, потому, что знал — вы распсихуетесь.— Ну, по крайней мере, тут ты не ошибся. Так зачем тебе понадобился нож?— Я же уже сказал тебе, просто так. Я подумал, что он прикольный. Он мне понравился. И я его захотел.— У тебя что, какие-то проблемы с другими ребятами?— Нет.— Ты чего-то боишься?— Нет, я же уже сказал, я просто его увидел, подумал, что он прикольный, ну и купил.Он пожал плечами.— Где?— В городе, в магазине армейского снаряжения. Их много где продают.— Чек остался? Ты платил кредиткой?— Нет, наличными.Мои глаза сузились.— Господи, папа, так еще бывает: люди до сих пор используют наличные.— И что ты с ним делаешь?— Ничего. Просто смотрю на него, держу в руках, прислушиваюсь к своим ощущениям.— Ты носишь его при себе?— Нет. Обычно не ношу.— Но иногда все же носишь?— Нет. Ну, изредка.— Ты брал его в школу?— Нет. Всего один раз. Хотел показать ребятам.— Кому именно?— Дереку, Дилану. Может, еще паре человек.— Зачем?— Потому что я думал: это прикольно. Типа зацените, что у меня есть.— Ты им хоть раз что-нибудь делал?— Например?— Ну, не знаю, что вообще делают ножом? Режут?— Ты имеешь в виду, не зарезал ли я им, случайно, кого-нибудь в парке Колд-Спринг?— Нет, я имею в виду, пользовался ли ты им хоть раз вообще?— Нет, никогда. Разумеется, нет.— Значит, ты просто купил его и положил в ящик?— Ну да.— И ты хочешь, чтобы я этому поверил?— Но это правда!— Зачем тебе понадобилось…— Энди, — вмешалась Лори, — он подросток. Затем и понадобилось.— Лори, не надо ему помогать.— Подростки иногда делают глупости. — Она повернулась к Джейкобу. — Даже умные подростки иногда делают глупости.— Джейкоб, я должен тебя спросить ради моего душевного спокойствия: это тот нож, который они ищут?— Нет! Ты что, совсем спятил?— Ты знаешь что-то, что имеет отношение к тому, что случилось с Беном Рифкином? Может, что-то, что ты слышал от друзей? Что-то, что ты хотел бы мне рассказать?— Нет. Разумеется, нет. — Он спокойно посмотрел на меня, бестрепетно встретившись со мной взглядом. Продлилось это всего одно мгновение, но я безошибочно прочитал в этом вызов — это был взгляд того рода, который дерзкий свидетель может метнуть в тебя в зале суда. Продемонстрировав мне таким образом свое неповиновение, он вновь превратился в обычного ершистого подростка. — У меня в голове не укладывается, что ты спрашиваешь меня об этом. Я прихожу из школы и неожиданно оказываюсь на допросе. У меня это просто в голове не укладывается. Поверить не могу, что ты так обо мне думаешь.— Джейкоб, я никак о тебе не думаю. Знаю лишь, что ты притащил в дом нож, и мне хотелось бы понимать зачем.— Кто надоумил тебя его искать?— Это не важно.— По всей видимости, кто-то из нашей школы. Кто-то, с кем ты разговаривал вчера. Скажи мне, кто именно.— Это не имеет никакого значения. Мы сейчас говорим не о других ребятах. Жертва в этом деле не ты.— Энди, — остановила меня Лори.Она предупреждала меня, чтобы я не пытался прижать его к стенке, не превращал беседу в допрос. «Энди, просто поговори с ним. Мы же семья. Мы разговариваем друг с другом».Я отвел взгляд. Набрал полную грудь воздуха:— Джейкоб, если я отдам этот нож на экспертизу, на предмет крови или каких-либо других улик, ты будешь против?— Нет. Валяй, делай какую угодно экспертизу. Мне все равно.Я немного подумал.— Ладно. Я тебе верю. Я тебе верю.— Я получу свой нож обратно?— Ни в коем случае.— Это мой нож. Ты не имеешь права его забрать.— Я твой отец и на этом основании имею право делать что угодно.— Ты заодно с полицейскими.— Полицейские чем-то тебя беспокоят?— Нет.— Тогда к чему все эти разговоры о твоих правах?— А если я тебе его не отдам?— Попробуй.Он поднялся, переводя взгляд со стола на меня и обратно, взвешивая риск и выгоду.— Это все так неправильно, — заявил он и нахмурился от несправедливости.— Джейк, папа делает то, что считает правильным, потому что любит тебя.— А что считаю правильным я, никого не волнует, я так понимаю?— Да, — подтвердил я. — Именно так.К тому времени, когда я приехал в местный полицейский участок, Патц уже сидел в комнате для допросов, неподвижный, как каменный истукан с острова Пасхи, глядя прямо в объектив камеры, встроенной в циферблат круглых настенных часов. Патц знал, что она там. Детективы обязаны были проинформировать его о ней и получить от него согласие на видеозапись интервью. Камера тем не менее все равно была скрытой в надежде, что подозреваемый расслабится и забудет про нее.Картинка выводилась на небольшой компьютерный монитор, стоявший в кабинете следователя прямо за дверью комнаты для допросов, где за Патцем наблюдали полдюжины ребят из полиции Ньютона и ОПБП. Лица их были бесстрастны; они не видели ничего особенного, и не ожидали увидеть.Я вошел в кабинет и присоединился к ним:— Ну как, удалось выжать из него что-нибудь?— Нет. Ничего не видел, ничего не слышал, ничего не знает.Изображение Патца занимало весь экран. Он сидел в торце длинного деревянного стола. За спиной — голая белая стена. Патц был крупным мужчиной. По словам инспектора по условно-досрочному освобождению, который его курировал, в нем было шесть футов три дюйма росту и двести шестьдесят фунтов весу[55]. Даже сидя за столом, он выглядел массивным. Но тело его было рыхлым и мягким. Его обвислые бока, живот и груди распирали черную футболку поло, точно квашня, которую залили в этот черный мешок сверху и перевязали в районе шеи.— Бог ты мой, — присвистнул я, — этому малому не помешало бы чуток физической активности.— Например, передернуть на детское порно? — сострил один из ребят из ОПБП.Мы все зафыркали.В комнате для допросов с одной стороны от Патца сидел Пол Даффи из ОПБП, а с другой — детектив из полиции Ньютона, Нильс Петерсон. Полицейские появлялись на экране лишь время от времени, когда случайно попадали в кадр.Допрос вел Даффи.— Так, давай-ка еще разок. Расскажи мне все, что помнишь о том утре.— Я же уже все вам рассказал.— А ты повтори. Просто поразительно, сколько всего люди припоминают, стоит им повторить свой рассказ с самого начала.— Я не хочу больше говорить. Я устал.— Эй, Ленни, это ради твоего же собственного блага. Мне нужно исключить тебя из списка подозреваемых. Я же тебе уже говорил: я пытаюсь тебя отмазать. Это в твоих же интересах.— Меня зовут Леонард.— Один свидетель утверждает, что видел тебя в то утро в парке Колд-Спринг.Это было вранье.Даффи на экране между тем произнес:— Ты же знаешь, что я обязан это проверить. С твоим послужным списком у нас просто нет другого выбора. Я не занимал бы свою должность, если бы не сделал этого.Патц вздохнул.— Ленни, еще всего один разок. Я не хочу посадить не того человека.— Меня зовут Леонард. — Он потер глаза. — Ну ладно. Я был в парке. Я гуляю там каждое утро. Но я даже близко не подходил к месту, где убили того парнишку. Я вообще никогда туда не хожу, никогда не гуляю в той части. Я ничего не видел, я ничего не слышал, — он начал загибать пальцы в такт своим словам, — я не знаю того парнишку, я никогда в жизни его не видел, я никогда в жизни о нем не слышал.— Ладно, Ленни, успокойся.— Я спокоен.Взгляд в камеру.— И в то утро ты никого не видел?— Никого.— И никто не видел, как ты выходил из своей квартиры и как вернулся?— Понятия не имею.— Ты не заметил в парке никого подозрительного, кого там не должно быть и о ком нам следовало бы знать?— Нет.— Ладно, давай тогда ненадолго прервемся, о'кей? Посиди здесь. Мы вернемся через несколько минут. У нас будет к тебе еще пара вопросов, и на этом все.— А как там мой адвокат?— Он пока что не объявлялся.— Вы скажете мне, когда он подъедет?— Конечно, Ленни.Оба детектива поднялись, чтобы уйти.— Я никогда в жизни пальцем никого не тронул, — сказал Патц. — Запомните это. Я пальцем никого не трогал. Никогда.— Конечно, — заверил его Даффи. — Я тебе верю.Детективы промелькнули перед камерой и вышли за дверь, очутившись в комнате, где только что фигурировали в качестве бесплотных изображений на мониторе компьютера.Даффи покачал головой:— Я ничего не добился. Он привык иметь дело с полицейскими. Мне просто-напросто нечего ему предъявить. Я бы помариновал его там немножко, но не думаю, чтобы у нас было на это время. Его адвокат уже в пути. Энди, что ты намерен делать?— И сколько вы с ним уже валандаетесь?— Да с пару часов. Что-то в этом роде.— И никаких результатов? Глухой отказ?— Да. Все без толку.— Попробуйте еще раз.— Еще раз? Ты что, смеешься? Сколько времени ты тут стоишь?— Только что приехал, Дафф, но что еще нам остается делать? Он наш единственный реальный подозреваемый. Молоденький мальчик погиб, а этот парень любит молоденьких мальчиков. Он уже раскололся, что был в то утро в парке. Патц знает окрестности. Он околачивается там каждое утро, так что в курсе того, что ребятишки ходят через парк в школу. При его габаритах для него не составило бы ровным счетом никакого труда справиться с жертвой. У нас есть мотив, способ, возможность. Так что продолжайте, пока что-нибудь из него не выжмете.Взгляд Даффи скользнул на других полицейских в комнате, потом вновь вернулся ко мне.— Его адвокат все равно сейчас прикроет эту лавочку.— Значит, нельзя терять времени, разве не так? Возвращайся туда. Вытяни из него признание, и он у меня сегодня же днем предстанет перед большим жюри.— Вытянуть признание? Вот так просто взять и вытянуть?— Это то, за что тебе платят бешеные бабки, приятель.— А как же ребятишки в школе? Я думал, мы копаем в том направлении.— Дафф, мы продолжим разрабатывать эту версию, но чем мы на самом деле располагаем? Кучкой перепуганных детишек, болтающих языком на «Фейсбуке»? И что? Посмотри на этого парня. Просто посмотри на него. У тебя есть подозреваемый лучше? У нас вообще больше никакого подозреваемого нет.— Ты в самом деле в это веришь? Думаешь, это он?— Да. Возможно. Возможно. Но нам нужно что-то реальное, чтобы доказать это. Вытяни мне из него признание, Дафф. Найди мне нож. Найди мне что угодно. Нам нужно хоть что-нибудь.— Ну ладно. — Даффи решительно посмотрел на детектива из отделения полиции Ньютона, с которым они вместе работали над этим делом. — Попробуем еще раз. Как требует начальник.Полицейский заколебался, с сомнением глядя на Даффи. В его взгляде явственно читалось: «Зачем попусту тратить время?»— Попробуем еще раз, — повторил Даффи. — Как он говорит.М-р Лоджудис: Такой возможности им не представилось, верно? Детективы в тот день так и не вернулись в комнату для допросов к Леонарду Патцу?Свидетель: Нет, не вернулись. Ни в тот день, ни впоследствии.М-р Лоджудис: Как вы к этому отнеслись?Свидетель: Я считал, что мы делаем ошибку. Основываясь на том, что нам было известно в то время, нельзя было сбрасывать Патца со счетов в качестве обвиняемого в самом начале расследования. На тот момент он оставался нашим наиболее вероятным подозреваемым.М-р Лоджудис: Вы до сих пор так полагаете?Свидетель: Вне всякого сомнения. Мы должны были разрабатывать Патца дальше.М-р Лоджудис: Почему?Свидетель: Потому что на него указывали улики.М-р Лоджудис: Не все улики.Свидетель: Не все? Все улики никогда не указывают в одном направлении, во всяком случае в таких сложных делах, как это. В том-то и проблема. Вы не располагаете всей информацией, данных недостаточно. Нет ни четкой закономерности, ни однозначного ответа. Поэтому детективы делают в точности то же самое, что и все обычные люди: строят в уме какой-то рассказ, какую-то версию, а затем начинают искать данные, улики, которые свидетельствовали бы в ее пользу. Сначала они выбирают подозреваемого, затем собирают улики, подтверждающие его виновность. И перестают замечать улики, которые указывают на других подозреваемых.М-р Лоджудис: Как Леонард Патц.Свидетель: Как Леонард Патц.М-р Лоджудис: Вы намекаете на то, что именно это и произошло в данном случае?Свидетель: Я намекаю на то, что да, определенно были допущены ошибки.М-р Лоджудис: И как же детектив должен вести себя в такой ситуации?Свидетель: Он не должен с ходу зацикливаться на одном подозреваемом. Потому что, если его догадка окажется неверной, он не заметит улик, указывающих на правильный ответ. Он не станет обращать внимание даже на очевидные вещи.М-р Лоджудис: Но детектив обязан строить версии. Ему нужно сосредотачивать усилия на подозреваемых, и, как правило, еще до того, как располагает на них явными уликами. Что еще ему остается делать?Свидетель: Это дилемма. Ты начинаешь всегда с догадки. И иногда твоя догадка оказывается неверной.М-р Лоджудис: А в этом деле тоже чьи-то догадки оказались неверны?Свидетель: Мы не знали. Мы просто не знали.М-р Лоджудис: Ладно, продолжайте свой рассказ. Почему детективы не смогли вернуться к допросу Патца?В разыскное бюро вошел пожилой мужчина с потрепанным адвокатским портфелем. Его звали Джонатан Клейн. Он был невысокий, худощавый, чуть сутуловатый, с длинными и ослепительно-белыми волосами. Он зачесывал их назад, на затылок, откуда они ниспадали на воротник пиджака. На нем был серый костюм с черной водолазкой. Завершала образ седая эспаньолка.— Энди, привет, — негромко произнес он.— Джонатан.Мы с искренней теплотой пожали друг другу руки. Я всегда любил и уважал Джонатана Клейна. Интеллигентный и какой-то неуловимо богемный, он был совершенно не похож на меня. (Я-то незатейлив, как хлебный тост.) Но он никогда никого не поучал и не врал, чем очень отличался от своих собратьев по адвокатуре, которых особенно не заботила правда, к тому же был человеком по-настоящему умным и знал закон. Джонатан был — по-другому и не скажешь — мудрым. Кроме того, должен признаться, меня по-детски тянуло к мужчинам из поколения моего отца, как будто я все еще питал слабую надежду избавиться от печати сиротства, пусть даже уже в весьма взрослом возрасте.— Я хотел бы увидеть моего клиента, — произнес Клейн тихо.Голос у него был негромким от природы — это не манерничанье и не тактический прием, — поэтому люди в его присутствии имели обыкновение притихать. Ты невольно ловил себя на том, что склоняешься к нему ближе, чтобы расслышать, что он говорит.— Джонатан, я не знал, что вы представляете этого малого. Не слишком-то это почетное для вас дело. Защищать какого-то вшивого педофила, любителя пощупать мальчиков? Это плохо скажется на вашей репутации.— На моей репутации? Мы же адвокаты! В любом случае Патц здесь не потому, что он педофил. Мы оба это знаем. Для дела о щупанье мальчиков тут слишком много копов.Я отступил в сторону:— Ладно. Он там. Проходите.— Вы выключите камеру и микрофон?— Угу. Хотите, можно перейти в другое помещение.— Нет, ну что вы. — Он мягко улыбнулся. — Энди, я доверяю вам.— Достаточно, чтобы позволить вашему подзащитному продолжить говорить?— Нет-нет. Для этого я слишком вам доверяю.Больше Патца не допрашивали.Половина десятого вечера.Лори лежала на диване, примостив свою книжку домиком на животе, и смотрела на меня. На ней была коричневая футболка с треугольным вырезом, украшенным по краю крупной вышивкой, и очки в роговой оправе. С годами она нашла способ адаптировать стиль, который предпочитала в молодости, к зрелому возрасту: пейзанские вышитые блузы и рваные джинсы юной богемной интеллектуалки трансформировались в более элегантную, облагороженную версию того же образа.— Ты не хочешь об этом поговорить? — спросила она.— О чем — об этом?— О Джейкобе.— Мы же уже поговорили.— Я знаю, но ты сидишь мрачный.— Я не сижу мрачный. Я смотрю телевизор.— Кулинарный канал? — с мягкой иронией во взгляде улыбнулась она.— Так ничего другого не показывают. И вообще, я люблю готовить.— Нет, не любишь.— Я люблю смотреть, как готовят другие.— Все в порядке. Если ты не хочешь, я не буду на тебя давить.— Не в том дело. Просто тут не о чем разговаривать.— Можно задать тебе один вопрос?Я закатил глаза. Как будто, если бы я сказал «нет», это что-то бы изменило.Лори взяла с кофейного столика пульт и выключила телевизор.— Когда мы сегодня беседовали с Джейкобом, ты сказал, что не считаешь, что он в чем-то виноват, но потом все-таки учинил ему форменный допрос.— Ничего я не учинял.— Учинил. Да, напрямую ты ни в чем его не обвинил, но тон у тебя был… прокурорский.— В самом деле?— Немного.— Это вышло непроизвольно. Я потом перед ним извинюсь.— Ты не обязан извиняться.— Обязан, если я разговаривал с ним таким тоном.— Я просто хочу знать почему. Ты о чем-то мне не рассказал?— О чем, например?— О чем-то, что заставило тебя так на него наседать.— Я на него не наседал. В любом случае я просто расстроился из-за ножа. И из-за того, что Дерек написал на «Фейсбуке».— У Джейкоба что, были какие-то проблемы с поведе…— Господи, Лори, успокойся. Не гони волну. Это всего лишь пустой треп. Жаль, что я не могу дотянуться до этого Дерека. Надо же было написать такую глупость. Честное слово, иногда у меня складывается такое впечатление, что у этого ребенка не все дома.— Дерек неплохой мальчик.— Когда за Джейкобом придут, ты по-прежнему останешься при своем мнении?— Ты считаешь, что это реальная возможность?— Нет. Разумеется, нет.— На нас в этом деле лежит какая-то ответственность?— Ты имеешь в виду, есть в чем-то из этого наша вина?— Вина?! Нет. Я имею в виду, мы должны сообщить об этом в полицию или нет?— Нет. Господи, нет, конечно же. Тут не о чем сообщать. Иметь нож — не преступление. И быть глупым подростком — тоже, слава тебе господи, а не то нам пришлось бы половину из них пересажать за решетку.Лори нейтрально кивнула:— Просто в его адрес прозвучало обвинение, и теперь ты в курсе. К тому же полицейские так или иначе обо всем узнают, раз на «Фейсбуке» это написано открытым текстом.— Лори, это не обвинение, а ерунда. Незачем спускать на Джейка собак. Это все яйца выеденного не стоит.— Энди, ты в самом деле так считаешь?— Да. Конечно. А ты нет?Она испытующе посмотрела на меня:— Ладно. Значит, тебя не это беспокоит?— Я же уже тебе сказал: меня ничего не беспокоит.— Правда?— Правда.— Что ты сделал с ножом?— Я от него избавился.— Каким образом?— Выбросил. Не здесь. Выкинул в мусорку подальше от дома.— Ты его покрываешь.— Нет. Я просто хотел, чтобы этой гадости в моем доме не было. И не хотел, чтобы кто-то воспользовался им и повесил на Джейкоба то, чего он не совершал. Вот и все.— И ты хочешь сказать, что ты его не покрываешь?— Нельзя покрывать того, кто не сделал ничего плохого.Она вновь испытующе поглядела на меня:— Ладно. Я ложусь спать. Ты идешь?— Чуть позже.Она поднялась и, подойдя ко мне, провела рукой по моим волосам и поцеловала в лоб:— Не сиди слишком долго, милый. Завтра не встанешь.— Лори, ты не ответила на мой вопрос. Я спросил тебя, что ты думаешь. Ты согласна с тем, что подозревать Джейкоба в том, что он мог такое совершить, — это бред?— Да, мне очень трудно такое представить.— Но ты все-таки можешь это представить?— Не знаю. А ты хочешь сказать, что не можешь? Что ты в принципе не можешь себе представить такую возможность?— Нет, не могу. Мы, вообще-то, говорим о нашем сыне.Она отстранилась от меня:— Не знаю. Наверное, и я не могу себе такого представить. Но, с другой стороны, еще сегодня утром я нож тоже представить себе не могла.Глава 8КонецВоскресенье, 22 апреля 2007 года,десять дней спустя после убийстваСырым ненастным утром сотни волонтеров принялись прочесывать парк Колд-Спринг в поисках пропавшего ножа. Они представляли собой срез города. Ребята из школы Маккормака, часть которых дружила с Беном Рифкином, а часть явно принадлежала к другим школьным племенам — качков, ботаников, пай-девочек. Множество молодых мамаш и папаш. Кучка местных активистов, которые постоянно организовывали всякие общественные мероприятия. Все они собрались в серой утренней мгле, прослушали инструктаж Пола Даффи относительно того, как следует вести поиски, после чего, разбившись на команды, двинулись по хлюпающей, как губка, земле прочесывать отведенные им квадраты леса. Все были настроены решительно. Облегчением было наконец-то хоть что-то делать, принять хоть какое-то участие в расследовании. Очень скоро, были уверены они, дело будет раскрыто. Ожидание и неопределенность действовали всем на нервы. Нож положит всему этому конец. На нем будут отпечатки пальцев, или кровь, или еще что-нибудь, что позволит раскрыть тайну, и весь город сможет спать спокойно.М-р Лоджудис: Вы не принимали участия в поисках, верно?Свидетель: Нет, не принимал.М-р Лоджудис: Потому что знали, что это бессмысленное занятие. Нож, который они искали, уже был обнаружен в ящике комода Джейкоба. И вы уже выкинули его в помойку.Свидетель: Нет. Я знал, что это не тот нож, который они ищут. У меня не было в этом ни малейшего сомнения. Ноль целых ноль десятых.М-р Лоджудис: Почему тогда вы не присоединились к поискам?Свидетель: Прокурор никогда не участвует в поисках, которые организует. Я не мог позволить себе рисковать стать свидетелем в своем же собственном деле. Сами подумайте: если бы я нашел орудие убийства, я стал бы ключевым свидетелем. Мне пришлось бы оказаться по другую сторону барьера и давать показания. Поэтому хороший прокурор всегда держится в стороне. Он ждет в полицейском участке или на улице, пока идет обыск, он наблюдает из соседнего помещения, пока детектив ведет допрос. Нил, это азбука прокурорской профессии. Стандартная процедура. А ведь я вас этому учил. Видимо, вы плохо меня слушали.М-р Лоджудис: Значит, вы не участвовали в поисках по техническим причинам.Свидетель: Нил, никто не жаждал, чтобы поиски увенчались успехом, сильнее, чем я. Мне хотелось, чтобы невиновность моего сына была доказана. Находка настоящего ножа способствовала бы этому.М-р Лоджудис: Вас, кажется, нимало не смущает то, каким образом вы избавились от ножа Джейкоба? Даже теперь, когда вы знаете, что произошло?Свидетель: Я поступил так, как считал правильным. Джейк был невиновен. Это был не тот нож.М-р Лоджудис: Разумеется, вы не горели желанием проверять эту теорию, правда? Вы не отдали нож на экспертизу на предмет отпечатков пальцев, крови или следов волокон, как пригрозили Джейкобу?Свидетель: Это был не тот нож. Мне не нужна была никакая экспертиза, чтобы подтвердить это для себя.М-р Лоджудис: Вы и так это знали.Свидетель: Я и так это знал.М-р Лоджудис: И почему же вы были так в этом уверены?Свидетель: Я знал своего сына.М-р Лоджудис: И все? Вы знали своего сына?Свидетель: Я поступил так, как поступил бы на моем месте любой другой отец. Я пытался защитить его от его же собственной глупости.М-р Лоджудис: Ладно. Пока оставим это. Итак, значит, пока все остальные прочесывали в то утро парк Колд-Спринг, где ждали вы?Свидетель: На парковке перед входом в парк.М-р Лоджудис: И в какой-то момент появился мистер Рифкин, отец погибшего?Свидетель: Да. Когда я его увидел, он шел по направлению от леса. Там перед входом в парк находятся игровые площадки. Футбольная, бейсбольная. В то утро на площадках никого не было. И они представляли собой огромное открытое пространство, поросшее травой. И он шел по нему в мою сторону.Эта картина будет всегда стоять у меня перед глазами как образ Дэна Рифкина один на один со своим горем: тщедушный человечек, бредущий по бескрайнему зеленому полю, понурив голову и спрятав руки в карманы пальто. Порывы ветра то и дело сбивали его с курса. Он передвигался зигзагами, точно крохотная лодчонка в бурном море, пытающаяся лавировать против ветра.Я вышел на поле и двинулся ему навстречу, но нас разделяло значительное расстояние, и сближение заняло некоторое время. В определенный момент возникла даже какая-то неловкость: мы молча приближались, глядя друг на друга. Интересно, как мы выглядели сверху? Две крохотные фигурки, медленно ползущие по пустому зеленому полю к точке пересечения где-то в его центре.Когда он подошел ближе, я помахал ему. Но Рифкин не ответил на мое приветствие. Решив, что он расстроен тем, что стал случайным свидетелем поисков, я наивно сделал себе мысленную зарубку устроить втык нашему штатному сопровождающему психологу за то, что она забыла предупредить Рифкина, чтобы в это воскресенье держался от парка подальше.— Привет, Дэн, — осторожно произнес я.Несмотря на пасмурную погоду, на нем были темные очки-авиаторы, сквозь полупрозрачные линзы которых смутно виднелись глаза. Он в упор взглянул на меня, и его глаза за этими линзами показались мне огромными и ничего не выражающими, точно мушиные. Видимо, он был чем-то рассержен.— Дэн, у вас все в порядке? Что вы здесь делаете?— Я удивлен, что вы здесь.— Да? Почему? Где мне еще быть?Он фыркнул.— Дэн, в чем дело?— Знаете, — задумчиво произнес он, — в последнее время у меня было странное чувство, как будто я нахожусь на сцене, а все люди вокруг меня актеры. Все в мире, все до единого человека, ходят мимо меня с таким видом, как будто ничего не произошло и лишь мне одному известна правда. Лишь я один знаю, что Все Изменилось.Я кивнул, всем видом выражая доброжелательность.— Они все насквозь фальшивые. Энди, вы понимаете, что я имею в виду? Они притворяются.— Я не могу представлять, что вы переживаете.— Мне кажется, что вы, возможно, тоже актер.— Почему вы так говорите?— Я думаю, вы тоже фальшивый насквозь. — Рифкин снял темные очки, аккуратно сложил их и убрал во внутренний карман пальто. С тех пор как я видел его в последний раз, круги у него под глазами стали еще темнее, а оливковая кожа приобрела какую-то сероватую бледность. — Я слышал, у вас забирают это дело.— Что?! От кого вы это слышали?— Не важно. Просто знайте: я хочу, чтобы дело вел другой следователь.— Ну, хорошо, ладно, мы можем это обсудить.— Тут нечего обсуждать. Это уже свершившийся факт. Пойдите позвоните своей начальнице. Переговорите со своими людьми. Я вам сказал, я хочу, чтобы дело вел другой следователь. Который не будет сидеть сложа руки. И этот процесс уже запущен.— Сидеть сложа руки? Дэн, что вы несете?— Вы уверяли, что делаете все возможное. Что именно вы сделали?— Послушайте, дело действительно непростое, я признаю это…— Нет, нет, дело не только в этом, и вы прекрасно это знаете. Почему вы не тряханули как следует этих ребят? До сих пор? Я имею в виду, не прижали их к стенке по-настоящему? Вот что я очень хотел бы знать.— Я поговорил с ними.— И с вашим собственным сыном тоже?Я разинул рот. И протянул к нему руку с намерением коснуться его локтя, установить физический контакт, но он вскинул руку, как будто отмахиваясь.— Энди, вы врали мне. Все это время вы мне врали. — Он устремил взгляд в сторону деревьев. — Знаете, что не дает мне покоя? Когда я нахожусь здесь, в этом месте? То, что какое-то время — может, несколько минут, может, несколько секунд, не знаю, сколько именно, — в общем, здесь на протяжении какого-то времени мой сын был жив. Он лежал там на этих поганых сырых листьях и истекал кровью. А меня рядом с ним не было. Я должен был быть здесь, чтобы помочь ему. Потому что это долг каждого отца. Но я ничего не знал. Я был где-то в другом месте, в машине, в офисе, разговаривал по телефону, или чем там я еще мог заниматься. Энди, вы понимаете? Вы представляете себе, каково это знать? Вы можете себе это вообразить? Я видел, как он появился на свет, видел, как он делал свои первые шаги… как учился кататься на велосипеде. Я отводил его в школу в первый день. Но меня не было рядом, чтобы помочь ему, когда он умирал. Можете себе представить, каково это знать?— Дэн, — произнес я слабым голосом, — давайте я вызову патрульную машину, чтобы вас отвезли домой? Не думаю, что вам стоит сейчас здесь находиться. Вы должны быть со своей семьей.— Энди, я не могу быть с моей семьей, в том-то и дело, мать вашу! Моя семья мертва.— Понятно.Я опустил глаза и принялся рассматривать его белые кроссовки, на которые налипла грязь и сосновые иглы.— Скажу вам одну вещь, — добавил Рифкин. — Теперь не имеет никакого значения, что будет со мной. Я могу… могу снаркоманиться, начать воровать или пойти бомжевать. Это больше не имеет ровным счетом никакого значения. Кому это теперь важно? Ради чего мне жить? — Он произнес это с горькой усмешкой. — Звоните в прокуратуру. — Пауза. — Давайте звоните. Все кончено. Вы больше не ведете это дело.Я вытащил свой мобильник и позвонил на личный номер Линн Канаван. Прошло три гудка. Я представил, как она читает на экранчике мое имя и собирается с духом, чтобы ответить.— Я в офисе, — произнесла она. — Почему бы тебе не подъехать сюда прямо сейчас?Чувствуя на себе удовлетворенный взгляд Рифкина, я заявил ей, что, если она хочет что-то мне сказать, пусть говорит прямо сейчас и не гоняет меня попусту туда-сюда.— Нет, — настаивала она. — Приезжай в контору. Я хочу обсудить это с тобой лично.Я захлопнул телефон. Мне очень хотелось что-то сказать Рифкину, «до свидания» или «удачи» или еще какую-нибудь прощальную белиберду. Что-то подсказывало мне, что он прав и это действительно прощание. Но он не желал ничего слушать. Это недвусмысленно читалось в его позе. Он уже назначил меня на роль злодея. Возможно, конечно, ему было известно больше, чем мне.Я оставил его стоять посреди зеленого поля и поехал в Кембридж с осознанием собственного поражения. Я смирился с тем фактом, что дело у меня заберут, но мне с трудом верилось, что эта инициатива исходила от самого Рифкина. Нет, его явно кто-то науськал, возможно Лоджудис, который так настойчиво капал на мозг генеральному прокурору, что в конце концов взял верх. Что ж, ладно. Меня снимут из-за конфликта интересов, это чистой воды формальность. Меня переиграли, вот и все. Это всего лишь подковерная борьба, а я никогда не принимал в ней никакого участия и принимать не желал. Что ж, Лоджудис получит свое громкое дело, а я займусь новым расследованием, новым трупом, новым делом. Я все еще в это верил, то ли по глупости, то ли пребывая в плену иллюзий, то ли пытаясь убедить в этом самого себя. Все еще не догадывался о том, что меня ждет. Не было никаких улик, указывающих на Джейкоба, — ни та девочка из школы с ее секретом, ни их одноклассники, сплетничающие на «Фейсбуке», ни даже нож были не в счет. В качестве улик это все не годилось. Любой мало-мальски грамотный адвокат камня на камне от них бы не оставил.Перед входом в здание суда меня поджидали ни много ни мало четверо полицейских в штатском. Я узнал в них ребят из ОПБП, но хорошо знаком из них всех был только с одним, детективом по имени Мойнихен. Точно Преторианская гвардия, они препроводили меня через вестибюль в крыло, где размещалась прокуратура, а потом по коридорам, полупустым по случаю воскресенья, довели до углового кабинета Линн Канаван.Там за длинным столом сидели трое: сама Канаван, Лоджудис и парень из пресс-службы по имени Ларри Сифф, чье постоянное присутствие при Канаван на протяжении примерно последнего года было печальным признаком перманентной предвыборной кампании. С Сиффом у меня никаких личных счетов не было, но мне претило его вторжение в священный процесс, которому я посвятил всю жизнь. Обыкновенно ему не нужно было даже ничего говорить, одно его присутствие означало неминуемые политические последствия.— Садись, Энди, — предложила окружной прокурор Канаван.— Линн, ты в самом деле полагаешь, что все это было необходимо? Что, по-твоему, я должен был сделать? Сигануть в окно?— Это ради твоего же блага. Ты сам знаешь, как это бывает.— Что — это? Я что, под арестом?— Нет. Мы просто обязаны быть осторожны. Люди в стрессе могут реагировать непредсказуемо. Нам не нужны сцены. Ты на нашем месте поступил бы точно так же.— Неправда. — Я опустился на стул. — Ну и из-за чего я должен испытать стресс?— Энди, — начала она, — у нас плохие новости. По делу Рифкина. Отпечатки пальцев на толстовке убитого… они принадлежат твоему сыну Джейкобу.Она придвинула ко мне отчет судмедэксперта.Я пробежал его глазами. Это было заключение судебно-медицинской лаборатории полиции штата. Экспертиза установила совпадение по дюжине контрольных точек между отпечатком пальца неизвестного, обнаруженным на месте преступления, и одним из отпечатков из дактилоскопической карты Джейкоба, в то время как для того, чтобы считать принадлежность отпечатка достоверно установленной, требовалось совпадение по стандартным восьми точкам. Это был большой палец правой руки: Джейкоб схватил жертву за расстегнутую полу толстовки, оставив четкий отпечаток на вшитом изнутри в шов ярлыке.Совершенно озадаченный, я произнес:— Я уверен, этому есть какое-то объяснение.— Наверняка.— Они ходили в одну школу. Джейкоб учился с ним в одной параллели. Они были знакомы друг с другом.— Да.— Это еще не означает…— Мы знаем, Энди.Они смотрели на меня с жалостью. Все, кроме полицейских помоложе, стоявших теперь у окна, которые не знали меня и потому могли с чистой совестью презирать, как презирали бы любого другого плохого парня.— Мы отправляем тебя в оплачиваемый отпуск. Тут есть отчасти и моя вина: с самого начала было ошибкой поручать тебе это дело. Эти ребята, — она кивнула на полицейских, — проводят тебя в твой кабинет. Можешь забрать свои личные вещи. Никаких документов, никаких папок. К компьютеру не приближаться. Результаты твоей деятельности — собственность конторы.— Кто будет вести дело вместо меня?— Нил.Я улыбнулся. Ну, разумеется.— Энди, у тебя есть какие-то возражения против того, чтобы это дело расследовал Нил?— А что, Линн, мое мнение имеет какое-то значение?— Возможно, если ты сможешь его обосновать.Я покачал головой:— Нет. Пусть забирает. Я настаиваю.Лоджудис отвел глаза, избегая встречаться со мной взглядом.— Вы его арестовали?И вновь глаза присутствующих забегали по сторонам, лишь бы не смотреть на меня.— Линн, вы арестовали моего сына?— Нет.— Вы намерены это сделать?— Мы не обязаны вам это сообщать, — встрял Лоджудис.Канаван вскинула руку, чтобы утихомирить его.— Да. Учитывая обстоятельства, у нас просто нет выбора, — сказала она.— Обстоятельства? Какие еще обстоятельства? Вы что, думаете, что он сбежит в Коста-Рику?Она пожала плечами.— Ордер на арест уже выписан?— Да.— Линн, даю тебе слово, он явится сам. Не нужно его арестовывать. Ему не место в тюрьме, даже на одну ночь. Он никуда не сбежит, ты же знаешь. Он мой сын. Линн, он мой сын. Я не хочу, чтобы его арестовывали.— Энди, пожалуй, всем будет лучше, если ты какое-то время не будешь появляться в здании суда, — посоветовала окружной прокурор, отмахнувшись от моих мольб, как от дыма. — Пусть все уляжется. Хорошо?— Линн, я прошу тебя, как друга прошу, в качестве личного одолжения: пожалуйста, не арестовывай его.— Энди, дело серьезней некуда.— Почему? Я не понимаю. Из-за отпечатка? Одного-единственного паршивого отпечатка? И все? Там должно быть что-то большее. Скажи мне, что там что-то большее.— Энди, я советую тебе нанять адвоката.— Нанять адвоката? Я сам адвокат. Скажи мне, почему ты так поступаешь с моим сыном. Ты рушишь мою семью. Я имею право знать почему.— Я всего лишь действую в соответствии с уликами, и ничего более.— Улики указывают на Патца. Я же тебе говорил.— Энди, ты не все знаешь. Совсем не все.До меня не сразу дошел смысл ее слов. Впрочем, на это ушло всего лишь мгновение. Я сложил карты и принял решение, что с этой минуты они ничего больше от меня не узнают.Я поднялся:— Ладно. Давайте делать дело.— Вот прямо так?— Ты что-то еще хотела сказать мне? А ты, Нил?— Ты же знаешь, мы тебе не враги. Что бы твой сын ни… возможно, ни сделал, он — не ты. Энди, нас с тобой связывает общее прошлое. Я этого не забываю.Я почувствовал, как мое лицо сводит в каменную маску, а я словно выглядываю сквозь прорези для глаз. Я смотрел лишь на Канаван, которая была моим старым другом, которую я по-прежнему любил и которой, несмотря ни на что, доверял. Взглянуть на Лоджудиса я не решался. Руки у меня чесались так сильно, что я опасался — стоит мне только посмотреть на него, как они сами собой метнутся вперед, схватят его за горло и удавят.— Мы закончили?— Да.— Хорошо. Мне нужно идти. Я должен немедленно найти моих домашних.На лице окружного прокурора Канаван отразилась настороженность.— Энди, ты уверен, что в состоянии сам вести машину?— Я в полном порядке.— Хорошо. Эти ребята проводят тебя в твой кабинет.У себя в кабинете я побросал в картонную коробку кое-какие вещи: всякие бумажки и безделушки, фотографии, снятые со стены, разнообразную памятную мелочовку, скопившуюся за годы работы. Топорище, улику из дела, которое мне так и не удалось пропихнуть через большое жюри. Все это уместилось в одну картонную коробку — все эти годы, работа, дружба, уважение, которое я по чайной ложке зарабатывал дело за делом. Все это теперь осталось в прошлом, как бы ни разрешилось дело Джейкоба. Потому что, даже если бы его оправдали, от клейма обвинения мне все равно уж было никогда не отмыться. Жюри могло провозгласить моего сына лишь невиновным, но не невинным. Дурной запашок был обречен тянуться за нами всегда. Я сомневался в том, что когда-нибудь снова войду в зал суда как юрист. Впрочем, все раскручивалось с такой быстротой, что задумываться о прошлом или будущем было некогда. Оставалось только «сейчас».Как ни странно, я не впал в панику. И вообще ни на миг не утратил самообладания. Обвинение Джейкоба в убийстве словно граната — ее взрыв неминуемо должен был уничтожить нас всех, вопрос был лишь в деталях, — но меня охватила странная спокойная решимость. Наряд полиции уже наверняка был на пути к моему дому с ордером на обыск. Вполне возможно даже, что окружной прокурор именно для этого заставила меня приехать в контору: чтобы не дать мне добраться до дому раньше полиции. Я на ее месте так бы и поступил.Я вышел из здания суда.Едва сев в машину, я принялся звонить Лори на мобильник. Она не брала трубку. Пришлось оставить ей голосовое сообщение:«Лори, это очень, очень важно. Перезвони мне сразу же, как только получишь это сообщение».Джейкобу я тоже попытался позвонить. Он не взял трубку.До дому я добрался слишком поздно: четыре патрульные машины Ньютонской полиции уже стояли на лужайке, отрезав дом от внешнего мира в ожидании ордера на обыск. Не притормаживая, я проехал вдоль квартала дальше, завернул за угол и там припарковался.Мой дом примыкает к станции железнодорожной линии, которая соединяет жилые пригороды с деловым центром Бостона. От моего заднего двора платформу отделяет ограждение восьми футов высотой. Я с легкостью перемахнул через него. Во мне бурлило такое количество адреналина, что я мог бы забраться на гору Рашмор[56].Очутившись у себя на заднем дворе, я пробрался через живую изгородь из туй на краю лужайки. Листочки дрожали и цеплялись за меня, когда я продирался сквозь кусты.Я пробежал через лужайку. Мой сосед возился у себя на заднем дворе. Он помахал мне, и я на бегу по привычке машинально помахал ему в ответ.Пробравшись в дом, негромко позвал Джейкоба, чтобы подготовить его к происходящему. Но дома никого не было.Я взбежал по лестнице и бросился в его комнату, где принялся лихорадочно выдвигать ящики комода, хлопать дверцами шкафа, перерывать кучи белья на полу, отчаянно пытаясь найти все, что можно было бы счесть хотя бы отдаленно уличающим его, и избавиться от этого.Это кажется вам ужасным? Я так и слышу тревожный звоночек в вашей голове: «Уничтожение улик! Воспрепятствование отправлению правосудия!» Не будьте наивными. Вы воображаете, что суды заслуживают доверия, а судебные ошибки — редкость и, следовательно, я должен был бы доверять системе. Если бы правда верил в то, что Джейкоб невиновен, думаете вы, то просто позволил бы полицейским войти в дом и забрать все, что они сочли бы нужным. Открою вам маленькую тайну: процент ошибок в вердиктах по уголовным делам намного выше, чем вы воображаете. И речь идет не только об ошибочно оправданных, о настоящих преступниках, которым удается уйти от правосудия, — эти ошибки мы признаем и принимаем на себя ответственность. Они — предсказуемый результат толкования всех сомнений в пользу обвиняемого, как это у нас принято. Настоящая неожиданность — это частота ошибочно осужденных, количество невинных людей, объявленных виновными. Этот процент ошибок мы не то что не признаем, мы о нем даже не думаем, потому что он порождает слишком много вопросов. И тем не менее факт остается фактом: то, что мы называем доказательством, вещь столь же ненадежная, как и свидетели, которые являются его источниками, — такова уж человеческая природа. Память подводит, свидетельства очевидцев печально известны своей недостоверностью, и даже самые благородные полицейские склонны выносить ошибочные суждения и забывать важные вещи. Человеческий фактор в системе — всегда самое слабое с точки зрения возможных ошибок звено. Так почему же с судом дело должно обстоять иначе? Наша слепая вера в систему — результат невежества и магического мышления, и черта с два я готов был доверить ей судьбу моего сына. Вовсе не потому, что я считал его виновным, уверяю вас, а именно потому, что он был ни в чем не виноват. Я делал то немногое, что мог, чтобы получить нужный, справедливый результат. Если вы мне не верите, посидите несколько часов в ближайшем суде по уголовным делам, а потом спросите себя, действительно ли вы убеждены в том, что там нет места для ошибок. Спросите себя, готовы ли вы доверить им вашего ребенка.Как бы то ни было, я не нашел в комнате Джейка ничего даже отдаленно подозрительного — обычный подростковый хлам, грязная одежда, кроссовки, стоптанные его огромными ножищами, учебники, журналы о компьютерных играх, зарядки от его многочисленных гаджетов. Честно говоря, даже не знаю, что я рассчитывал там найти. Беда была в том, что мне по-прежнему было неизвестно, чем таким располагает против Джейкоба следствие, что им настолько необходимо было как можно скорее предъявить ему обвинение, и я сходил с ума, пытаясь догадаться, что это за недостающий кусок головоломки.Я все еще перерывал комнату, когда у меня зазвонил мобильник. Это была Лори. Я велел ей немедленно ехать домой — она сидела в гостях у какой-то подруги в Бруклине, минутах в двадцати езды, — но в подробности вдаваться не стал. Жена была слишком эмоциональной. Я не знал, как она отреагирует, а разбираться с ней у меня не было времени. Первоочередная задача — помочь Джейкобу, а Лори можно было отложить на потом.— Где Джейк? — спросил я ее.Она не знала. Я повесил трубку.В последний раз я обвел комнату взглядом. Меня очень подмывало спрятать ноутбук Джейкоба. Бог знает, что у него там было на жестком диске. Но я побоялся, что этим лишь еще больше ему наврежу: пропажа компьютера вызовет подозрения, учитывая тот факт, что он выходил с него в Интернет. С другой стороны, на нем могут оказаться какие-нибудь улики. В итоге я оставил его на месте — поступок, возможно, не самый разумный, но времени на размышления у меня не было. Джейкоб знал, что его публично обвинили на «Фейсбуке», будем надеяться, что у него хватило соображения почистить жесткий диск, если в этом была необходимость.В дверь позвонили. Ну вот и все. Я не успел даже отдышаться.На пороге с ордером на обыск стоял не кто иной, как Пол Даффи собственной персоной.— Прости, Энди, — сказал он.Я захлопал глазами. Полицейские в своих синих куртках, машины с включенными мигалками, мой старый друг, протягивающий мне сложенный в три раза ордер, — я просто не знал, как реагировать, поэтому не отреагировал никак. Я стоял столбом, онемев, и смотрел на него, в то время как он сунул ордер мне в руку:— Энди, я вынужден просить тебя подождать снаружи. Ты знаешь порядок.У меня ушло несколько мгновений на то, чтобы сбросить оцепенение, вернуться в реальность и принять, что все это происходит на самом деле. Но я был полон решимости не сделать ошибку дилетанта и ничего им не выболтать. Никаких опрометчивых высказываний, вырвавшихся под влиянием стресса в самые первые, решающие моменты расследования. Именно эта ошибка приводит людей за решетку.— Джейкоб там, Энди?— Нет.— Ты знаешь, где он?— Без понятия.— Ладно, дружище, давай-ка выходи. — Он легонько положил ладонь мне на локоть, чтобы ободрить, но не сделал попытки вывести меня из дома. Судя по всему, он согласен был ждать, пока я не буду готов. Он склонился ко мне и доверительным тоном произнес: — Давай будем делать все как положено.— Все в порядке, Пол.— Мне очень жаль.— Просто делай свою работу, ладно? Не налажай.— О'кей.— Ты должен сделать все так, чтобы и комар носа не подточил, а не то Лоджудис разделает тебя под орех. Он выставит тебя полным недоумком на суде, помяни мое слово. Уж он найдет к чему прицепиться. Он не я, защищать тебя не станет.— О'кей, Энди. Все в порядке. Выходи.Я ждал на тротуаре перед домом. На улице начали собираться зеваки, привлеченные скоплением патрульных машин. Я предпочел бы подождать на заднем дворе, подальше от глаз, но мне необходимо было находиться здесь, когда появится Лори или Джейкоб, чтобы поддержать их, а также проинструктировать.Лори подъехала всего через несколько минут после того, как начался обыск. Услышав новости, она пошатнулась. Я удержал ее и прошептал на ухо, чтобы ничего не говорила и не выказывала никаких эмоций: ни грусти, ни страха. Не дождутся. Она презрительно фыркнула и расплакалась. Она всхлипывала так искренне и самозабвенно, как будто никто на нее не смотрел. Ей было все равно, что подумают люди, потому что о ней никогда в жизни никто ни разу не подумал ничего плохого. Я был не настолько наивен. Мы стояли рядом перед домом, и я обнимал ее за плечи — покровительственным, собственническим жестом.Когда пошел второй час обыска, мы ушли на задний двор и уселись на крыльце. Там Лори тихонько поплакала, потом взяла себя в руки и снова заплакала.В какой-то момент из-за угла дома показался детектив Даффи и поднялся на крыльцо:— Энди, просто чтоб ты знал, мы сегодня утром нашли в парке нож. Он валялся в грязи на берегу озера.— Я так и знал, так и знал, что он всплывет. На нем есть какие-нибудь отпечатки, кровь?— С виду ничего такого. Он сейчас в лаборатории. Весь облеплен засохшими водорослями.— Он принадлежит Патцу.— Не знаю. Возможно.— Что это за нож?— Да самый обычный кухонный нож.— Кухонный нож? — переспросила Лори.— Угу. Ваши все на месте?— Брось, Дафф, ты серьезно? — сказал я. — Зачем ты задаешь такие вопросы?— Ладно, прости. Задавать их — моя работа.Лори сердито сверкнула на него глазами.— Энди, Джейкоб не объявлялся?— Нет. Мы не можем его найти. Уже всех обзвонили.В глазах Даффи промелькнуло скептическое выражение.— Он подросток, — сказал я. — И время от времени исчезает. Пол, когда мой сын появится, я не хочу, чтобы кто-то с ним разговаривал. Никаких вопросов. Джейк несовершеннолетний. Он имеет право на присутствие рядом родителя или опекуна. Не пытайтесь ничего из него вытащить.— Господи, Энди, никто не собирается ничего из него вытаскивать. Но мы, понятное дело, хотели бы с ним поговорить.— Даже не думайте.— Энди, это может ему помочь.— Нет. Он ничего вам не скажет. Ни единого слова.Какое-то движение посреди двора привлекло наше внимание, и мы все трое как по команде оглянулись. Кролик, серый, как древесная кора, принюхался, дернул головой, настороженно замер, потом расслабился. Прыгнул пару раз и замер. И в одно мгновение слился с травой и тусклым серым светом. Я почти потерял его из виду, пока он вновь не начал прыгать — точно серая рябь пробежала по траве.Даффи вновь устремил взгляд на Лори. Всего несколько недель назад мы все вместе ходили ужинать в ресторан — Даффи с женой и мы с Лори. Казалось, это было в другой жизни.— Мы уже почти закончили. Скоро уйдем.Она кивнула, слишком рассерженная и убитая горем, чтобы уверять его, что все в порядке.— Пол, — обратился я к нему, — он этого не делал. Я хочу сказать это тебе на тот случай, если мне не представится другой возможности. Вероятно, мы с тобой какое-то время не будем общаться, так что я хочу, чтобы ты услышал это от меня лично, понимаешь? Он этого не делал. Он этого не делал.— Ясно. Я тебя понял.Пол развернулся, чтобы идти.— Он невиновен. Точно так же невиновен, как твои собственные дети.— Ясно, — повторил он и зашагал прочь.Вдалеке у туй кролик сосредоточенно что-то жевал.Уже стемнело, полицейские и зеваки разошлись, а мы все ждали Джейкоба. Он так и не появился.Все это время мальчишка прятался, в основном в парке Колд-Спринг, на чужих задних дворах и в игрушечном домике на детской площадке за начальной школой, в которую он когда-то ходил. Там его и обнаружили полицейские около восьми часов вечера.Он безропотно позволил надеть на себя наручники, было написано в полицейском рапорте. Не пытался сбежать. Навстречу полицейскому вышел со словами «Я тот, кого вы ищете» и «Я этого не делал». Когда полицейский пренебрежительно поинтересовался: «Каким же образом тогда на теле оказались отпечатки твоих пальцев?» — Джейкоб выпалил — не знаю уж, была ли это с его стороны глупость или тонкий расчет: «Я его нашел. Он там лежал. Я попытался поднять его, чтобы помочь. Потом увидел, что он мертв, испугался и убежал». Это было единственное, что Джейкоб сообщил полиции. Видимо, он, хоть и с опозданием, понял — подобные опрометчивые признания могут выйти ему боком — и не проронил больше ни слова. Джейкоб как мало кто другой из его ровесников понимал всю ценность Пятой поправки. Потом будет выдвинуто немало гипотез относительно того, с какой целью Джейкоб сделал это единственное признание, насколько продуманным и расчетливым оно было. Кое-кто даже намекал, что он подготовил эту маленькую речь заранее и потом лишь сделал вид, что признание вырвалось у него случайно, — что все это с самого начала было с его стороны тщательно срежиссированным спектаклем, призванным подтвердить его невиновность в глазах окружающих. Все, что я знаю наверняка, — это что мой сын никогда не был ни настолько умным, ни настолько хитрым, каким его описывали в средствах массовой информации.Как бы то ни было, единственным, что после этого услышали от Джейкоба полицейские, — это многократно повторенное «мне нужен мой папа».Устроить, чтобы его в тот же вечер выпустили под залог, оказалось невозможно. Его отправили в кутузку в Ньютоне, в миле или двух от нашего дома.Нам с Лори позволили ненадолго увидеться с ним в крохотной, без окон комнатушке для свиданий.Сын был просто раздавлен. Глаза покраснели, лицо пылало, на каждой щеке багровела горизонтальная полоса, похожая на боевую раскраску. Он явно был до смерти напуган. И в то же самое время старался держать себя в руках. Вид у него был напряженный, замороженный, похожий на робота. Мальчишка, пытающийся имитировать мужественность, ну или, по крайней мере, мужественность в ее подростковом понимании. Пожалуй, именно от этого у меня защемило сердце — от того, как он изо всех сил старался храбриться, силился похоронить весь этот клубок эмоций: панику, гнев, боль — внутри себя. Он долго не продержится, подумал я. Душевные силы его явно на исходе.— Джейкоб, — срывающимся голосом спросила Лори, — с тобой все в порядке?— Нет! Ясное дело, нет. — Он взмахнул рукой, обводя комнатушку вокруг себя, всю эту ситуацию, в которой он оказался, и состроил сардоническую гримасу. — Я покойник.— Джейк…— Они говорят, что это я убил Бена? Чушь. Чушь собачья. Я не могу поверить, что это все происходит со мной. Я просто не могу в это поверить.— Послушай, Джейк, это ошибка, — убеждал я. — Это какое-то чудовищное недоразумение. Мы со всем разберемся, понял? Я не хочу, чтобы ты терял надежду. Это еще только начало. Впереди длительный процесс.— Я не могу в это поверить. Просто не могу в это поверить. Это все как… как у этого… — Он воспроизвел звук взрыва и изобразил в воздухе руками ядерный гриб. — Ну… этого… как его там? Тот чувак? Из этой истории.— Кафка?— Нет. Ну, тот, из этой, как ее там? Кино такое.— Я не знаю, Джейк.— Ну, он там еще обнаруживает, что мир — на самом деле не мир. А что-то вроде сна? Компьютерная симуляция? И он пытается увидеть реальный мир. Ну, такой старый фильм?— Что-то мне ничего такого не приходит в голову.— «Матрица»!— «Матрица»? Это, по-твоему, старый фильм?— Кину Ривз, папа? Пожалуйста!Я покосился на Лори:— Кину Ривз?Она пожала плечами.У меня не укладывалось в голове, как Джейк даже в такую минуту способен говорить глупости. И тем не менее он это делал. Он остался все тем же дуралеем, каким был всего несколько часов назад — да что там, каким был всегда.— Папа, что со мной будет дальше?— Мы станем бороться. Бороться изо всех сил.— Нет, я имею в виду, не вообще. В ближайшее время. Как все будет происходить дальше?— Завтра с утра тебе предъявят обвинение. Они просто его зачитают, назначат залог, и ты отправишься домой.— И какой будет залог?— Завтра выясним.— А вдруг он окажется нам не по карману? Что тогда со мной будет?— Мы найдем деньги, не переживай. У нас есть сбережения. У нас есть дом.Джейкоб шмыгнул носом. Он тысячу раз слышал, как я жалуюсь, что с деньгами туго.— Простите меня, пожалуйста. Я не делал этого, клянусь. Да, я не идеальный ребенок, знаю. Но я этого не делал.— Я тебе верю.— Джейкоб, ты — идеальный ребенок, — добавила Лори.— Я даже толком не знал Бена. Он был просто один из ребят из школы. Зачем мне понадобилось бы это делать? А? Зачем? С чего они вообще взяли, что это я?— Не знаю, Джейк!— Ты же ведешь это дело! Как ты можешь этого не знать?— Я этого не знаю.— То есть ты просто не хочешь мне говорить.— Нет. Не говори так. Ты что, думаешь, что я раскручивал версию, что убийца — ты? Серьезно?Он покачал головой:— Значит, я вот так взял и без причины — без всякой причины — убил Бена Рифкина? Это просто… просто… я даже не знаю, что это такое. Это бред какой-то. Все это просто какой-то натуральный бред.— Джейкоб, тебе не нужно нас убеждать. Мы на твоей стороне. Всегда. Что бы ни случилось.— Господи. — Он вцепился себе в волосы. — Это все Дерек. Это он. Я знаю.— Дерек?! Почему Дерек?— Он просто… ну, в общем… у него сносит крышу из-за всего подряд. Достаточно любой ерунды, чтобы его переклинило. Честное слово, когда я выйду отсюда, я его прибью. Честное слово.— Джейк, я не думаю, что Дерек мог так поступить.— Еще как мог. Вот увидишь. Это он.Мы с Лори озадаченно переглянулись.— Джейк, мы вытащим тебя отсюда. Мы внесем залог, какую бы сумму ни назначили. Деньги найдем. Мы не допустим, чтобы ты сидел в тюрьме. Но эту ночь тебе придется провести здесь, только до того, как с утра будет предъявлено обвинение. Встретимся утром в суде. Мы наймем адвоката. Завтра к ужину ты будешь дома и будешь спать в своей собственной постели. Обещаю.— Мне не нужен никакой адвокат. Мне нужен ты. Ты будешь моим адвокатом. Кто может быть лучше?— Я не могу.— Почему? Я хочу, чтобы меня защищал ты. Ты мой отец. Ты мне нужен.— Джейкоб, это плохая идея. Тебе требуется опытный адвокат по уголовным делам. В любом случае я уже обо всем договорился. Я позвонил моему другу, Джонатану Клейну. Он очень, очень хороший адвокат, честное слово.Джейк с расстроенным видом нахмурился:— Все равно ты не мог бы быть моим адвокатом. Ты же прокурор.— Уже нет.— Тебя уволили?— Пока еще нет. Я в отпуске. Возможно, они уволят меня позднее.— Это все из-за меня?— Нет, не из-за тебя. Ты ничего не сделал. Просто так положено.— И что ты будешь делать? В смысле, как ты будешь зарабатывать? Тебе нужна работа.— Не переживай из-за денег. Деньги — моя забота.В дверь постучал полицейский, совсем молоденький мальчик, которого я не знал, и произнес:— Время.Лори сказала Джейкобу:— Мы тебя любим. Мы очень-очень тебя любим.— Ясно, мама.Она обняла его. Какое-то время он стоял не двигаясь; с таким же успехом Лори могла бы обнимать дерево или каменную колонну. В конце концов он слегка пошевелился и похлопал ее по спине.— Ты же знаешь это, Джейк? Ты знаешь, как сильно мы тебя любим?Поверх ее плеча он закатил глаза:— Да, мама.— Ну, ладно. — Она отодвинулась от него и утерла глаза. — Ладно.Джейкоб, казалось, тоже балансировал на грани того, чтобы расплакаться.Я обнял его. Притянул к себе, крепко прижал, потом отступил. Окинул взглядом с ног до головы. Колени его джинсов были в грязи — он целый день провел, прячась в парке в дождливый апрельский день.— Держись там, ладно?— И ты тоже, — отозвался он и тут же усмехнулся, сообразив, как глупо прозвучал его ответ.Мы оставили его там.До утра было еще далеко.В два часа ночи я без сил лежал на диване в гостиной. Я чувствовал себя выброшенной на песок рыбой, не в состоянии ни заставить себя пойти в спальню, ни заснуть там, где лежу.Лори спустилась, босая, в пижамных штанах и своей любимой бирюзовой футболке, которая была уже настолько изношена, что в ней теперь можно было только спать. Груди ее под футболкой понуро висели, проиграв бой возрасту и гравитации. На голове у нее было черт знает что, глаза полузакрыты. При виде ее я чуть не разрыдался. Остановившись на третьей ступеньке, она сказала:— Энди, идем в постель. Сегодня мы все равно ничего уже больше сделать не сможем.— Скоро пойду.— Никаких «скоро», сейчас. Идем.— Лори, присядь, пожалуйста. Нам нужно кое-что обсудить.Она прошлепала через холл и присоединилась ко мне в гостиной, и этот десяток шагов, похоже, окончательно согнал с нее всякие остатки сна. Я был не из тех, кто часто о чем-то просит. Поэтому, когда я попросил, это ее встревожило.— Что такое, милый?— Присядь. Я должен кое-что тебе рассказать. Это все равно скоро всплывет.— Про Джейкоба?— Про меня.Я выложил ей все подчистую, все, что знал о моей родословной. Рассказал про Джеймса Беркетта, первого Кровавого Барбера, который перебрался на восток с Дикого Запада, точно первопроходец наоборот, привезя в Нью-Йорк свою звериную сущность. Про Расти Барбера, моего овеянного боевой славой деда, который кончил тем, что вспорол человеку живот в драке из-за мелкой автомобильной аварии в Лоуэлле, штат Массачусетс. И про моего родного отца, Кровавого Билли Барбера, чья тяга к насилию вылилась в чудовищную кровавую оргию в заброшенном доме с участием молодой девушки и ножа. После тридцати четырех лет ожидания на то, чтобы изложить всю эту историю с начала до конца, ушло всего пять или десять минут. Теперь, когда я во всем признался, она показалась мне чем-то настолько незначительным, что невольно задался вопросом, как она могла столько долгих лет лежать на моей душе тяжким грузом. И на мгновение меня охватила уверенность, что и Лори отнесется к ней точно так же.— Теперь ты знаешь правду о моем происхождении.Она кивнула с непроницаемым лицом, на котором, однако, начинало проступать разочарование — во мне, в моей истории, в моей нечестности.— Энди, почему ты никогда мне об этом не рассказывал?— Потому что это не имело никакого значения. Это не имело отношения ко мне. Я не такой, как они.— Но ты не верил, что я это пойму.— Нет. Лори, дело не в этом.— Ты просто так и не собрался это сделать?— Нет. Сначала я не хотел, чтобы ты относилась ко мне сквозь призму всего этого. А потом чем дальше, тем менее важным все это казалось. Мы были так… счастливы.— До момента, когда ты вынужден мне сообщить, потому что у тебя не осталось выбора.— Лори, я хочу, чтобы ты об этом узнала сейчас, поскольку эта история, скорее всего, так или иначе всплывет в самое ближайшее время — не потому, что все это имеет к нам какое-то реальное отношение, но потому, что подобная грязь всегда всплывает в таких случаях. Все это не имеет никакого отношения к Джейкобу. Или ко мне.— Ты в этом уверен?На мгновение я умер. Потом:— Да, я в этом уверен.— Настолько уверен, что считал нужным скрывать от меня?— Нет, это не так.— Есть еще что-то такое, о чем ты мне не рассказывал?— Нет.— Точно?— Да.Она сочла эту тему закрытой:— Ну, ладно.— «Ладно» — это что? У тебя есть какие-то вопросы? Ты хочешь обсудить?Лори с укором посмотрела на меня: я спрашивал ее, хочет ли она поговорить. В два часа ночи? Этой ночи?— Все осталось точно таким же, как было до этого. Это ничего не меняет. Я все тот же самый человек, которого ты знаешь с наших семнадцати лет.— Ладно. — Она принялась разглядывать сложенные на коленях руки, которые ни на минуту не прекращали движения. — Ты должен был посвятить меня во все раньше, это все, что я могу сейчас сказать. У меня было право знать. У меня было право знать, за кого я выхожу замуж и от кого собираюсь рожать ребенка.— Ты это и знала. Ты выходила замуж за меня. А все остальное — это просто история. Она не имеет к нам никакого отношения.— Ты должен был мне рассказать, вот и все. У меня было право знать.— Если бы я тебе рассказал, ты не вышла бы за меня замуж. Ты даже на свидание бы со мной не пошла.— Ты не можешь этого знать. Ты не дал мне ни единого шанса.— Да ну, брось. Ну что, пошла бы ты, если бы я пригласил тебя на свидание, а ты все это знала?— Я не знаю, что я бы сказала.— А я знаю.— Откуда?— Оттуда, что такие девушки, как ты, не… не связываются с такими парнями. Послушай, давай просто забудем все это.— С чего ты взял? Откуда тебе известно, что бы я выбрала?— Ты права, я не мог этого знать. Прости меня. — Наступило временное затишье, и все еще могло быть хорошо. В то мгновение мы еще могли пережить это все и жить дальше. Я встал перед ней на колени и положил руки ей на бедра, на ее теплые ноги. — Лори, прости меня. Я правда очень сожалею о том, что не рассказал тебе. Но теперь я уже не могу это изменить. Сейчас мне необходимо знать, что ты понимаешь: мой дед, мой отец… я — не они. Мне необходимо знать, что ты веришь в это.— Я верю. Ну, то есть, наверное, верю — разумеется, я верю. Не знаю, Энди, уже поздно. Мне нужно хоть немного поспать. Я не могу сейчас обо всем этом думать. Я слишком устала.— Лори, ты же меня знаешь. Посмотри на меня. Ты меня знаешь.Она испытующе посмотрела на меня.С такого близкого расстояния я с изумлением обнаружил, что она выглядит довольно старой и усталой, и подумал, что с моей стороны было жестоко и эгоистично вываливать все это на нее сейчас, посреди ночи, после худшего дня всей ее жизни, только ради того, чтобы снять этот камень с моей души, облегчить свою больную совесть. А ведь я помнил ее совсем юной. Помнил ее загорелой первокурсницей Йеля, сидящей на пляжном полотенце, девушкой настолько не из моей лиги, что я даже не побоялся с ней заговорить, все равно мне нечего было терять. В свои семнадцать я знал: все мое детство было просто прелюдией к встрече с этой девушкой. И никогда в жизни ничего подобного не испытывал. Ровно то же самое мог бы сказать и сейчас. Она изменила меня на физическом уровне. И я имею в виду не секс, хотя им мы занимались повсюду, как кролики: в университетской библиотеке, в пустых аудиториях, в ее машине, в пляжном домике ее семьи, даже на кладбище. Изменения были куда глубже: я стал другим человеком, мной, тем, кто я есть сейчас. И все, что произошло со мной позже, — моя семья, мой дом, вся наша совместная жизнь — было ее даром мне. Чары продержались тридцать четыре года. Теперь, в свои пятьдесят один, я наконец увидел ее такой, какой она была на самом деле. И это стало для меня полной неожиданностью: больше не окруженная сияющим ореолом юности девушка, она оказалась самой обычной женщиной.

Часть IIТо, что государство может иметь какое-то касательство к убийству, — идея относительно недавняя. Большую часть истории человечества убийство было делом сугубо частным. В традиционных обществах насильственная смерть становилась всего лишь поводом для спора между двумя кланами. Род или племя убийцы должно было разрешить этот спор по справедливости, предложив роду или племени жертвы приношение того или иного характера. Реституция варьировалась от общества к обществу. Она могла включать в себя что угодно, от штрафа до смерти убийцы (или кого-либо другого взамен). Если клан жертвы оставался не удовлетворен, могла возникнуть кровная вражда. Подобная схема существовала на протяжении многих веков во многих обществах… Хотя в нынешней практике это не так, по давней традиции убийство всегда было делом исключительно семейным.Джозеф Эйзен. Убийство: история. 1940Глава 9ОбвинениеНа следующее утро мы с Джонатаном Клейном и Лори стояли в полумраке крытой парковки на Торндайк-стрит, морально готовясь отражать натиск толпы журналистов, собравшейся перед входом в здание суда, расположенного чуть дальше по улице. На Клейне был серый костюм с неизменной черной водолазкой. И никакого галстука, даже на заседании суда. Костюм — в особенности брюки — висел на нем мешком. С его тощей, с отсутствующим задом фигурой он, надо полагать, был настоящим кошмаром для портного. На шее на шнурке из индейских бусин болтались очки. При нем был его древний кожаный портфель, лоснящийся от возраста, точно старое седло. Стороннему взгляду Клейн, без сомнения, показался бы кандидатурой для этой задачи неподходящей. Слишком маленький, слишком интеллигентный. Но было в нем что-то такое, что действовало на меня ободряюще. Со своими зачесанными назад белоснежными волосами, серебристой эспаньолкой и доброжелательной улыбкой он, казалось, излучал какую-то магию. От него исходило ощущение спокойствия. А видит бог, мы в нем сейчас нуждались.Клейн бросил взгляд на журналистов, толкущихся перед зданием суда и болтавших друг с другом, — ни дать ни взять волчья стая, держащая нос по ветру.— Ладно, — произнес он. — Энди, я знаю, что вы уже проходили подобное раньше, но никогда с этой стороны. Лори, для вас все это будет в новинку. Поэтому я сейчас проинструктирую вас обоих.Он протянул руку и коснулся рукава Лори. Она выглядела совершенно раздавленной двойным потрясением вчерашнего дня: арестом Джейкоба и проклятием Барберов. С утра, завтракая, одеваясь и собираясь в суд, мы с ней практически не разговаривали. Впервые за все время нашей семейной жизни у меня промелькнула мысль, что дело пахнет разводом. Каков бы ни был исход суда, Лори уйдет от меня, когда все закончится. Я видел, что она приглядывается ко мне, пытаясь прийти к какому-то выводу. Каково ей было узнать, что я женился на ней обманом? Должна ли она была почувствовать себя преданной? Или признать, что ее беспокойство означало мою изначальную правоту: такие девушки, как она, не выходят замуж за таких парней, как я. Как бы то ни было, прикосновение Джонатана, похоже, ободрило ее. Она выдавила из себя слабую улыбку, но потом ее лицо вновь потускнело.Клейн был краток:— Я хочу, чтобы начиная с этого самого момента, с той минуты, как мы подойдем к зданию суда, и до того, как вы вернетесь домой сегодня вечером и закроете за собой дверь, вы не выказывали ровным счетом никаких эмоций. Никаких. Сохраняйте непроницаемый вид. Вы меня поняли?Лори ничего не ответила. Она, похоже, пребывала в прострации.— Я — бревно с глазами, — заверил я Джонатана.— Вот и хорошо. Потому что каждое ваше выражение, каждая реакция, каждая искорка эмоции будет истолкована против вас. Засмейтесь — и скажут, что вы не воспринимаете разбирательство всерьез. Нахмурьтесь — и скажут, что вы угрюмы, вы не раскаиваетесь, вы возмущены тем, что вас притащили в суд. Заплачьте, и вас обвинят в неискренности.Он посмотрел на Лори.— Ясно, — произнесла она не слишком уверенно, поскольку явно за себя не ручалась, особенно в отношении последнего пункта.— Не отвечайте ни на какие вопросы. Вы не обязаны. На телевидении значение имеет только картинка; невозможно сказать, слышали ли вы выкрикнутый кем-то вопрос. И самое главное — я поговорю об этом с Джейкобом, когда буду в КПЗ, — любое проявление гнева, в особенности со стороны вашего сына, немедленно подтвердит самые худшие подозрения людей. Запомните: в их глазах, в глазах всех, Джейкоб виновен. Вы все виновны. Им только и нужно любое подтверждение тому, что они уже и без вас знают. И тут сгодится любая мелочь.— Не кажется ли вам, что уже поздновато беспокоиться о нашем имидже в глазах общественности? — спросила Лори.В то утро бостонская «Глоуб» вышла с огромным заголовком во всю первую полосу: «МАЛОЛЕТНИЙ СЫН ЗАМЕСТИТЕЛЯ ОКРУЖНОГО ПРОКУРОРА ОБВИНЯЕТСЯ В УБИЙСТВЕ В НЬЮТОНЕ». Писаки из «Геральд» выступили в лучших традициях желтой прессы, но, к их чести, обошлись хотя бы без двусмысленностей. На обложке на фоне фотографии места преступления, безлюдного пригорка в лесу, был помещен снимок Джейкоба, по всей видимости позаимствованный откуда-то из Интернета, поперек красовалась надпись «ЧУДОВИЩЕ». Внизу было напечатано интригующее: «Прокурор отстранен от должности по обвинению в покрывательстве своего малолетнего сына, после того как открылась его роль в убийстве в Ньютоне».Лори была права: сохранять непроницаемое выражение лица, проходя через строй журналистов, теперь и в самом деле казалось слегка ненормальным.Но Клейн лишь пожал плечами. Правила не подлежали сомнению. С тем же успехом они могли быть высечены на каменных скрижалях перстом Бога.— Мы попытаемся выжать максимум из того, что у нас есть, — своим негромким рассудительным голосом произнес он.Поэтому мы поступили как велено. Заставили себя пройти сквозь плотную толпу репортеров, карауливших нас перед входом в здание суда. Не выказали никаких эмоций, не ответили ни на один вопрос, делая вид, будто не слышим ни слова из того, что они орали нам прямо в уши. Они все равно продолжали забрасывать нас вопросами и тыкать нам в лица микрофонами.— Как вы себя чувствуете?— Что вы можете сказать всем тем людям, которые доверяли вам?— Ничего не хотите передать семье жертвы?— Джейкоб действительно это сделал?— Мы просто хотим выслушать версию вашей стороны.— Он будет давать показания?Один, желая меня спровоцировать, поинтересовался:— Мистер Барбер, каково это — оказаться по другую сторону барьера?Я сжал руку Лори, и мы продолжили пробиваться в вестибюль. Внутри было поразительно тихо, даже обыденно. Журналистам сюда ход закрыт. На пункте досмотра при входе люди расступились, чтобы дать нам пройти. Полицейские, которые обычно с улыбкой махали мне рукой, чтобы проходил так, на этот раз поводили по мне металлодетектором и внимательно изучили мелочь из моих карманов.В лифте мы вновь на короткое время остались одни. Пока мы ехали на шестой этаж, где располагался зал для слушаний первой ступени, я потянулся взять Лори за руку, не сразу найдя удобное положение. Моя жена была значительно ниже меня, поэтому для того, чтобы взять ее руку, пришлось подтянуть ее на уровень моего бедра. Ее рука повисла в полусогнутом положении, как будто она собиралась посмотреть на часы. На ее лице промелькнуло неприязненное выражение, губы сжались. Оно было еле уловимым, это микродвижение, но я заметил и выпустил ее руку. Дверцы лифта подрагивали в такт движению металлической коробки, которая стремительно поднималась. Клейн тактично рассматривал панель с пронумерованными кнопками.Когда двери с лязгом разъехались, мы направились через заполненное людьми фойе к залу номер 6В. Там нам предстояло ждать на центральной скамье, пока нас не вызовут.После томительного ожидания судья наконец явился. Нам обещали, что нас вызовут ровно в десять, первыми, чтобы суд мог разобраться с нами — и толпой журналистов и зевак, — а потом быстро вернуться к нормальной работе. Мы были в зале суда примерно без пятнадцати десять. Время тянулось невыносимо, нас все не вызывали и не вызывали. Казалось, прошло уже многим больше пятнадцати минут. Толпы адвокатов, с большинством из которых я был хорошо знаком, держались на расстоянии, как будто мы были окружены силовым полем.У дальней стены в компании Лоджудиса и пары ребят из ОПБП стоял Пол Даффи. Даффи — а он был Джейкобу все равно что дядя — бросил на меня один-единственный взгляд, когда мы усаживались, потом отвернулся. Я не обиделся на него. У меня не было ощущения, что меня бойкотируют. В подобных делах существовал определенный этикет, вот и все. Даффи полагалось поддерживать местную команду. Это была его работа. Может, мы продолжим дружить после того, как с Джейкоба снимут обвинения, а может, и нет. Пока что наша дружба была поставлена на паузу. Без обид, но таков уж порядок. А вот Лори такое пренебрежение со стороны Даффи и всех прочих переносила куда менее стоически. Для нее видеть, как рушатся связи, было ужасно. После мы остались точно теми же людьми, что были до, и, поскольку мы-то никак не изменились, она забывала, что люди видят нас — всех нас, не одного только Джейкоба — в ином свете. Как минимум, полагала Лори, люди должны понимать, что, какое бы преступление предположительно ни совершил Джейкоб, мы-то с ней точно ни в чем не виноваты. Это было заблуждение, которого я не разделял.В зале 6В имелась дополнительная ложа для присяжных, позволявшая вместить жюри в расширенном составе. Сейчас эта ложа пустовала, и в ней установили телекамеру, которая должна была вести трансляцию заседания на все местные станции. Все время, что мы ждали, оператор не сводил с нас объектива телекамеры. Мы сидели с непроницаемыми лицами, не разговаривали друг с другом и даже практически не моргали. Находиться под прицелом камеры так долго было нелегко. В глаза мне начали бросаться всякие мелочи, как это обычно бывает, когда долгое время находишься в состоянии вынужденного безделья. Я принялся рассматривать собственные руки, крупные и бледные, с шершавыми костяшками. Это были совсем не руки прокурорского работника. Странно было видеть их торчащими из рукавов собственного костюма. Эти четверть часа ожидания под пристальными взглядами собравшихся в зале суда — в зале, где я когда-то властвовал, где чувствовал себя так же непринужденно, как на своей собственной кухне, — были даже хуже всего того, что последовало за ними.В десять в зал влетела судья в своей черной мантии. Судьей Лурдес Ривера была ужасной, но нам это на руку. Вы должны понимать: зал 6В, суд первой ступени, был для судей чем-то вроде неприятной ссылки; они менялись на этом посту каждые несколько месяцев. Задача судьи первой ступени — обеспечивать бесперебойную работу системы: расписывать дела по другим залам так, чтобы весь объем работы распределялся равномерно. Это суматошная работа: препоручать, перекладывать, приостанавливать. Лурдес Ривере лет около пятидесяти, выглядела она совершенно замотанной и на роль человека, призванного обеспечивать бесперебойную работу чего бы то ни было, не подходила, ну просто катастрофически. Максимум, на который она была способна, — это явиться в зал суда вовремя, в застегнутой мантии и с отключенным телефоном. В юридической среде ее презирали. Ходили слухи, что она получила назначение благодаря то ли смазливой внешности, то ли выгодному браку с адвокатом со связями, то ли из соображений необходимости увеличить процент латинос среди судейских. Между собой они звали ее Дурдес Ривера. Однако же мы в то утро едва ли могли рассчитывать на более удачную кандидатуру. Судья Ривера проработала в суде первой инстанции менее пяти лет, но уже заслужила в прокуратуре громкую славу «судьи подсудимых». Большая часть судей в Кембридже пользовались одинаковой репутацией снисходительных прекраснодушных либералов. В нынешней ситуации перекос в эту сторону казался вполне законным. Либерал, как выясняется, — это консерватор, оказавшийся на скамье подсудимых.Когда объявили дело Джейкоба — «Дело номер ноль восемь дробь сорок четыре ноль семь, штат Массачусетс против Джейкоба Майкла Барбера, обвинение в убийстве первой степени», — конвойные ввели моего сына и поставили в центре зала, перед ложей присяжных. Он обвел глазами толпу, увидел нас и немедленно уткнулся взглядом себе под ноги. Смущенный и не знающий, куда себя деть, принялся поправлять на себе костюм и галстук, которые выбрала для него Лори, а Клейн передал ему в КПЗ. Непривычный к костюмам, Джейкоб, казалось, чувствовал себя одновременно чересчур нарядным и затянутым в смирительную рубашку. Костюм был ему уже самую чуточку маловат. Лори шутила, что он растет так быстро, что по ночам, когда в доме становится тихо, она слышит, как растягиваются его кости. Теперь он беспокойно поводил плечами, стараясь сделать так, чтобы пиджак не морщил, но ткань не желала растягиваться. На этом основании репортеры впоследствии сделали вывод о тщеславии Джейкоба и о том, что он даже наслаждался этим моментом славы, — вывод, который еще не раз припомнили ему, когда начался собственно судебный процесс. Правда же заключалась в том, что он был всего-навсего неуклюжим и вдобавок до смерти перепуганным подростком, который не знал, куда деть руки. Удивительно, что у него вообще хватило мужества держаться.Джонатан прошел через распашные воротца в ограждении, отделявшем зрительские места от передней части зала, водрузил свой портфель на стол, за которым сидел Джейкоб, и занял место рядом с ним. Он положил руку Джейку на спину — не ради того, чтобы успокоить его, а в качестве сообщения окружающим: «Этот мальчик вовсе никакое не чудовище, я не боюсь к нему прикасаться». И еще: «Я не просто наемник, за деньги защищающий отвратительного мне клиента, потому что это мой профессиональный долг. Я верю в этого парнишку. Я его друг».— Слово предоставляется стороне обвинения, — провозгласила Дурдес Ривера.Лоджудис поднялся со своего места. Он огладил свой галстук, затем завел руку за спину и осторожно одернул пиджак сзади.— Ваша честь, — начал он скорбно, — это чудовищное дело.В его устах это слово прозвучало как «чудувищное», и я понял, что на самом деле залы суда часто делают без окон для того, чтобы оппоненты не повыкидывали из них друг друга. Лоджудис речитативом перечислил обстоятельства дела, с которыми за последние сутки едва ли не круглосуточных репортажей уже успели ознакомиться, наверное, все до единого и которые он сейчас с минимумом прикрас еще раз напомнил толпе с вилами и факелами по ту сторону телеэкранов. В его голосе даже была некоторая монотонность, как будто мы все столько раз слышали эти факты, что они уже успели навязнуть в зубах.Однако же едва речь зашла об определении суммы залога, как тон Лоджудиса немедленно сделался серьезным.— Ваша честь, мы все прекрасно знаем и глубоко уважаем отца обвиняемого, который в настоящий момент присутствует в зале суда. Я лично знаком с этим человеком, всегда уважал его и восхищался им. Я испытываю к нему искреннюю симпатию и сочувствие, как и, я уверен, все здесь присутствующие. Неизменно самый умный из всех. Ему все и всегда давалось без усилий. Но. Но.— Возражение, ваша честь!— Принимается.Лоджудис обернулся, чтобы посмотреть на меня, но не всем корпусом, а изогнув шею, через плечо.«Ему все и всегда давалось без усилий». Неужели он сам в это верил?!— Мистер Лоджудис, — напомнила ему Дурдес, — полагаю, вы в курсе, что Эндрю Барбера ни в чем не обвиняют.Лоджудис вновь встал ровно:— Да, ваша честь.— Давайте тогда вернемся к сумме залога.— Ваша честь, сторона обвинения просит назначить залог в пятьсот тысяч наличными с дополнительным поручительством в пять миллионов долларов. Сторона обвинения утверждает, что в силу необычных обстоятельств семейной ситуации обвиняемого весьма высок риск его побега ввиду особой жестокости совершенного преступления, высочайшей вероятности вынесения обвинительного приговора, а также необыкновенной искушенности обвиняемого, который вырос в семье, где уголовное право — семейный бизнес.Этот бред сивой кобылы Лоджудис продолжал нести еще несколько минут. Судя по всему, он затвердил свои реплики наизусть и теперь отбарабанивал их, не вкладывая в свои слова никаких особых эмоций.У меня же в голове все это время фоном продолжало крутиться его странное высказывание обо мне. «Я испытываю к нему искреннюю симпатию и сочувствие. Неизменно самый умный из всех. Ему все и всегда давалось без усилий». Здесь, в зале суда, эти слова были восприняты как практически случайная оговорка, пылкая дань уважения, вырвавшаяся под влиянием момента. Зрители были тронуты. Им уже доводилось видеть подобные сцены: лишившийся иллюзий молодой ученик, на глазах у которого его обожествляемый наставник неожиданно проявляет себя самым обычным человеком или каким-либо иным образом оказывается низвергнут со своего недосягаемого пьедестала, пелена спадает с его глаз и так далее и тому подобное. Чушь собачья. Лоджудис был не из тех людей, которые склонны произносить спонтанные речи, тем более под объективом телекамеры. Я так и представляю себе, как он репетировал эту фразу перед зеркалом. Единственный вопрос заключался в том, чего он рассчитывал таким образом добиться, как именно намеревался вонзить нож в Джейкоба.Пламенная речь Лоджудиса, однако, не возымела желаемого действия на Дурдес Риверу. Сумму залога она назначила ровно ту, о какой шла речь в день его ареста, — жалкие десять тысяч, — поскольку было очевидно, что бежать Джейкобу некуда и вообще его семья хорошо известна суду.Неудача ничуть не смутила Лоджудиса. Все равно спор о сумме залога с его стороны был всего лишь игрой на публику.— Ваша честь, — продолжал он напористо. — Обвинение также хотело бы заявить отвод защитнику обвиняемого на том основании, что мистер Клейн представлял другого подозреваемого в этом убийстве, человека, чье имя я не буду называть на открытом судебном заседании. Защита второго обвиняемого по тому же делу создает бесспорный конфликт интересов. Адвокат наверняка был посвящен этим другим обвиняемым в сведения конфиденциального характера, которые могут повлиять на защиту в этом деле. Я могу лишь подозревать, что обвиняемый готовит почву для апелляции на основании неэффективной защиты в том случае, если он будет осужден.Намек на грязную игру заставил Джонатана вскочить на ноги. Чтобы один юрист вот так открыто нападал на другого, это большая редкость. Даже в пылу ожесточенных судебных прений всегда соблюдалась корпоративная этика. Джонатан был неподдельно оскорблен:— Ваша честь, если бы сторона обвинения потрудилась проверить факты, она не стала бы утверждать подобное. Факт заключается в том, что я никогда не был нанят в качестве защитника другим подозреваемым по этому делу, равно как и никогда не обсуждал с ним его обстоятельства. Речь идет о клиенте, которого я представлял много лет назад по не связанному с этим делу. Этот человек неожиданно позвонил мне с просьбой приехать в полицейский участок Ньютона, где его в тот момент допрашивали. Мое с ним взаимодействие в этом деле ограничилось исключительно советом ему не отвечать ни на какие вопросы. Поскольку ему не было предъявлено обвинения по данному делу, я никогда больше с ним не разговаривал. Я не был посвящен ни в какие сведения, как конфиденциального, так и любого иного характера, ни в настоящий момент, ни когда-либо прежде, которые имели бы хоть сколько-нибудь отдаленное отношение к рассматриваемому делу. Никакого конфликта интересов здесь не возникает.— Ваша честь, — елейно пожал плечами Лоджудис, — как представитель судебной власти, я обязан сообщать о подобных вещах. Если мистер Клейн чувствует себя задетым…— А отказывать обвиняемому в праве выбора адвоката согласно его желанию вы тоже обязаны? И называть его лжецом еще даже до того, как начались слушания дела?— Так, — произнесла Дурдес, — вы оба. Мистер Лоджудис, возражения стороны обвинения против кандидатуры мистера Клейна приняты к сведению и отклонены. — Она оторвалась от своих бумаг и устремила на него взгляд поверх своей кафедры. — Не слишком-то увлекайтесь.Лоджудис ограничился тем, что разыграл пантомиму несогласия — наклон головы, вскинутые брови, — чтобы не выводить судью из себя. Однако же на теневом суде общественного мнения он, вероятно, заработал очко. Завтра же в газетах, на ток-шоу на радио и интернет-форумах, где обмусоливали это дело, будут обсуждать, действительно ли Джейкоб Барбер пытался вести нечестную игру. В любом случае в намерения Лоджудиса никогда не входило кому бы то ни было нравиться.— Дело передается на рассмотрение судье Френчу, — приговорила Дурдес Ривера и протянула досье делопроизводителю. — Суд удаляется на десять минут.Она бросила недовольный взгляд на оператора и журналистов в конце зала и — если мне это не почудилось — на Лоджудиса.Залог был внесен без проволочек, и Джейкоба передали нам с Лори. На выходе из здания суда нам пришлось пробиваться сквозь строй репортеров, которых с тех пор, как мы приехали, стало еще больше. Вдобавок ко всему они еще и стали агрессивнее: на Торндайк-стрит даже попытались остановить нас, перегородив дорогу. Кто-то — возможно, один из журналистов, хотя никто точно этого не видел, — толкнул Джейкоба в грудь, отчего тот отлетел на несколько шагов назад. Видимо, репортер пытался добиться от него какой-то реакции. Джейкоб не отреагировал никак. На его непроницаемом лице не дрогнул ни один мускул. Даже самые вежливые из них пытались остановить нас не мытьем, так катаньем: они спрашивали, можем ли мы рассказать, что произошло в зале суда, как будто не знали этого. Как будто не видели все заседание в прямой видеотрансляции и не получали сообщений от своих коллег.К тому моменту, как мы завернули за угол и подъехали к нашему дому, все были выжаты как лимон. Самой измочаленной выглядела Лори. Волосы ее от влажности начали виться мелким бесом. Лицо казалось измученным. С того момента, как разразилась катастрофа, она неуклонно теряла в весе, и ее миловидное личико в форме сердца осунулось и похудело. В тот момент, когда я сворачивал на дорожку, ведущую к нашему дому, Лори вдруг ахнула:— О господи! — и зажала рот ладонью.На фронтоне нашего дома, выведенная жирным черным маркером, отчетливо виднелась огромная надпись.УБИЙЦАМЫ ТЕБЯ НЕНАВИДИМГОРИ В АДУБуквы были большими, ровными и писались явно не в спешке. Стены нашего дома облицованы светло-коричневым сайдингом, и с краю каждой дощечки черная линия прерывалась, прежде чем продолжиться в начале следующей. Если не считать этого, надпись была выведена аккуратно, посреди бела дня, пока мы отсутствовали. Когда мы с утра уезжали, граффити на стене не было, в этом я совершенно уверен.Я оглядел улицу. На тротуарах — ни души. Чуть дальше по улице у обочины был припаркован фургон озеленительной бригады. Невидимые, они громко жужжали где-то своими газонокосилками и гудели пылесосами для уборки листьев. Не было видно ни соседей, ни кого-либо еще. Лишь аккуратные зеленые лужайки, цветущие розовые и фиолетовые азалии да вереница старых кленов, тянущаяся вдоль всего квартала и дающая густую тень.Лори выскочила из машины и бросилась в дом, оставив нас с Джейкобом безмолвно таращиться на надпись.— Джейк, не бери эту мерзость в голову. Они просто пытаются тебя запугать.— Знаю.— Это всего лишь один идиот. Это дело рук одного-единственного идиота. Не все такие. Люди про тебя так не думают.— Именно так они и думают.— Не все.— Разумеется, все. Ничего страшного, пап. Мне наплевать.Я обернулся, чтобы посмотреть на Джейкоба на заднем сиденье:— В самом деле? Тебя это не задевает?— Нет.Он сидел, скрестив руки на груди: глаза сощурены, губы сжаты.— Если бы тебя это задевало, ты бы сказал мне?— Наверное.— Потому что нет ничего зазорного в том, чтобы испытывать… боль. Ты это знаешь?Он пренебрежительно нахмурился и покачал головой, ни дать ни взять император, отказывающийся даровать прощение. «Они не могут сделать мне больно».— Ну, скажи мне. Что ты чувствуешь в глубине души, Джейк, прямо сейчас, в эту самую минуту?— Ничего.— Ничего? Быть такого не может.— Ты же сам сказал, что это всего лишь один-единственный придурок. Один идиот, не суть важно. Ну, то есть ты же не думаешь, что ребята никогда ничего плохого мне не говорили? Что, по-твоему, делается в школе? Это, — сын мотнул подбородком в сторону граффити на стене, — всего лишь другой вариант.Я пристально посмотрел на него. Он не шелохнулся, лишь его взгляд скользнул с меня на пейзаж за окном машины. Я похлопал его по коленке, хотя с водительского сиденья тянуться было неудобно — у меня получилось лишь постучать кончиками пальцев по его твердой коленной чашечке. Вдруг подумалось, что вчера вечером я дал ему плохой совет, когда велел держаться. Грубо говоря, я потребовал от него быть таким же, как я. Но теперь, видя, что он воспринял мои слова как руководство к действию и маску показной непробиваемости, точно малолетний Клинт Иствуд, я пожалел о своем комментарии. Мне хотелось снова увидеть лицо моего Джейкоба, моего бестолкового, неуклюжего сына. Но было уже слишком поздно. И все равно эта показная крутость до странности меня трогала.— Джейк, ты потрясающий ребенок. Я горжусь тобой. Сначала то, как ты держался на суде, теперь вот это вот. Ты замечательный дитятя.— Ну да, угу, пап, — фыркнул он.Когда мы вошли в дом, Лори, стоя на четвереньках, рылась в шкафчике с бытовой химией под кухонной раковиной. На ней был все тот же самый темно-синий костюм с узкой юбкой, который она надевала в суд.— Брось это, Лори. Я сам с этим разберусь. Пойди отдохни.— Когда ты с этим разберешься?— Когда ты хочешь.— Ты вечно обещаешь со всем разобраться, а потом ни с чем не разбираешься. Я не желаю видеть эту мерзость на стене моего дома. Ни единой минуты. Я не намерена оставлять ее там.— Я же сказал, что со всем разберусь. Пожалуйста. Отдохни.— Как я могу отдыхать, пока она там? Честное слово. Ты видел, что они написали? На нашем доме! На нашем доме, Энди, и ты хочешь, чтобы я пошла отдыхать? Потрясающе. Это просто потрясающе. Они пришли сюда и разрисовали наш дом, и никто даже слова не сказал, никто даже пальцем о палец не ударил, ни один из наших ублюдских соседей. — Слышать из ее уст грубость было непривычно. — Надо заявить в полицию. Это же преступление, нет? Это преступление, я знаю. Это вандализм. Звоним в полицию?— Нет. Никому звонить мы не будем.— Ну, разумеется.Она вынырнула из шкафчика с бутылкой моющего средства в руке, потом схватила кухонное полотенце и намочила его под краном.— Лори, пожалуйста, позволь мне сделать это. Позволь мне хотя бы помочь тебе.— Слушай, хватит уже, а? Я же сказала, что все сделаю.Она сбросила туфли и прямо так, как была, босиком и в капроновых колготках, выскочила за дверь и принялась с остервенением оттирать стену.Ее волосы колыхались в такт энергичным движениям руки. В глазах стояли слезы, щеки пылали.— Лори, давай я помогу?— Нет. Я сама.В конце концов я сдался и ушел в дом. Она еще долго отскребала стену. Ей удалось стереть слова, но от маркера на краске все равно остались серые разводы. Они до сих пор никуда не делись.Глава 10ЛеопардыОфис Джонатана представлял собой несколько захламленных комнатушек в викторианском здании неподалеку от Гарвард-сквер. Свою практику он вел, по сути, в одиночку. У него была помощница, молодая женщина по имени Эллен Кертис, которая только что окончила юрфак Суффолкского университета. Клейн использовал ее только в качестве подмены в те дни, когда не мог появиться в суде сам (как правило, потому, что находился в это время на каком-нибудь другом заседании), а также для проведения простейшей подготовительной работы. По всей видимости, предполагалось, что Эллен уйдет, когда будет готова завести собственную практику. А пока что она смутной тревожащей тенью маячила в офисе, молчаливая и темноглазая, наблюдая за клиентами, которые приходили и уходили, за всеми этими убийцами, насильниками, ворами, растлителями малолетних, неплательщиками налогов и их прокаженными семьями. В ней чувствовалась некоторая ортодоксальная бескомпромиссность свежеиспеченной выпускницы либерального университета. Полагаю, она в душе страшно осуждала Джейкоба — богатенького ребеночка из благополучной семьи, который так бездарно профукал все то, чем по счастливой случайности его щедро наградила жизнь, что-то в таком духе, — но ничем этого не выказывала. С нами Эллен держалась подчеркнуто любезно. Она упорно называла меня «мистер Барбер» и предлагала взять у меня куртку всякий раз, когда я появлялся в офисе, как будто любой намек на сокращение дистанции грозил разрушить ее напускной нейтралитет.Кроме Эллен, в команде Джонатана была еще миссис Вуртц. Она вела бухгалтерию, отвечала на телефонные звонки и, когда беспорядок начинал окончательно действовать ей на нервы, неохотно мыла кухню и туалет, что-то недовольно бормоча себе под нос. Чем-то она напоминала мне мою мать.Самым роскошным помещением в офисе была библиотека. В ней имелся сложенный из красного кирпича камин и книжные шкафы, заставленные знакомыми книгами по юриспруденции: медовыми корешками сборников решений Массачусетского и федеральных судов, темно-зелеными — Массачусетского апелляционного суда и винно-красными — старыми сборниками судебной практики по штату Массачусетс.Именно в этом теплом маленьком логове мы собрались всего несколько часов спустя после того, как Джейкобу было предъявлено обвинение, чтобы обсудить дело. Мы, трое Барберов, сидели вокруг старинного круглого дубового стола вместе с Джонатаном. Эллен, которая также присутствовала при этом, делала пометки в желтом блокноте.Джейкоб надел бордовую толстовку с логотипом какой-то одежной марки в виде силуэта носорога. Едва мы расселись, как он немедленно сгорбился в кресле, в своем объемистом капюшоне на голове похожий на друида.— Джейкоб, сними капюшон, — велел ему я. — Что за неуважение к окружающим?Сын с явным раздражением подчинился и продолжил сидеть с отсутствующим выражением, как будто эта встреча была скучным взрослым мероприятием, которое не представляло для него ровным счетом никакого интереса.Лори, в своих очках сексуальной учительницы и легком флисовом пуловере, выглядела в точности как тысячи других неработающих матерей из состоятельных семейств — если не замечать растерянности в глазах. Она тоже попросила себе блокнот и отважно приготовилась конспектировать вместе с Эллен. Лори явно была полна решимости не терять присутствия духа: найти способ выбраться из этого лабиринта, сохранять ясный рассудок и оставаться деятельной даже посреди всего этого бредового сна. По правде говоря, ей было бы легче, не будь она такой рассудительной. Воинственным дуракам в таких ситуациях проще: они перестают думать и бросаются в бой, полагаясь на специалистов и судьбу и упрямо веря, что в итоге все будет как надо. Лори не была ни глупой, ни воинственной и в конечном счете заплатила за это чудовищную цену; впрочем, тут я забегаю вперед. На мгновение, увидев ее с блокнотом и ручкой, я перенесся в наши университетские дни, когда Лори была немного зубрилкой — по крайней мере, по сравнению со мной. Наши расписания редко совпадали. У нас были разные интересы: я увлекался историей, а Лори психологией, английским и киноискусством. Да и вообще, мы не хотели становиться одной из тех тошнотворных неразлучных парочек, которые повсюду ходят исключительно вдвоем, как сиамские близнецы. Единственным за четыре года обучения предметом, который мы с Лори посещали вместе, стали лекции Эдмунда Моргана по ранней американской истории, мы записались на них на первом курсе, когда только начали встречаться. Я таскал у Лори тетрадь, чтобы переписать лекции, которые пропустил. Помню, как в первый раз с разинутым ртом смотрел на ее конспект — страница за страницей, исписанные ровным аккуратным почерком. Она записывала целые длинные фразы дословно, разбивала лекции на разветвляющиеся разделы и подразделы, на ходу добавляя собственные мысли. Никакого сравнения с моими исчерканными, нацарапанными впопыхах корявым почерком, испещренными кривыми стрелками записями. На самом деле этот конспект лекций Эдмунда Моргана был частью того откровения, которым стало для меня знакомство с Лори. Поразило меня тогда вовсе не осознание, что она, пожалуй, умнее меня. Выросший в крохотном городке Уотертаун в штате Нью-Йорк, я был готов к этому. То, что Йель будет кишеть умненькими ребятами из хороших семей, вроде Лори Гольд, не стало для меня неожиданностью. К этому меня подготовили рассказы Сэлинджера и фильмы вроде «Истории любви» и «Бумажной погони». Прозрение, что накрыло меня, когда я увидел конспект Лори, заключалось не в том, что она умна, а в том, что она непостижима. Что это личность ничуть не менее сложно организованная, чем я. Ребенком я полагал, что нет на свете драмы большей, нежели быть Энди Барбером, но внутренний мир Лори Гольд, судя по всему, был ничуть не менее полон секретов и горестей. И она всегда будет для меня загадкой — как и все остальные люди. Как бы я ни пытался проникнуть внутрь ее, разговаривая с ней, целуя ее, вонзаясь в нее, самое большее, на что я мог рассчитывать, — это узнать ее лишь самую малость. Да, это было детское открытие: никого, кто сто́ит того, чтобы его узнавать, невозможно узнать до конца и никем, кто сто́ит того, чтобы им завладеть, невозможно владеть целиком, — но мы же и были тогда детьми.— Так, — произнес Джонатан, отрываясь от своих бумаг, — здесь у нас только минимальный пакет документов от Нила Лоджудиса. Тут нет ничего, кроме обвинительного акта и некоторых полицейских рапортов, так что, по всей видимости, у нас пока что нет сведений обо всех уликах, которыми на данный момент располагает следствие. Но в общих чертах дело против Джейкоба мы уже представляем. Можем, по крайней мере, приступать к обсуждению и попытаться составить общую картину того, как будет выглядеть судебный процесс. Также предлагаю начать продумывать последовательность необходимых действий с нашей стороны. Джейкоб, прежде чем мы приступим, я хочу сказать пару слов тебе лично.— Ладно.— Во-первых, клиент здесь ты. Это значит, что, насколько это возможно, решения принимаешь ты. Не твои родители, не я, не кто-то еще. Это твое дело. Ты тут главный. Все, что будет делаться, должно делаться исключительно с твоего согласия. Понятно?— Да.— До некоторой степени твое желание переложить принятие решений на твою маму с папой или на меня абсолютно понятно. Но не должно быть ощущения, что у тебя нет права слова в твоем собственном деле. Закон считает тебя взрослым. К лучшему или к худшему, по закону любого ребенка твоего возраста, обвиненного в убийстве первой степени, в Массачусетсе судят как взрослого. Поэтому я тоже буду стараться относиться к тебе как к взрослому. О'кей?— Ок, — буркнул Джейкоб.Ни одного лишнего слога. Если Джонатан ожидал благодарственных излияний, он напал не на того ребенка.— Во-вторых, имей в виду, ни в коем случае нельзя сдаваться раньше времени. Хочу предупредить тебя сразу: в любом процессе вроде этого наступает момент, когда думаешь, все, труба. Ты смотришь на свое дело, видишь все улики, которые свидетельствуют против тебя, всех этих людей, которые роют землю носом, чтобы тебя обвинить, слышишь все, что тебе пытаются вменить на суде, и впадаешь в панику. Тебе начинает казаться, что все пропало. «Все кончено», — нашептывает тебе внутренний голос. Хочу, чтобы ты понимал: так бывает всегда. Если с тобой еще этого не случилось, то обязательно случится. Когда тебя настигнет это самое ощущение «все кончено», помни: у нас достаточно ресурсов, чтобы выиграть. Никаких причин для паники нет. Не важно ни сколько у обвинения человек, ни насколько убедительной кажется позиция обвинения, ни насколько уверенным выглядит Лоджудис. Мы не сдадимся. Да, мы должны сохранять самообладание. И если нам это удастся, у нас есть все, что нужно для того, чтобы выиграть. Ну как, ты веришь в это?— Даже не знаю. Наверное, не очень.— Так вот, я говорю тебе, что это правда.Джейкоб принялся рассматривать собственные коленки.По лицу Джонатана на мгновение промелькнула тень разочарования.Вот тебе и мотивационная речь.Сдавшись, он нацепил на нос свои узехонькие очочки и принялся просматривать лежащую перед ним кипу бумаг, которые большей частью представляли собой ксерокопии полицейских рапортов и краткого изложения дела, составленного Лоджудисом, где были перечислены основные улики. Без пиджака, в одной черной водолазке, той самой, в которой Джонатан был на суде, его плечи казались совсем тощими и костлявыми.— По версии следствия, — сказал он, — Бен Рифкин терроризировал тебя и поэтому ты раздобыл нож и, когда представился шанс или, возможно, убитый в очередной раз решил над тобой поиздеваться, отомстил. Непосредственных свидетелей, по всей видимости, нет. Одна женщина, которая гуляла в парке Колд-Спринг в то утро, утверждает, что видела тебя неподалеку от него. Еще одна прогуливавшаяся по парку женщина слышала, как убитый кричал: «Не надо, мне больно!» — но своими глазами ничего не видела. И еще один соученик — это формулировка Лоджудиса, «соученик», — утверждает, что у тебя был нож. В рапорте, который у меня здесь, имя этого соученика не указано. Джейкоб, у тебя есть какие-нибудь соображения относительно того, кто это может быть?— Это Дерек. Дерек Ю.— Почему ты так считаешь?— Он написал то же самое на «Фейсбуке». Дерек уже давно это говорит.Джонатан кивнул, но напрашивающийся вопрос — правда ли это? — задавать не стал.— Что ж, — подытожил он, — вся версия обвинения выстроена исключительно на косвенных доказательствах. В деле имеется отпечаток пальца, о котором я хотел бы поговорить. Но отпечатки — улика весьма условная. Невозможно определить точно, когда и при каких обстоятельствах отпечаток оказался там, где оказался. Нередко у этого имеется совершенно невинное объяснение.Он бросил эту фразу как бы между делом, не отрываясь от бумаг.Я поежился.— Есть еще кое-что, — произнесла Лори. В атмосфере комнаты проскочила искра любопытства. Лори нерешительно обвела взглядом стол. — А что, если на суде всплывет, что Джейкоб унаследовал нечто неприятное, нечто вроде болезни? — хриплым, мгновенно севшим голосом спросила она.— Я не понимаю. Что он унаследовал?— Склонность к насилию.— Что?! — изумленно воскликнул Джейкоб.— Не знаю, рассказал вам мой муж или нет: в нашей семье имеется история насилия. Как выяснилось.Я отметил, что она сказала «в нашей семье», во множественном числе, и ухватился за это «мы», как утопающий за соломинку, чтобы не ухнуть в разверзающуюся бездну.Джонатан откинулся на спинку стула и, сняв очки, оставил их болтаться на шнурке. Потом устремил на Лори озадаченный взгляд.— Не мы с Энди, — пояснила Лори. — Дед Джейкоба, его прадед, его прапрадед. И так далее.— Мама, что ты такое говоришь? — пытался понять Джейкоб.— Я просто задаюсь вопросом, не скажут ли, что Джейкоб… что у Джейкоба есть… предрасположенность? Генетическая предрасположенность?— Предрасположенность какого рода?— К насилию.— Генетическая предрасположенность к насилию? Нет. Разумеется, нет. — Джонатан покачал головой, но потом любопытство все же одержало верх. — О чьих деде и прадеде мы говорим?— О моих. — Я почувствовал, что краснею, щекам стало жарко, уши запылали. Мне стало стыдно, потом стало стыдно за то, что мне стыдно, за мое неумение владеть собой. Потом стало стыдно еще и за то, что Джонатан наблюдает за тем, как мой сын узнает обо всем этом, в режиме реального времени, что это выставляет меня в его глазах лжецом и плохим отцом. И лишь в самую последнюю очередь мне было стыдно перед сыном.Джонатан подчеркнуто отвел от меня взгляд, чтобы я мог прийти в себя.— Нет, Лори, доказательства подобного рода никоим образом не могут быть приняты к рассмотрению на суде. В любом случае, насколько мне известно, такой вещи, как генетическая предрасположенность к насилию, не существует. Если семейная история Энди и в самом деле омрачена насилием, то его же собственная жизнь и его миролюбивый характер являются доказательством того, что никакой генетической предрасположенности нет.Он посмотрел на меня, чтобы убедиться, что я уловил в его голосе уверенность.— Меня беспокоит не Энди. Меня беспокоит обвинитель, Лоджудис. А вдруг он об этом узнает? Я посмотрела сегодня утром в Интернете. Были дела, в которых использовались подобного рода доказательства по ДНК. Якобы плохая наследственность делает обвиняемого агрессивным. Они называли это «геном убийцы».— Вздор. «Ген убийцы»! Уж наверняка все эти дела рассматривались не в Массачусетсе.— Нет, не в Массачусетсе.— Джонатан, моя жена расстроена, — вмешался я. — Мы только вчера ночью об этом поговорили. Это моя вина. Мне не следовало вываливать все это на нее в такой момент.Лори выпрямилась, чтобы продемонстрировать, что я ошибаюсь. Она владела собой, а не действовала под влиянием эмоций.— Лори, — успокаивающим тоном произнес Джонатан, — все, что я могу вам сказать, — это что, если они действительно попытаются поднять этот вопрос на суде, мы будем биться не на жизнь, а на смерть. Это же бред собачий.Джонатан фыркнул и покачал головой, что для такого мягкого и сдержанного человека, как он, было довольно эмоциональной реакцией.И даже сейчас, возвращаясь мыслями к тому моменту, когда впервые была высказана вслух идея о «гене убийцы», и не кем-нибудь, а Лори, я чувствую, как мышцы спины у меня каменеют, а вдоль позвоночника разбегаются мурашки гнева. Ген убийцы был не просто гнусной идеей и клеветническим измышлением — хотя он, без всякого сомнения, был и тем и другим. Он был еще и личным оскорблением для меня как юриста. С моей точки зрения, это было чистой воды мракобесие, извращающее смысл настоящей теории ДНК и генетического компонента поведения и подменяющее их псевдонаучными бреднями нечистоплотных адвокатов, циничной наукообразной галиматьей, подлинная цель которой — манипулирование присяжными и запудривание им мозгов имитацией научных фактов. Ген убийцы — ложь. Ловкое надувательство со стороны адвокатов.Кроме того, эта идея была глубоко разрушительной. Она подрывала саму основу уголовного права. В суде мы наказываем за преступное намерение — mens rea, виновную мысль. Существует древнее правило: actus non facit reum nisi mens sit rea — «деяние не делает виновным, если невиновна мысль». Поэтому мы не судим детей, пьяниц и шизофреников: они не способны принять решение о совершении преступления с подлинным пониманием значения своих действий. Свобода воли для закона так же важна, как и для религии или любого другого морального кодекса. Мы же не наказываем леопарда за его свирепость. Хватит ли у Лоджудиса наглости вопреки всему все-таки разыграть эту карту? «Испорченный от рождения». Я был уверен, что он попытается. Несмотря на все законы и все научные факты, он будет нашептывать присяжным в уши, точно сплетник, разбалтывающий секрет. Он найдет способ.Лори, разумеется, оказалась права: проклятый ген убийцы будет преследовать нас, пусть и не совсем так, как она себе это представляла. Но на той нашей самой первой встрече Джонатан и я сам, взращенные на гуманистических традициях закона, инстинктивно бросились отрицать это. Мы отмахнулись от нее. Однако же идея завладела воображением Лори — и Джейкоба тоже.Челюсть у моего сына отвисла в самом что ни на есть буквальном смысле этого слова.— Кто-нибудь здесь объяснит мне, о чем вы все говорите?— Джейк, — начал я, но язык отказался мне повиноваться.— Что? Да скажите же мне уже кто-нибудь!— Мой отец сидит в тюрьме. Он там уже много лет.— Но ты же никогда не знал своего отца.— Это не совсем правда.— Но ты же сам говорил! Ты же сам всегда это говорил!— Да, я это говорил. Прости меня. Я действительно никогда не знал его по-настоящему, это правда. Но я знал, кто он.— Ты мне врал?!— Я не говорил тебе всей правды.— Ты врал.Я покачал головой. Все мои доводы, все мои детские соображения сейчас казались смехотворными и никуда не годными.— Я не знаю.— Боже. Что он сделал?Глубокий вдох.— Он убил девушку.— Как? За что? Что произошло?— Мне не очень хочется это обсуждать.— Тебе не хочется это обсуждать? Ну, понятное дело, еще бы тебе хотелось это обсуждать!— Он плохой человек, Джейкоб, и точка. Давай на этом и остановимся.— Почему ты никогда мне об этом не рассказывал?— Джейкоб, — мягко вмешалась Лори, — я тоже не знала. Папа рассказал мне только вчера вечером. — Она накрыла руку сына своей и сжала ее. — Все в порядке. Мы пока пытаемся все это переварить. Постарайся не терять головы, ладно?— Просто… просто этого не может быть. Почему ты никогда мне об этом не рассказывал? Это же мой… кто он мне… мой дед? Как ты мог скрывать это от меня? Что ты о себе возомнил?— Джейкоб! Как ты разговариваешь с отцом?— Лори, ничего страшного. Он имеет право злиться.— Я и злюсь!— Джейкоб, я никогда не рассказывал тебе — и никому вообще — об этом, потому что боялся, что люди станут смотреть на меня по-другому. А теперь я боюсь, что люди станут смотреть по-другому и на тебя тоже. Я не хотел, чтобы это произошло. Когда-нибудь, возможно даже очень скоро, ты меня поймешь.Он недовольно смотрел на меня.— Я не думал, что все так выйдет. Я хотел… хотел, чтобы все это оставалось в прошлом.— Но, папа, это часть моей личности.— Я смотрел на это иначе.— Я имел право знать.— Джейк, я смотрел на это иначе.— По-твоему, я не имел права знать? О моем собственном происхождении?— Ты имел право не знать. Ты имел право начать с чистого листа, быть тем, кем ты захочешь быть, жить такой же жизнью, как все другие дети.— Но я не такой же, как все другие дети.— Разумеется, такой же.Лори отвела взгляд.Джейкоб откинулся на спинку кресла. Вид у него был скорее потрясенный, нежели огорченный. Все эти вопросы и жалобы были для него всего лишь способом справиться с потрясением. Какое-то время он сидел молча, погруженный в размышления.— Я не могу в это поверить, — произнес он ошеломленно. — Я просто не могу в это поверить. Не могу поверить, что ты так поступил со мной.— Послушай, Джейкоб, если тебе непременно хочется злиться на меня, злись. Но я сделал так из лучших побуждений. Я промолчал ради тебя. Еще даже до того, как ты появился на свет, я поступил так ради тебя.— Ой, вот только не надо. Ты поступил так ради себя самого.— Ради себя самого, да, и ради моего сына, ради сына, который, я очень надеялся, когда-нибудь у меня будет, ради того, чтобы сделать его жизнь немного легче. Твою жизнь.— Ну и как, тебе это удалось?— Думаю, что удалось. Я считаю, что твоя жизнь была легче, чем могла бы быть. Во всяком случае, очень на это надеюсь. Она была легче, чем моя, это уж точно.— Пап, а ты не забыл, где мы находимся?— Нет, не забыл. И что?Он ничего не ответил.— Джейкоб, мы сейчас должны очень внимательно следить за тем, что и как говорим друг другу, понимаешь? — ласковым тоном произнесла Лори. — Попытайся понять папину позицию, даже если ты с ней не согласен. Встань на его место.— Мама, ты же сама заявила: я — носитель гена убийцы.— Я этого не сказала.— Ты это подразумевала. И не говори, что нет.— Джейкоб, я точно знаю, что ничего подобного не произносила. Я вообще не считаю, что этот так называемый ген существует. Я говорила о других судебных процессах, о которых читала.— Мама, все в порядке. Это просто факт. Если бы он тебя не беспокоил, ты не полезла бы читать про него в Интернете.— Факт? С чего ты вдруг взял, что это факт?— Мама, ответь мне на один вопрос: почему люди так любят говорить исключительно о наследовании хороших вещей? Когда ребенок какого-нибудь спортсмена тоже показывает хорошие результаты в спорте, все немедленно начинают твердить, что ребенок унаследовал его талант. И когда у музыканта оказывается музыкальный ребенок, и когда у профессора — умный ребенок и так далее и тому подобное. Так в чем же тогда разница?— Не знаю, Джейкоб. Но разница есть.Джонатан — который так долго не подавал голоса, что я почти забыл о нем, — спокойно произнес:— Разница в том, что быть спортивным, музыкальным и умным — не преступление. Мы должны быть крайне осторожны в таких вещах, иначе начнем сажать людей за то, кто они такие, а не за то, что они делают. История знает множество подобных печальных примеров.— И что мне делать, если я вот такой?— Джейкоб, что ты хочешь этим сказать? — Я был ошарашен.— А что, если у меня есть эта склонность и я ничего не смогу с ней поделать?— Нет у тебя никакой склонности.Он покачал головой.Повисло очень долгое молчание, секунд, наверное, десять, которые показались мне вечностью.— Джейкоб, — произнес я наконец, — «ген убийцы» — это всего лишь выражение. Метафора. Ты же понимаешь это, правда?— Не знаю. — Он передернул плечами.— Джейк, ты неправильно все истолковываешь. Даже если у какого-то убийцы был ребенок, который тоже стал убийцей, никакая генетика тут вовсе ни при чем.— Ты-то откуда знаешь?— О Джейкоб, я много об этом думал, поверь мне, очень-очень много об этом думал. Генетика не может иметь к этому никакого отношения. Логика у меня примерно такая: если бы у Йо-Йо Ма[57] был сын, он не умел бы играть на виолончели с рождения. Ему пришлось бы учиться этому с нуля точно так же, как всем остальным. Максимум, что ты можешь унаследовать, — это талант, потенциал. А уж что ты с этим сделаешь, кем станешь, это зависит только от тебя самого.— А ты унаследовал талант своего отца?— Нет.— Откуда ты знаешь?— Посмотри на меня. Посмотри на мою жизнь, как отметил Джонатан. Ты прожил рядом со мной четырнадцать лет. Ты хоть раз видел, чтобы я поднял на кого-нибудь руку? Хоть раз в жизни?Он снова пожал плечами. Мои доводы явно не произвели на него никакого впечатления.— Может, ты просто так и не научился играть на своей виолончели. Это еще не значит, что у тебя нет таланта.— Джейкоб, что ты хочешь от меня услышать? Доказать подобную вещь невозможно.— Знаю. Это и моя проблема тоже. Откуда мне знать, есть у меня эта склонность или нет?— Нет у тебя никакой склонности.— Вот что я тебе скажу, папа: думаю, ты отлично знаешь, что я сейчас чувствую. Я прекрасно понимаю, почему ты никогда ничего никому об этом не говорил. Вовсе не из-за того, что кто-то мог про тебя подумать.Джейкоб откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе, давая понять, что разговор окончен. Он ухватился за идею гена убийцы, и, думаю, с тех пор она уже не выходила у него из головы. Я тоже не стал продолжать эту тему. Не имело никакого смысла вещать ему о безграничности человеческого потенциала. Он принадлежал к тому поколению, которое инстинктивно предпочитало научное знание избитым истинам. Мой сын, как никто другой, знал, что происходит, когда наука сталкивается с магическим мышлением.Глава 11ПробежкаОт природы я совсем не бегун. Слишком тяжеловесный, слишком крупный и неповоротливый. У меня телосложение мясника. И, честно говоря, бег не доставляет мне ровным счетом никакого удовольствия. Я занимаюсь им по необходимости. Если не бегаю, то тут же начинаю набирать вес — эту несчастливую склонность я унаследовал от родни со стороны матери — коренастых и ширококостных крестьян, выходцев из Восточной Европы, Шотландии и прочих неведомых мест. Поэтому практически каждое утро в шесть или в половину седьмого утра я грузно трусил по улицам и беговым дорожкам парка Колд-Спринг, пока не наматывал свои ежедневные три мили.Я был полон решимости продолжать делать это даже после того, как Джейкобу было предъявлено обвинение. Соседи, без сомнения, предпочли бы, чтобы никто из нас, Барберов, не показывался на улице, особенно в парке Колд-Спринг. Я до некоторой степени пошел им навстречу. Бегал рано утром, ни к кому не приближался, а когда все же случалось пробегать мимо другого бегуна, движущегося во встречном направлении, низко наклонял голову. И разумеется, никогда не бегал поблизости от места преступления. Я решил, что буду держаться за этот ритуал из прошлой жизни, просто ради того, чтобы не сойти с ума.На следующее утро после той нашей первой встречи с Джонатаном я испытал это неуловимое, сродни оксюморону, чувство кайфа от пробежки. Ощущал себя легким и быстрым. В кои-то веки бег был не серией толчков и грузных приземлений, а — не хочу впадать тут в излишнюю поэтику — полетом. Я чувствовал, как мое тело рвется вперед с естественной легкостью и стремительностью хищника, как будто всегда было рассчитано на то, чтобы испытывать такие ощущения. Не знаю, что это вдруг на меня нашло, хотя подозреваю, что причиной всему был адреналин, выплеснувшийся в мой организм благодаря стрессу. Я мчался по парку Колд-Спринг сквозь сырость и холод, по дорожке, которая огибает парк по периметру, перепрыгивая на ходу через корни деревьев и камни, перескакивая озерца дождевой воды и островки хлюпающей грязи, которыми парк изобилует весной. И мне было так хорошо, что я даже пролетел мимо того места, где обычно выхожу из парка, и углубился чуть дальше в лес, в переднюю часть парка. И все это со смутным намерением, тенью плана в голове, с убеждением, стремительно перерастающим в уверенность, что Бена Рифкина убил Леонард Патц. В результате выбежал на парковку перед жилым комплексом «Виндзор».Какое-то время просто бродил по парковке. У меня не было ни малейшего понятия о том, где именно расположена квартира Патца. Здания представляли собой прямоугольные коробки из красного кирпича в три этажа высотой.Я отыскал автомобиль Патца, ржавый «форд-проуб» сливового цвета, выпущенный где-то в конце девяностых, чье описание помнил из досье Патца в числе прочих сведений, что начал собирать Пол Даффи. Это была именно такая машина, которую должен был водить растлитель малолетних. Автомобильное воплощение педофила — это сливовый «форд-проуб», выпущенный в конце девяностых годов. Едва ли можно было бы вообразить машину, которая подходила бы ему больше. Оставалось разве что прицепить к антенне флаг с надписью «Люблю мальчиков». Патц, впрочем, украсил свой педомобиль разнообразными обезоруживающими надписями: изготовленным на заказ именным номерным знаком «Учу ребятишек» и наклейками «Ред Сокс» и Всемирного фонда дикой природы с логотипом в виде милой черно-белой панды. Обе дверцы были заперты. Я заглянул в окошко с водительской стороны. Салон изнутри был хотя и обшарпанным, но безукоризненно чистым.На домофоне сбоку от двери ближнего от парковки дома обнаружил кнопку с надписью «Патц, Л.».Жилой комплекс потихоньку начинал просыпаться. Жильцы выползали из домов и садились в машины или пешком шли в «Данкин Донатс», расположенный чуть дальше по улице. Большинство — в деловых костюмах. Одна женщина, выходившая из дома Патца, любезно придержала для меня открытую дверь — в престижных пригородах для сталкера нет лучшего способа замаскироваться, чем изобразить из себя чисто выбритого белого мужчину в одежде для бега, — но я с признательным выражением лица покачал головой. Что я стал бы делать в доме? Постучался бы к Патцу в дверь? Нет уж. Пока что было слишком рано.Тогда в моей голове еще только зарождалась идея, что Джонатан действует уж очень нерешительно. Его мышление — это мышление адвоката защиты, которого вполне устраивает предоставить стороне обвинения нести бремя доказывания, а потом обойти его на перекрестке, пробить в версии Лоджудиса пару-тройку брешей, а далее — апеллировать к жюри тем, что да, действительно имеются кое-какие улики, которые указывают на Джейкоба, но их недостаточно. Я же всегда предпочитал нападение. По правде говоря, я сильно недооценивал Джонатана. Но я знал, и он, вне всяких сомнений, тоже, что более выигрышная стратегия — это подкинуть присяжным альтернативную версию. Они наверняка зададутся вопросом: если Джейкоб не убивал, то кто же тогда убил? Необходимо было предложить им историю, которая удовлетворила бы этот интерес. Мы, люди, гораздо легче клюем на истории, нежели на абстрактные концепции вроде бремени доказывания и презумпции невиновности. Мы всего лишь примитивные существа в поисках увлекательных историй, и с древнейших времен в нашей природе ничего не изменилось. Нашей историей должен был стать Патц. Я отдаю себе отчет в том, что это звучит расчетливо и бесчестно, как будто победа на суде была всего лишь вопросом выбора верной тактики, так что позвольте мне добавить, что в данном случае эта контрверсия оказалась правдой: Бена Рифкина действительно убил Патц. Я знал это. Дело оставалось лишь за тем, чтобы заставить присяжных увидеть правду. Это было все, чего я хотел в отношении Патца: основываясь на уликах, выстроить правильную версию, как я делал всегда. Вы скажете, что я слишком много протестую, пытаюсь представить себя в выгодном свете — защищаю свою версию перед присяжными. Что ж, должен признать наличие изъяна умозаключения «это сделал Патц, потому что Джейкоб этого не делал». Но тогда это не было для меня очевидно. Я — отец Джейкоба. И в итоге оказался прав, подозревая Патца.Глава 12ОткровенияИдея привлечь к делу психиатра принадлежала Джонатану. Оценка дееспособности и объема уголовной ответственности — это стандартная процедура, убеждал он нас. Однако беглый поиск в Интернете показал, что психиатр, которого он выбрал, была крупным специалистом в области вопросов влияния генетической наследственности на поведение. Вопреки собственным словам об абсурдности «гена убийцы», Джонатан готовился в случае необходимости встретить проблему во всеоружии. Я же был убежден, что, какова бы ни была научная ценность этой теории, Лоджудису никогда не позволят выступить с подобной аргументацией перед присяжными. Этот довод представлял собой прилизанную наукообразную версию старого процессуального фокуса, который юристы называют «ссылкой на наклонности»: если обвиняемый имеет обыкновение делать подобные вещи, значит он, скорее всего, это и сделал, даже если обвинение не может этого доказать. Все просто: допустим, обвиняемый специализируется на ограблении банков; ограблен некий банк — мы все знаем, кто приложил к этому руку. Это такой способ для обвинения подтолкнуть присяжных в нужном направлении, несмотря на неубедительность доводов. Ни с одним судьей этот номер у Лоджудиса не прошел бы. Немаловажно и то, что наука о генетически обусловленном поведении просто еще не была развита настолько, чтобы ее приняли в суде. Это новая область, а закон намеренно отстает от науки. Суды не могут позволить себе допускать ошибки, полагаясь на передовые научные теории, которые еще не подтвердились. Я не винил Джонатана за то, что он готовился оспаривать теорию «гена убийцы». В нашем деле лучше перебдеть, чем недобдеть. Адвокату необходимо быть готовым ко всему, даже к крохотному шансу того, что судья может принять довод о гене убийцы. Меня беспокоило то, что он не спешил посвящать меня в свои замыслы. Джонатан мне не доверял. Я-то воображал, что мы с ним будем действовать как одна команда, собратья по юридическому цеху, коллеги. Оказалось же, что для Джонатана я всего лишь клиент, хуже того — клиент непредсказуемый и ненадежный, которого следует держать в неведении.Наши встречи с психиатром проходили на территории больницы Маклина — психиатрической клиники, где работала доктор Элизабет Фогель. Мы встречались в голом, без единой книги, кабинете. Из мебели в нем было всего несколько кресел да пара низеньких столиков. По стенам развешены африканские маски.Доктор Фогель оказалась крупной женщиной, но при этом отнюдь не пухлой; в ней не было ни капли бледной мягкости человека, принадлежащего к академической среде, хотя она к ней принадлежала. (Кроме больницы Маклина, она преподавала и занималась исследовательской работой еще и на медицинском факультете в Гарварде.) Впечатление массивности она производила скорее благодаря широким плечам и крупной, несколько угловатой голове. Кожа у нее была оливковая и, хотя на дворе стоял еще только май, уже очень загорелая. Волосы, почти полностью успевшие поседеть, коротко подстрижены. Никакой косметики. В смуглой мочке уха сверкало созвездие из трех бриллиантовых сережек-гвоздиков. Я легко мог представить, как она каждые выходные отправляется в пеший поход куда-нибудь по опаленным солнцем горным тропам или сражается с волнами в заливе Кейп-Код. Она была величиной и в смысле научного веса, что лишь добавляло ей внушительности. Для меня так и осталось загадкой, почему такая женщина вдруг выбрала для себя скромную, требующую терпения работу психиатра. Ее манера держаться наводила на мысль о том, что ее раздражают глупости, которых за свою жизнь наверняка выслушала очень немало. Вместо того чтобы сидеть и молча кивать, как полагается психиатрам, она всем телом подавалась вперед, склонив голову набок, как будто хотела как можно лучше тебя слышать или жаждала хорошего откровенного разговора, настоящей истории.Лори выкладывала ей все без утайки, взахлеб. В этой матери-земле она чувствовала естественную союзницу, эксперта, способного разъяснить ей проблемы Джейкоба. Как будто доктор была на нашей стороне. В этих долгих обменах вопросами-ответами Лори пыталась воспользоваться знаниями доктора Фогель. Она допытывалась у нее: как понять Джейкоба? Как ему помочь? Лори не знала терминологии, не обладала специальным теоретическим багажом. Она хотела выжать все это из доктора Фогель. И то ли не отдавала себе отчета, то ли просто не считала сколько-нибудь важным, что доктор Фогель занята примерно тем же в отношении ее самой. Не поймите меня превратно, я ни в чем не виню Лори. Она любила сына и верила в психиатрию, в силу говорильни. И разумеется, была не в себе. Напряжение нескольких недель жизни под дамокловым мечом предъявленного Джейкобу обвинения уже начинало сказываться, и возможность излить душу перед благодарным слушателем вроде доктора Фогель в этих обстоятельствах очень подкупала. И тем не менее я не мог позволить себе сидеть сложа руки и смотреть на это. Лори была полна такой решимости помочь Джейкобу, что едва не подвела его под монастырь.На самой первой встрече с психиатром Лори сделала довольно пугающее признание:— Когда Джейкоб был малышом, я по одному только звуку того, как он ползет, могла определить, что он в скандальном настроении. Не сомневаюсь, это звучит странно, но это правда. Он еще только спешил по коридору на четвереньках, а я уже все понимала.— Что именно вы понимали?— Что сейчас мне мало не покажется. Сейчас он мне устроит. Будет швыряться игрушками и кричать. И я ничего не могла с ним поделать. Просто сажала его в кроватку или в манеж и уходила. Там он кричал и бился до тех пор, пока не успокаивался.— Лори, разве не все малыши кричат и бьются?— Не так. Не так.— Да ну, ерунда, — вмешался я. — Все младенцы кричат.— Энди, — вкрадчиво заметила доктор, — дайте вашей жене высказаться. Потом будет ваша очередь. Лори, продолжайте.— Да, Лори, продолжай. Расскажи ей, как Джейкоб отрывал крылья мухам.— Извините его, доктор. Он не верит во все это — в честный разговор о сокровенных вещах.— Неправда. Я верю.— Почему тогда ты никогда этого не делаешь?— Это талант, которым я не обладаю.— Разговаривать?— Жаловаться.— Нет, Энди, это называется разговаривать, а не жаловаться. И это навык, а не талант, ты прекрасно мог бы этому научиться, если бы хотел. Ведь в зале суда ты способен говорить часами.— Это разные вещи.— Потому что юристу не обязательно быть честным?— Нет, просто разные ситуации. Всему свое время и место.— Господи, Энди, мы находимся в кабинете психиатра. Если здесь не время и не место…— Да, но мы здесь ради Джейкоба, а не ради нас. Не ради тебя. Не забывай об этом.— Энди, я прекрасно помню, ради чего мы здесь. Не беспокойся. Я отлично знаю, ради чего мы тут.— Да? А послушать тебя, так и не скажешь.— Не надо читать мне нотаций.— Так, стоп, — вмешалась доктор Фогель. — Давайте-ка расставим все точки над «i». Энди, меня наняла сторона защиты. Я работаю на вас. Не стоит ничего от меня скрывать. Я на стороне Джейкоба. Мои выводы могут только помочь вашему сыну. Я передам мое заключение Джонатану, после чего вы сможете совместно решить, что с ним делать. Это целиком и полностью ваше решение.— А если мы решим отправить его в помойку?— Ради бога. Суть в том, что все наши разговоры здесь строго конфиденциальны. Нет никаких причин что-то от меня утаивать. У вас нет необходимости защищать своего сына, не в этом кабинете. Я всего лишь хочу знать о нем правду.Я скорчил кислую мину. Правда о Джейкобе. Кто мог утверждать, что знает, что это такое? Что вообще такое правда о ком бы то ни было?— Ладно, — продолжала доктор Фогель. — Лори, вы рассказывали мне о том, каким был Джейкоб в младенчестве. Мне хотелось бы узнать об этом поподробнее.— С тех пор как ему исполнилось два, от него стали страдать другие дети.Я пробуравил Лори взглядом. Она, казалось, пребывала в блаженном неведении относительно опасности излишней откровенности.Но жена в ответ лишь гневно сверкнула на меня глазами. Я не мог точно понять, что делается у нее в голове; с той самой ночи, когда я поведал ей мою тайную историю, мы практически не разговаривали. Между нами словно опустилась незримая шторка. Но она определенно была не расположена сейчас выслушивать адвокатские советы. Ей хотелось выговориться.— Произошло несколько таких случаев, — сообщила она. — Один раз в детском саду, когда Джейкоб бегал по горке, другой мальчик свалился с нее. Ему тогда пришлось накладывать швы. В другой раз девочка упала с лазалки и сломала руку. Еще как-то раз мальчик с нашей улицы катался на трехколесном велосипеде и решил съехать с пригорка. Ему тоже пришлось накладывать швы. Он сказал, что Джейки толкнул его.— И как часто происходили подобные вещи?— Где-то раз в год или около того. Воспитатели в детском саду все время говорили нам, что стоит им только отвернуться, как он уже кого-то обижает. Я до смерти боялась, что его выгонят из садика. И что бы мы тогда стали делать? Я в то время еще работала, преподавала, без сада нам было не обойтись. В другие сады — жуткие очереди. Если бы Джейкоба исключили, мне пришлось бы уйти с работы. Мы тогда даже встали в очередь на другой детский сад, на всякий случай.— Боже мой, Лори, ему было четыре года! Это было давным-давно! Зачем сейчас об этом говорить?— Энди, если вы постоянно будете затыкать вашей жене рот, у нас ничего не выйдет.— Но в то время, о котором она говорит, Джейкобу было четыре года. Четыре!— Энди, я понимаю, что вами движет. Но, пожалуйста, дайте ей закончить, а потом будет и ваша очередь. Так, ладно. Лори, мне любопытно: а как к нему относились другие дети в детском саду?— Э-э-э… насчет детей даже и не знаю. У него в саду почти не было друзей, так что, видимо, дети не слишком его любили.— А родители?— Уверена, они не хотели, чтобы их дети оставались с ним наедине. Но мне в лицо никто из матерей никогда ничего не говорил. Мы все были для этого слишком хорошо воспитаны. Мы не критиковали чужих детей. Воспитанные люди так не делают, разве что за глаза.— А вы, Лори? Что вы сами думали о поведении Джейкоба?— Я понимала, что Джейкоб — непростой ребенок. Отдавала себе в этом отчет. Видела, что у него есть определенные проблемы в поведении. Он был непослушным, немного своенравным, немного агрессивным. Чуточку.— Он обижал других детей?— Нет. Не совсем. Он просто не думал о других детях, о том, что они чувствуют.— Он был вспыльчивым?— Нет.— Злым?— Злым… Нет, слово «злой» тут тоже не подходит. Скорее он… не знаю даже, как это правильно объяснить. Он просто как будто не мог представить себе, что почувствуют другие дети, если он, к примеру, толкнет их. Джейки скорее… неуправляемый. Да, наверное, так будет точнее всего: он был неуправляемым. Но многие мальчики так себя ведут. Мы тогда так об этом и говорили: «Многие мальчики в этом возрасте так себя ведут. Это просто такой период. Со временем Джейкоб это перерастет». Мы так к этому относились. Я, конечно, была в ужасе, когда из-за него страдали другие дети, но что я могла сделать? Что мы могли сделать?— А что вы делали, Лори? Вы пытались обращаться за помощью к специалистам?— О, мы без конца об этом говорили, Энди и я. Энди всегда твердил мне, чтобы я не переживала. Я спросила об этом нашего педиатра, и он сказал мне то же самое: «Не переживайте, Джейк еще совсем малыш, это пройдет». В конце концов уже просто перестала понимать, нормальная я или нет, стала казаться себе одной из тех сумасшедших нервных мамаш, которые вечно трясутся над своими детьми, устраивают трагедию из-за каждой царапины и… и маниакально выискивают везде потенциальные аллергены. А тут еще и Энди с педиатром, которые в два голоса твердят мне: «Это пройдет, это пройдет».— Лори, но ведь это действительно прошло. Ты зря переживала. Педиатр был прав.— Да? Дорогой, а ты, случайно, не забыл, где мы находимся? Ты просто не желаешь смотреть правде в глаза.— Какой правде?— Что, вероятно, Джейкобу нужна была помощь. Возможно, это наша вина. Мы должны были что-то сделать.— Что сделать? И что бы тогда было?Она обреченно поникла. Воспоминания об этих происшествиях из раннего детства Джейкоба не давали ей покоя, словно мимолетно промелькнувший перед глазами и скрывшийся под водой акулий плавник. Это было какое-то помешательство.— Лори, на что ты намекаешь? Речь идет о нашем сыне.— Ни на что я не намекаю. Не надо превращать все в соревнование, кто больше его любит, или в… в препирательство. Я просто думаю о том, что мы тогда делали. Ну, то есть я не знаю, что было бы правильно, и понятия не имею, что надо было делать. Может быть, Джейку нужно было медикаментозное лечение. Или психолог. Я не знаю. Но не могу выбросить из головы мысль, что мы наделали ошибок. Наверняка же наделали. Мы так старались, мы действовали из самых лучших побуждений. И не заслужили всего этого. Мы хорошие и ответственные люди. Понимаешь? Делали все правильно. Мы не были слишком молодыми. Мы не торопились. Наоборот, едва не затянули с этим; мне было тридцать шесть, когда у нас родился Джейкоб. Мы не были богатыми, но оба много работали, поэтому у нас было достаточно денег, чтобы дать ребенку все необходимое. Все делали правильно, и тем не менее мы здесь. Это несправедливо. — Она покачала головой и пробормотала: — Это несправедливо. — Рука Лори лежала рядом со мной на подлокотнике кресла. Наверное, надо было положить на нее свою, чтобы утешить ее, но, пока я собирался, она уже убрала ладонь с подлокотника и судорожно сцепила руки на животе. — Я оглядываюсь на нас тогдашних и понимаю, что мы оказались к этому не готовы. В общем-то, наверное, никто и не бывает готов, правда? Мы были детьми. Не важно, сколько нам было лет, мы все равно были детьми. Бестолковыми и до смерти напуганными, как и все свежеиспеченные родители. И, не знаю, наверное, мы наделали ошибок.— Лори, каких еще ошибок? Ну, честное слово. Не делай из мухи слона. Все было совсем не так плохо. Ну да, Джейкоб был немного своенравным и драчливым. Неужели стоит разводить из-за этого драму? Он был совсем малышом! Если кто-то рядом с ним и получал травмы, то это потому, что четырехлеткам это свойственно. Они везде носятся и всюду лезут, поэтому падают и на все натыкаются. Они падают с горок, они падают с велосипедов. Такое с ними случается. Они как пьяницы. К тому же педиатр был прав: Джейкоб в итоге все это перерос. Все это прекратилось, как только он стал старше. Ты ешь себя поедом, но тебе не в чем себя винить. Мы не сделали ничего плохого.— Ты всегда так говорил. И никогда не хотел признавать, что что-то не так. А может, просто не видел этого. Ну, то есть я ни в чем тебя не обвиняю. Это не твоя вина. Теперь я это понимаю. Понимаю, что ты переживал, что, должно быть, творилось у тебя внутри.— Ох, это тут вообще ни при чем.— Энди, это не могло не отравлять тебе жизнь.— Не отравляло. Никогда. Честное слово.— Ладно, как скажешь. Но ты должен обдумать вероятность того, что ты не воспринимаешь Джейкоба объективно. Твое мнение нельзя брать в расчет. Доктор Фогель должна это знать.— Мое мнение нельзя брать в расчет?— Нет, нельзя.Доктор Фогель внимательно наблюдала за нами, не произнося ни слова. Она, разумеется, была в курсе моей семейной истории. Это была та причина, по которой мы наняли ее, эксперта по генетической испорченности. И тем не менее эта тема смущала меня. Я пристыженно умолк.— Лори, это правда? — спросила психиатр. — С возрастом поведение Джейкоба улучшилось?— Да, в некоторых отношениях. Ну, то есть оно определенно стало лучше. Дети вокруг него перестали получать травмы. Но он по-прежнему плохо себя вел.— Что именно он делал?— Ну, он воровал. Всегда, на протяжении всего своего детства. Из магазинов, из аптек, даже из библиотеки. И у меня тоже. Он таскал деньги у меня из сумочки. Пару раз я поймала его с поличным, когда он был маленьким. Я говорила с ним об этом, но все было как об стену горох. И что я должна была сделать? Отрезать ему руки?— Это совершенно несправедливо, — возмутился я. — Ты несправедлива к Джейкобу.— Почему? Я просто честно обо всем рассказываю.— Нет, ты честно рассказываешь о своих переживаниях, потому что Джейкоб попал в беду, а ты считаешь себя каким-то образом ответственной за это, поэтому пытаешься приписать ему задним числом все эти ужасы, которых на самом деле не было. Ну, честное слово, таскал он деньги у тебя из сумочки, и что теперь? Ты создаешь у доктора искаженную картину. Мы здесь для того, чтобы говорить об обстоятельствах дела Джейкоба.— И что?— И какое отношение воровство имеет к убийству? Ну, стащил он когда-то шоколадку, ручку или еще что-то из магазина, и что? Какое отношение это имеет к тому, что Бена Рифкина зарезали? Ты валишь все в одну кучу, как будто мелкое воровство и зверское убийство — это одно и то же. А это не так.— Я думаю, то, что описывает Лори, — это тенденция к систематическому нарушению правил. Она намекает на то, что Джейкоб по какой-то причине не способен удерживать себя в рамках приемлемого поведения.— Нет. Это уже социопатия.— Нет.— То, что вы описываете…— Нет.— …это уже социопатия. Вы что хотите сказать? Что Джейкоб — социопат?— Нет. — Доктор Фогель вскинула обе ладони. — Энди, я этого не говорила. Этого слова я не произносила. Я сейчас просто пытаюсь составить себе полное представление о Джейкобе. Ни к каким заключениям я пока что еще не пришла. Я — чистый лист.— Думаю, у Джейкоба есть проблемы. И ему, возможно, нужна помощь, — очень печально и серьезно заявила Лори.Я покачал головой.— Энди, он наш сын. Заботиться о нем — наша обязанность.— Я именно это и пытаюсь делать, — сказал я.Глаза Лори блеснули, но слез в них не было. Они все были уже выплаканы. Это была мысль, которая уже давно зрела внутри ее, которую она обдумывала со всех сторон и в конце концов пришла к этому ужасному заключению. «Думаю, у Джейкоба, есть проблемы».— Лори, у вас есть какие-то сомнения в невиновности Джейкоба? — с вкрадчивым сочувствием поинтересовалась доктор Фогель.Лори утерла глаза и распрямила спину:— Нет!— Вы так говорите, как будто они у вас есть.— Нет.— Вы уверены?— Да. Он не способен на такое. Мать знает своего ребенка. Джейкоб на такое не способен.Психиатр кивнула, принимая ее слова, пусть сама и не особо в это верила. Даже если не очень верила в то, что Лори сама в этом убеждена.— Доктор, если вы не против, можно задать вам один вопрос? Вы лично считаете, что я где-то допустила ошибку? Может, я упустила какие-то тревожные звоночки? Было что-то такое, что я должна была сделать, будь я лучшей матерью?Врач на миг заколебалась. На стене над ее головой в немом крике застыли с раззявленными ртами две африканские маски.— Нет, Лори. Я вовсе не думаю, что вы сделали что-то неправильно. По правде говоря, я считаю, что вам нужно перестать изводить себя. Если и были какие-то тревожные звоночки, что-то такое, что позволило бы предсказать будущие неприятности вашего сына, не вижу, каким образом сколь угодно хороший родитель мог бы их распознать, во всяком случае основываясь на том, что вы мне до сих пор рассказывали. Многие дети имеют проблемы того же рода, что были у Джейкоба, и это ровным счетом ничего не значит.— Я старалась как могла.— Вы прекрасная мать. Не казните себя так. Тут Энди прав: что такого вы описали? Вы поступали точно так же, как на вашем месте поступила бы любая другая мать. Вы делали для своего ребенка все, что могли. Большего никто и просить не может.Лори сидела с высоко поднятой головой, но от нее исходило ощущение какой-то прямо-таки осязаемой хрупкости. Казалось, по ней вот-вот начнет разбегаться паутинка крохотных трещинок. Доктор Фогель, судя по всему, тоже улавливала эту внутреннюю надломленность, но она отдавала себе отчет в том, насколько недавно это появилось. Нужно было знать Лори по-настоящему и любить ее, чтобы полностью понимать, что происходит. Когда-то моя жена читала каждую свободную минуту, даже в ванной, когда чистила зубы, держа зубную щетку в правой руке, а книжку — в левой. Теперь же она не притрагивалась к книгам: не было ни сил сконцентрироваться, ни интереса. Раньше она обладала такой способностью сосредотачиваться на том, с кем в данный момент разговаривала, что собеседник начинал себя чувствовать самым очаровательным человеком на свете; теперь же ее взгляд блуждал и она сама казалась отсутствующей. Одежда, прическа, макияж — все это было немного не таким, немного не подходящим друг к другу, немного неряшливым. То качество, которое она всегда излучала, как солнечный свет, — ее юношеский, бьющий через край оптимизм — померкло. Но, разумеется, для того, чтобы увидеть то, что Лори утратила, надо было знать ее такой, какой она была прежде. Из всех присутствующих в кабинете я один понимал, что с ней происходит.И тем не менее она отнюдь не намерена была сдаваться.— Я старалась как могла, — объявила она с внезапной неубедительной решимостью.— Лори, расскажите мне о Джейкобе нынешнем. Какой он?— Гм. — При мысли о сыне она улыбнулась. — Он очень умный. Очень забавный, очень обаятельный. Красавец. — При слове «красавец» она даже слегка зарделась. Материнская любовь — это ведь тоже любовь. — Интересуется компьютерами, любит всякие гаджеты, видеоигры, музыку. Много читает.— Вспыльчивость или случаи насилия?— Нет.— Вы говорили, что у Джейкоба в саду были проблемы с поведением.— Они прекратились, как только он пошел в подготовительную группу.— Я просто интересуюсь, дает ли он вам по-прежнему поводы для беспокойства. В его поведении есть какие-то моменты, которые вас настораживают или тревожат?— Доктор, она же уже сказала «нет».— Я просто уточняю.— Энди, все в порядке. Нет, у Джейкоба больше никогда не случалось вспышек ярости. Порой мне даже хочется, чтобы он поактивнее выражал свои эмоции. С ним бывает очень трудно общаться. Никогда не знаешь, что творится у него внутри. Он не слишком разговорчив. У него часто бывают приступы мрачности. Он махровый интроверт. Не просто необщительный; я имею в виду, что все его чувства, вся его энергия обращены внутрь его самого. Очень отстраненный, очень замкнутый. Джейк не горит, а тлеет, если можно так выразиться. Но нет, у него не бывает вспышек ярости.— А у него есть какие-то другие способы выразить себя? Музыка, друзья, спорт, клубы, еще что-нибудь?— Нет. Он совсем не тусовщик. И у него почти нет друзей. Дерек, ну, может, еще парочка.— А девушки?— Для этого он еще слишком маленький.— По-вашему, слишком маленький?— А по-вашему, нет?Доктор Фогель пожала плечами.— В общем, он не злой. Джейк может быть очень резким, едким, саркастичным. Он циник. Ему всего четырнадцать, а он уже циник! А ведь не успел пожить достаточно, чтобы стать циником, правда? Он не заслужил права быть циничным. Хотя, конечно, это, возможно, всего лишь поза. Нынешние дети все такие. Строят из себя умудренных жизнью нигилистов.— Из вашего описания складывается впечатление, что это не самые приятные качества.— В самом деле? Я не хотела, чтобы это так прозвучало. Думаю, у Джейкоба просто сложный характер. Он мрачный. Понимаете, ему нравится изображать из себя такого сердитого мальчика, которого совершенно никто не понимает.Это было уже слишком.— Лори, да хватит уже, — не выдержал я. — «Сердитого мальчика, которого совершенно никто не понимает»! Да ровно то же самое можно сказать про любого тинейджера! Под это описание подходит каждый первый подросток! Это не характер, это штрихкод!— Наверное. — Лори склонила голову. — Не знаю. Я всегда думала, что Джейкобу, возможно, нужен психолог.— Ты никогда не говорила, что ему нужен психолог!— Я и не утверждаю, что говорила это. Я сказала, что думала, не стоит ли отвести его к психологу, просто чтобы у него было с кем поговорить.— Энди! — рявкнула доктор Фогель.— Я не могу сидеть и молчать в тряпочку!— А вы постарайтесь. Мы здесь для того, чтобы выслушать и поддержать друг друга, а не спорить.— Послушайте, — раздраженно бросил я, — всему есть предел. Весь этот разговор строится на посылке, что Джейкобу есть за что отвечать, за что объясняться. Но это не так. Произошла ужасная вещь. Ужасная. Но это не наша вина. И уж определенно не вина Джейка. Вы знаете, я сижу здесь, слушаю это все и думаю: что мы вообще тут обсуждаем? Джейкоб не имеет никакого отношения к убийству Бена Рифкина, совершенно никакого, однако же мы все тут сидим и разговариваем о Джейке, как будто он какой-то псих или чудовище или еще что-нибудь в этом роде. Он не такой. Он самый обычный ребенок. У него, как у любого другого ребенка, есть свои недостатки, но к убийству он никакого отношения не имеет. Простите меня, но кто-то должен вступиться за Джейкоба.Доктор Фогель поинтересовалась:— Энди, а что вы, оглядываясь назад, думаете о всех тех детях, которые получали травмы в присутствии Джейкоба? Падали с горок и летали с велосипедов? Что это было, по-вашему? Невезение? Неудачное стечение обстоятельств? Что вы об этом думаете?— У Джейкоба была масса энергии; он слишком активно играл. Я признаю это. В детстве нам приходилось с ним нелегко. Но ничего более! Ну, то есть это все было еще до того, как Джейк пошел в детский сад. В детский сад!— А вспышки гнева? Вы не считаете, что у Джейкоба были проблемы с самоконтролем?— Нет, не считаю. Все люди время от времени злятся. Это не проблема.— У меня тут в досье написано, что Джейкоб пробил кулаком дыру в стене своей спальни. Вам пришлось вызывать штукатура. Это произошло не далее как прошлой осенью. Это правда?— Да, но… откуда это у вас?— От Джонатана.— Это предназначалось исключительно для защиты Джейкоба в суде!— Мы здесь именно этим и заняты. Разрабатываем стратегию его защиты. Так это правда? Он действительно пробил дыру в стене?— Да. И что?— Люди обычно не пробивают дыры в стенах, разве нет?— Ну, вообще-то, иногда пробивают.— И вы тоже?Глубокий вдох.— Нет.— Лори считает, что у вас может быть что-то вроде слепого пятна в области возможной склонности Джейкоба к… к насилию. Что вы об этом думаете?— Она считает, что я отрицаю очевидное.— А вы его отрицаете?Я меланхолично покачал головой, точно конь в тесном стойле:— Нет. Все обстоит с точностью до наоборот. Я сверхбдительно отношусь к подобным вещам, сверхнастороженно. Ну, вы же в курсе моей семейной истории. Всю свою жизнь я… — Глубокий вдох. — Ну, слушайте, когда страдают дети, это всегда вызывает обеспокоенность; даже если это происходит по чистой случайности, никто не хочет повторения. И ты всегда волнуешься, когда твой собственный ребенок ведет себя… не лучшим образом. Так что да, я был в курсе всех этих происшествий и был обеспокоен. Но я знал Джейкоба, знал моего сына, и любил его, и верил в него. И до сих пор верю. Я на его стороне.— Мы все на его стороне. Это просто нечестно! Я тоже его люблю. Это тут совершенно ни при чем!— Лори, я никогда и не утверждал, что ты его не любишь. Ты хоть раз от меня это слышала?— Нет, но ты вечно твердишь: «Я люблю его». Разумеется, ты его любишь. Мы оба его любим. Я всего лишь хочу сказать, что можно любить своего ребенка и при этом видеть его недостатки. Мы должны видеть его недостатки, в противном случае как мы ему поможем?— Лори, так ты когда-нибудь слышала, чтобы я говорил, что ты его не любишь, или ты этого не слышала?— Энди, я совершенно не это говорю! Ты меня не слушаешь!— Я слушаю! Просто я не согласен с тобой. Ты тут на ровном месте пытаешься представить Джейкоба вспыльчивым, мрачным и опасным, а я с этим абсолютно не согласен. Но если я пытаюсь выразить свое несогласие, ты говоришь, что я нечестен. Или ненадежен. Ты называешь меня лжецом.— Я не называла тебя лжецом! Я никогда тебя так не называла!— Ну да, это слово ты не произносила.— Энди, на тебя никто не нападает. Что плохого в том, чтобы признать, что твоему сыну требуется небольшая помощь? Это ничего о тебе не говорит.Это высказывание меня задело. Потому что Лори, разумеется, говорила обо мне. Все это было исключительно из-за меня. Я был той единственной причиной, по которой она считала, что наш сын может представлять опасность. Не будь он Барбером, никому и в голову не пришло бы по косточкам разбирать его детство в поисках возможных признаков будущих проблем.Но я промолчал. В споре не было никакого толку. Когда ты Барбер, крыть тебе нечем.— Ладно, пожалуй, на сегодня на этом стоит и остановиться, — осторожно произнесла доктор Фогель. — Не уверена, что продолжать дальше будет продуктивно. Я отдаю себе отчет в том, что вам обоим нелегко. И тем не менее мы продвинулись. На следующей неделе продолжим.Я принялся разглядывать собственные колени, лишь бы только не смотреть Лори в глаза, потому что мне было стыдно, хотя за что именно, и сам не очень понимал.— Позвольте мне напоследок задать вам обоим один вопрос. Возможно, он позволит нам расстаться на более оптимистической ноте. Итак, давайте представим, что это дело осталось позади. Прошло несколько месяцев, дело прекращено, Джейкоб волен идти куда захочет и делать все, что ему вздумается. Как будто обвинения никогда и не было. Никаких подозрений, никакого темного прошлого, ничего. Так вот, представим, что это произошло. Каким в этом случае вам видится будущее вашего сына через десять лет? Лори?— Ну… Не могу заглядывать так далеко вперед. Я сейчас живу одним днем, понимаете? Десять лет — это… это так много, что сложно даже себе представить.— Конечно, я понимаю. Но вы все-таки попытайтесь, просто в качестве мысленного упражнения. Каким вам видится будущее вашего сына через десять лет?Лори задумалась. Потом покачала головой:— Не могу. Мне даже не хочется загадывать. Просто не могу представить себе ничего хорошего. Я думаю о ситуации Джейкоба постоянно, доктор, постоянно и не вижу, каким образом вся эта история может закончиться благополучно. Бедный Джейкоб. Я просто надеюсь, понимаете? Это все, на что меня хватает. И сейчас я не могу думать о времени, когда он станет взрослым, а нас уже не будет рядом. Даже не знаю, просто надеюсь, что с ним все будет в порядке.— И все?— И все.— Ну, ладно, а вы, Энди? Если бы этого дела не было, каким бы вам виделось будущее Джейкоба через десять лет?— Если его оправдают?— Совершенно верно.— Я вижу его счастливым.— Счастливым, так.— Может, рядом с кем-то, с женой, с которой он будет счастлив. Может, отцом. Отцом сына.Лори заерзала.— Но, главное, уже без всех этих подростковых заскоков. Без всей этой жалости к себе, без нарциссизма. Если у Джейкоба и есть слабость, то это отсутствие самодисциплины. Он… слишком к себе снисходителен. Ему недостает… не знаю, как это сказать… твердости характера.— Недостает для чего? — уточнила доктор Фогель.Лори с любопытством взглянула на меня.Думаю, ответ на этот вопрос прозвучал в голове каждого из нас, даже доктора Фогель: «чтобы быть Барбером».— Чтобы вырасти, — промямлил я. — Чтобы повзрослеть.— Как вы?— Нет. Не как я. Джейк должен идти своим путем, я понимаю это. Я не один из этих папаш.Я поставил локти на колени, как будто пытаясь протиснуться сквозь узкий коридор.— У Джейкоба отсутствует самодисциплина, которой обладали в детстве вы?— Да, именно.— Почему ее наличие кажется вам таким важным? Для чего ему нужна твердость? Чтобы противостоять чему?Две женщины переглянулись, на долю секунды встретившись глазами. Они изучали меня вместе, понимая друг друга без слов. Изучая ненадежного меня, по определению Лори.— Жизни, — пробормотал я. — Джейкобу нужна твердость характера, чтобы противостоять жизни. Как и любому другому ребенку.Лори всем телом подалась вперед и взяла меня за руку.Глава 13179 днейПосле катастрофы, которой стал для нас арест Джейкоба, каждый день оказался проникнут напряженным ожиданием, и это было невыносимо. В нас поселилось постоянное глухое беспокойство. В каком-то смысле недели, последовавшие за арестом, были даже хуже, чем сам арест. Думаю, мы все считали дни. Суд над Джейкобом был назначен на 17 октября, и эта дата висела над нами дамокловым мечом. Казалось, будущее, которое мы раньше, как и все, мерили продолжительностью наших жизней, теперь имело четко обозначенный конец. Что будет после суда, не получалось представить. Всё — вся наша вселенная — заканчивало свое существование 17 октября. Нам оставалось лишь отсчитывать 179 дней. Это то, чего я не понимал, когда еще был как вы, когда со мной еще ничего не случилось: насколько легче переживать крупные события, чем подвешенное состояние между ними, отсутствие событий, ожидание. Драматические события вокруг ареста Джейкоба и предъявления ему обвинения в суде при всей их кошмарности промелькнули и остались позади. По-настоящему тяжело стало, когда на нас никто уже не смотрел, когда потянулись эти долгие 179 дней. Ничем не занятых дней в тихом доме, когда тревога безмолвно одолевала нас. Остро ощущающееся время, тяжесть утекающих минут, головокружительное, сумасшедшее ощущение, что дни одновременно тянутся слишком долго и летят слишком быстро. В конце концов мы уже с нетерпением ждали суда, потому что не могли больше выносить неизвестности. Это было как дежурство у постели умирающего.Однажды вечером в мае — это было на 28-й день после ареста, до суда оставался еще 151 день — мы все втроем сидели за ужином.Джейкоб был мрачен. Он редко отрывал глаза от тарелки. Жевал он шумно, как маленький ребенок, хлюпая и причмокивая, — эта привычка осталась у него с детства.— Я не понимаю, почему мы должны делать это все каждый вечер, — буркнул он угрюмо.— Что именно?— Ну, устраивать совместный ужин, как будто у нас гости или еще что-нибудь. Нас же в доме всего трое.Лори — не в первый уже раз — принялась объяснять:— На самом деле все очень просто. Это то, что делают все семьи. Они вместе садятся за стол и ужинают.— Но здесь же только мы.— И что?— И то, что ты каждый вечер тратишь кучу времени на готовку для трех человек. Потом мы садимся и минут за пятнадцать все это съедаем. А после нам приходится тратить еще большую кучу времени на то, чтобы все убрать, чего нам не пришлось бы делать, если бы ты каждый вечер не устраивала из этого целое представление.— Не преувеличивай. Не замечала, чтобы лично ты так уж усердно занимался уборкой.— Мам, дело не в этом. Это пустая трата времени. Можно было бы просто поесть пиццы или заказать навынос китайской еды, и тогда через пятнадцать минут мы все были бы свободны.— А я не хочу, чтобы через пятнадцать минут мы все были свободны. Я хочу насладиться ужином в кругу своей семьи.— И тебе в самом деле нравится тратить на это час времени каждый вечер?— Я предпочла бы два часа. Но час — это все же лучше, чем ничего.Она с улыбкой глотнула воды.— Мы никогда раньше не устраивали из ужина шоу.— А теперь устраиваем.— Мама, я знаю, зачем на самом деле ты это делаешь.— Да? И зачем же?— Чтобы я не впал в депрессию. Ты считаешь, что, если каждый день устраивать мне семейный ужин, мое дело просто улетучится.— Нет, я определенно так не считаю.— Это хорошо, потому что оно никуда не денется.— Я просто хочу, чтобы мы все могли хотя бы ненадолго о нем забыть. Всего на один час в день. Неужели это такое уж преступление с моей стороны?— Да! Потому что это не действует. От этого только хуже. Чем больше ты пытаешься делать вид, что все совершенно нормально, тем больше это напоминает мне о том, что все абсолютно не нормально. Ты только посмотри на все это! — Он взмахнул руками, имея в виду старомодный, в лучших традициях домашних ужинов, стол, который накрыла Лори: куриная запеканка с овощами, салат из зеленой фасоли, лимонад и массивная цилиндрическая свеча в качестве украшения в середине. — Это имитация нормальности.— Как гигантская креветка, — подал голос я.— Ч-ш-ш, Энди. Джейкоб, чего ты от меня хочешь? Я никогда раньше не была в такой ситуации. Что в твоем понимании должна делать в подобных обстоятельствах мама? Скажи мне, и я это сделаю.— Не знаю. Если ты хочешь, чтобы я не впадал в депрессию, корми меня колесами, а не… куриной запеканкой.— Боюсь, мои запасы колес временно иссякли.— Джейк, — произнес я, отрываясь от еды, — попроси у Дерека, может, он тебя снабдит.— Энди, очень смешно. Джейкоб, а тебе никогда не приходило в голову, что я каждый вечер готовлю ужин и не позволяю тебе есть ни перед телевизором, ни стоя на кухне прямо из пластикового контейнера, ни играть в компьютерные игры вместо ужина не ради тебя, а ради себя самой? Такое тебе в голову никогда не приходило? Мне все это тоже нелегко дается.— Потому что ты не веришь, что мне удастся отмазаться.— Нет.Зазвонил телефон.— А вот и да! Это же дураку понятно. Иначе ты не стала бы вести себя так, как будто у меня на счету каждый ужин.— Нет, Джейкоб. Это потому, что я хочу быть с семьей. В трудные времена семьи именно так и поступают. Они сплачиваются, поддерживают друг друга. Не все и не всегда делается ради тебя, представь себе. Мне иногда тоже нужна твоя поддержка.На мгновение повисло молчание. Отповедь Лори, казалось, ничуть не смутила Джейкоба с его зацикленным на себе подростковым нарциссизмом; он просто не нашелся с ходу, как ее отбрить.Телефон прозвонил снова.Лори бросила на Джейкоба взгляд, в котором явственно читалось «то-то же», — брови изогнуты, подбородок вскинут — и поднялась, чтобы подойти к телефону, торопясь снять трубку до четвертого звонка, на котором включался автоответчик.Джейкоб насторожился. С чего вдруг мама решила подойти к телефону? Наученные горьким опытом, мы уже давно перестали брать трубку. Джейкоб мог быть совершенно точно уверен, что звонят не ему. Все его друзья отвернулись от него. Да он и раньше-то практически не пользовался домашним телефоном. Считал этот способ связи навязчивым, неудобным, архаичным, неэффективным. Если кто-то из друзей хотел поговорить с Джейком, они просто писали ему сообщение или заходили на «Фейсбук». Новые технологии были удобнее, поскольку не требовали душевной близости. Печатать Джейку было проще, чем говорить.Я уже открыл рот сказать Лори, чтобы не брала трубку, но сдержался. Не буду портить вечер. Хотелось поддержать ее. Эти семейные ужины явно важны для Лори. Хотя Джейкоб был, в сущности, прав: она стремилась сохранить в нашей жизни как можно больше нормальности. Должно быть, именно поэтому и забыла об осторожности. Мы изо всех сил старались вести себя как нормальная семья, а нормальные семьи не боятся телефонных звонков.— Номер определился? — спросил я, надеясь, что это сработает как предостережение.— Нет. «Номер скрыт».Она подошла к телефону, который стоял на кухне, и сняла трубку. Из-за стола мы с Джейкобом отлично ее видели; она стояла к нам спиной.— Алло? — произнесла она и умолкла.В последующие несколько секунд ее плечи и спина разом поникли, как будто она слегка сдулась, пока слушала.— Лори? — позвал я.— Кто это говорит? — дрожащим голосом спросила она в трубку. — Откуда вы взяли этот номер?Снова молчание.— Никогда сюда больше не звоните. Вы меня слышали? Никогда не смейте больше сюда звонить.Я осторожно взял из ее руки трубку и положил ее на рычаг.— Энди, боже мой.— С тобой все в порядке?Она кивнула.Мы вернулись за стол и некоторое время сидели молча.Лори взяла вилку и отправила в рот едва различимый глазом кусок цыпленка. Лицо ее закаменело, тело по-прежнему напоминало сдутый шарик.— Что он тебе сказал? — просил Джейк.— Ешь давай, Джейкоб.Со своего места я не мог до нее дотянуться. Все, что мне оставалось, — это изобразить на лице встревоженное выражение.— Можно попробовать функцию «Набрать последний входящий», — предложил Джейкоб.— Давайте лучше спокойно поужинаем, — сказала Лори.Она отправила в рот еще один крошечный кусочек и принялась старательно его пережевывать, потом вдруг застыла, точно изваяние.— Лори?Она прочистила горло, пробормотала: «Прошу прощения» — и выскочила из-за стола.До суда оставался еще 151 день.Глава 14Вопросы— Расскажи мне о ноже, — попросил Джонатан.— Что вы хотите узнать? — уточнил Джейкоб.— Ну, прокурор будет утверждать, что ты купил его, потому что тебя травили в школе. Обвинение станет настаивать, что это твой мотив. Но ты сказал родителям, что купил его просто так.— Я не говорил, что купил его просто так. Я сказал, что купил его потому, что мне захотелось его купить.— Да, но почему тебе захотелось его купить?— А почему вам захотелось купить этот галстук? Неужели вы всё, что покупаете, покупаете с определенной целью?— Джейкоб, нож — это не совсем то же, что и галстук, ты не находишь?— Нет. Все это просто вещи. Наше общество так устроено: сначала ты тратишь всю свою жизнь на зарабатывание денег, чтобы потратить их на всякое барахло, а потом…— Его у тебя больше нет?— …а потом идешь и зарабатываешь еще денег, чтобы купить еще барахла…— Джейкоб, ножа больше у тебя нет?— Да. Папа его забрал.— Энди, нож у вас?— Нет. Его больше нет.— Вы от него избавились?— Это опасная вещь. Нечего такому ножу делать в руках у ребенка. Это не игрушка. На моем месте любой отец…— Энди, я ни в чем вас не обвиняю. Я просто пытаюсь воссоздать четкую картину происшедшего.— Простите. Да, я от него избавился.Джонатан кивнул, но никак мои слова не прокомментировал. Мы сидели за круглым дубовым столом в его кабинете — он единственный был достаточного размера, чтобы вместить всю нашу семью. Его молоденькая помощница Эллен тоже при этом присутствовала, старательно делая пометки в своем блокнотике. Мне вдруг подумалось, что она присутствует при разговоре в качестве свидетеля, чтобы при необходимости защитить Джонатана, а не ради того, чтобы помочь нам. Он вел протокол на тот случай, если вдруг возникнут разногласия с клиентами и зайдет спор о том, что ему говорили, а что нет.Лори наблюдала за происходящим, сложив руки на коленях. Ее собранность, когда-то такая естественная, теперь требовала от нее усилий. Она чуть меньше говорила, была чуть менее вовлечена в разработку всех этих юридических стратегий. Такое впечатление, что жена берегла энергию для того, чтобы просто держать себя в руках.Джейкоб дулся. Он ковырял дубовую столешницу ногтем, в своей дурацкой подростковой гордыне задетый за живое тем, что Джонатан не выказал никакого интереса к его соображениям относительно основ капитализма.Адвокат погладил бородку, поглощенный своими мыслями:— Но в тот день, когда был убит Бен Рифкин, нож был еще у тебя?— Да.— Он был у тебя при себе в парке в то утро?— Нет.— Он был у тебя при себе, когда ты выходил из дома?— Нет.— А где он был?— В ящике комода в моей комнате, как всегда.— Ты в этом уверен?— Да.— По дороге в школу было что-нибудь такое, что выбивалось бы из обычного порядка?— По дороге в школу? Нет.— Ты пошел в школу обычной дорогой? Через парк?— Да.— Значит, место, где убили Бена, находилось прямо на твоем привычном пути через парк?— Наверное. Я как-то никогда не думал об этом в таком ключе.— Перед тем как найти тело, ты видел или слышал в парке что-нибудь?— Нет. Я просто шел, и вдруг он там лежит.— Опиши его. Как он лежал, когда ты его увидел?— Просто лежал. Ну, на животе, на склоне, в куче листьев.— Листья были сухие или мокрые?— Мокрые.— Ты в этом уверен?— Вроде бы да.— Ты так думаешь? Или тебе так кажется?— Я не слишком хорошо это помню.— Так зачем тогда ты ответил на этот вопрос?— Сам не знаю.— А теперь отвечай на все вопросы абсолютно честно, хорошо? Если точный ответ «я не помню», то именно так и говори, понял?— Понял.— Значит, ты увидел тело, лежащее на земле. Кровь там была?— Я тогда ее не видел.— И что ты сделал, когда подошел к телу?— Ну, я стал его звать. «Бен, Бен. С тобой все в порядке?» Что-то в этом духе.— Значит, ты сразу же его узнал?— Ну да.— Каким образом? Если я не ошибаюсь, он лежал лицом вниз, головой под уклон, а ты смотрел на него сверху.— Ну, наверное, я просто узнал его по одежде, ну и по виду вообще.— По виду?— Ну да. По тому, как он выглядел.— Ты же мог видеть только подошвы его кроссовок.— Нет, я видел и остальное тоже. Я просто сразу понял, что это он, понимаете?— Ладно, значит, ты нашел тело и стал звать: «Бен, Бен». Что дальше?— Ну, он ничего не отвечал и не шевелился, поэтому я решил, что, наверное, сильно ударился, ну и стал спускаться, чтобы посмотреть, что с ним.— Ты звал на помощь?— Нет.— Почему? У тебя был мобильный телефон?— Да.— Значит, ты находишь жертву кровавого убийства, в кармане у тебя лежит телефон, но тебе не приходит в голову набрать девять один один?Джонатан тщательно следил за тем, чтобы все вопросы звучали заинтересованно, как будто он просто пытался прояснить для себя всю картину. Это был допрос, но не враждебный. Не неприкрыто враждебный.— Ты умеешь оказывать первую помощь?— Нет, я просто подумал, что сперва надо посмотреть, все ли с ним в порядке.— Тебе не приходило в голову, что произошло преступление?— Наверное, приходило, но я не был до конца уверен. Это мог быть и несчастный случай. Например, он мог упасть или что-нибудь в этом роде.— Упасть? Откуда? Почему?— Нипочему. Я просто сказал.— Значит, у тебя не было никакой причины считать, что он упал?— Нет. Вы все выворачиваете на свой лад.— Джейкоб, я лишь пытаюсь понять. Почему ты не позвал на помощь? Почему не позвонил отцу? Он юрист, работает в прокуратуре. Он подсказал бы тебе, как действуют в таких случаях.— Просто… не знаю, я просто не подумал. Все произошло так неожиданно. Я был, наверное, не готов к этому. Не знал, что надо делать.— Ну, ладно, и что произошло потом?— Я спустился по склону и присел рядом с ним.— Ты имеешь в виду, опустился на колени?— Наверное.— Прямо на мокрую листву?— Не помню. Может, я остался стоять.— Ты остался стоять. Значит, ты смотрел на него сверху, верно?— Нет. Я не очень помню. Теперь, когда вы так сказали, мне кажется, что я, наверное, опустился на одно колено.— Дерек видел тебя в школе через несколько минут после этого, и он ничего не говорил про то, что у тебя были грязные или мокрые брюки.— Наверное, тогда я стоял.— Ладно, стоял. Значит, ты стоишь над ним и смотришь на него сверху вниз. Что дальше?— Ну, я уже сказал, я вроде как перевернул его, чтобы посмотреть.— Перед этим ты что-то ему говорил?— Вроде нет.— Ты видишь своего товарища, который лежит ничком без сознания, и переворачиваешь его, ни слова ему не говоря?— Нет, то есть, наверное, я что-то говорил, я точно не помню.— Когда ты стоял над Беном там, внизу, тебе не бросилось в глаза ничего такого, что наводило бы на мысль о преступлении?— Нет.— По склону тянулся длинный кровавый след от ран Бена. Ты его не заметил?— Нет. Ну, то есть я распсиховался, понимаете?— Каким образом распсиховался? Что вообще это значит?— Не знаю. Ну, запаниковал.— Почему запаниковал? Ты же вроде как не понял, что произошло, не думал о преступлении. Ты решил, это мог быть несчастный случай.— Знаю, но он лежал там неподвижно. Мне стало страшно.— Когда Дерек увидел тебя несколько минут спустя, ты не психовал.— Нет, психовал. Я просто этого не выказывал. Психовал внутри.— Хорошо. Значит, ты стоишь над телом. Бен уже мертв. Он истек кровью из трех ран на груди, и по склону тянется кровавый след, который ведет к телу, но ты ни капли крови не видишь и понятия не имеешь, что произошло. И психуешь, но только внутри. Что дальше?— Такое впечатление, что вы мне не верите.— Джейкоб, позволь мне кое-что тебе сказать. Не имеет никакого значения, верю я тебе или нет. Я твой адвокат, а не твои мама с папой.— Все равно. Мне не очень нравится, как вы все это представляете. Это моя история, так ведь? А вы представляете все так, как будто я вру.Лори, которая все это время сидела молча, произнесла:— Пожалуйста, Джонатан, давайте прекратим. Извините. Давайте просто прекратим это. Вы донесли до нас свою точку зрения.Джонатан, смягчившись, умолк.— Ладно, Джейкоб, твоя мама права. Пожалуй, нам и в самом деле лучше на этом остановиться. Я не хотел тебя расстраивать. Но прошу подумать вот о чем. Вся эта твоя история могла казаться тебе вполне убедительной, когда ты рассказывал ее в своей голове, когда был один в своей комнате. Но на перекрестном допросе все выглядит совершенно иначе. И честное слово, то, что мы сейчас делаем здесь, — это детский лепет по сравнению с тем, что устроит тебе Нил Лоджудис, если ты выйдешь давать показания. Я на твоей стороне, а Лоджудис — нет. К тому же я славный малый, а Лоджудис — ну, в общем, он будет делать свое дело. Короче говоря, полагаю, ты намерен рассказать мне, что, наткнувшись на тело, лежащее ничком и истекающее кровью из трех ран в груди, ты каким-то образом умудрился подсунуть руку под тело так, что оставил один-единственный отпечаток на толстовке Бена с изнанки. При этом, когда ты вытащил руку из-под него, на ней не оказалось никаких следов крови. Несколько минут спустя ты появился в школе, и никто не заметил ничего подозрительного. Так вот, на месте присяжных что бы ты сказал о подобной истории?— Но это правда! Не подробности — с подробностями вы наврали. Он лежал не совсем ничком, и вокруг не было крови. Все совсем не так. Вы просто играете со мной в какие-то игры. Я говорю правду.— Джейкоб, мне жаль, что я тебя расстроил. Но я не играю ни в какие игры.— Клянусь Богом, это правда.— Ясно. Понимаю.— Нет. Вы пытаетесь выставить меня лжецом.Джонатан ничего не ответил. Для лжеца открыто бросить вызов усомнившемуся в его честности — это последняя возможность сохранить лицо. Но еще хуже было то, что в голосе Джейкоба я уловил пугающую нотку — то ли намек на угрозу, то ли признак того, что он до смерти напуган и вот-вот расплачется.— Джейк, все в порядке, — вмешался я. — Джонатан просто делает свое дело.— Я знаю, но он мне не верит!— Это не важно. Он будет твоим адвокатом независимо от того, верит он тебе или нет. Адвокаты — страшные люди.Я подмигнул Джейкобу.— А что будет на суде? Как я буду давать там показания?— Ты и не будешь их давать, — пообещал я. — Никаких показаний. Ты будешь сидеть за столом защиты, и единственное, для чего ты откроешь рот, — это чтобы сказать им «всего доброго», перед тем как вечером уйти домой.— Думаю, это разумная тактика, — вставил Джонатан.— Но каким образом тогда я расскажу мою историю?— Джейкоб, ты сам-то себя слышал? Лоджудис от твоих показаний камня на камне не оставит.— Но каким образом тогда мы изложим версию защиты?— Мы не обязаны ее излагать, — объяснил Джонатан. — Бремя доказывания лежит не на нас. Оно лежит на обвинении. Мы будем цепляться за нестыковки в версии обвинения, Джейкоб, пока она не развалится. Это наша тактика.— Папа?Я заколебался:— Джонатан, не уверен, что этого будет достаточно. Версию обвинения так просто не развалить. У Лоджудиса в распоряжении есть отпечаток пальца и свидетель, который утверждает, что у Джейкоба был нож. Нам придется пойти дальше. Нужно дать присяжным что-то взамен.— И что вы предлагаете мне сделать?— Думаю, что нам стоит попытаться представить им альтернативную версию.— Я с радостью. У вас есть какие-то предложения? Пока что, насколько я вижу, все улики указывают в одном направлении.— Как насчет Патца? Присяжные должны хотя бы услышать о нем. Дайте им настоящего убийцу.— Настоящего убийцу? О господи. Как мы это докажем?— Наймем детектива, пусть копает.— Копает под кого? Под Патца? Ничего там не накопаешь. Когда вы работали в прокуратуре, в вашем распоряжении была полиция штата, все местные отделения полиции, ФБР, ЦРУ, КГБ, НАСА.— У нас куда меньше возможностей, чем это представляют себе адвокаты.— Возможно. И тем не менее тогда их у вас было больше, чем сейчас, и вы так ничего и не обнаружили. Что такого способен сделать частный детектив, с чем не справились десятки полицейских?Крыть мне было нечем.— Послушайте, Энди, вы прекрасно знаете, что бремя доказывания лежит не на стороне защиты, но, по-моему, вы в это не вполне верите. Так это выглядит с другой стороны. Мы не выбираем себе клиентов и не можем взять и отказаться от дела, если улики не в нашу пользу. Вот это вот — наше дело. — Он махнул на разложенные перед ним на столе бумаги. — Какие карты нам выпали, с теми мы и играем. Другого выбора у нас нет.— Значит, нужно раздобыть где-нибудь новые карты.— Откуда?— Не знаю. Достать из рукава.— Насколько я вижу, — протянул Джонатан, — на вас рубашка с короткими рукавами.Глава 15Игра в детективаСара Гройль сидела в «Старбаксе» в «Ньютон-центре», уткнувшись в «макбук». При виде меня она оторвалась от компьютера и, наклонив голову сначала влево, затем вправо, вытащила из ушей наушники тем же движением, каким женщины снимают серьги. Потом, поморгав, устремила на меня сонный взгляд, выходя из интернет-транса.— Привет, Сара. Не помешал?— Нет, я просто… не знаю.— Могу я с тобой поговорить?— О чем?Я бросил на нее взгляд: «Смеешься?»— Если хочешь, можем пойти куда-нибудь в другое место.Она ответила не сразу. Столики стояли слишком близко, и люди делали вид, что не слушают, соблюдая неписаный этикет кофеен. Но тут обычная неловкость от необходимости вести разговор в близком соседстве с посторонними усугублялась дурной славой моей семьи и смущением самой Сары. Она стеснялась того, что ее могут увидеть в моем обществе. А возможно, еще и боялась меня, наслушавшись всего того, что о нас болтали. Поэтому и зависла, не в силах решить в условиях такого количества обстоятельств, которые необходимо было принять во внимание. Я предложил пойти посидеть на скамейке в скверике напротив; там было достаточно людно, чтобы она могла чувствовать себя в безопасности и в то же самое время не опасаться чужих ушей. Она мотнула головой, убирая со лба упавшую на глаза челку, и сказала:— Ладно.— Может, купить тебе еще кофе?— Я не пью кофе.Мы уселись на зеленую скамейку на другой стороне улицы. Сара держалась очень прямо. Она не была толстой, но не была и достаточно худой для футболки, которую надела. Над поясом шортов нависали небольшие валики жирка — «плюхи», как без стеснения именовали их подростки. У меня промелькнула мысль, что из нее могла бы выйти неплохая подружка для Джейкоба, когда все закончится.Я обхватил ладонями свой картонный стаканчик из «Старбакса». Кофе мне больше не хотелось, но выкинуть его было некуда. Я принялся крутить его в руках.— Сара, я пытаюсь выяснить, что на самом деле произошло с Беном Рифкином. Мне нужно найти того, кто на самом деле это сделал.Она скептически покосилась на меня:— В каком смысле?— Джейкоб этого не делал. Они ошибаются.— Я думала, это больше не ваша обязанность. Вы что, решили поиграть в детектива?— Теперь это моя обязанность как отца.— Ясненько.Она с усмешкой покачала головой.— По-твоему, говорить, что он невиновен, глупо?— Нет. Наверное, нет.— Мне кажется, ты тоже знаешь, что Джейкоб невиновен. Ты же сама сказала…— Я такого никогда не говорила.— Сара, ты же догадываешься, что мы, взрослые, понятия не имеем, что происходит в вашей жизни. Откуда нам это знать? Но кто-то же должен приоткрыть нам дверцу. Кто-то из вас должен нам помочь.— Мы и так помогли.— Этого недостаточно. Неужели ты не понимаешь? Неужели ты хочешь, чтобы твой друг отправился в тюрьму за убийство, которого он не совершал?— Откуда мне знать, что он его не совершал? Разве не в этом-то все и дело? Как может кто-то это знать? И вы в том числе.— То есть ты считаешь, что он виновен?— Я не знаю.— Значит, у тебя есть сомнения.— Я же сказала — не знаю.— Зато я знаю. Понимаешь? Я всю жизнь этим занимаюсь, и я знаю: Джейкоб этого не делал. Честное слово. Он этого не делал. Он ни в чем не виноват.— Ну, разумеется, вы так считаете. Вы же его отец.— Да, я его отец, это правда. Но дело не только в этом. Есть улики. Ты их не видела, а я видел.Она взглянула на меня со снисходительной улыбочкой, и на мгновение стало казаться, как будто из нас двоих это она взрослая, а я — неразумный ребенок.— Мистер Барбер, я не понимаю, что вы хотите от меня услышать. Что обо всем этом может быть известно мне? Я особенно не общалась ни с Джейкобом, ни с Беном.— Сара, это ведь ты подсказала мне заглянуть на «Фейсбук».— Ничего я вам не говорила.— Ладно, хорошо, допустим… допустим, если это ты посоветовала мне заглянуть на «Фейсбук». Зачем ты это сделала? Что ты хотела, чтобы я там нашел?— Так, только имейте в виду, я вам ничего такого не говорила, ясно?— Ясно.— Потому что я не хочу иметь ко всему этому никакого отношения, ясно?— Ясно.— Ну, просто, понимаете, ходили всякие слухи, и я подумала, что вы должны знать, что болтают. Поскольку никто вроде как не был в курсе. В смысле, никто из тех, кто этим занимался. Без обид, но вы вообще понятия ни о чем не имели. А ребята были в курсе. Ребята обсуждали, что у Джейкоба был нож и что у Бена с Джейкобом случилась ссора. А вы ни о чем таком даже не подозревали. Вообще-то, Бен уже давно травил Джейка. Это же еще не значит, что человек сразу убийца, да? Но я подумала, что вы должны знать про такие вещи.— Из-за чего Бен травил Джейка?— А почему бы вам не спросить об этом самого Джейка? Он ведь ваш ребенок.— Я спрашивал. Он никогда даже не упоминал о том, что у них с Беном случались какие-то трения. Он твердит, что все было в полном порядке, будто бы у него никогда не было никаких проблем ни с Беном, ни с кем-либо еще.— Ну, тогда… тогда я даже не знаю, может, я просто ошибаюсь.— Брось, Сара, ты не считаешь, что ты ошибаешься. Так из-за чего Бен травил Джейка?— Слушайте, ну это все ерунда. Всех достают. Ну, не прямо достают — дразнят, понимаете? Я вижу, как у вас сразу загорелись глаза, когда я сказала «травил», как будто это такое уж большое дело. Взрослые обожают разглагольствовать про травлю. У нас были тренинги про травлю и все такое прочее.Она покачала головой.— Хорошо, значит, не травил, а дразнил. Из-за чего? Что они ему говорили?— Да ничего особенного. Что он гей, ботан, лузер.— И кто это говорил?— Да ребята. Все. На самом деле это ерунда. Какое-то время тебя дразнят, а потом просто переключаются на кого-нибудь другого, и все.— Бен дразнил Джейкоба?— Да, но это был не один только Бен. Не поймите меня неправильно, но Джейкоб просто не в той компании.— Да? А в какой он компании?— Не знаю. На самом деле он ни в какой не в компании. Он просто никакой. Как бы это объяснить. Вообще-то, для ботана Джейкоб даже прикольный, просто прикольных ботанов вроде как не бывает. Понимаете?— Не очень.— Ну, вот смотрите: есть качки, да? Так он точно не качок. А есть умные ребята. Только беда в том, что он недостаточно умный, чтобы быть одним их них. Ну, то есть он умный, но не настолько умный, понимаете? У тебя должна быть какая-то фишка. Нужно играть на каком-то музыкальном инструменте, быть в какой-то спортивной команде или чем-то заниматься, ну или принадлежать к какому-то этническому меньшинству, или быть лесбиянкой, или умственно отсталым, или еще кем-нибудь — не то чтобы в этом было что-то плохое, не поймите меня неправильно. Ну, просто если у тебя нет такой фишки, значит ты вроде как ничем не примечательный. Ну, обычный вроде как, ни рыба ни мясо — никакой, но не в плохом смысле. Ну а Джейкоб как раз такой и был, понимаете? Самый обычный парень. Так вам понятно?— Более чем.— Правда?— Да. А ты кто, Сара? Какая у тебя фишка?— У меня ее нету. Как у Джейкоба. Я никакая.— Но не в плохом смысле.— Ну да.— Знаешь, не хочу разыгрывать из себя Клиффа Хакстебла[58], но мне не кажется, что ты никакая.— Кто такой этот Клифф Хакстебл?— Не важно.Люди, входившие и выходившие из «Старбакса» на той стороне улицы, украдкой бросали на меня взгляды, хотя было не очень понятно, узнают они меня или нет. Возможно, это была всего лишь моя разыгравшаяся подозрительность.— Я просто хочу сказать, ну… — Она замялась, подбирая слова. — Думаю, это круто, то, что вы пытаетесь сделать. Ну, доказать, что Джейкоб невиновен. Вы, наверное, очень хороший отец. Только Джейкоб совсем на вас не похож. Вы же это знаете?— Не похож? Почему?— Ну, по характеру, понимаете? Он замкнутый. И застенчивый. Не имею в виду, что он плохой парень. Ну, то есть он очень даже неплохой. Но у него почти совсем нет друзей, понимаете? У него своя маленькая компашка. Ну, Дерек и еще этот, как его, Джош. Вот он, кстати, совсем странный. Ну, вообще не от мира сего. Но у Джейкоба практически нет друзей среди, ну, его круга общения. Ну, то есть его это вполне устраивает. Нет, в этом нет ничего страшного, это совершенно нормально. Не хочу сказать ничего такого. Просто, понимаете, никто не знает, что творится у него в… ну, у него внутри. Не уверена, что он счастлив.— Он кажется тебе несчастным?— Немного. Ну, то есть мы все несчастные. В смысле, бываем иногда.Я ничего не ответил.— Вам надо поговорить с Дереком. С Дереком Ю. Он знает обо всем этом больше, чем я.— Сара, в данный момент я говорю с тобой.— Нет, пойдите поговорите с Дереком. Я не хочу влезать в это все, понимаете? Дерек с Джейкобом лучшие друзья с самого детства. Уверена, Дерек может рассказать вам больше, чем я. Ну, то есть он наверняка захочет помочь Джейкобу. Он же вроде как его лучший друг.— А почему ты не хочешь помочь Джейкобу?— Хочу. Просто ничего толком не знаю. Я ничего про все это не знаю. А Дерек знает.Мне хотелось похлопать ее по руке или по плечу, но в наше время даже такой отеческий жест способен вызвать подозрения. Поэтому я вскинул мой картонный стаканчик в подобии салюта и сказал:— Когда мы на моей старой работе заканчивали разговор со свидетелем, то всегда задавали один вопрос: есть ли что-нибудь такое, о чем, по твоему мнению, мне стоит знать, но о чем я не спросил? Что угодно.— Нет. Мне ничего такого не приходит в голову.— Уверена?Она вскинула вверх мизинец:— Честное скаутское.— Ладно, Сара, спасибо тебе. Понимаю, что Джейкоб — личность сейчас не самая в городе популярная, так что, по-моему мнению, с твоей стороны было очень отважно со мной поговорить.— Ничуть это не отважно. Если бы это было отважно, я бы не стала этого делать. Я вовсе не отважный человек. Просто мне нравится Джейк. Ну, то есть если абстрагироваться от дела и всего остального. Но Джейк мне нравился. В смысле, раньше, до всего этого. Он был хорошим парнем.— Не «был». Есть. Он хороший парень.— Ну да. Он хороший парень.— Спасибо.— Знаете что, мистер Барбер? Думаю, у вас был очень хороший отец. Потому что вы сами очень хороший отец, так что, наверное, у вас у самого был хороший отец, который вас этому научил. Это правда?Господи, она что, не читала газет?— Не совсем, — отозвался я.— Не совсем, но близко?— У меня не было отца.— А отчим?Я покачал головой.— Мистер Барбер, у каждого человека есть отец. Кроме разве что Бога, ну или кого-то в этом духе.— Не у меня, Сара.— А-а-а. Ну, тогда, может, это и к лучшему. Вроде как полностью выводит отцов из уравнения.— Возможно. Я, наверное, не лучшая кандидатура, которой стоит задавать этот вопрос.Семейство Ю проживало на одной из извилистых узких улочек за библиотекой, по соседству с детским садом, где наши дети и познакомились. Оно занимало маленький аккуратный домик в колониальном стиле на небольшом участке, белый с черными ставнями. Предыдущий владелец возвел вокруг входной двери кирпичную пристройку, которая выдавалась на фоне белой стены, точно накрашенный красной помадой рот. Я помню, как мы все набивались в это крохотное помещение, когда с Лори в зимние месяцы приходили к Ю в гости. Это было в те времена, когда Джейкоб с Дереком посещали начальную школу. Тогда наши семьи приятельствовали. В те дни родители друзей Джейкоба, как правило, становились и нашими друзьями тоже. Мы выстраивали отношения с другими семьями, точно пригоняли друг к другу кусочки головоломки: отец к отцу, мать к матери, ребенок к ребенку, чтобы понять, совпадаем ли друг с другом. Семейство Ю в этом плане оказалось не совсем точным попаданием: у Дерека имелась сестренка по имени Эбигейл, на три года моложе мальчиков, — но дружба между нашими семьями какое-то время была нам удобна. То, что теперь мы стали видеться с ними реже, не было результатом разрыва. Просто дети нас переросли. Дети уже общались без нашего участия, а нас, их родителей, не так много связывало, чтобы целенаправленно искать встреч друг с другом. И тем не менее я полагал, что мы оставались друзьями, даже теперь. Каким же я был наивным.Дверь мне открыл Дерек. При виде меня он застыл на пороге. Стоял и молча таращился на меня своими большими глупыми шоколадными глазами, пока я наконец не произнес:— Привет, Дерек.— Привет, Энди.Дети Ю всегда называли нас с Лори по имени — к этой либеральной практике я так до конца и не привык, а в текущих обстоятельствах подобное обращение царапнуло меня еще больше.— Можно тебя на минутку? Нужно поговорить.И снова Дерек, казалось, утратил дар речи. Он стоял столбом и молча смотрел на меня.— Дерек, кто там? — послышался из кухни голос Дэвида Ю, отца Дерека.— Все в порядке, Дерек, — заверил я его.Его паника показалась мне почти комической. С чего он вдруг так переполошился? Он видел меня тысячу раз.— Дерек, кто там?До меня донесся скрежет ножек отодвигаемого стула. В следующее мгновение в передней появился сам Дэвид Ю и, положив руку на плечо Дерека, мягко отодвинул сына от двери.— Привет, Дэвид.— Чем могу служить?— Я просто хотел поговорить с Дереком.— О чем?— О деле. О том, что случилось. Я пытаюсь выяснить, кто на самом деле это сделал. Джейкоб невиновен. Я помогаю готовиться к суду.Дэвид понимающе кивнул.Его жена Карен тоже вышла из кухни и коротко кивнула мне в знак приветствия. Все трое застыли в дверном проеме, точно семейный портрет.— Дэвид, можно мне войти?— Не думаю, что это хорошая идея.— Почему?— Мы в списке свидетелей. Нам не положено ни с кем разговаривать.— Это смешно. Мы в Америке. Вы можете разговаривать с кем хотите.— Прокурор велел нам ни с кем не разговаривать.— Лоджудис?— Он самый. Сказал, чтобы мы ни с кем не разговаривали.— Ну, он имел в виду журналистов. Лоджудис не хотел, чтобы вы раздавали противоречащие друг другу комментарии. Он думает только о перекрестном допросе. А я пытаюсь выяснить прав…— Он не это сказал. Он сказал, ни с кем не разговаривайте.— Да, но он не может так говорить. Никто не вправе запрещать вам с кем-то разговаривать.— Мне очень жаль.— Дэвид, речь идет о моем сыне. Ты же знаешь Джейкоба. Ты знаешь его с самого детства.— Мне очень жаль.— Можно мне хотя бы войти в дом, чтобы мы могли об этом поговорить?— Нет.— Нет?— Нет.Мы в упор посмотрели друг на друга.— Энди, — произнес он, — это наше семейное время. Я не очень рад твоему появлению здесь.Он двинулся закрыть дверь. Его жена остановила его, ухватившись за край двери, и устремила на него умоляющий взгляд.— Пожалуйста, не приходи сюда больше, — заявил Дэвид Ю. И неубедительно добавил: — Удачи.Он убрал руку Карен с двери и аккуратно закрыл ее, и я услышал, как с той стороны звякнула цепочка.Глава 16СвидетельДверь квартиры Магратов открыла коренастая широколицая женщина с облаком неприбранных черных волос вокруг головы, в черных лайкровых лосинах и чересчур большой футболке с чересчур большой надписью на груди: «Держи свое ценное мнение при себе — у меня есть свое собственное». Эта острота была разбита на шесть строчек, так что я волей-неволей вынужден был пробежать глазами от ее колышущегося бюста до выдающегося живота — об этом путешествии я сожалею до сих пор.— Мэтью дома? — спросил я.— А кто его спрашивает?— Я представляю интересы Джейкоба Барбера.В ее глазах не промелькнуло ни искры интереса.— Убийство в парке Колд-Спринг.— А-а-а. Вы его адвокат?— Вообще-то, отец.— Ну наконец-то. А я уж начала думать, что у этого парнишки нет никого на всем белом свете.— В каком смысле?— Просто мы уже давно ждем, когда кто-нибудь здесь появится. Уже которая неделя пошла. И где эти ваши полицейские?— Можно мне просто… Мэтью Маграт дома? Это, видимо, ваш сын?— А вы точно не коп?— Да, абсолютно точно.— И не из службы по надзору?— Нет.Она уперлась кулаком в бедро, впихнув его под фартук жира, которым заплыла ее талия.— Я хотел бы поговорить с ним о Леонарде Патце.— Знаю.Поведение этой женщины было таким странным — не только ее загадочные ответы, но и непонятное выражение, с которым она смотрела на меня, — что до меня не сразу дошло, что она говорит о Патце.— Мэтт дома? — повторил я; мне очень хотелось поскорее от нее отделаться.— Угу. — Она распахнула дверь. — Мэтт! Тут к тебе пришли.С этими словами она вернулась обратно в квартиру, словно разом потеряв интерес ко всему происходящему. Квартирка оказалась маленькой и захламленной. Несмотря на то что Ньютон был престижным пригородом для богатых, в нем все еще оставались уголки, жилье в которых могли себе позволить люди попроще. Маграты жили в трехкомнатной квартирке в обшитом белым виниловым сайдингом доме, разделенном на четыре секции. Дело шло уже к вечеру, и внутри царил полумрак. По огромному допотопному телевизору показывали бейсбол. Играли «Ред Сокс». Перед телевизором стояло просиженное мягкое кресло цвета горчицы, в которое миссис Маграт с видимым облегчением плюхнулась.— Вы любите бейсбол? — бросила она через плечо. — Я вот люблю.— Конечно.— Знаете, с кем они играют?— Нет.— Вы же сказали, что любите бейсбол.— В последнее время у меня голова занята другими вещами.— Это «Блю Джейз».— Ах да. «Блю Джейз». Как я мог позабыть?— Мэтт! — заорала она. Потом, обращаясь ко мне, пояснила: — Он там у себя со своей подружкой, занимается бог знает чем. Кристин, так ее зовут. Эта девица и двух слов со мной не сказала за все время, что он ее сюда таскает. Обращается со мной как с куском дерьма. Ей бы только с Мэттом тискаться, а меня словно вообще не существует. И Мэтт туда же. На меня у них времени нет.Я промычал что-то нечленораздельное.— Откуда вы узнали нашу фамилию? Я думала, данные жертв сексуального насилия держат в секрете.— Я раньше работал в прокуратуре.— Ах да, точно, я забыла. Значит, это вы и есть. Я читала о вас в газетах. Получается, вы видели все материалы дела?— Да.— Выходит, вы знаете про этого мерзкого Леонарда Патца. Про то, что он сделал с Мэттом.— Да. Судя по всему, он попытался пощупать вашего сына в библиотеке.— Он схватил его за яйца.— Э-э-э… ну да, и это тоже.— Мэтт!— Если сейчас неподходящий момент…— Нет. Вам повезло, что застали его дома. Обычно он шляется бог знает где целыми днями со своей подружкой, я его и не вижу. Ему полагается быть дома не позже половины девятого, да только он плевать хотел на все правила. Делает, что ему в голову взбредет. Его инспектор по надзору в курсе. Наверное, не будет большой беды, если я вам скажу, что он под надзором, да? Я уже не знаю, что мне с ним делать. И что людям говорить. Ювеналы его забирали на какое-то время, но потом вернули. Я переехала сюда из Квинси, чтобы увезти его от никчемных дружков. Из-за этого и перебралась, думала, это пойдет ему на пользу, понимаете? Вы пытались когда-нибудь найти в этом городе льготное жилье? Пфф. Мне-то самой все равно, где жить. Мне это без разницы. Так знаете что? Знаете, что он теперь мне говорит? В благодарность за все, что я для него сделала? Он говорит: «А ты изменилась, ма. Не успела в Ньютон переехать, как уже возомнила о себе невесть что. Нацепила модные очки, модную одежду и решила, что ты такая же, как тутошние». А знаете, почему я ношу эти очки? — Она схватила с журнального столика пару очков. — Потому что я ничего не вижу! Да только он до того меня довел, что я даже не надеваю их в моем собственном доме. В Квинсе я носила эти же самые очки, и он мне ни слова не говорил. Никакой благодарности от этих детей.— Быть матерью нелегко, — отважился произнести я.— А, да, он заявляет, что не желает больше, чтобы я была его матерью. Все время это твердит. А знаете почему? Думаю, это потому, что у меня лишний вес, потому, что я непривлекательная. Ну конечно, я же не такая тощая, как эта его Кристин, и в спортзал не хожу, и на голове у меня черт знает что. И ничего с этим не поделаешь! Я такая, какая есть. Я все равно его мать! Знаете, как он называет меня, когда разозлится? Жирным дерьмом! Родную мать жирным дерьмом называет, можете себе такое представить? А я-то для него разве что в лепешку не расшибаюсь. Думаете, он хоть раз сказал мне: «Спасибо, ма, я люблю тебя, ма»? Ха. «Дай денег» — это все, что я от него слышу. Он просит у меня денег, а я ему в ответ: «Мэтти, нету у меня денег, не могу ничего тебе дать». А он мне на это: «Да брось, ма, неужто хотя бы пары баксов не найдется?» А я твержу ему, что мне нужны эти деньги, чтобы покупать ему все эти вещи, которые ему нравятся, вроде селтиковской куртки за полтораста баксов, которую ему так приспичило, а я как дура иду и покупаю, и все ради того, чтобы он был доволен.Дверь спальни распахнулась, и на пороге показался Мэтт Маграт, босой, в одних адидасовских спортивных шортах и футболке.— Ма, успокойся, а? Напугаешь человека.В полицейских протоколах по делу о развратных действиях в отношении несовершеннолетнего возраст жертвы Леонарда Патца был указан как четырнадцать лет, но Мэтт Маграт выглядел на несколько лет старше. Он был красавчик, с квадратной челюстью и держался с небрежностью искушенного опытом знатока жизни.Следом за ним из спальни появилась его подружка Кристин. Она была не такой смазливой, как Мэтт. Худое лицо, тонкие губы, веснушки и плоская грудь. На ней была футболка с широким вырезом, которая ниспадала с одного плеча, открывая молочно-белую кожу и вызывающе-фиолетовую бретельку лифчика. Я с первого же взгляда понял, что этому парню на нее наплевать. Он разобьет ей сердце, причем очень скоро. Мне стало ее жаль еще до того, как она полностью вышла из спальни. На вид ей было лет тринадцать-четырнадцать. Сколько мужчин разобьет ей сердце, прежде чем она решит, что с нее достаточно?— Ты — Мэтью Маграт?— Ага. А вы кто?— Мэтью, сколько тебе лет? Назови дату рождения?— Семнадцатое августа тысяча девятьсот девяносто второго года.Меня вдруг на миг зацепила эта дата. Тысяча девятьсот девяносто второй. Как недавно, казалось бы, это было, какая значительная часть моей жизни уже осталась позади. В тысяча девятьсот девяносто втором я уже восемь лет как закончил юрфак и вышел на работу. Мы с Лори пытались зачать Джейкоба.— Тебе еще даже пятнадцати лет нет.— И что?— И ничего. — Я покосился на Кристин, которая наблюдала за мной из-под ресниц, как самая настоящая дрянная девчонка. — Я пришел задать тебе кое-какие вопросы про Леонарда Патца.— Про Лена? И что вы хотите узнать?— «Лен»? Вот как ты его зовешь?— Иногда. Так кто вы такой?— Я — отец Джейкоба Барбера. Мальчика, которого обвиняют в убийстве в парке Колд-Спринг.— Ага. — Он кивнул. — Я примерно так сразу и подумал. Решил, что вы, наверное, коп или кто-то в этом духе. Вы так на меня посмотрели. Как будто я сделал что-то плохое.— А ты считаешь, что сделал что-то плохое?— Нет.— Ну, тогда тебе не о чем беспокоиться, правда? Не важно, коп я или нет.— А как насчет ее?— А что насчет ее?— Разве это не преступление — заниматься сексом с девушкой, которая… ну, с малолеткой? Как это там называется?— Статутное изнасилование. Половая связь с лицом, не достигшим совершеннолетия.— Ну да. Но ведь это же не считается, если я тоже несовершеннолетний, да? Ну, то есть если парень и девчонка занимаются сексом друг с другом, и они оба несовершеннолетние, и они трахаются…— Мэтт! — ахнула его мать.— В Массачусетсе возраст согласия — шестнадцать лет. Если два четырнадцатилетних подростка занимаются сексом, они оба совершают изнасилование.— Вы хотите сказать, что они насилуют друг друга?— Формально — да.Он бросил на Кристин заговорщицкий взгляд:— Так сколько тебе лет, ты сказала?— Шестнадцать, — заявила та.— Везет мне сегодня.— Я бы на твоем месте не радовался раньше времени, сынок. «Сегодня» еще не закончилось.— Знаете что? Пожалуй, не стоит мне разговаривать с вами ни про Лена, ни про что-либо еще.— Мэтт, я не коп. Мне плевать, сколько лет твой подружке и чем вы с ней занимаетесь.— Вы отец того парнишки?В речи Мэтта прорезался бостонский акцент.— Угу.— Знаете, ваш сын этого не делал.Я замер. Сердце у меня начало бухать.— Это сделал Лен.— Откуда ты это знаешь, Мэтт?— Просто знаю.— Каким образом? Я думал, там, в библиотеке, ты был жертвой его развратных действий. Не думал, что ты знаком с… с Леном.— Ну, это сложно объяснить.— Да?— Да. Мы с Ленни… ну, в общем, вроде как друзья.— Он твой вроде как друг, на которого ты заявил в полицию за развратные действия?— Буду с вами честен. То, за что я на него заявил… в общем, он никогда этого не делал.— Да? Почему тогда ты на него заявил?Он ухмыльнулся:— Ну, я же сказал, это сложно объяснить.— Так он трогал тебя или нет?— Ну, трогал.— Тогда что тут сложнообъяснимого?— Эй, знаете что? Мне все эти ваши вопросы не очень-то нравятся. Думаю, мне не стоит с вами говорить. У меня есть право хранить молчание. Пожалуй, воспользуюсь-ка я им.— Ты имеешь право хранить молчание с копами. Я — не коп. Ко мне Пятая поправка не относится.— У меня могут быть неприятности.— Мэтт… сынок. Послушай меня. Я — человек очень спокойный. Но ты испытываешь мое терпение. Я начинаю, — глубокий вдох, — сердиться, Мэтт, понимаешь? Это не самые любимые мои эмоции. Так что давай-ка завязывать с этими играми, ладно?На меня вдруг навалилось ощущение громадности собственного тела. Насколько же больше я был этого парнишки. И у меня возникло чувство, будто я расширяюсь и мне становится тесно в этой комнатушке, которая уже не способна меня вместить.— Если ты знаешь что-нибудь о том убийстве в парке Колд-Спринг, Мэтт, ты расскажешь это мне. Потому что, сынок, ты понятия не имеешь, что мне пришлось пережить.— Я не хочу говорить в их присутствии.— Прекрасно.Я ухватил парнишку за локоть и вывернул его — и близко не в полную силу, которой обладал в тот момент, потому что чувствовал, что сейчас могу с легкостью отделить его руку от тела одним крохотным движением, оторвать ее вместе с кожей, мышцами и костью, — и повел Мэтта в спальню его матери. Незабываемая обстановка этой комнаты состояла из прикроватной тумбочки, собранной из двух сетчатых ящиков из-под молока, водруженных один на другой и перевернутых вверх дном, и коллажа из фотографий актеров-мужчин, аккуратно вырезанных из журналов и скотчем приклеенных к стене. Я закрыл дверь и встал перед ней, скрестив руки на груди. Так же быстро, как и ударил мне в голову, адреналин уже начинал испаряться из моего тела, будто мой организм чувствовал, что пик кризиса уже позади, парнишка готов разговаривать.— Расскажи мне про Леонарда. Откуда ты его знаешь?— Леонард подвалил ко мне однажды в «Макдоналдсе», весь такой елейный и жалкий, и спросил, не хочу ли я чего-нибудь, например бургер или еще что-то. Сказал, что купит мне все, что я хочу, если соглашусь просто поесть с ним вместе, ну, просто посидеть с ним за одним столиком. Я понял, что он педик, но, если он готов купить мне «Биг Мак», мне это без разницы. Я-то знаю, что я не гей, так что мне это было по барабану. Ну, в общем, я сказал «ладно», ну и вот, мы такие едим, и он такой пыжится, строит из себя клевого чувака, как будто он уже мой кореш, а потом берет и спрашивает меня, не хочу ли я взглянуть на его квартиру. У него, мол, куча дивиди-дисков, можно посмотреть какую-нибудь киношку или еще что-нибудь. Ну, я сразу понял, что у него на уме. И сказал, что не желаю иметь с ним ничего общего, но если у него есть бабло, может, мы что-нибудь и придумаем. Ну и он такой говорит, что даст мне пятьдесят баксов, если я позволю ему, ну, в общем, потрогать мои причиндалы и всякое такое через брюки. Я сказал ему, пусть гонит сотку, и тогда я согласен. Ну, он ее мне и дал.— Он дал тебе сто баксов?— Угу. Ну, за то, чтобы просто потрогать меня за задницу и все такое.Парнишка фыркнул при мысли о цене, которую он заломил за такую мелочь.— Продолжай.— Ну, в общем, после этого он сказал, что хочет продолжать так делать и дальше. И каждый раз давал мне по сто баксов.— И что ты ему за это делал?— Ничего. Клянусь.— Брось, Мэтт. За сотню баксов?— Честное слово. Все, что я ему позволял, — это потрогать меня за задницу… ну и спереди.— Ты при этом что-то снимал?— Нет. Вся моя одежда оставалась на мне.— Каждый раз?— Каждый раз.— И сколько их было, этих разов?— Пять.— Пятьсот баксов?— Точно.Парнишка снова ухмыльнулся. Легкие деньги.— Он не пытался залезть к тебе в трусы?Мэтью помялся.— Один раз.— Один раз?— Честное слово. Один раз.— И долго это продолжалось?— Несколько недель. Патц сказал, что это все, что он может себе позволить.— А что произошло в библиотеке?— Ничего. Я там даже не был. Я вообще понятия не имею, где она находится.— Почему тогда ты на него заявил?— Он сказал, что не хочет мне больше платить. Будто ему это не по душе, что, если бы мы были друзьями, ему не пришлось бы платить. Я ответил, если он мне не заплатит, я заявлю на него в полицию. Я знал, что он на условно-досрочном, знал, что он состоит на учете как сексуальный маньяк. Если бы он на УДО нарушил правила, его бы снова посадили.— И он не стал платить?— Ну, сколько-то все-таки заплатил. Приходит ко мне такой: «Я заплачу тебе половину». А я ему: «Нет, ты заплатишь мне все». Деньги-то у него были. У него куча бабла. Конечно, я этого не хотел. Но мне нужны деньги, понимаете? Сами видите, как мы живем. Вы знаете, каково это, когда у тебя нет денег? Без денег же вообще никуда.— Значит, ты вымогал у него деньги. И что? Какое отношение это все имеет к парку Колд-Спринг?— Так он потому меня и бросил. Сказал, что ему нравится другой парнишка, который по утрам ходит через парк мимо его дома.— Какой парнишка?— Ну, тот, которого убили.— Откуда ты знаешь, что это он?— Потому что Леонард сказал, что хочет попробовать с ним познакомиться. Он его вроде как подкарауливал. Ну, бродил по парку по утрам, пытался с ним встретиться. Даже знал, как того парнишку звали. Слышал, как кто-то из друзей назвал его по имени. Его звали Бен. Он сказал, что попытается с ним поговорить. Это было прямо перед тем, как все произошло. Я обо всем этом даже и не думал, пока того парнишку не убили.— И что Леонард про него говорил?— Что он прекрасный. Он прямо так и сказал: «Прекрасный».— Почему ты думаешь, что он мог совершить это преступление? Патц когда-нибудь тебе угрожал?— Нет. Вы смеетесь, что ли? Я бы от него мокрого места не оставил. Ленни слюнтяй. Думаю, он потому и любит мальчиков: сам то большой, а дети вроде как меньше.— Ну и зачем ему понадобилось убивать Бена Рифкина, если он подкараулил его в парке?— Не знаю. Меня там не было. Но я знаю, что у Ленни был нож и он брал его с собой, когда собирался с кем-нибудь познакомиться, потому что, когда ты гомик и подваливаешь не к тому парню, тебе может не поздоровиться. Это он так объяснил.— Ты этот нож видел?— Да, он был у него при себе в тот день, когда Ленни со мной познакомился.— Как он выглядел?— Да не знаю даже… нож как нож.— Вроде кухонного?— Нет, пожалуй, скорее вроде боевого. Такой, ну, зубчатый. Я чуть было не забрал его себе. Он был клевый.— Почему ты никому ничего об этом не сказал? Ты же знал, что того парнишку убили?— Я тоже на условно-досрочном. Не мог никому рассказать, что я вроде как беру у него деньги или что я типа соврал насчет того, что он зажал меня в библиотеке. Это вроде как преступление.— Прекрати говорить «вроде как». Это не «вроде как» преступление. Это самое настоящее преступление, как оно есть.— Ну да. Именно.— Мэтт, и сколько времени ты собирался ждать, прежде чем рассказать кому-нибудь об этом? Или ты думал и дальше сидеть сложа руки и смотреть, как мой сын сядет в тюрьму за убийство, которого не совершал, лишь бы тебе не пришлось краснеть за то, что ты позволял кому-то раз в неделю подержаться за твои яйца? И ты продолжал бы преспокойно молчать, а моего сына тем временем упекли бы в Уолпол?Парнишка ничего не ответил.Гнев, который меня переполнял, на этот раз был привычного свойства. Это был простой, праведный, успокоительный гнев, мой старый знакомец. Я не злился на этого маленького самоуверенного мерзавца. Таких, как Мэтт Маграт, жизнь рано или поздно наказывает. Нет, я злился на самого Патца, потому что он был убийцей — притом убийцей самого мерзкого пошиба, убийцей ребенка. К этой категории полицейские и следователи испытывают особую неприязнь.— Думал, мне все равно никто не поверит. Я не мог рассказать про того парня, которого убили, потому что уже соврал про библиотеку. Так что если бы я сказал правду, мне бы просто указали: «Ты уже один раз соврал. Почему мы теперь должны тебе поверить?» Так что какой в этом всем смысл?Тут он, разумеется, прав. Мэтт Маграт был самым наихудшим свидетелем, какого только можно было себе вообразить. Присяжные просто-напросто не поверили бы признанному лжецу. Беда в том, что, как и тот мальчик из сказки, который кричал: «Волк!» — на этот раз он говорил правду.Глава 17Со мной все так!«Фейсбук» заморозил страничку Джейкоба, вероятно, из-за судебной повестки с требованием выдать все, что он когда-либо там публиковал. Однако же сын с самоубийственным упорством завел себе новую, под псевдонимом Марвин Гласскок, и начал добавлять в друзья весь круг своего общения. Он не делал из этого секрета, и я устроил ему разнос. Лори же, к моему удивлению, встала на сторону Джейкоба.— Он остался совсем один, — заявила она. — Ему нужны люди.Все, что Лори делала — всю свою жизнь, — она делала ради того, чтобы помочь сыну. Она утверждала, что теперь, когда Джейкоб оказался в полной изоляции, его «сетевая жизнь» была такой необходимой, неотъемлемой, «естественной» частью подросткового взаимодействия, что лишать его даже этого минимума человеческого общения было бы жестоко. Я напомнил ей, что штат Массачусетс задался целью лишить его намного большего, и мы сошлись на том, что необходимо ввести хотя бы некоторые ограничения. Джейкобу не разрешалось менять пароль, поскольку это лишало нас доступа к его записям и возможности их редактировать; он не должен был публиковать ничего, что имело бы даже самое отдаленное отношение к его делу, и, главное, ему было категорически запрещено выкладывать любые фото и видео: будучи опубликованы, они беспрепятственно разлетались по всему Интернету и могли с легкостью быть неверно истолкованы. Так началась игра в кошки-мышки, в которой вроде бы неглупый во всем остальном ребенок пытался шутить над своей ситуацией в выражениях достаточно расплывчатых, чтобы его отец не отцензурировал написанное.Теперь к моей ежеутренней инернет-рутине добавилась перлюстрация того, что Марвин Гласскок опубликовал на «Фейсбуке» за ночь. Каждое утро я первым делом проверял свой имейл, после шел на «Фейсбук». После этого я забивал в «Гугл» запрос «Джейкоб Барбер» в поисках новостей по нашему делу. Затем, если все было спокойно, отправлялся бродить по просторам Интернета, чтобы хоть на несколько минут забыть о том кошмаре, в котором жил.Самым поразительным для меня в реинкарнации моего сына на «Фейсбуке» было то, что вообще нашлись желающие его «зафрендить». В реальном мире все его друзья исчезли. Он остался абсолютно один. Никто никогда не звонил ему и не заходил в гости. Из школы его исключили, и с наступлением сентября штат обязан был предоставить ему тьютора для обучения на дому. Этого требовал закон. Лори уже несколько недель сражалась с Департаментом образования, пытаясь выбить из них все положенные Джейку по закону часы занятий. Он же тем временем пребывал в полном одиночестве. Те же самые ребята, которые готовы были общаться с Джейкобом в онлайне, в реальной жизни не желали с ним знаться. К тому же тех, кто принял Марвина Гласскока в свой интернет-круг, насчитывалась всего лишь жалкая горстка. До убийства Бена Рифкина число друзей Джейкоба на «Фейсбуке» — тех, кто читал его небрежные записи и чьи записи в свою очередь отслеживал Джейкоб, — составляло 474 человека. В основном это были его товарищи по школе, о большинстве из которых я никогда даже не слышал. После убийства таких осталось всего четверо, и один из них был Дерек Ю. Мне очень хотелось бы знать, отдавали ли себе отчет эти четверо, да и сам Джейкоб тоже, в том, что каждый их шаг в Интернете фиксируется, каждое нажатие клавиши записывается и сохраняется где-то на неведомом сервере. Ничто из того, чем они занимались в Сети, — ничто — не являлось тайной. И в отличие от телефонных звонков, эта форма коммуникации была письменной: после каждого их разговора оставалась запись. Интернет — это настоящая мечта прокурора, подслушивающе-записывающее устройство, которое слышит самые потаенные, самые зловещие секреты, даже те, которые никогда не были произнесены вслух. Это даже лучше, чем жучок. Жучок, вмонтированный в голову каждого из нас.Все это был, разумеется, лишь вопрос времени. Рано или поздно Джейкоб, сидя ночью за ноутбуком в угаре интернет-серфинга, должен был по своему дурацкому подростковому недомыслию допустить промах. И наконец в середине августа это произошло. Заглянув ранним воскресным утром на страничку Марвина Гласскока, я обнаружил там кадр с Энтони Перкинсом из «Психо», знаменитый силуэт с занесенным ножом на фоне задернутой шторки душа, когда он готовится заколоть Джанет Ли, с пририсованным к нему при помощи фотошопа лицом Джейкоба — Джейкоба в образе Нормана Бейтса. Лицо Джейкоба было вырезано из снимка, сделанного, по всей видимости, на какой-то вечеринке. На нем он ухмылялся. Это творение Джейк опубликовал под заголовком: «Вот что люди обо мне думают». Его друзья оставили под фотографией комментарии следующего содержания: «Этот чувак похож на бабу». «Мегакруто! Это надо поставить на аватарку». «Уии-уии-уии [Музыка из «Психо»]». «Марвин Гласскок! Картинка — ваще полный улет!!!»Я не стал удалять фотографию, потому что намерен был устроить Джейкобу разнос. Захватив с собой ноутбук, я поднялся по лестнице на второй этаж под мерное гудение компьютера в руках.Джейк мирно спал у себя в комнате. На прикроватной тумбочке корешком вверх лежала раскрытая книга. Читал он исключительно научную фантастику или боевое фэнтези про суперсекретные армейские подразделения с названиями наподобие «Отряд Альфа». (Мрачными подростковыми вампирскими сагами Джейкоб не увлекался: для него они были недостаточно эскапистскими.)Было около семи утра. Рольставни опущены, и в комнате царил полумрак.Когда я, стуча босыми пятками, подошел к его постели, Джейкоб проснулся и повернулся ко мне. Мое лицо было недвусмысленно хмурым. Я развернул ноутбук экраном к нему, чтобы продемонстрировать уличающую его фотографию:— Это что такое?Он простонал, еще не до конца проснувшись.— Это что такое, я тебя спрашиваю?— Что?— Вот это вот!— Я не понимаю. О чем ты?— Об этой картинке на «Фейсбуке». Это ты ее состряпал?— Это шутка!— Шутка?— Папа, это просто шутка.— Шутка?! Ты в своем уме?— Неужели нужно устраивать истерику на ровном…— Джейкоб, ты понимаешь, что они сделают с этой фотографией? Они будут трясти ею перед присяжными, и знаешь, что скажут? Скажут, что это демонстрирует сознание тобой собственной вины. Они используют именно это выражение: «сознание собственной вины». Все скажут: вот кем видится себе Джейкоб Барбер. Героем «Психо». Вот что он видит, когда смотрит на себя в зеркало: Нормана Бейтса. Они будут твердить слово «псих» снова и снова и совать присяжным под нос эту фотографию, а те станут на нее смотреть. Угадай, что будет? Они больше не смогут ее забыть, не смогут выбросить ее из головы. Она засядет у них в мозгу. Это изображение не даст им покоя. Будет мучить, отравлять их. Может быть, не всех до единого, возможно, даже не большинство. Но это будет еще одной каплей, которая склонит чашу весов против тебя. Так это работает. Ты сейчас своими собственными руками преподнес им подарок. Подарок. Вот так, за здорово живешь. Если Лоджудис увидит эту фотографию, он уцепится за нее обеими руками. Неужели ты этого не понимаешь? Джейкоб, неужели ты не понимаешь, что стоит на кону?— Понимаю!— Неужели ты не понимаешь, что они хотят с тобой сделать?— Разумеется, я это понимаю!— Тогда зачем? Объясни мне. Потому что я этого понять не могу. Зачем тебе понадобилось это делать?— Я же уже тебе сказал, это была просто шутка! Прикол. Она означает ровно противоположное тому, что ты говоришь. Это то, как видят меня люди. Не как я сам себя вижу. Это вообще не про меня.— А-а-а. Что ж, это совершенно логично. Ты просто решил блеснуть перед окружающими своим высоким интеллектом и искрометным остроумием. И прокурор с присяжными, разумеется, немедленно это поймут. Господи боже мой! Ты что, совсем ничего не соображаешь?— Все я соображаю.— Тогда что с тобой не так?— Энди! Хватит, — послышался за спиной у меня голос Лори.Заспанная, она стояла на пороге спальни, скрестив на груди руки.— Тогда какой черт тебя дернул…— Все со мной так, — мрачно произнес Джейкоб.— Энди, прекрати.— Зачем, Джейкоб? Просто скажи мне — зачем? — Пик моего гнева был уже позади. И тем не менее злости, которая клокотала у меня в груди, оказалось достаточно для того, чтобы огрызнуться и в сторону Лори тоже. — Этот вопрос я могу ему задать? Могу я спросить его зачем? Или это тоже чересчур много?— Папа, это всего лишь шутка. Неужели нельзя просто все удалить?— Нет! Просто все удалить нельзя. В этом-то и беда! Джейкоб, эта фотография уже никуда не денется. Мы можем ее удалить, но она никуда не денется. Когда твой приятель Дерек отправится к прокурору и расскажет ему, что у тебя есть страничка на «Фейсбуке» под именем Марвина Гласскока, или как там его, и что ты выложил там эту милую картинку, прокурору достаточно будет просто отправить официальный запрос, чтобы получить ее на руки. «Фейсбук» в два счета ее ему выдаст. Эта штука как напалм. Она липнет к тебе. Нельзя это делать. Просто нельзя.— Я понял.— Нельзя делать такие вещи. Сейчас точно нельзя.— Я же сказал, я понял. Прости.— Какой смысл извиняться? Твоим «прости» дела не исправить.— Энди, хватит уже. Ты меня пугаешь. Что он, по-твоему, должен сделать? Фотография уже выложена. Он извинился. Зачем ты продолжаешь его распекать?— Я продолжаю его распекать, потому что это важно!— Дело уже сделано. Джейк совершил ошибку. Он ребенок. Энди, пожалуйста, успокойся. Прошу тебя.Она подошла, забрала у меня ноутбук — я уже практически забыл, что все еще держу его в руках, — и принялась пристально разглядывать фотографию.— Ладно. — Она пожала плечами. — Значит, давайте просто сотрем ее, и дело с концом. Как ее удалить? Я не вижу никакой кнопки.Я взял ноутбук и внимательно изучил экран:— Я тоже не вижу. Джейкоб, как тут что-то удалить?Он забрал у меня ноутбук и, усевшись на краешке кровати, принялся сосредоточенно водить пальцем по тачпаду:— Все. Готово.Джейк закрыл ноутбук, протянул его мне, потом улегся обратно в постель и отвернулся к стенке, спиной ко мне.Лори посмотрела на меня с таким видом, как будто это я здесь был ненормальный:— Энди, я иду обратно в постель.Она вышла из комнаты, и через миг я услышал, как скрипнула наша кровать. Лори всегда вставала очень рано, даже по воскресеньям, — до тех пор, пока с нами не случилось все это.Я немного постоял рядом с кроватью, держа ноутбук под мышкой, как закрытую книгу:— Прости, что я накричал.Джейкоб засопел. Я не очень понимал, что означает это сопение: что он готов заплакать или что он зол на меня. Но этот звук неожиданно затронул во мне какую-то струнку, и я вдруг расчувствовался. Мне вспомнился малыш Джейк, наш драгоценный хорошенький белокурый и большеглазый младенец. То, что этот мальчик, этот почти уже мужчина, и тот младенчик — это один человек, стало для меня совершенно новой мыслью, которая до сих пор никогда не приходила мне в голову. Тот малыш не превратился в этого мальчика; тот малыш и был этим мальчиком, тем же самым существом, по сути своей оставшимся неизменным. Это был тот самый малыш, которого я когда-то держал на руках.Я присел на край постели и положил руку на его голое плечо:— Извини, что я накричал. Я не должен был выходить из себя. Я просто пытаюсь уберечь тебя от неприятностей. Ты же знаешь это, правда?— Я хочу спать.— Ладно.— Просто оставь меня в покое.— Ладно.— Если ладно, тогда уходи.Я кивнул, погладил его по плечу, как будто мог втереть эту мысль — я люблю тебя — в него через кожу, но он лежал неподвижно, и я поднялся, чтобы идти.Выпуклость под одеялом произнесла:— Со мной все так. И я прекрасно понимаю, что они хотят со мной сделать. Не обязательно мне об этом напоминать.— Знаю, Джейк. Знаю.А потом, с бравадой и легкомыслием ребенка, он уснул.Глава 18Ген убийцы, явление второеОднажды утром, во вторник, на излете лета мы с Лори в очередной раз сидели в кабинете доктора Фогель под строгими взглядами разевающих рты в безмолвном крике африканских масок. Встречи эти были еженедельными. Прием еще не начался — мы только устраивались в знакомых креслах, отпуская ритуальные комментарии относительно теплой погоды за окнами, Лори слегка поеживалась в кондиционированной прохладе, — когда доктор объявила:— Энди, должна вас предупредить, думаю, следующий час будет для вас нелегким.— Да? Это почему?— Нам нужно поговорить о биологических вопросах, имеющих отношение к этому делу. О генетике. — Она замялась. Во время приемов доктор Фогель старательно сохраняла бесстрастное выражение лица, видимо, для того, чтобы ее эмоции никак не влияли на наши. На этот раз ее челюсти были явственно стиснуты. — И мне нужно будет взять у вас образец ДНК. Просто мазок у вас изо рта. Это быстро и не больно. Я стерильной ватной палочкой проведу по вашей щеке изнутри и возьму у вас образец слюны.— Образец ДНК? Вы это серьезно? Я думал, мы работаем над тем, чтобы все это исключить.— Энди, послушайте, я врач, а не юрист и не могу знать, что будет приобщено к делу в качестве доказательства, а что исключено. Это уже ваша с Джонатаном вотчина. Что я могу сказать, так это то, что психогенетика — а под этим названием я имею в виду науку о том, как наши гены влияют на наше поведение, — штука обоюдоострая. Обвинение может представить подобного рода доказательства, чтобы продемонстрировать, что Джейкоб склонен к насилию в силу своего характера, прирожденный убийца, поскольку это повышает вероятность того, что он мог совершить это убийство. Но и мы тоже можем прибегнуть к тому же доказательству. Если дело дойдет до того, что обвинение докажет вину Джейкоба, — я говорю «если», а не делаю никаких прогнозов, не говорю, что верю в его виновность, говорю лишь «если», — тогда мы можем прибегнуть к результатам генетической экспертизы в качестве смягчающего обстоятельства.— Смягчающего обстоятельства? — ошарашенно переспросила Лори.— Чтобы переквалифицировать дело из убийства первой степени во вторую или вообще в непредумышленное, — пояснил я.Лори вздрогнула. Технические термины были пугающим напоминанием о том, как эффективно работает система. Суд — это фабрика, занимающаяся сортировкой насильственных преступлений по категориям и производящая из подозреваемых преступников.У меня самого упало сердце. Как юрист, я мгновенно понял замысел Джонатана. Точно генерал, планирующий битву, он заранее готовил запасные позиции для контролируемого тактического отступления.Я мягким тоном растолковал Лори:— Первая степень — это пожизненное без возможности выйти досрочно. Это автоматический приговор. Судья не может изменить его по своему усмотрению. При второй степени у Джейка будет возможность выйти досрочно через двадцать лет. Ему будет всего тридцать четыре. Практически вся жизнь впереди.— Джонатан попросил меня исследовать этот вопрос, подготовиться к нему, просто на всякий случай. Лори, думаю, проще всего думать об этом так: закон наказывает за умышленные преступления. Он предполагает, что каждое деяние совершается сознательно, является продуктом свободной воли. Если ты совершил его, предполагается, что ты намеревался его совершить. Никакие «да, но…» закон во внимание не принимает. «Да, но у меня было тяжелое детство». «Да, но я психически болен». «Да, но я был пьян». «Да, но я действовал под влиянием гнева». Если ты совершаешь преступление, закон будет утверждать, что ты виновен, несмотря на все эти обстоятельства. Однако же он примет их во внимание, когда речь зайдет о точном определении преступления и о вынесении приговора. На этом этапе все, что оказывает влияние на твою свободную волю — включая генетическую предрасположенность к насилию или пониженную способность к самоконтролю, — по крайней мере теоретически, может быть принято во внимание.— Это смешно, — фыркнул я. — Присяжные никогда на это не купятся. По-вашему, можно сказать им: «Я убил четырнадцатилетнего мальчика, но хочу, чтобы меня все равно отпустили»? Даже не думайте. Этого не будет.— Энди, у нас может не остаться другого выбора. Если.— Чушь собачья, — заявил я доктору Фогель. — Вы собираетесь взять у меня образец ДНК? Я в жизни своей мухи не обидел.Доктор кивнула. Лицо ее оставалось бесстрастным. Идеальный психиатр, она сидела молча, позволяя словам разбиваться о нее, как волны разбиваются о волнорез, потому что это был единственный способ заставить меня продолжать говорить. Она откуда-то узнала, что, если интервьюер хранит молчание, интервьюируемый неминуемо поспешит заполнить тишину.— Никогда в жизни никого не обидел. Я крайне редко выхожу из себя. Это просто не в моем характере. Даже в футбол не играл. Мама не разрешала мне. Она знала, что мне это не понравится. Она это знала. В нашем доме никогда не было никакого насилия. Знаете, чем я занимался в детстве? Играл на кларнете! Пока все мои друзья играли в футбол, я играл на кларнете!Лори накрыла мою ладонь своей, чтобы погасить мое растущее возбуждение. Подобные жесты между нами в последнее время стали редкостью, и это меня тронуло и подействовало успокаивающе.— Энди, я знаю, что вы очень много во все это вложили, — сказала доктор Фогель. — В свою личность, в свою репутацию, в того человека, которым вы стали, которым вы себя сделали. Мы говорили об этом, и я прекрасно вас понимаю. Но это же именно то, о чем идет речь. Мы — не просто сумма наших генов. Мы все — сумма множества факторов: генов и среды, природы и воспитания. Тот факт, что вы тот, кто вы есть, лучший известный мне пример силы свободной воли, личности. Что бы ни было закодировано в наших генах, это еще не определяет, кто вы такой. Человеческое поведение — штука намного более сложная. Одна и та же генетическая последовательность у одной личности в одних условиях может дать один результат, а у другой личности в иных условиях — совершенно противоположный. Тут мы с вами говорим о предрасположенности. Но предрасположенность не равна предопределенности. Мы намного больше, нежели только наша ДНК. Ошибка, которую люди склонны делать, когда речь идет о новых науках, таких как психогенетика, — это излишний детерминизм. Мы это уже обсуждали. Речь ведь вовсе не о генах, которые кодируют голубые глаза. Человеческое поведение определяется неизмеримо большим количеством факторов, чем простые физические черты.— Все это очень мило, и тем не менее вы по-прежнему хотите засунуть ватную палочку мне в рот. А что, если я не хочу знать, что у меня в ДНК? А что, если мне не понравится то, на что я запрограммирован?— Энди, как бы тяжело вам ни было, сейчас мы не о вас говорим. Речь идет о Джейкобе. На что вы готовы пойти ради него? Что вы сделаете, чтобы защитить вашего сына?— Это нечестный прием.— Как уж есть. Не я привела вас сюда.— Нет, не вы. Джонатан. И это ему следовало бы рассказывать мне все эти вещи, а не вам.— Возможно, он не хочет спорить с вами по этому поводу. Он даже не знает, пригодится это на суде или нет. Он просто хочет иметь эту карту в своем кармане на всякий случай. Кроме того, Джонатан, возможно, полагает, что ему вы бы отказали.— Он прав. Именно поэтому ему стоило бы вести этот разговор лично.— Джонатан всего лишь делает свою работу. Кто-кто, а уж вы-то должны бы это понимать.— Его работа — делать то, чего хочет клиент.— Его работа — выигрывать, а не щадить чьи-то чувства. К тому же его клиент не вы, а Джейкоб. Единственное, что во всем этом деле имеет значение, — это мальчик. Ради этого мы все здесь и собрались — чтобы помочь ему.— Значит, Джонатан намерен заявить на суде, что у Джейкоба есть ген убийцы?— Если до этого дойдет, если у нас не будет другого выхода, да, возможно, нам придется заявить, что Джейкоб является носителем определенной генетической мутации, которая повышает вероятность агрессивного или асоциального поведения.— С точки зрения обычного человека, все эти оговорки и тонкости — тарабарская грамота. Газеты назовут это геном убийцы. Они напишут, что мы — прирожденные убийцы. Вся наша семья.— Все, что мы в состоянии сделать, — это изложить им правду. Если они захотят извратить ее, сделать из нее сенсацию, как мы можем этому противостоять?— Ладно, допустим, я пойду на это, я позволю вам взять у меня этот ваш образец ДНК. Расскажите мне, что именно вы собираетесь искать.— Вы разбираетесь в биологии?— Исключительно в объеме школьного курса.— И насколько хорошо вы успевали по биологии в старших классах?— С кларнетом дела у меня обстояли лучше.— Ладно, тогда вкратце. Если не забывать о том, что причины человеческого поведения бесконечно сложны и не существует никакого простого генетического триггера для того или иного поведения, мы всегда говорим о сочетании влияния генетики и среды; к тому же «преступное поведение» не является научным термином, это термин юридический, и определенные виды поведения, которые будут считаться преступными в одних обстоятельствах, могут не быть преступными в других, например в условиях военных действий…— Ясно, ясно, я понял. Это очень сложно. Давайте на пальцах, для дураков. Расскажите мне, что вы собираетесь искать в моей слюне?Она улыбнулась, смягчаясь:— Ладно. Существуют две специфические вариации генетического кода, которые, как показали исследования, имеют связь с асоциальным поведением у лиц мужского пола и которые, возможно, отвечают за повторяющийся из поколения в поколение сценарий насилия в таких семьях, как ваша. Первая — это аллель гена, именуемого МАОА. Ген МАОА расположен в Х-хромосоме. Он отвечает за деятельность фермента, который метаболизирует определенные нейротрансмиттеры, такие как серотонин, норадреналин и дофамин. Ее называют «геном воина», потому что она ассоциирована с агрессивным поведением. Эта мутация называется нокаутом МАОА. К ней уже пытались апеллировать на суде как к пусковому механизму агрессии, но аргументация была слишком упрощенной, и этот довод отклонили. С тех пор мы значительно продвинулись на пути понимания взаимодействия между генетикой и средой — наука идет вперед семимильными шагами — и можем представить гораздо более убедительные доказательства.Вторая мутация скрывается в так называемом гене транспортера серотонина. Его официальное наименование — SLC6A4. Он расположен в семнадцатой хромосоме. Он кодирует белок, который регулирует активность системы транспорта серотонина, а та, в свою очередь, обеспечивает захват серотонина из синапса обратно внейрон.Я вскинул руку, прося пощады.Она продолжила:— Суть в том, что наука уже достигла неслыханных высот и с каждым днем развивается еще больше. Только подумайте: до недавнего времени мы всегда задавались вопросом: что ответственно за человеческое поведение? Природа или воспитание? И мы достигли немалых успехов в изучении роли воспитания в этом уравнении. Существует масса прекрасных исследований того, как окружающая среда влияет на поведение. Но сейчас впервые за всю историю человечества мы можем обратиться к роли природы. Это передовой край науки. Структура ДНК была открыта в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году. Мы еще только начинаем понимать и подбираться к осознанию того, что собой представляем. Не какой-то абстракции вроде души или метафоры вроде «человеческого сердца», но подлинной механики человеческой сути, всех ее винтиков и шестеренок. Это, — Фогель ущипнула себя за кожу на руке и продемонстрировала образец своей собственной плоти, — человеческое тело — машина. Система, исключительно сложная система, состоящая из молекул и приводимая в движение химическими реакциями и электрическими импульсами. И наш разум — часть этой системы. У людей не возникает затруднений с тем, чтобы принять, что воспитание, среда влияют на поведение. Так почему же с природой должно быть по-другому?— Доктор, это поможет моему сыну избежать тюрьмы?— Возможно.— Тогда сделайте это.— Это еще не все.— И почему меня это не удивляет?— Мне нужен образец и вашего отца тоже.Я вытаращился на нее:— Моего отца? Вы смеетесь. Я не разговаривал с моим отцом с пяти лет. Я представления не имею, жив он вообще или нет.— Он жив. Его содержат в Северной тюрьме в Сомерсе, штат Коннектикут.Удар сердца.— Так возьмите его образцы сами!— Я пыталась. Он отказался со мной встречаться.То, что мой отец жив и что Элизабет уже с ним связалась, стало для меня двойной неприятной неожиданностью. У этой женщины было передо мной преимущество. Она не просто знала мое происхождение, но вовсе не считала его историей. Для доктора Фогель она не была тяжким крестом. Для нее попытаться связаться с Билли Барбером было ничуть не труднее, чем взять телефонную трубку.— Он говорит, что вы должны его попросить.— Я? Да он не узнал бы меня, даже если бы я обеими ногами залез в его миску с баландой.— По всей видимости, ваш отец хочет это изменить.— Да? С чего вдруг?— Он стареет, ему хочется хоть немного узнать своего сына. — Она пожала плечами. — Чужая душа — потемки.— Значит, он знает обо мне?— О, ваш отец знает о вас все.Я почувствовал прилив мгновенно охватившего меня какого-то детского возбуждения: отец! Но потом настроение так же стремительно упало при мысли о Кровавом Билли Барбере.— Скажите ему, чтобы шел к черту.— Я не могу этого сделать. Нам нужна его помощь. Необходим образец его ДНК, чтобы утверждать, что генетическая мутация — это не одноразовый сбой, а семейная черта, передающаяся от отца к сыну, а от сына — к внуку.— Можно получить судебное предписание.— Не ставя в известность о своих планах окружного прокурора — нет.Я покачал головой.— Энди, ты должен подумать о Джейкобе, — впервые за все это время подала голос Лори. — На что ты готов пойти ради него?— Ради него я готов спуститься в ад и вернуться обратно.— Что ж. Примерно это от тебя и требуется.Глава 19ПотрошильняВ последнюю неделю августа — в ту самую нерабочую неделю, в неделю сплошных воскресений, когда мы все двигаемся чуть медленнее, оплакиваем уход лета и морально готовимся к приходу осени[59], — вдруг ударила оглушительная жара и наступила такая духота, что никто не мог говорить решительно ни о чем другом: когда жара уже пойдет на спад, какие новые рекорды побьет температура и как выматывает эта дикая влажность.К тому моменту мы тоже немножко одурели от духоты, и Лори, и Джейкоб, и я. Оглядываясь назад, сам с трудом могу поверить в то, насколько поглощен собой я был тогда, как будто центром во всей этой истории был я, а не Джейкоб и не вся наша семья. Вина сына и моя собственная вина прочно переплелись в моем мозгу, хотя никто никогда впрямую ни в чем меня не обвинял. Я, разумеется, разваливался на куски и сам это понимал. Отчетливо помню, каких усилий мне стоило держаться, делать вид, что все в порядке, не сломаться.Но я не пытался ни поделиться своими чувствами с Лори, ни поинтересоваться ее собственными. Уклонялся от любых ее попыток вызвать меня на откровенный эмоциональный разговор и вскоре вообще перестал замечать свою жену. Ни разу ее не спросил — ни разу! — о том, как ей живется с клеймом матери Джейкоба-убийцы. Я считал, что намного важнее быть — ну или хотя бы казаться — оплотом силы и побуждать ее быть сильной тоже. Это был единственно разумный подход: сцепить зубы и держаться, пережить суд, сделать все, что будет необходимо, чтобы вытащить Джейкоба, а уж потом зализывать эмоциональные раны. После. Как будто существовало какое-то особое место под названием «После», и если бы мне удалось переправить мое семейство туда, к его берегам, то все было бы в порядке. Там, в этой стране После, будет время решить все эти второстепенные проблемы. Я ошибался. Должен был заметить, что происходит с Лори, должен был обращать на нее больше внимания. Когда-то она спасла меня. Когда я пришел к ней, я погибал, но Лори все равно любила меня. А когда погибала она, я и пальцем не пошевельнул, чтобы ей помочь. Лишь отмечал, что с каждым днем ее волосы выглядят все более безжизненными и в них все больше седины, а ее лицо расчерчивает паутинка морщин, точно трещинки на старой керамической вазе. Она так похудела, что на бедрах стали выпирать кости, а когда мы оставались вдвоем, то говорили все меньше и меньше. И все это никоим образом не поколебало моей решимости сначала спасти Джейкоба, а уж потом заниматься излечением Лори. Сейчас пытаюсь искать оправдания этой моей безжалостной бескомпромиссности: к тому времени я в полной мере овладел искусством загонять внутрь опасные эмоции; мой разум был перегрет всеми стрессами того бесконечного лета. Все это правда и в то же самое время чушь собачья. А истина в том, что я был дураком. Лори, я был дураком. Теперь я это понимаю.Как-то утром, часов в десять, я подъехал к дому семейства Ю. Родители Дерека работали, даже на этой псевдовыходной неделе. Я знал, что застану Дерека дома одного. Они с Джейкобом по-прежнему регулярно обменивались сообщениями. Даже по телефону болтали, хотя только в дневное время, когда родители Дерека были на работе и не могли его слышать. Я был убежден, что Дерек хочет помочь своему другу, поговорить со мной, рассказать мне правду, и тем не менее боялся, что он не пустит меня на порог. Он был хороший мальчик, послушный и сделал бы так, как ему велели, как делал всегда, всю свою жизнь. Поэтому я готов был уламывать его, чтобы впустил меня в дом, а при необходимости готов был даже применить силу, лишь бы получить возможность поговорить с ним. Я был уверен, что способен на это. Я подошел к дому, в своих мешковатых шортах карго и футболке, которая липла к взмокшей спине. С тех пор как все началось, я набрал вес. Помню, шорты постоянно сползали с меня, придавленные весом живота, так что мне приходилось поминутно их поддергивать. Я всегда был спортивным и подтянутым. Своего нового, рыхлого тела я стыдился, но не испытывал никакого желания привести его в порядок. Все это опять-таки откладывалось на то самое после.Подойдя к дому Ю, не стал стучать. Не хотел давать парнишке возможность спрятаться, увидеть меня и отказываться открывать дверь, сделать вид, что его нет дома. Вместо этого двинулся вдоль дома на задний двор, мимо маленького цветника, мимо гортензий, точно залпами фейерверков, ощетинившихся во все стороны белыми коническими гроздьями цветов. Мне вспомнилось, что Дэвид Ю ждал этого периода цветения весь год.С тыльной стороны дома Ю тоже соорудили пристройку; в ней помещалась прихожая и небольшая столовая. С задней террасы сквозь кухонное окно открывался вид на кусочек небольшой гостиной, где на диване перед телевизором валялся Дерек. На террасе стояла садовая мебель: стол с торчащим из его середины зонтиком и шесть кресел. Если бы Дерек отказался впускать меня в дом, я мог бы разбить застекленную дверь террасы одним из этих массивных садовых кресел, как Уильям Харт в «Жаре тела». Но дверь оказалась не заперта. Я вошел прямо в дом, совершенно по-хозяйски, как будто просто на минутку выскакивал в гараж или чтобы вынести мусор.Внутри царила кондиционированная прохлада.Дерек неуклюже вскочил на ноги, но не сделал ни одного шага мне навстречу. Он стоял и смотрел на меня, в своих спортивных шортах и черной футболке с логотипом «Зилджан» на груди. Его босые ноги на фоне дивана были длинными и костлявыми. Пальцы, впившиеся в ковер, изгибались, точно маленькие гусенички. Нервишки. Когда я познакомился с Дереком, ему было пять лет и он еще не утратил детской пухлости. Теперь же это был еще один тощий, долговязый, слегка витающий в облаках подросток, практически ничем не отличающийся от моего сына. За одним лишь исключением: будущее Дерека было безоблачно, его ничто не омрачало. Ему предстояло пережить пубертат с его таким же, как у Джейкоба, отсутствующим взглядом, такой же дурацкой одеждой, шарканьем, раздражающей манерой не смотреть в глаза и благополучно перекочевать прямо во взрослую жизнь. Он был идеальным ребенком, каким мог бы стать Джейкоб, и у меня мелькнула мимолетная мыслишка, как приятно, наверное, иметь вот такого беспроблемного ребенка. Я завидовал Дэвиду Ю, несмотря даже на то, что в данную минуту считал его законченной скотиной.— Здравствуй, Дерек.— Привет.— Что такое, Дерек?— Вы не должны здесь находиться.— Я сто раз здесь бывал.— Да, но сейчас вас здесь быть не должно.— Я просто хочу поговорить. Про Джейкоба.— Мне нельзя.— Дерек, что с тобой такое? Ты весь какой-то… напряженный.— Нет.— Ты что, меня боишься?— Нет.— Тогда почему ты так себя ведешь?— Как — так? Я ничего такого не делаю.— У тебя такой вид, как будто ты серьезно струхнул.— Нет. Просто вы не должны тут находиться.— Расслабься. Сядь. Я лишь хочу знать правду, и ничего более. Что происходит? Что на самом деле происходит? Я хочу, чтобы кто-то сказал мне это. — Я прошел через кухню и осторожно вышел в гостиную, как будто пытался подкрасться к пугливому животному. — Мне плевать, что сказали твои родители. Они не правы. Джейкоб заслуживает твоей помощи. Он твой друг. Твой друг. И я тоже. Я твой друг, а друзья именно так и поступают. Они помогают друг другу. Это все, что я от тебя хочу. Чтобы ты поступил как друг Джейкоба. Ты ему нужен. — Я сел. — Что ты наговорил Лоджудису? Что такого ты мог ему сказать, что он пришел к выводу, что мой сын — убийца?— Я не говорил, что Джейк убийца.— А что тогда ты ему сказал?— Почему бы вам не спросить Лоджудиса? Я думал, он обязан вам об этом сообщить?— Дерек, он должен, но играет в какие-то игры. Это плохой человек. Я понимаю, что тебе может быть нелегко это понять. Лоджудис не стал вызывать тебя на большое жюри, потому что тогда ему пришлось бы ознакомить меня с протоколом заседания. Скорее всего, он и в полицию на допрос тебя вызывать не стал, потому что полицейские написали бы рапорт. Поэтому мне нужно, чтобы ты рассказал все. Мне нужно, чтобы ты поступил правильно. Расскажи мне, что такого ты сообщил Лоджудису, что он твердо уверен в виновности Джейкоба.— Я сказал ему правду.— О, я знаю. Все говорят правду. Это так утомительно. Потому что эта правда у каждого своя. Поэтому мне необходимо точно знать, что именно ты сказал.— Я не обязан…— Черт побери! Что ты сказал?!Он отпрянул и плюхнулся на диван, как будто от моего крика его отнесло назад.Я взял себя в руки.— Дерек, прошу тебя, — негромким голосом, в котором сквозило отчаяние, взмолился я. — Прошу, скажи мне.— Я просто рассказал ему про всякие вещи, которые творились у нас в школе.— Например?— Например, что Джейка травили. Бен Рифкин был заводилой в компашке тех ребят. Ну, бездельников. Они вроде как доставали его.— Из-за чего?— Ну, говорили, что он гей, это было основное. В смысле, это были слухи. Бен просто выдумывал всякое. И знаете, мне плевать, если Джейк в самом деле гей. Мне, честно, на это плевать. Но только было бы лучше, если бы он прямо об этом сказал.— Ты считаешь, что он гей?— Не знаю. Может, и гей. Но это не важно, потому что он не делал ничего из того, что говорил Бен. Бен все это просто выдумал. Ему почему-то нравилось доставать Джейка. Для него это было что-то вроде игры. Он любил доводить людей.— И что Бен говорил?— Не знаю. Просто распускал слухи. Например, заявил, что Джейк на вечеринке предложил отсосать кому-то из ребят, — а он ничего такого не делал. Или что у него один раз в душе после физкультуры был стояк. Или что один из учителей на перемене зашел в класс, а Джейк в это время там дрочил. Это все неправда.— Почему тогда он все это говорил?— Потому что Бен был придурком. Джейк чем-то не нравился Бену, вот он к нему и цеплялся, понимаете? Такое впечатление, что просто не мог ничего с собой поделать. Стоило ему увидеть Джейка, как он тут же начинал его поливать дерьмом. Каждый раз. К тому же он понял, что это сходит ему с рук. Бен был просто придурком. Если честно, никто не говорит это вслух, потому что его же убили и все такое, но Бен был мерзким типом. Не знаю уж, кто это сделал, поэтому ничего говорить не буду. Но Бен был реально мерзким типом.— Но почему он цеплялся к Джейкобу? Я этого не понимаю.— Он ему просто не нравился. Джейк… он… ну, то есть я знаю Джейка. И он мне нравится. Но вы же должны понимать, что Джейк — не нормальный парень.— Почему? Потому что ребята считали, что он гей?— Нет.— Что тогда в твоем понимании означает «нормальный»?Дерек внимательно посмотрел на меня:— Джейк и сам далеко не святой.Он не сводил с меня острого взгляда.Я постарался ничем не выдать своих чувств, остановить дернувшийся кадык.— Думаю, вряд ли Бен об этом знал, — пробормотал Дерек. — Он просто выбрал не того чувака. Он ни о чем понятия не имел.— Так ты поэтому рассказал об этом всем на «Фейсбуке»?— Нет. Дело было не только в этом. Ну, то есть он купил этот нож потому, что боялся Бена. Считал, что Бен в один прекрасный день попытается к нему подвалить и что-нибудь с ним сделать и тогда придется защищаться. Неужели вы ничего об этом не знали?— Нет.— И Джейкоб никогда вам этого не рассказывал?— Нет.— Ну, в общем, я рассказал об этом, потому что знал, что у Джейка есть нож, и знал, что он купил его из-за страха, что Бен попытается что-то с ним сделать. Возможно, мне не стоило ничего говорить. Не знаю. Понятия не имею, зачем это сделал.— Ты рассказал это, потому что это правда. Ты хотел быть честным.— Наверное.— Но это был не тот нож, которым убили Бена. Тот нож, который ты видел у Джейкоба… Бен был убит не этим ножом. Они нашли в парке Колд-Спринг еще один нож. Ты же это знаешь, да?— Ну да, но кто знает. Они нашли нож… — Он пожал плечами. — В общем, просто тогда все вокруг только и говорили о том, где этот нож. А Джейк вечно заявлял: «Мой отец — прокурор, и я разбираюсь в законах», как будто знал, какие вещи ему могут сойти с рук. В смысле, если кто-нибудь его обвинит. Понимаете?— Он когда-нибудь это говорил?— Нет. Не совсем это.— Так ты это рассказал Лоджудису?— Нет! Разумеется, нет. Потому что я не знаю этого наверняка, понимаете? Я просто так думаю.— Так что именно ты рассказал Лоджудису?— Что у Джейкоба был нож.— Другой нож.— Ну, если вам так хочется, пусть будет другой. Я просто сказал Лоджудису про нож и про то, что Бен доставал Джейкоба. И что в то утро, когда все произошло, Джейк пришел в школу в крови.— Это Джейкоб признает и сам. Он нашел Бена. Пытался ему помочь и испачкался в крови.— Я знаю, знаю, Эн… мистер Барбер. Я ничего не говорю про Джейка. Я просто передаю, что именно я рассказал прокурору. Джейк пришел в школу, я увидел на нем кровь, и он сказал, что ему надо привести себя в порядок, потому что люди не поймут. И Джейк был прав: они не поняли.— Дерек, можно задать тебе один вопрос? Ты в самом деле считаешь, что это возможно? В том смысле, может, есть еще что-то, о чем ты мне не рассказал? Из того, что я от тебя услышал, еще не следует, что это сделал Джейкоб. Концы с концами не сходятся.Парнишка заерзал, пытаясь отстраниться от меня.— Дерек, ты считаешь, что это был он, да?— Нет. Ну, то есть один процент вероятности, конечно, существует. В смысле, у меня есть малюсенькое… — Он поднял руку и на миллиметр развел большой и указательный пальцы. — Не знаю.— Сомнение, — подсказал я.— Да.— Почему? Почему у тебя есть это малюсенькое сомнение? Ты же знаешь Джейкоба почти всю свою жизнь? Вы с ним были лучшими друзьями.— Потому что Джейк… он немного со странностями. Ну, то есть я ничего такого не хочу сказать, понимаете? Но он просто… как я и сказал, не святой. Не знаю, как это объяснить. Не то что он вспыльчивый или впадает в бешенство или еще что-нибудь в этом роде. Он не впадает в бешенство, понимаете? Просто… просто, ну… иногда мерзко себя ведет. Не со мной, потому что я его друг. Но с другими ребятами. Говорит им гадости. Всякие расистские штуки, все в этом роде. Или, например, он называет толстых девчонок жиробасинами или говорит им всякие недопустимые вещи, ну про их внешность. А еще читает всякие рассказы в Интернете. Типа порно, только про истязания. Называет их расчлененкой. Может мне, например, сообщить: «Прикинь, я вчера полночи читал в Интернете расчлененку». Он и мне это пару раз показывал. Ну, на своем айпаде. Я ему сказал — фу, мерзость какая. Это, ну… истории про… про то, как режут людей. Связывают женщин, режут их, убивают и все такое прочее. Или там связывают мужчин, отрезают им всякое и… — он поморщился, — ну, кастрируют. Это отвратительно. Он до сих пор это делает.— В каком смысле?— Он до сих пор это читает.— Это неправда. Я проверял его компьютер. Я установил на него специальную программу, которая показывает мне, что Джейкоб делает и на какие интернет-сайты ходит.— Он залезает туда с айпада. Ну, у него же айпад-тач.На мгновение я почувствовал себя тем самым глупым, не разбирающимся ни в чем родителем.— Выискивает их на форумах в Интернете, — услужливо подсказал Дерек. — Сайт называется «Потрошильня». Его посетители обмениваются историями. Они их пишут и публикуют там, чтобы остальные могли прочитать.— Дерек, подростки ходят на порносайты. Я знаю это. Ты уверен, что мы сейчас говорим не об этом?— Я абсолютно в этом уверен. Это не порно. И вообще, дело же не только в этом. В смысле, он может читать что хочет. Меня это не касается. Но он ведет себя так, как будто ему наплевать.— На что наплевать?— На людей, на животных, на все. — Он покачал головой. Я молча ждал. — Как-то раз мы куда-то ходили с ребятами, ну и присели посидеть на заборчике. И мимо нас по тротуару шел один парень на этих, на костылях. Ну, знаете, такие высокие, с такой круглой штукой в обхват локтя? И у него не работали ноги. Он волочил их, как будто был парализован или чем-то таким болен. Ну вот, проходит этот парень мимо нас, а Джейк возьмет и как засмеется. И не тихонько, а в полный голос, такой «ха-ха-ха». И не затыкается. Этот парень не мог не слышать, он проходил мимо нас, прямо перед нами. И мы все такие смотрим на Джейкоба, типа «чувак, ты вообще в своем уме?». А он нам такой: «Вы что, слепые? Вы этого чувака видели? Это же натуральное шоу уродов!» Это было просто… омерзительно. Ну, то есть я понимаю, что вы его отец и все такое, и мне не слишком приятно это говорить, но Джейк может вести себя откровенно мерзко. Мне тогда хочется оказаться где-нибудь от него подальше. По правде говоря, я в такие моменты даже немножко его побаиваюсь. — Дерек скривил губы в грустной гримаске, как будто впервые признаваясь себе в чем-то неприятном. Его друг Джейк разочаровал его. Потом он продолжил, уже скорее без отвращения, а с печалью в голосе: — Однажды — кажется, это было прошлой осенью — Джейк нашел собаку. Ну, знаете, маленькую такую дворняжку. Она, видимо, потерялась, но была не бездомная, потому что на ней был ошейник. Джейк подобрал ее и посадил на веревку. Ну, вместо поводка.— У Джейкоба никогда не было собаки, — возразил я.Дерек кивнул мне все с тем же печальным выражением, как будто считал своим долгом объяснить все это бедному, ничего не подозревающему отцу Джейкоба. Кажется, он наконец понял, что родители способны не замечать очевидных вещей, и это разочаровало его.— Когда я потом увидел его и спросил про собаку, он мне такой говорит: «Мне пришлось ее похоронить». Я такой: «В смысле? Она умерла?» А он ушел от ответа. «Чувак, я же сказал, мне пришлось ее похоронить». После этого мы с ним довольно долго не виделись, потому что я все понял. Догадался, что дело там нечисто. А потом появились объявления. Ну, его хозяева расклеили повсюду объявления «Пропала собака», на столбах и деревьях. С фотографиями собаки. А я никому ничего не сказал, и в конце концов они прекратили клеить эти объявления, а я попытался просто обо всем этом забыть.Некоторое время мы сидели молча. Когда я понял, что больше добавить ему нечего, спросил:— Дерек, если ты все это знал, как ты мог продолжать дружить с Джейкобом?— Мы уже не такие друзья, как раньше, ну, как были в детстве. Просто старые друзья, понимаете. Это немного другое.— Старые друзья, но все равно друзья?— Не знаю. Порой думаю, что он на самом деле никогда не был моим другом, понимаете? Я просто знал его по школе. Кажется, ему всегда было на меня наплевать. Не то чтобы я ему не нравился или что-то такое. Просто по большому счету ему было на меня наплевать. По крайней мере, большую часть времени.— А в остальное время?Дерек пожал плечами. Ответил он немного невпопад, но я все равно приведу его ответ здесь в том виде, в каком он его дал:— Я всегда считал, что когда-нибудь он вляпается в неприятности. Просто думал, что это будет, когда мы вырастем.Мы еще какое-то время сидели рядом молча, Дерек и я. Наверное, оба понимали, что теперь, после того, что он выложил, невозможно было делать вид, как будто ничего этого не было сказано.Домой я ехал не спеша, через центр города, наслаждаясь поездкой. Задним числом думаю, возможно, я понимал, что будет дальше, знал, что это конец чего-то, и потому не мог отказать себе в маленьком удовольствии растянуть поездку, побыть «нормальным» еще немного.Очутившись дома, я все с той же неторопливостью поднялся на второй этаж, в комнату сына.Его айпад лежал на комоде, гладкая, зеркально поблескивавшая плитка, которая ожила при моем прикосновении. На айпаде был установлен пароль, но Джейкоб дал его нам — это было условие, на котором мы позволили ему оставить айпад у себя. Ввел четырехзначный код и открыл браузер. В закладках оказалось всего несколько очевидных сайтов: «Фейсбук», «Гмейл» и кое-какие блоги о технике, компьютерных играх и музыке, которые нравились Джейку. Никаких следов сайта под названием «Потрошильня». Мне пришлось искать его в «Гугле».«Потрошильня» оказалась форумом — местом, где одни посетители могли публиковать текстовые сообщения, а другие — их читать. Сайт был забит историями, которые представляли собой примерно то, что описал Дерек: расширенные сексуальные фантазии, включавшие связывание и садизм, даже нанесение увечий, изнасилования, убийства. В некоторых — их было совсем немного — не прослеживалось никакой сексуальной составляющей; они описывали истязания ради истязаний, примерно как избыточно кровавые фильмы ужасов, которыми изобилуют в наше время кинотеатры. На сайте не было ни изображений, ни видео, только тексты, даже нормально не отформатированные. В примитивном браузере для айпада невозможно было определить ни какие из этих рассказов Джейкоб читал, ни сколько времени он проводил на этом сайте. Но было видно, что Джейк был зарегистрирован на форуме: наверху странички высвечивался его пользовательский псевдоним — Джоб. Я предположил, что это была производная от его имени или инициалов, хотя второе имя Джейкоба начиналось вовсе не на «О».Я кликнул на имени пользователя и оказался на страничке, где была сохранена подборка любимых текстов Джейкоба на этом сайте. В списке их насчитывалось около десятка. На самом верху находился рассказ под названием «Прогулка по лесу». Он был датирован девятнадцатым апреля, более чем тремя месяцами назад. Ни автор, ни тот, кто загрузил рассказ, указаны не были.Начинался он так: «В то утро Джейсон Фирс захватил с собой в лес нож, поскольку подумал, что он может ему пригодиться. Нож он положил в карман толстовки, и, когда на ходу обхватил пальцами рукоять, по его руке точно пробежал электрический разряд. Он охватил всю его руку и через плечо устремился в мозг, отозвавшись ослепительной вспышкой в солнечном сплетении, точно фейерверк, расцветший в ночном небе».Дальше повествование шло в том же духе. Это был леденящий душу, лишь слегка олитературенный отчет об убийстве Бена Рифкина в парке Колд-Спринг. В рассказе парк был переименован в парк Рок-Ривер. Ньютон был назван Бруктауном. Бен Рифкин превратился в изворотливого гнусного тирана по имени Брент Маллис.Я предположил, что рассказ, по всей видимости, написал Джейкоб, но выяснить это точно возможным не представлялось. В тексте не было ничего такого, что указывало бы на личность автора. Стиль изложения походил на подростковый, но Джейкоб был книжным мальчиком, который просидел на «Потрошильне» достаточно времени, чтобы досконально изучить законы жанра. Автор был как минимум поверхностно знаком с парком Колд-Спринг, который оказался описан весьма точно. И тем не менее единственное, что можно было с достоверностью утверждать, — это то, что Джейкоб читал этот рассказ, а это на самом деле ничего не доказывало.Поэтому я продолжил отметать улики. Принижать их значение. Защищать Джейкоба.Рассказ не был признанием. Он не содержал ничего такого, чего нельзя было узнать из открытых источников. Опус вполне мог быть состряпан из газетных статей, приправленных богатым воображением. Даже самая душераздирающая подробность, когда Бен — или Брент Маллис — закричал: «Не надо, мне больно!» — широко освещалась в газетах. Что же до того, о чем в газетах не писали, насколько все это соответствовало действительности? Даже следователи не могли знать, в самом ли деле Бен Рифкин произнес «Здорово, педик», столкнувшись в то утро в парке со своим убийцей, как Брент Маллис сказал Джейсону Фирсу. Или когда убийца ударил ножом Бена в грудь, нож вошел в тело без сопротивления, не встретив на своем пути ни кости, не увязнув ни в коже, ни в каком-либо из пружинистых внутренних органов, «как будто пронзил воздух».И вообще, у Джейкоба хватило бы ума сообразить, что писать этот мусор, вне зависимости от того, был он виновен или нет, — чистой воды идиотизм. Да, он вывесил фотографию из «Психо» на своей страничке на «Фейсбуке», но до такого он бы точно не додумался.Даже если сын и написал все это или просто прочитал, что это доказывало? Это было бы глупо с его стороны, да, но подростки на то и подростки, чтобы делать глупости. В голове у среднестатистического подростка идет постоянная война между умом и глупостью; в данном случае глупость всего лишь одержала временную победу. Учитывая то давление, под которым находился Джейк, и тот факт, что он вот уже несколько месяцев практически никуда не выходил из дому, а теперь в преддверии надвигающегося суда добавилась еще и шумиха в прессе, все это было вполне понятно. Кому может прийти в голову спрашивать с ребенка за каждую безвкусную, бестактную, безмозглую вещь, которую он сказал? Какой ребенок не начал бы выкидывать коленца, окажись он на месте Джейкоба? И вообще, кто из нас в подростковом возрасте не творил глупостей?Я твердил себе все это, жонглировал доводами, как меня учили, но не мог выкинуть из головы эту мольбу: «Не надо, мне больно!» И что-то внутри меня прорвалось. Не знаю, как еще это сформулировать. Я по-прежнему не допускал сомнений. По-прежнему верил в Джейкоба и, видит бог, по-прежнему любил его, к тому же никаких улик — никаких реальных доказательств — так и не было. Юрист во мне понимал все это. Но та часть меня, которая была отцом Джейкоба, оказалась глубоко травмирована. Эмоция — это мысль, да, но это еще и телесное ощущение, физическая боль. Желание, любовь, ненависть, отвращение — вы чувствуете все это в костях и мышцах тоже, не только в мозгу. Именно так и ощущалось это потрясение — как физическая травма где-то глубоко в теле, внутреннее кровотечение, рана, которая продолжала кровоточить.Я перечитал рассказ еще раз, затем стер его из памяти браузера. Потом положил айпад обратно на комод и оставил бы его там, ни слова не сказав по этому поводу Джейкобу и уж точно ничего не сообщив Лори, но меня беспокоила возможная опасность, которую представлял этот айпад. Я был достаточно хорошо знаком с сетевыми технологиями и с полицейской кухней, чтобы понимать, что следы во Всемирной паутине уничтожить не так-то просто. Каждый клик записывается, как на серверах где-то на просторах Интернета, так и на жестких дисках самих компьютеров, и эти записи никуда не деваются, как бы ты ни старался удалить их. А вдруг следствие каким-то образом обнаружит айпад Джейкоба и решит порыться в нем на предмет улик? Айпад представлял опасность и еще в одном смысле — как портал во Всемирную сеть, который я, в отличие от семейных компьютеров, уже не мог так легко контролировать. Айпад маленький и выглядел практически в точности как телефон, и Джейкоб пользовался им с теми же ожиданиями к степени приватности, что и от телефона. Он был небрежен и, в то же самое время, возможно, пытался хитрить. Айпад — слабое место в нашей обороне. Он был опасен.Я отнес его в подвал, положил на мой маленький рабочий верстак стеклянной стороной вверх и, вооружившись молотком, разбил вдребезги.Глава 20Сын живой и сын мертвыйСамым ближним к нашему дому супермаркетом был «Хоул фудс», и мы терпеть его не могли. За расточительность пирамид безукоризненных овощей и фруктов, которые можно было создать, только отправив в помойку огромное количество косметически небезупречной еды. За фальшивую экологичность, старательно лелеемый имидж магазина класса люкс. И разумеется, за цены. Мы всегда избегали что-либо покупать там из-за высоких цен. Теперь, когда дело Джейкоба грозило оставить нас банкротами, эта идея казалась особенно нелепой. Нам это было не по карману.Мы уже находились на грани финансовой катастрофы. Мы и раньше-то никогда не были богатыми людьми. Позволить себе жить в этом городе могли только благодаря тому, что успели вписаться в покупку дома еще до того, как взлетели цены на недвижимость, и влезли в кредиты по самые уши. А теперь еще и счета за услуги Джонатана перевалили за шестизначную сумму. Мы уже потратили все, что откладывали на оплату колледжа Джейкобу, и начинали потихоньку проедать пенсионные накопления. Я был совершенно уверен, что к концу процесса по делу Джейкоба мы будем полностью разорены и вынуждены заложить дом, чтобы оплачивать счета. Кроме того, моя карьера прокурора, очевидно, была окончена. Даже если вердикт будет «невиновен», я никогда больше не смогу войти в зал суда без того, чтобы за мной не тянулся дурнопахнущий шлейф обвинения. Быть может, когда дело будет завершено, Линн Канаван великодушно предложит оставить меня в штате, только я не смогу работать в прокуратуре из милости. Возможно, у Лори получится вернуться к преподаванию, но на одну ее зарплату нам все равно не прожить. Я никогда особенно не задумывался об этом аспекте нахождения под следствием, пока сам не испытал его на собственной шкуре: организация защиты — удовольствие настолько разорительное, что, каков бы ни был вердикт присяжных, обвинение уже само по себе суровое наказание. Каждый обвиняемый платит высокую цену.Была у нас и еще одна причина обходить «Хоул фудс» стороной. Я был категорически убежден, что нам нужно как можно меньше показываться на людях, а также ни в коем случае не делать ничего такого, что могло бы навести кого-то на мысль, что мы не воспринимаем уголовное дело всерьез. Это был вопрос имиджа. Я хотел, чтобы люди видели нашу семью раздавленной, потому что мы и были раздавлены. Нельзя, чтобы, когда присяжные рассядутся на свои места в зале суда, у кого-то из них всплыло воспоминание о том, как Барберы шиковали в дорогущих магазинах, в то время как бедняга Бен Рифкин лежал в земле. Нелестное упоминание в газете, странный слух, беспочвенное впечатление — все эти мелочи могли с легкостью настроить присяжных против нас.Тем не менее однажды вечером мы все же оказались в «Хоул фудс», все втроем, потому что в доме нечего было есть, а времени оставалось в обрез, и мы уже одурели от этого бесконечного ожидания и необходимости взвешивать каждый наш шаг. Это случилось накануне Дня труда. Перед праздниками город практически вымер.Как же великолепно было там оказаться! Нас убаюкивала чудесная, пьянящая обыденность похода в супермаркет. Мы так напоминали себя прежних — Лори, рачительная домохозяйка, у которой все тщательно спланировано, я, бестолковый муж, хватающий с полок все подряд, и Джейкоб, растущий организм, канючащий, что уже проголодался и что ему необходимо что-нибудь съесть прямо сейчас, потому что до кассы он никак не дотерпит, — что забылись. Ходили туда-сюда по проходам между стеллажами. Разглядывали упаковки, сложенные штабелями вокруг нас, шутили на тему экологически чистой еды на полках. В сырном отделе Джейкоб сострил по поводу сбивающего с ног запаха Грюйера, который предлагалось продегустировать покупателям, и возможных желудочных последствий злоупотребления бесплатным сыром. Мы все засмеялись, все трое, не потому, что острота была особенно смешной, хотя я лично никогда не прочь посмеяться над хорошей шуткой про пускание газов, а потому, что Джейкоб вообще решил пошутить. За лето он стал таким молчаливым, превратился для нас в такую загадку, что мы были рады этому кратковременному появлению нашего мальчика из своей раковины. Он улыбался, и было решительно невозможно поверить в то, что сын — чудовище, каким все вокруг его считали.Мы все еще улыбались, когда вышли на открытый пятачок перед кассовой зоной в передней части магазина. Сюда стекались все покупатели из проходов, выстраиваясь в очереди к кассам. Мы пристроились в конец короткой очереди, где, кроме нас, была всего пара человек. Лори стояла, положив руку на ручку тележки. Я стоял рядом с ней. Джейкоб — позади нас.Дэн Рифкин подвез свою тележку к соседней кассе. Нас отделяли друг от друга шагов пять, если не меньше. Солнцезащитные очки он поднял на макушку, примяв ими волосы. На нем были тщательно отутюженные шорты из твила и футболка поло, аккуратно заправленная внутрь. Ремень брезентовый, с вышитыми якорьками. На ногах — мокасины на босу ногу на тонкой подошве. Мне всегда казалось, что такой расслабленный стиль завсегдатая загородного клуба на взрослых мужчинах смотрится смешно. Человек от природы чопорный нередко выглядит странно, когда пытается одеться в неформальном стиле, как и раздолбай, вырядившийся в строгий костюм. Дэн Рифкин определенно не относился к тому сорту мужчин, которые в шортах выглядят органично.Я повернулся к нему спиной и прошептал Лори, что он рядом с нами.Она прикрыла рот ладонью:— Где?— Прямо за мной. Не смотри.Она, разумеется, уставилась на него во все глаза.Я развернулся и обнаружил, что к Рифкину подошла его жена Джоан. В ее облике тоже, как и у ее мужа, сквозила какая-то кукольная миниатюрность. Она была невысокого роста, худенькая и миловидная, пепельно-светлые волосы подстрижены под «пикси». Судя по всему, когда-то Джоан была очень красива — потому что в ее манере держаться до сих пор проскальзывала подчеркнутая живость женщины, знающей, что она хороша, и умеющей этим пользоваться, — но теперь она увядала. Лицо осунулось, отчего глаза стали казаться слегка вытаращенными — от возраста, от переживаний, от горя. За эти годы, до того как все произошло, мы с ней сталкивались несколько раз; она ни разу не вспомнила, кто я такой.Теперь эти двое в упор смотрели на нас. Дэн был неподвижен, точно изваяние. Ключи от машины, висевшие на его согнутом указательном пальце, даже не вздрагивали. Смятение, изумление, или что уж там он испытывал, практически никак не отражалось на его лице.Лицо Джоан было более подвижным. Она метала молнии, оскорбленная нашим присутствием здесь. Не надо было даже ничего говорить. Арифметика свидетельствовала сама за себя. Нас было трое, а их двое. Наш сын был при нас, а их на кладбище. Один жив, а другой мертв. Сам факт того, что Джейкоб продолжал топтать землю, видимо, уже казался им кощунственным.Все это было так мучительно очевидно и так неловко, что все мы пятеро некоторое время стояли столбом, глядя друг на друга, в суете супермаркета.— Пойди-ка посиди в машине, — велел я Джейкобу.— О'кей.Он двинулся прочь.Рифкины продолжали сверлить нас взглядами.Я для себя мгновенно принял решение не вступать с ними в разговор, если только они не сделают это первыми. В такой ситуации было просто невозможно сказать ничего такого, что не прозвучало бы бессердечно, бестактно или провокационно.Но Лори хотелось объясниться. Ее желание подойти к ним было прямо-таки осязаемым. Она удерживалась с огромным трудом. Безоглядная вера моей жены в слова и человеческое общение казалась мне трогательной и почти наивной. В ее понимании практически не существовало проблемы, которую нельзя было бы смягчить разговором. Более того, она искренне верила, что это уголовное дело — наша общая беда, что наша семья — тоже пострадавшие, что видеть, как твоего сына ошибочно обвиняют в убийстве, как ни за что ни про что рушится его жизнь, — это тоже тяжело. Трагическая гибель Бена Рифкина не делала менее трагическими преследования, которым подвергался Джейкоб. Вряд ли Лори намеревалась высказать вслух что-то из этого — у нее была слишком хорошо развита эмпатия. Думаю, она просто хотела каким-то образом выразить свое сочувствие, проявить участие, предложить им обычную банальность вроде «очень сочувствую вашему горю» или чего-нибудь в этом роде.— Я… — начала она.— Лори, — оборвал ее я, — иди-ка ты в машину к Джейкобу. Я сам расплачусь.Мне даже в голову не пришло просто взять и уйти. Мы имели право здесь находиться. Уж купить себе еды мы имели полное право.Лори двинулась мимо меня навстречу Джоан Рифкин. Я сделал было вялую попытку перехватить ее, но если уж моя жена решала что-то сделать, остановить ее было решительно невозможно. Она была упрямой как мул. Милой, эмпатичной, блестящей, чувствительной, хорошенькой женщиной, но при этом упрямой как мул.Она подошла к ним вплотную и развела руки в стороны ладонями вверх, как будто намеревалась взять руки Джоан в свои, а может, просто пытаясь донести до них, что не знает, что сказать, или что она безоружна.Джоан в ответ скрестила руки на груди.Дэн весь подобрался. Казалось, он готовится оттаскивать Лори, если та по какой-то причине решит наброситься.— Джоан… — произнесла Лори.Та плюнула ей в лицо. Она сделала это совершенно внезапно, не успев даже толком собрать слюну, так что плевок получился скорее символическим, чем-то вроде жеста, который она сочла уместным в таких обстоятельствах, — а с другой стороны, кто из нас мог быть готов к подобным обстоятельствам?Лори закрыла лицо обеими руками, пальцами утерла слюну.— Убийцы, — процедила Джоан.Я подошел к Лори и положил руку ей на плечо. Она словно окаменела.Джоан метнула в меня убийственный взгляд. Будь она мужчиной или просто не так хорошо воспитана, то, возможно, бросилась бы на меня. Она вся дрожала от ненависти, как камертон. Я не мог ответить ей тем же. Не мог на нее злиться, не мог найти в своей душе никаких чувств в ее адрес, кроме грусти. Грусти за всех нас.— Простите, — произнес я, обращаясь к Дэну, поскольку разговаривать с Джоан было бессмысленно и мы, мужчины, должны были сохранять хладнокровие там, где это было не под силу нашим женам.С этими словами взял Лори за руку и бережно повел к выходу сквозь толпу покупателей с тележками, негромко приговаривая на ходу: «Прошу прощения… позвольте пройти… прошу прощения», пока мы не очутились на парковке. Там не было ни одного знакомого лица, и мы могли вновь вернуться к полуанонимности, которой по-прежнему наслаждались в те последние несколько недель перед судом, пока на нас не обрушилась известность.— Мы не взяли продукты, — вспомнила Лори.— Да и бог с ними. Обойдемся.Глава 21Бойся гнева человека терпеливогоСчастливый удел адвокатов — видеть в людях лучшее. Каким бы гнусным или немыслимым ни было преступление, сколь бы неопровержимы ни были доказательства вины, адвокат никогда не забывает, что его клиент — такое же человеческое существо, как и любой из нас. Это, разумеется, именно то, что делает любого подзащитного достойным защиты. Вы не представляете себе, сколько раз мне доводилось слышать от адвоката, что его клиент, до смерти затрясший собственного младенца или избивавший жену, «на самом деле не такой уж и плохой человек». Даже в самых беспринципных любителях чистогана с золотыми «ролексами» и дипломатами из крокодиловой кожи тлеет эта крохотная, искупающая все искорка гуманизма: каждый преступник остается человеком, в котором есть не только плохое, но и хорошее, и потому заслуживает нашего сочувствия и милосердия. В случае же с полицейскими и прокурорами дело обстоит далеко не так радужно. В нас живет противоположный импульс. Мы всегда готовы увидеть гнильцу, червоточинку, тайную преступную наклонность даже в самых лучших из людей. Опыт подсказывает нам, что милейший человек, живущий по соседству, способен на что угодно. Священнослужитель может оказаться педофилом, полицейский — вымогателем, любящий муж и отец вполне способен хранить грязный секрет. Разумеется, мы верим в подобные вещи ровно по той же причине, по которой защитник верит в то, во что верит: человеку не чуждо ничто человеческое.Чем больше я наблюдал за Леонардом Патцем, тем сильнее убеждался, что это он убийца Бена Рифкина. По утрам я провожал его сначала в «Данкин Донатс», а оттуда в «Стейплз», магазин офисной техники и канцелярских принадлежностей, где он работал, а вечером поджидал его у выхода. В своей униформе он выглядел нелепо. Красная футболка поло слишком туго облегала его рыхлый торс. Брюки из твила подчеркивали жирный пах, который Джейкоб и его приятели именовали «передней задницей». Зайти в магазин, чтобы посмотреть, что Патц продает, я не осмеливался. Электронику, возможно, компьютеры или сотовые телефоны — он казался мне подходящим для этой роли. Разумеется, выбор обвиняемого — привилегия прокурора, но я решительно не понимал, почему Лоджудис предпочел Джейкоба этому малому. Быть может, дело в родительской слепоте или прокурорском цинизме, но я этого не понимаю даже сейчас.К августу я наблюдал за Патцем уже несколько недель, по утрам и вечерам провожая его на работу и встречая с работы. Информация, полученная от Мэтта Маграта, на мой взгляд, выглядела более чем достоверной, но выйти с этим на суд рассчитывать не стоило. Его показаниям не поверил бы ни один присяжный. Мне необходимы были твердые улики, что-то такое, в чем не надо было полагаться на этого ушлого юнца. Не знаю, что именно я рассчитывал увидеть, выслеживая Патца таким образом. Какой-то промах. Возвращение на место преступления, ночную поездку с целью избавиться от улик. Что угодно.По большому счету Патц не занимался ничем таким особенно подозрительным. Если уж на то пошло, он вообще почти ничем таким не занимался. В свободное от работы время слонялся по магазинам или торчал в своей квартирке неподалеку от парка Колд-Спринг. Есть предпочитал в «Макдоналдсе» на Солджер-Филд-роуд в Брайтоне: делал заказ в «МакАвто», после чего съедал его в своей фиолетовой машине, слушая радио. Как-то раз сходил в кино в одиночестве. Словом, не делал ничего особенного. И тем не менее это не поколебало моей уверенности в том, что Патц — тот, кого я ищу. Сводящая с ума вероятность того, что мой сын будет принесен в жертву ради того, чтобы этот человек спасся, превратилась для меня в навязчивую идею. Чем дольше я вел за ним слежку, наблюдал за ним, чем дольше жил с этой идеей, тем более одержимым ею становился. Однообразие его жизни, вместо того чтобы развеять мои подозрения, еще сильнее разъяряло меня. Он скрывался, стараясь не привлекать к себе внимания, дожидаясь, когда Лоджудис сделает свое дело.Душным августовским вечером, в среду, я пристроился прямо за машиной Патца, когда тот ехал домой через центр Ньютона, представлявший собой скопление магазинчиков и зеленую зону, где пересекались несколько крупных транспортных артерий. Было около пяти часов вечера; солнце еще вовсю светило. Машин на дорогах было меньше обычного (Ньютон из тех городков, которые в августе пустеют), но движение все равно оказалось довольно плотным. Большинство водителей ехали в наглухо закупоренных машинах, спасаясь от жары в кондиционированной прохладе салонов. Некоторые, включая меня и Патца, опустили стекла и выставили в окно левый локоть в надежде на небольшую передышку. Даже счастливцы, поедавшие мороженое на тротуаре перед «Баскин Роббинсом», выглядели обмякшими и сдувшимися.На светофоре загорелся красный, и я приткнулся за машиной Патца практически вплотную. Я крепко сжимал руль.Стоп-сигналы машины Патца моргнули, и она слегка дернулась вперед.Я снял ногу с тормоза. До сих пор не могу объяснить, зачем я это сделал. И сам тогда толком не знал, как далеко намерен зайти. Но впервые за долгое время почувствовал себя счастливым, когда моя машина покатилась вперед и с греющим душу «бабах» боднула его машину.Он вытаращился на меня в зеркало заднего вида и развел руки. «Что это было?»Я пожал плечами, слегка сдал назад, потом вновь въехал ему в бампер, на этот раз слегка сильнее. «Бабах».Сквозь лобовое стекло видел, как его смутное отражение в зеркале заднего вида вновь раздраженно всплеснуло руками. Он поставил рычаг переключения скоростей на «паркинг», открыл дверцу и вытащил свою тушу из машины.И тут меня словно подменили. И этот новый я принимал решения и действовал с непринужденностью и стремительностью, которая была пьянящей, непривычной и захватывающей дух.Я выскочил из машины и двинулся ему навстречу еще до того, как сам понял, что делаю, не приняв даже сознательного решения бросить ему вызов.Он развел руки в стороны ладонями вперед, и на лице его отразилось изумление.Я ухватил его за грудки и прижал к задку машины, едва не вмяв спиной в багажник. Потом, практически вплотную приблизив свое лицо к его лунообразной физиономии, прорычал:— Я знаю, что ты сделал!Он ничего не ответил. Я повторил угрозу.— О чем вы говорите? Кто вы такой? — испуганно забормотал он.— Я знаю про того мальчика из парка Колд-Спринг.— О господи, да вы ненормальный.— Ты себе не представляешь насколько.— Я не знаю, о чем вы говорите. Честно. Вы меня с кем-то перепутали.— Да? Ты уже забыл, как собирался подкараулить Бена Рифкина в парке? Забыл, как рассказал об этом Мэтту Маграту?— Мэтту Маграту?— Сколько времени ты следил за Беном Рифкином, сколько времени ты его преследовал? Ты когда-нибудь с ним разговаривал? В тот день у тебя был при себе нож? Что произошло? Ты предложил ему точно такую же сделку, как Мэтту, сотню баксов за возможность его пощупать? Он тебе отказал? Он тебя высмеял, стал обзывать? Попытался избить тебя, шантажировать, запугать? Что стало для тебя последней каплей, Леонард? Что побудило тебя это сделать?— Вы отец, да?— Нет, я не отец Бена.— Нет, того, которого обвинили. Меня предупреждали насчет вас. Прокурор предупреждал, что вы попытаетесь со мной поговорить.— Какой прокурор?— Лоджудис.— Что он сказал?— Он сказал, что вы вбили себе в голову эту мысль и не успокоитесь, пока не попытаетесь со мной пообщаться. Он запретил мне говорить с вами. Он сказал, что вы…— Что?— Он сказал, что вы псих и что вы можете распустить руки.Я выпустил Патца и отступил на шаг назад.И с изумлением обнаружил, что оторвал его от земли. Он сполз с багажника и опустился на пятки. Красная форменная футболка с логотипом «Стейплз» выбилась из шортов, открыв взгляду необъятное круглое брюхо, но он не осмелился поправить ее. Он смотрел на меня с опаской.— Я знаю, что ты сделал, — заверил я его, приходя в себя. — И я не допущу, чтобы мой сын сел из-за тебя.— Но я ничего не делал.— Делал. Еще как делал. Мэтт все мне рассказал.— Пожалуйста, оставьте меня в покое. Я ничего не делал. Я просто выполняю то, что велел мне прокурор.Я кивнул, чувствуя себя уязвимым и беспомощным. Смущенным.— Я знаю, что ты сделал, — повторил я снова, негромко и убежденно, на этот раз не столько для Патца, сколько для себя самого.Фраза утешала меня, как молитва.М-р Лоджудис: Продолжали ли вы следить за Леонардом Патцем после того дня?Свидетель: Да.М-р Лоджудис: Зачем? Какого результата вы надеялись достичь?Свидетель: Я пытался раскрыть дело, доказать, что убийца — Патц.М-р Лоджудис: Вы действительно в это верили?Свидетель: Да. Нил, ты выбрал не того обвиняемого. Улики указывали на Патца, не на Джейкоба. Это был твой звездный час. Ты должен был следовать за уликами туда, куда они указывали. Это была твоя работа.М-р Лоджудис: Боже, а вы не желаете признавать поражение, да?Свидетель: Нил, у тебя же нет детей?М-р Лоджудис: Нет.Свидетель: Я так и подумал. Если бы они у тебя были, ты бы понял. Ты велел Патцу не разговаривать со мной?М-р Лоджудис: Да.Свидетель: Потому что знал, что, если присяжные услышат показания, изобличающие Патца, они никогда не поверят в то, что это сделал Джейкоб. Ты решил подстраховаться, верно?М-р Лоджудис: Я вел мое дело. Я преследовал подозреваемого, которого считал виновным. Это моя работа.Свидетель: Почему тогда ты так боялся, что присяжные узнают про Патца?М-р Лоджудис: Потому что он этого не совершал! Я делал то, что считал правильным, основываясь на уликах, которыми располагал на тот момент. Послушайте, Энди, вопросы тут задаете не вы. Это больше не ваша работа. Она моя.Свидетель: Очень странная позиция, не правда ли? Запрет подобному человеку разговаривать со стороной защиты. Это сокрытие улик, доказывающих невиновность, не так ли? Но у тебя, Нил, были на то свои причины, правда?М-р Лоджудис: Вы можете хотя бы не… Пожалуйста. Называйте меня «мистер Лоджудис» и на «вы». Уж хотя бы это я заслужил.Свидетель: Нил, расскажи им. Давай расскажи им, откуда ты знаешь Леонарда Патца. Расскажи присяжным то, о чем они никогда не слышали.М-р Лоджудис: Давайте перейдем к следующему вопросу.Глава 22Сердце на два размера меньшеМ-р Лоджудис: Давайте вернемся к документу, который был приобщен к делу как вещественное доказательство номер э-э-э… двадцать два. Вы узнаете этот документ?Свидетель: Да, это письмо от доктора Фогель Джонатану Клейну, нашему адвокату.М-р Лоджудис: А от какого числа?Свидетель: Оно датировано вторым октября.М-р Лоджудис: За две недели до суда.Свидетель: Да, плюс-минус.М-р Лоджудис: В конце письма имеется пометка следующего содержания: «Копии направлены мистеру и миссис Эндрю Барбер». Вы тогда ознакомились с этим письмом?Свидетель: Да, ознакомился.М-р Лоджудис: Но ваш адвокат так и не представил этот документ в суд, я правильно понимаю?Свидетель: Нет, насколько мне известно.М-р Лоджудис: А также насколько это вообще известно кому-либо.Свидетель: Нил, это же не ты сейчас даешь показания. Валяй, задавай вопрос.М-р Лоджудис: Ладно. Почему этот документ так и не передали обвинению?Свидетель: Потому что он защищен привилегией. Содержащиеся в нем сведения являются врачебной тайной и представляют собой рабочий документ адвоката. Это означает, что он был составлен стороной защиты в ходе подготовки к судебному процессу, а следовательно, является конфиденциальным. Сторона защиты не обязана представлять его суду.М-р Лоджудис: Однако же сейчас вы его представили. К тому же по совершенно стандартному приказу суда. Почему? Вы отказываетесь от привилегии?Свидетель: Это не моя привилегия, чтобы я мог от нее отказываться или не отказываться. Но теперь все это не имеет значения, правда? Все, что имеет значение, — это истина.М-р Лоджудис: Приехали. Вы же не так давно рассказывали про то, как вы верите в систему и все такое прочее?Свидетель: Система хороша ровно настолько, насколько хороши люди, которые ею управляют.М-р Лоджудис: Вы доверяли доктору Фогель?Свидетель: Да. Целиком и полностью.М-р Лоджудис: И по-прежнему доверяете ей? Никакие события не подорвали вашу веру в заключения доктора?Свидетель: Я верю ей. Она хороший врач.М-р Лоджудис: Значит, вы не оспариваете того, что приведено в этом письме?Свидетель: Нет.М-р Лоджудис: А какова была цель этого письма?Свидетель: Это было медицинское заключение. Оно было призвано резюмировать выводы, сделанные доктором Фогель о Джейкобе, чтобы Джонатан мог принять решение относительно того, вызывать ли доктора Фогель в качестве свидетеля и хочет ли он вообще вдаваться в тему психического здоровья Джейкоба.М-р Лоджудис: Будьте любезны, зачитайте присяжным второй абзац, пожалуйста.Свидетель: «Мой клиент производит впечатление хорошо развитого, умного, вежливого четырнадцатилетнего мальчика. Держится он несколько скованно, в разговоре немногословен, но ничто в его поведении не наводит на мысль о сниженной способности воспринимать, воспроизводить в памяти или излагать факты, относящиеся к этому уголовному делу, или содействовать адвокату в принятии информированных, разумных, аргументированных решений относительно его защиты в суде».М-р Лоджудис: Таким образом, доктор утверждает, что, по ее компетентному мнению, Джейкоб был в состоянии отвечать перед судом, верно?Свидетель: Это юридическая формулировка, а не клиническая. Но да, по всей видимости, доктор в курсе стандартов.М-р Лоджудис: А как насчет уголовной ответственности? Доктор в своем заключении затрагивает и этот вопрос, верно? Взгляните на абзац номер три.Свидетель: Да.М-р Лоджудис: Зачитайте его, пожалуйста.Свидетель: Цитирую: «В настоящий момент имеющихся данных не хватает для того, чтобы сделать однозначный вывод, в достаточной ли мере Джейкоб воспринимает различия между понятиями «хорошо» и «плохо» и способен ли контролировать свое поведение, чтобы действовать в соответствии с этим восприятием. Однако имеющихся данных может быть достаточно для того, чтобы выстроить убедительную линию защиты, опираясь на генетические и неврологические данные, основанные на теории «непреодолимого импульса»». Конец цитаты.М-р Лоджудис: «Имеющихся данных может быть достаточно», «убедительную линию защиты» — довольно-таки обтекаемые формулировки, вы не находите?Свидетель: Это можно понять. Люди обычно склонны весьма скептически относиться к попыткам найти оправдание убийству. Для того чтобы выступить на суде в качестве свидетеля-эксперта по этому делу, доктору нужна была стопроцентная уверенность.М-р Лоджудис: Но разве в этом заключении, по сути, не говорится о том, что это возможно? Это была бы «убедительная линия защиты»?Свидетель: Да.М-р Лоджудис: Ген убийцы?Свидетель: Она никогда не употребляла этот термин.М-р Лоджудис: Будьте добры, зачитайте абзац, озаглавленный «Диагностическое заключение». Страница три, сверху.Свидетель: Нил, ты хочешь, чтобы я все это читал им вслух? Документ приобщен к делу. Они сами могут его прочитать.М-р Лоджудис: Прошу вас, сделайте мне одолжение.Свидетель: Цитирую: «Джейкоб демонстрирует поведение и выражает мысли и склонности как в ходе личной беседы, так и по данным психологического анамнеза, собранного вне рамок непосредственного клинического наблюдения, которые свидетельствуют в пользу как каждого в отдельности, так и сочетания следующих диагнозов: реактивное расстройство привязанности, нарциссическое расстройство личности…» Послушай, если ты просишь меня прокомментировать поставленный психиатром клинический диагноз…М-р Лоджудис: Прошу вас, всего еще одно предложение. Страница четыре, второй абзац, предложение, которое я отметил стикером.Свидетель: Цитирую: «Таким образом, подводя итог всей этой совокупности наблюдений: отсутствию эмпатии, трудностям с контролем импульсов, периодически проявляемой жестокости, — пожалуй, уместно будет сказать, что Джейкоб напоминает персонажа доктора Сьюза, Гринча: «Его сердце на два размера меньше»». Конец цитаты.М-р Лоджудис: У вас расстроенный вид. Мне очень жаль. Эти слова вас расстраивают?Свидетель: Боже правый, Нил! Боже правый.М-р Лоджудис: Именно так вы себя почувствовали, когда впервые услышали, что у вашего сына сердце на два размера меньше?[Свидетель ничего не ответил]М-р Лоджудис: Так вы себя почувствовали?Свидетель: Возражение. Вопрос не по существу.М-р Лоджудис: Возражение принято к сведению. А теперь ответьте на вопрос, пожалуйста. Так вы себя почувствовали?Свидетель: Да! Именно так я себя и почувствовал, Нил! Я его отец.М-р Лоджудис: Именно. Как же так получилось, что вы все эти годы жили рядом с мальчиком, имевшим склонность к подобного рода насилию, и никогда даже не замечали этого? И ни разу не заподозрили, что с вашим ребенком что-то не так? И пальцем не пошевельнули, чтобы заняться его психологическими проблемами?Свидетель: Что ты хочешь от меня услышать?М-р Лоджудис: Что вы знали. Энди, вы знали. Вы знали.Свидетель: Нет.М-р Лоджудис: Энди, как такое возможно? Как вы могли не знать? Как такое вообще возможно?Свидетель: Понятия не имею. Только это правда.М-р Лоджудис: Ну вот опять. Вы упорно стоите на своем, да? Вы так настойчиво твердите «правда, правда, правда», как будто от этого ваши слова и впрямь станут правдой.Свидетель: Нил, у тебя нет детей. Ты вряд ли поймешь.М-р Лоджудис: Так просветите меня. Просветите всех нас.Свидетель: Ты не можешь видеть своих детей объективно. Никто на это не способен. Ты слишком их любишь, слишком к ним близок. Если бы у тебя только был сын. Если бы у тебя был сын.М-р Лоджудис: Вам нужно время на то, чтобы прийти в себя?Свидетель: Нет. Ты когда-нибудь слышал о предвзятости подтверждения? Предвзятость подтверждения — это склонность видеть вокруг себя исключительно то, что подтверждает уже имеющуюся у тебя точку зрения, и не замечать того, что идет вразрез с тем, во что ты уже веришь. Думаю, что-то примерно в том же духе и с детьми. Ты видишь только то, что хочешь видеть.М-р Лоджудис: А то, чего видеть не хочешь, ты предпочитаешь не замечать.Свидетель: Не предпочитаешь. Ты просто этого не видишь.М-р Лоджудис: Но чтобы это было правдой, чтобы это действительно была предвзятость подтверждения, ты должен искренне в это верить. Потому что речь идет о бессознательных вещах. Так что вы должны были искренне, до глубины души, верить в то, что Джейкоб — самый обычный ребенок и что сердце у него не на два размера меньше, верно?Свидетель: Да.М-р Лоджудис: Но в данном случае это не может быть правдой, так ведь? Потому что всю вашу жизнь у вас были причины внимательно следить за сыном на предмет настораживающих признаков, правда? Всю жизнь — всю вашу жизнь, Энди, — вы знали о том, что такая возможность существует, разве не так?Свидетель: Нет, не так.М-р Лоджудис: Правда? Вы что, забыли, кто ваш отец?Свидетель: Да, забыл. Причем на тридцать с лишним лет. Заставил себя. Целенаправленно забыл и имел на это право.М-р Лоджудис: Имели право?Свидетель: Да. Это было мое личное дело.М-р Лоджудис: А было ли? Вы никогда особенно в это не верили. Вы забыли, кто ваш отец? Забыли, во что может превратиться ваш сын, если окажется, что он пошел в деда? Бросьте, такие вещи не забывают. Вы знали. «Предвзятость подтверждения»!Свидетель: Нил, осади коней.М-р Лоджудис: Вы знали.Свидетель: Осади коней. Не наседай. Хоть сейчас веди себя как юрист.М-р Лоджудис: Ну что ж. Вот это тот Энди Барбер, которого мы все знаем. Снова овладевший собой. Гений самоконтроля, гений самообмана. Гений актерского мастерства. Позвольте задать вам один вопрос: все эти тридцать лет, когда вы не помнили, кто вы такой, где ваши корни, вы же кормили себя баснями. Если уж на то пошло, вы кормили баснями всех окружающих. Словом, вы лгали.Свидетель: Я никогда никому не сказал ни слова неправды.М-р Лоджудис: Да, и тем не менее вы кое о чем умалчивали, правда? Вы кое о чем умалчивали.[Свидетель ничего не ответил]М-р Лоджудис: И при этом хотите, чтобы большое жюри поверило каждому вашему слову.Свидетель: Да.М-р Лоджудис: Ну ладно. Продолжайте рассказывать вашу историю.Глава 23ОнСеверная исправительная тюрьма,Сомерс, КоннектикутКомната для свиданий, казалось, была спроектирована с целью дезориентировать посетителя и заставить его почувствовать себя в полной изоляции. Нагоняющая клаустрофобию глухая белая коробка размером пять на восемь футов, с массивной дверью, с маленьким окошечком у меня за спиной и перегородкой из пуленепробиваемого стекла впереди. Бежевый телефон без наборного диска на стене справа от меня. Белая столешница, на которую можно было положить руки. Разумеется, главной целью всех этих ухищрений был усиленный контроль за заключенными: Северная тюрьма — исправительное учреждение пятого, максимального уровня строгости, где посещения разрешались исключительно бесконтактные. Но заживо погребенным себя при этом чувствовал я.Но когда он — мой отец, Кровавый Билли Барбер, — появился в окне, в наручниках, со взлохмаченными пепельно-седыми волосами, ухмыляющийся, видимо при мысли о том, что его паршивец-сынуля наконец-то явился его навестить, я порадовался тому, что нас разделяет толстое стекло. Что он может меня видеть, но не может до меня дотянуться. Леопард в зоопарке неторопливо подходит к границе своего вольера и через решетку или широкий ров с водой взирает на тебя с презрением к твоей ничтожности, к тому, что тебе нужен этот разделяющий вас барьер. В этот момент между вами рождается понимание, невербальное, но от этого ничуть не менее очевидное: леопард — хищник, а ты жертва, и лишь ограждение позволяет нам, людям, чувствовать себя царями природы и создает иллюзию безопасности. Это ощущение, когда ты стоишь перед клеткой с леопардом, граничит со стыдом, настолько зверь превосходит тебя силой, подавляет тебя своим высокомерием, своим пренебрежением к тебе. К моему изумлению, чувство, которое я испытал в первые мгновения при виде отца, было именно этим затаенным стыдом посетителя зоопарка. Охватившая меня буря эмоций оказалась для меня неожиданностью. Я-то думал, что ничего особенного не почувствую. Давайте начистоту: Билли Барбер был для меня чужим человеком. Я не видел его около сорока пяти лет, с тех пор как был ребенком. И тем не менее застыл при виде его. Он обездвижил меня так же надежно, как если бы каким-то образом материализовался по эту сторону стекла и стиснул в своих лапах. Некоторое время он стоял на фоне окна, поясной портрет старого зэка, устремив на меня холодный взгляд. Потом негромко фыркнул.Я отвел взгляд, и он сел.Охранник стоял в нескольких футах позади него, у однотонной стены. Однотонным здесь было все: все стены, все двери, все поверхности. Судя по тому, что я успел здесь увидеть, вся тюрьма представляла собой сплошные белые оштукатуренные стены и серые бетонные стены. Заведение было новым, его сдали в эксплуатацию только в 1995 году, так что, видимо, эта унылая цветовая гамма была частью какой-то сводящей с ума пенитенциарной стратегии. Ведь покрасить стену в желтый или голубой цвет было ничуть не труднее, чем в белый.Мой отец взял телефонную трубку — даже сейчас, когда я пишу слова «мой отец», меня охватывает легкая дрожь и память мотает кинопленку моей жизни назад, в 1961 год, когда я видел его в последний раз в зале свиданий в тюрьме на Вэлли-авеню, — в точку, где наши с ним жизни необратимо расходятся и продолжают идти каждая своим непредсказуемо извилистым курсом, — и я снял трубку со своей стороны.— Спасибо, что согласился со мной увидеться.— Ну, ко мне посетители не то чтобы стоят в очереди.На его запястье синела татуировка, которая врезалась мне в память много лет назад. В реальности она оказалась довольно скромного размера и расплывчатой — маленькое, от времени утратившее четкость линий и выцветшее до сливово-фиолетового цвета распятие, оно походило на темный синяк. Татуировка не совпадала с моим о ней воспоминанием. И отец тоже: он был всего лишь среднего роста, худой, более мускулистый, чем я себе его представлял. Похожая на канаты тюремная мускулатура, это в семьдесят-то два года. Он набил себе еще одну наколку, более замысловатую и высокохудожественную, чем первая, в виде дракона, обвившегося вокруг его шеи таким образом, что хвост и морда сплетались у яремной ямки, точно подвеска на цепочке.— Уж и не чаял свидеться.Я фыркнул. Этот смехотворный намек на то, что это он тут оскорблен в лучших чувствах, что это он пострадавшая сторона, вывел меня из себя. Каков наглец. Типичный зэк, все они вечно юлят, вечно прибедняются, вечно играют в какие-то игры.— Сколько я уже тут сижу, — продолжал он, — целую жизнь? Целую жизнь гнию тут заживо, а ты ни разу не нашел времени приехать навестить своего старика. Ни единого разу. Что ты за сын такой? Это кем же надо быть, чтобы так себя вести?— И сколько ты репетировал эту речь?— Не умничай у меня. Что я тебе сделал плохого? А? Ничегошеньки. А ты за всю свою жизнь ни разу даже не приехал меня навестить. Своего родного отца. Это кем же надо быть, чтобы за сорок лет ни разу даже не приехать к родному отцу?— Ну так что ты удивляешься? Я же твой сын.— Мой сын? Ну уж нет. Я тебя не знаю. В жизни своей тебя не видел.— Хочешь взглянуть на мое свидетельство о рождении?— Да плевать я хотел на твое свидетельство о рождении. Думаешь, оно делает тебя моим сыном? Ну, кончил случайно пятьдесят лет назад, и что теперь, сразу сын? А ты как думал? Что я буду счастлив тебя видеть? Думал, буду от счастья до потолка прыгать и кричать «ура», да?— Что ж ты тогда не отказался? Меня же не было в списке тех, кто может тебя посещать.— Да в моем чертовом списке нет ни одной живой души. А ты как думал? По-твоему, кто-то рвется меня навестить? И вообще, сюда никого не пускают. Только ближайших родственников.— Хочешь, чтобы я ушел?— Нет. Я разве сказал, что хочу? — Он покачал головой и нахмурился. — Чертова тюряга. Хуже, чем здесь, не было нигде. Ты же знаешь, я не с самого начала тут. Меня перевозят с места на место. Сюда отправляют тех, кто проштрафился в других тюрьмах. Тут настоящая дыра.Он, похоже, утратил интерес к этой теме и умолк.Я молчал. По моему опыту, нередко лучшая тактика — в суде ли, в опросе свидетелей, да где угодно — это ждать. Свидетель захочет заполнить неловкую паузу. Будет испытывать смутную потребность продолжать говорить, чтобы доказать вам, что он человек умный и сведущий, чтобы заслужить ваше доверие. Сейчас же, думаю, я ждал просто по привычке. Потому что уходить точно не собирался. Пока не получу от него то, что мне было нужно.Его настроение переменилось. Он ссутулился и у меня на глазах из нахального сделался безропотным, даже каким-то несчастным.— Что ж, — произнес он, — по крайней мере, ты вымахал о-го-го какой здоровый. Похоже, она хорошо тебя кормила.— Она вообще была молодец. Во всем.— Как у нее дела, у твоей матери?— А тебе-то не все ли равно?— Все равно.— Ну так давай не будем о ней говорить.— А почему бы мне о ней и не поговорить?Я покачал головой.— Я знал ее до тебя.Он со скабрезной ухмылкой поерзал в своем кресле, завилял бедрами, изображая, как будто трахает ее.— Твой внук попал в беду. Ты в курсе?— В курсе ли я? Да я вообще понятия не имел, что у меня есть внук. Как его зовут?— Джейкоб.— Джейкоб?— Что в этом такого смешного?— Что за петушиное имя?— Имя как имя!— Джеееееейкоб, — нараспев протянул он фальцетом, содрогаясь от хохота.— Придержи язык. Он хороший парнишка.— Да? Видать, не такой уж и хороший, коль уж ты здесь.— Я же сказал, придержи язык.— И что же это за беда, в которую попал наш малыш Джейкоб?— Убийство.— Убийство? Убийство. Это сколько ж ему годиков?— Четырнадцать.Мой отец положил телефонную трубку на колени и снова ссутулился в своем кресле. Потом, распрямившись, спросил:— И кого он убил?— Никого. Он ни в чем не виноват.— Ага, и я тоже.— Он действительно ни в чем не виноват.— Ладно-ладно.— Ты ничего не слышал об этом в новостях?— Досюда никакие новости не доходят. Это место — просто сортир.— Ты, наверное, здесь самый старый зэк.— Один из.— Не знаю, как ты выжил.— Сталь нельзя ранить. — Поскольку он был в наручниках, чтобы поднести трубку, которую держал в левой руке, к уху, ему пришлось поднять обе руки сразу; и он пошевелил свободной правой. — Сталь нельзя ранить. — Потом его бравада испарилась. — Это место — настоящая дыра. Живешь тут как в пещере.У него была манера переключаться с гипертрофированного мачизма на жалость к себе. Сложно сказать, что из этого было маской. Возможно, не то и не другое. На воле подобная эмоциональная неустойчивость показалась бы ненормальной. Здесь же — кто знает? Вполне вероятно, это была его неподдельная реакция на это место.— Ты не просто так сюда попал.— Я не просто так сюда попал, я мотаю свой срок и не жалуюсь. Ты слышал, чтобы я жаловался?Я ничего не ответил.— Так что ты от меня хочешь? Хочешь, чтобы я что-то сделал для бедного невинного малыша Джейкоба?— Возможно, мне понадобятся твои показания.— О чем?— Позволь задать тебе один вопрос. Когда ты убивал ту девушку, что ты чувствовал? Не физически. Я имею в виду, что было у тебя в голове, о чем ты думал?— В каком смысле, о чем я думал?— Почему ты это сделал?— Что ты хочешь, чтобы я сказал? Валяй, выкладывай.— Я всего лишь хочу, чтобы ты сказал правду.— Да, конечно! Никому твоя правда не нужна. И особенно людям, которые говорят тебе, что хотят услышать правду, — можешь мне поверить, они не желают ее слышать. Скажи мне, что от меня требуется, чтобы помочь парнишке, и я это сделаю. Какая мне разница? Мне вообще без разницы.— Сформулирую это так. Когда это произошло, ты о чем-то думал? Хоть о чем-нибудь? Или это было что-то вроде неодолимого импульса?Уголок его губ изогнулся вверх.— Неодолимого импульса?— Просто ответь на вопрос.— Ты за этим приехал?— Не важно, зачем я приехал. Я ни за чем не приехал. Просто скажи мне, что ты чувствовал?— Я чувствовал неодолимый импульс.Я протяжно выдохнул:— Знаешь, если бы ты лучше умел врать, то, возможно, сейчас не сидел бы здесь.— Если бы ты не умел врать так хорошо, то, возможно, сейчас не сидел бы там. — Он посмотрел на меня. — Ты хочешь, чтобы я помог отмазать парнишку, я тебе помогу. Он мой внук. Просто скажи, что тебе нужно.Я уже принял решение, что Кровавый Билли Барбер и на пушечный выстрел не подойдет к свидетельскому месту. Он был хуже, чем лжец, — он был плохой лжец.— Ладно, — произнес я, — ты хочешь знать, зачем я приехал? Вот зачем я приехал. — Я вытащил из кармана небольшой пакетик, внутри которого лежала стерильная ватная палочка и прозрачный полиэтиленовый конверт. — Мне нужно провести этой штукой по твоим деснам. Взять у тебя образец ДНК.— Так тебе охранники и позволили.— Охранники — моя забота. Все, что от тебя требуется, — это дать твое разрешение.— За каким лешим тебе понадобилась моя ДНК?— Мы хотим исследовать ее на мутацию, которая называется «нокаут МАОА».— Что еще за нокаут МАОА такой?— Это генетическая мутация. Они думают, что в определенных условиях она может заставлять человека вести себя более агрессивно.— Кто «они»?— Ученые.Его глаза сузились. Я так и видел, как он прикидывает в уме, нельзя ли извлечь из этого какую-то выгоду: быть может, это был шанс скостить его собственный срок.— Чем больше ты тут разливаешься, тем сильнее я подозреваю, что Джейкоб не так уж и невиновен.— Я приехал сюда не затем, чтобы выслушивать твое мнение. Мне нужно собрать твою слюну этой ватной палочкой. Если ты откажешься сделать это по-хорошему, я получу распоряжение суда, вернусь обратно, и тогда у тебя возьмут ее по-плохому.— Почему я должен отказаться?— А почему ты вообще что-то делаешь или не делаешь? Люди вроде тебя недоступны моему пониманию.— Что тут недоступного пониманию? Я точно такой же человек, как и все остальные. Такой же, как ты.— Ну да, конечно.— Хватит с меня этих твоих «ну да, конечно». Ты никогда не задумывался, что без меня ты не появился бы на свет?— Ежедневно.— То-то же.— Это не слишком приятная мысль.— Что ж, я все равно твой старик, малыш, нравится тебе это или нет. Сей факт не обязывает тебя радоваться.— Я и не радуюсь.После некоторого количества переговоров и звонка заместителю начальника тюрьмы мы наконец пришли к согласию. Мне не разрешили взять у моего отца образец ДНК собственноручно, что было бы лучше всего с точки зрения чистоты улик: я мог бы засвидетельствовать, что образец подлинный, потому что ватная палочка ни на миг не покидала моих рук. Но в Северной тюрьме это было невозможно. Никакого контакта означало никакого контакта. В итоге мне позволили передать набор охраннику, который, в свою очередь, передал его моему отцу.Я подробнейшим образом объяснил ему по телефону, как и что делать на каждом этапе процедуры.— Все, что от тебя требуется, — это вскрыть пакет и провести ватной палочкой по внутренней поверхности щеки. Так, чтобы она впитала в себя небольшое количество слюны. Сначала сглотни слюну. Затем проведи палочкой по внутренней поверхности щеки подальше, там, где сходятся челюсти. Затем положи ватную палочку в пластиковую пробирку, ни до чего не дотрагиваясь головкой, и закрути крышку. После этого приклей сверху наклейку, подпиши ее и поставь дату. Я должен видеть, как ты это делаешь, поэтому не загораживай мне обзор.Все так же, как был, в наручниках, он надорвал бумажную упаковку, в которой лежала палочка. Она была длинная и деревянная, длиннее, чем стандартная ватная палочка. Он сунул ее в рот, как будто это был леденец, и сделал вид, что собирается перекусить ее. Потом, в упор глядя на меня через стекло, оскалил зубы и провел ватной головкой по верхней десне спереди. Затем поковырял ей у себя за щекой. Закончив, показал палочку мне через окошко:— А теперь ты.

Часть IIIЯ задумал один эксперимент. Возьмите ребенка — не важно, какого происхождения, национальности, способностей и склонностей, при условии, что он в целом будет здоров, — и я сделаю вам из него кого захотите. Я могу сделать его художником, солдатом, врачом, адвокатом, священником, а могу вырастить его вором. Решать вам. Младенец одинаково способен на все эти вещи. Все, что для этого требуется, — это воспитание, время и тщательно контролируемое окружение.Джон Ф. Уоткинс. Основы бихевиоризма. 1913[60]Глава 24С матерями все иначеЗа свою многолетнюю карьеру я никогда не боялся проиграть в суде. На практике мне, разумеется, приходилось проигрывать, и не раз. С любым юристом это случается. Но я никогда этого не боялся и с презрением относился к тем прокурорам, которые боялись, — политикам и махинаторам, что не отваживались брать дела, не гарантировавшие верной победы, и не готовы были рисковать получить оправдательный приговор. Для прокурора оправдательный приговор не бесчестье, во всяком случае, когда альтернатива — сомнительная сделка. Иметь высокий процент обвинительных приговоров еще не значит быть хорошим прокурором. По правде говоря, самый высокий он у тех, кто доводит до суда только беспроигрышные дела, а в остальных случаях навязывает обвиняемым сделку с правосудием еще на досудебном этапе. Это была тактика Лоджудиса, но не моя. По мне, так лучше сражаться и проиграть, чем продать свою жертву.Потому-то я так и любил убийства. По законам штата Массачусетс в деле по обвинению в убийстве не может быть досудебной сделки с правосудием. Каждое дело должно быть передано в суд. Правило сохранилось с тех времен, когда в штате убийство каралось смертной казнью. А в делах о преступлениях, за которые полагалась высшая мера наказания, не допускались никакие послабления, никакие сделки. Слишком многое стояло на кону. Так что и по сей день любое убийство, пусть даже самое сомнительное, должно рассматриваться в суде. Прокуроры не могут выбирать себе верные дела, отказываясь при этом от тех, которые то ли выгорят, то ли нет. Мне нравилось думать, что победа будет только моей заслугой. Я выиграю даже самое слабое дело. Так я тогда смотрел на это. А с другой стороны, мы все рассказываем себе про себя самих какие-то истории. Денежный мешок убеждает себя, что, богатея, он тем самым обогащает других, художник — что его творения приумножают количество прекрасного в мире, солдат — что сражается на стороне ангелов. Я говорил себе, что в зале суда вершу правосудие, а когда я побеждаю, торжествует справедливость. Подобное мышление вполне способно опьянять, что и произошло со мной в деле Джейкоба.По мере того как близился суд, я чувствовал, как меня охватывает знакомый боевой задор. Мне и в голову не приходило, что мы можем проиграть. Я был исполнен энергии, оптимизма и уверенности в себе и рвался в бой. Сейчас, оглядываясь на те дни, я только диву даюсь, как можно было быть настолько оторванным от реальности. А с другой стороны, если подумать, не так уже это и странно. Когда на тебя со всех сторон сыплются удары, любой рано или поздно захочет ударить в ответ.Судебный процесс начался в середине октября 2007 года, в самый разгар золотой осени. Вскоре деревья должны были сбросить листву, но пока она еще радовала глаз прощальным великолепием всех оттенков багрянца, меди и золота.Накануне первого судебного заседания, во вторник вечером, стояла не по сезону теплая погода. Даже к ночи температура не опустилась ниже шестнадцати градусов, и воздух казался плотным, влажным, наэлектризованным. Я проснулся посреди ночи, почувствовав что-то не то в атмосфере, как это обычно со мной бывает, когда Лори не спит.Она лежала на боку, подперев голову рукой.— Что случилось? — прошептал я.— Послушай.— Что?— Ч-ш-ш. Просто жди и слушай.За окнами вздыхала ночь.Потом послышался громкий вопль. Он начался как крик какого-то животного, но быстро перерос в пронзительный визг, напоминающий скрежет тормозов поезда.— Что это такое? — спросила она.— Не знаю. Кошка? Или, может, какая-нибудь птица? Которую кто-нибудь убивает.— Кому может понадобиться убивать кошку?— Лисице, например, или койоту. Или еноту.— Такое впечатление, как будто мы вдруг оказались в лесу. Это же город! Я прожила здесь всю жизнь. И у нас тут отродясь не водилось никаких лисиц и койотов. А эти дикие индейки, которые бродят у нас по двору? Их же никогда раньше не было.— Вокруг понастроили кучу новых районов. Город растет. Животным становится негде жить. Вот они и выходят к людям.— Энди, ты только послушай. Я не могу даже определить, откуда доносится этот звук и с какого расстояния. Такое впечатление, что это где-то совсем рядом с нами. Наверное, это кошка кого-то из наших соседей.Мы умолкли, прислушиваясь. Звук повторился. На этот раз вопль погибающего животного определенно напоминал кошачий. Он начался как кошачье мяуканье, прежде чем перейти в дикие исступленные крики.— Почему так долго?— Может, он играет со своей жертвой. Кошки же делают так с мышами, насколько я знаю.— Это ужасно.— Природа есть природа. Это естественно.— Быть жестоким? Мучить свою жертву, перед тем как ее убить? По-твоему, это естественно? Какое эволюционное преимущество дает жестокость?— Я не знаю, Лори. Что есть, то есть. Животное, готовое напасть на кошку, — какой-нибудь оголодавший койот, или дикая собака, или еще кто-нибудь — наверняка загнано в угол. Думаю, найти здесь пропитание — нелегкая задача.— Если оно загнано в угол, то должно было уже давным-давно убить и съесть эту несчастную кошку.— Давай попробуем поспать. У нас завтра ответственный день.— Как можно спать под эти вопли?— Принести тебе снотворное?— Нет. После него я все утро буду как сонная муха. А мне нужно быть в форме. Понятия не имею, как ты можешь его принимать.— Смеешься? Я ем его как конфеты. Оно на меня толком даже не действует.— Энди, мне не нужны таблетки. Я просто хочу, чтобы это прекратилось.— Давай-ка ложись.Она положила голову на подушку. Я было прижался к ее спине, но Лори вновь уселась в постели.— Лори, ты просто нервничаешь. Это совершенно естественно.— Не знаю, смогу ли я все это выдержать. Честное слово, у меня нет сил.— Мы справимся.— Тебе проще. Ты уже видел весь процесс. К тому же ты не мать. Я не хочу сказать, что тебе легко. Знаю, что это не так. Но я воспринимаю все по-другому. Я не могу. Просто не выдержу.— Мне очень бы хотелось сделать так, чтобы тебе не пришлось через это проходить, но это не в моих силах.— Нет. Но ты и так делаешь очень много. Давай просто полежим. Должно же это когда-нибудь кончиться.Вопли продолжались еще минут пятнадцать. Даже после того, как они утихли, поспать ни одному из нас не удалось.Когда на следующее утро мы в восемь часов вышли из дому, на противоположной стороне улицы стоял фургон с эмблемой телеканала «Фокс 25» с заведенным двигателем; из выхлопной трубы поднимался дымок. Путь до машины мы проделали под прицелом телекамеры. Лица оператора, державшего ее на плече, было не видно. Вернее сказать, камера и была его лицом, его одноглазой насекомоподобной головой.Дорогу к главному входу зданию суда в Кембридже нам пришлось прокладывать себе сквозь толпу журналистов, которыми кишела Торндайк-стрит. И снова они беспорядочно суетились на тротуарах, нацелив на нас камеры в надежде поймать хороший кадр и тыча в нашу сторону микрофонами. На этот раз перенести все это оказалось легче, чем тогда, в апреле, перед предъявлением обвинения. Больше всего их возбуждало присутствие Джейкоба, но я даже испытывал какую-то смутную радость оттого, что сыну пришлось пройти через этот строй. У меня была теория, что для обвиняемого лучше до суда находиться на свободе под залогом, чем сидеть в камере предварительного заключения, как большинству обвиняемых в убийствах по тем делам, которые доводилось вести мне. У меня успело сложиться впечатление, что те, кто не вышел под залог, покидали это здание одним путем — через выход для осужденных, которым предстояло отправиться в тюрьму, а не домой. Эти осужденные проходили по зданию суда, как мясо через мясорубку или стальные шарики через лабиринт автомата для пинбола: из камер предварительного заключения на верхних этажах вниз, через различные залы заседаний, на подземную парковку, откуда зарешеченные фургоны развозили их по разным тюрьмам. Пусть лучше Джейкоб войдет в это здание с главного входа, пусть остается на свободе и сохраняет достоинство как можно дольше. Поймав тебя однажды в свои шестеренки, это здание потом отказывалось тебя выпускать.Глава 25Училка, Очкастая Девица, Толстяк из Сомервилла, Уркель, Чувак со Студии Звукозаписи, Домохозяйка, Тетка в Брекетах и прочие рупоры правдыВ округе Мидлсекс судьи на каждый отдельно взятый процесс назначались якобы случайным образом. На деле же в существование подобной лотереи никто не верил. Громкие дела раз за разом попадали на рассмотрение к одним и тем же нескольким судьям. Счастливцами, которым доставались выигрышные билетики, по какому-то невероятному стечению обстоятельств оказывались исключительно местные звезды первой величины — из тех, кто хорошо знал, на какие рычаги надо нажимать, чтобы получить заветный ангажемент, и никогда этим не брезговал. Впрочем, никто не роптал. Пытаться идти наперекор устоявшимся порядкам все равно что плевать против ветра, к тому же эти эгоистичные самовыдвиженцы, пожалуй, были в подобных процессах очень даже к месту. Для того чтобы удерживать в узде противоборствующие стороны в зале суда, требуется здоровая доля эгоизма. Не стоит забывать и о шоу: для громких дел нужны звездные личности.Потому назначение судьей по делу Джейкоба Бертона Френча не стало для меня неожиданностью. Все ожидали, что это будет он. Все: от чопорных продавщиц в кафетерии и слабоумных уборщиков до мышей, которые бегали по панелям подвесных потолков, знали, что если в зале суда ожидаются телекамеры, значит на судейской скамье будет Берт Френч. Он был практически единственным судьей, чье лицо узнавала широкая публика, поскольку частенько мелькал в выпусках местных новостей с комментариями по правовым вопросам. Камера его любила. Живьем в его облике проскальзывало некоторое комическое сходство с карикатурным полковником Блимпом — обладателем бочкообразного торса, не вполне твердо держащегося на коротеньких тощих ножках, — однако же в роли говорящей головы на экране телевизора он производил впечатление обнадеживающей основательности, какую мы так любим видеть в наших судьях. Высказывался он в однозначной манере, без всех этих «с одной стороны, с другой стороны». В то же самое время в нем не было ни капли претенциозности, он никогда не позволял себе ни погрешить против истины, ни выступить с провокационным заявлением, чтобы раздуть ажиотаж, который так любят на телевидении. Напротив, у него была манера с серьезным видом устремить взгляд в камеру и, дернув своим квадратным подбородком, произнести что-то вроде «закон не допускает (того или этого)». Так что едва ли можно было винить зрителей в том, что они думали: «Если бы закон мог говорить, он звучал бы именно так».Для адвокатов, которые собирались посплетничать по утрам перед первым заседанием или за ланчем в «Синнабоне» на фуд-корте «Галереи», этот суровый образ бескомпромиссного служителя Фемиды был чистой воды актерством. Человек, который на публике изображал живое воплощение закона, считали они, в реальности был искателем славы, интеллектуальным легковесом, а в зале суда — еще и мелочным тираном, что, если вдуматься, и делало его идеальным воплощением закона.Разумеется, к тому времени, когда начался суд над Джейком, мне было плевать с высокой колокольни на слабости судьи Френча. Важен был лишь исход игры, и тут назначение Берта Френча было нам на руку. Он был консерватором и едва ли повелся бы на новомодные юридические теории про ген убийцы. Не менее важно было и то, что он относился к разряду тех судей, которым нравилось испытывать адвокатов на прочность. Он обладал прямо-таки убийственным чутьем на любую слабость позиции или неуверенность и обожал мучить мямлящих, неподготовленных адвокатов. Выставить Нила Лоджудиса против такого человека было все равно что размахивать красной тряпкой перед быком, и Линн Канаван совершила ошибку, не подумав об этом в таком важном деле. Впрочем, а что ей еще оставалось? Поручить процесс мне она не могла.Так все и началось.Однако первое, что появилось, — как это нередко бывает с вещами, которых слишком напряженно и долго ждешь, — это ощущение обманутых ожиданий. Мы ждали на переполненной галерке зала 12В. Стрелка часов миновала девять, девять пятнадцать, подобралась к девяти тридцати. Джонатан сидел рядом с нами; задержка, похоже, ничуть его не нервировала. Несколько раз он подходил к секретарю, но неизменно получал ответ, что у них какие-то проблемы с установкой телекамеры, сигнал которой должен был транслироваться на несколько новостных телеканалов сразу, включая канал «Суд ТВ». Потом мы подождали еще немного, пока инструктировали затребованное нами расширенное жюри. Джонатан доложил обо всем этом нам, потом раскрыл свою «Нью-Йорк таймс» и принялся невозмутимо читать.В передней части зала женщина по имени Мэри Макквейд перебирала какие-то бумажки; затем она с удовлетворенным видом поднялась и, сложив руки на груди, обвела зал взглядом. Мы с Мэри всегда отлично ладили. Я прилагал к этому целенаправленные усилия. Судебные секретари охраняют подступы к судьям, поэтому с ними лучше дружить. Мэри в особенности наслаждалась опосредованным престижем своей должности, близостью к власти. И, по правде говоря, свою работу посредника между грозным судьей Френчем и адвокатами, вечно пытающимися выцыганить для себя какие-нибудь преимущества, делала на совесть. Слово «бюрократ» имеет негативную окраску, но без бюрократических процедур, как ни крути, не обойтись, а для того, чтобы они работали, нужны хорошие бюрократы. Мэри определенно не испытывала потребности извиняться за свое место в этой системе. Она носила дорогие очки в стильных оправах и добротные костюмы, словно хотела тем самым отмежеваться от сброда в других залах.В кресле у дальней стены восседал пристав, в чьи обязанности входило следить за порядком в зале суда, необъятного размера толстяк по имени Эрни Зинелли. Эрни было шестьдесят с хвостиком лет, а весил он триста с хвостиком фунтов, и, боюсь, если бы в зале суда в самом деле приключились какие-нибудь беспорядки, бедолагу хватил бы удар. Его присутствие в качестве исполнителя воли судьи было чисто символическим, как и судейский молоток. Но я любил Эрни. За многие годы он проникся ко мне доверием и, не стесняясь в выражениях, делился со мной своим мнением как о подсудимых, обыкновенно крайне неодобрительным, так и о судьях с адвокатами, высказываясь лишь немногим более положительным.В то утро оба моих коллеги держались так, как будто едва меня знали. Мэри время от времени бросала взгляд в мою сторону, но ничто в выражении ее лица не наводило на мысль о том, что она когда-либо видела меня раньше. Эрни отважился улыбнуться мне краешком губ. Похоже, они опасались, как бы кто-нибудь не счел любой дружеский жест адресованным Джейкобу, который сидел рядом со мной, а не мне. У меня даже возникло подозрение, что они получили указание нас игнорировать. А может, просто решили, что я переметнулся на другую сторону.Когда без малого в десять судья наконец уселся на свою скамью, мы все уже одеревенели от сидения.Эрни выкрикнул знакомое: «Встать, суд идет!» — и все поднялись. Джейкоб как-то сразу засуетился, и мы с его матерью одновременно положили руки ему на спину каждый со своей стороны, чтобы приободрить.Объявили номер дела, Джонатан сделал знак Джейкобу, они оба зашли за барьер и заняли свои места за столом защиты, как им предстояло делать каждое утро на протяжении последующих двух недель.А Лори придется наблюдать за этой картиной. Она будет бесстрастно сидеть на своем месте в первом ряду час за часом, день за днем, устремив взгляд Джейкобу в затылок. Застывшая на скамье, моя жена выглядела очень бледной и худой по сравнению с другими зрителями, как будто дело Джейкоба было раком, который она должна была перенести, чем-то физически очень тяжелым. Несмотря на то, как она высохла, я все равно различал в Лори призрак ее же в более молодом возрасте, призрак той юной девушки с милым пухлым личиком в форме сердечка, какой она была когда-то. Наверное, это и есть та самая любовь, которая все переносит, как написано в Библии. Когда твои воспоминания о семнадцатилетней девушке становятся такими же яркими и реалистичными, как и взрослая женщина, в которую она превратилась. Это счастливая двойная оптика, эта способность видеть и помнить одновременно. Когда тебя так видят, это доказывает, что тебя знают.Сердце у меня разрывалось от жалости к Лори. Родителей несовершеннолетних подсудимых подвергают на суде особенной, изощренной пытке. Наше присутствие подразумевалось, но при этом мы обязаны были молчать. В деле Джейкоба мы были одновременно жертвами и преступниками. Нас жалели, поскольку мы не сделали ничего плохого. Нам просто не повезло: мы проиграли в лотерее деторождения и нам достался бракованный ребенок. Сперматозоид плюс яйцеклетка равно убийца, что-то вроде этого. Тут уж ничего не поделаешь. И в то же самое время нас презирали: ведь ответственность за Джейкоба необходимо было на кого-нибудь возложить, а мы создали этого мальчика и вырастили его, значит наверняка что-нибудь сделали не так. Хуже того, теперь мы имели наглость поддерживать убийцу; мы хотели, чтобы злодеяние сошло ему с рук. А это служило подтверждением нашей антисоциальной натуры, нашей безнравственности. Разумеется, образ нашей семьи в глазах общественности был настолько противоречивым и эмоционально заряженным, что нам было попросту нечего ему противопоставить, невозможно выбрать какую-то линию поведения, которая была бы правильной. Люди все равно думали бы о нас что хотели, приписывали бы нам страдальческую или зловещую внутреннюю жизнь по собственному выбору. Так что в последующие две недели Лори предстояло играть свою роль. Она будет сидеть в зале суда, неподвижная и бесстрастная, как мраморное изваяние. Будет напряженно смотреть своему сыну в затылок, стараясь интерпретировать малейшее его микродвижение. И не станет ни на что реагировать. И не важно, что когда-то она баюкала этого мальчика и нашептывала ему на ушко: «Ч-ш-ш, ч-ш-ш». Тут на это всем было ровным счетом наплевать.Когда судья Френч наконец занял свое место, он принялся оглядывать зал, пока секретарь монотонной скороговоркой зачитывала данные дела.— Дело номер ноль восемь дробь сорок четыре ноль семь, штат Массачусетс против Джейкоба Майкла Барбера, обвинение в убийстве первой степени. От имени подсудимого Джонатан Клейн. От имени штата Массачусетс помощник прокурора округа Нил Лоджудис.Строгое благородное лицо судьи обращалось по очереди к каждому из игроков — к Джейкобу, к защитнику, к обвинителю, даже к нам. На тот краткий миг, пока на нас были устремлены его глаза, каждый ощущал особую значимость, которая испарялась, как только его взгляд скользил дальше.За все эти годы мне неоднократно доводилось работать с судьей Френчем, и, хотя я считал его в некотором роде дутой величиной, он в общем и целом мне нравился. В Гарварде играл в футбольной команде, был лайнсменом защиты. На последнем курсе в игре с Йелем он исключительно удачно упал на мяч, выпущенный другим игроком из рук при передаче в зоне тачдауна, и таким образом урвал свою минуту славы. На запечатлевшей этот момент фотографии, которая в рамке висела на почетном месте на стене в его кабинете, здоровяк Берт Френч, в своей малиновой с золотом форме, лежал на боку на земле, прижимая к груди найденное им драгоценное яйцо. Подозреваю, у меня этот снимок вызывал совершенно иные эмоции, нежели у судьи Френча. Я воспринимал его как везунчика. Богатый, с располагающей внешностью и всем прочим, ему всю жизнь подворачивались самые разнообразные возможности, словно подкатывающиеся под ноги мячи, на которые оставалось лишь упасть, при этом, разумеется, пребывая в полной уверенности, что подобная удача — естественное следствие его таланта. Интересно было бы посмотреть, как на такого заговоренного человека повлиял бы папаша вроде Кровавого Билли Барбера. Что стало бы со всей этой легкостью, всей этой непринужденностью, с этой наивной уверенностью в себе. Многие годы я изучал людей, подобных Берту Френчу, презирал их и одновременно копировал их.— Мистер Клейн, — произнес судья, водружая на переносицу узенькие очочки, — намерены ли вы заявить какое-либо ходатайство до начала заседания, прежде чем мы начнем предварительное собеседование с кандидатами в присяжные?Джонатан поднялся:— Пару вещей, ваша честь. Во-первых, отец подсудимого, Эндрю Барбер, хотел бы участвовать в процессе от имени моего подзащитного. Если суд разрешит, он будет исполнять роль второго адвоката.Джонатан подошел к секретарю и протянул ей ходатайство с моим выраженным желанием присоединиться к команде защиты. Секретарь передала листок судье, который устремил на него неодобрительный взгляд.— Мистер Клейн, оснований запрещать вам это у меня нет, но я не уверен, что это разумно.— Таково желание семьи, — ответил Джонатан, дистанцируясь от решения.Судья нацарапал на бумаге свою фамилию, удовлетворяя ходатайство.— Мистер Барбер, можете подойти.Я зашел за барьер и уселся за стол защиты рядом с Джейкобом.— Что-то еще?— Ваша честь, я подал ходатайство об исключении из материалов дела научных доказательств, основанных на предположительной генетической предрасположенности к насилию.— Да. Я читал ваше ходатайство и склоняюсь к тому, чтобы удовлетворить его. Вы хотите, чтобы суд заслушал вас, прежде чем я вынесу постановление? Насколько я понимаю, ваша позиция такова, что устоявшейся научной концепции по этому вопросу на данный момент не существует, а если бы и существовала, в данном деле нет никаких однозначных доказательств склонности к насилию, генетических или каких-либо других. Я правильно уловил суть?— Да, ваша честь, вы правильно ее уловили.— Мистер Лоджудис? Вы хотите, чтобы суд заслушал вас, или положитесь на письменное изложение? Думаю, защита имеет право потребовать отдельного слушания в отношении доказательств подобного рода, прежде чем они будут представлены суду. Видите ли, я не исключаю эти доказательства окончательно. Я лишь постановляю, что, если вы решите представить суду доказательства генетической предрасположенности к насилию, мы проведем заседание без присутствия жюри присяжных, чтобы решить, могут ли эти доказательства быть приобщены к делу.— Да, ваша честь, я хотел бы, чтобы суд заслушал меня по этому вопросу.Судья сощурился. На его лице читалось явственное и недвусмысленное «сядь и закрой свой рот».Лоджудис встал и принялся застегивать свой пиджак, приталенный, на трех пуговицах. Застегнутый наглухо, сидел он из рук вон плохо. Шея Лоджудиса слегка выдавалась вперед, в то время как пиджак стоял колом, отчего воротник отставал от шеи на дюйм-два, точно капюшон монашеской сутаны.— Ваша честь, позиция штата Массачусетс такова — и мы готовы подкрепить ее показаниями свидетелей-экспертов, — что психогенетика как наука за последнее время сделала огромный рывок и продолжает развиваться семимильными шагами. В настоящее время эта область достигла такого уровня, который более чем позволяет использовать ее на этом суде. Мы готовы утверждать, что в данном деле, напротив, в высшей степени ошибочно было бы исключать…— Ходатайство удовлетворено.Лоджудис какое-то время стоял столбом, пытаясь сообразить, действительно ли его только отбрили.— Мистер Лоджудис, — пояснил судья, выводя на ходатайстве «Удовлетворено. Судья Френч». — Я не исключил доказательство. Мое постановление заключается в том, что, если вы хотите представить его суду, вы должны будете уведомить об этом сторону защиты и мы назначим слушание по вопросу его приемлемости до того, как вы представите его жюри присяжных. Понятно?— Понятно, ваша честь.— Во избежание возможных недоразумений уточняю: до моего постановления об этом ни слова.— Понятно, ваша честь.— Устраивать из суда цирк мы не будем. — Судья вздохнул. — Так, ладно, еще что-нибудь или будем начинать отбор жюри?Юристы покачали головой.Последовала серия кивков — судья кивнул секретарю, а та, в свою очередь, приставу, — после чего с одного из нижних этажей привели потенциальных присяжных. Один за другим они входили в зал, озираясь по сторонам, точно туристы, впервые попавшие в Версаль. Представшее их глазам зрелище, по всей видимости, их разочаровало. Грязноватое помещение в современном стиле: высокие квадратные потолки, аскетическая меблировка кленового дерева, черный ламинат и тусклое отраженное освещение. По обе стороны от судейского стола уныло свисали с флагштоков флаги: американский по правую руку и штата Массачусетс — по левую. Американский флаг, по крайней мере, сохранил свою первозданную яркую расцветку; флаг штата же, некогда кипенно-белый, пожелтел от времени и теперь был скорее цвета слоновой кости. За исключением их, не было ничего: ни статуи Фемиды, ни выбитого латинского изречения, ни портрета какого-нибудь древнего судьи, — что оживило бы скандинавский аскетизм обстановки. Я был в этом зале тысячу раз, но разочарование на лицах присяжных заставило меня наконец-то посмотреть на него по-настоящему и осознать, насколько обшарпанным он выглядит.Пул присяжных занял практически все места в зале, оставив свободными лишь две скамьи, которые были зарезервированы для родных подсудимого, репортеров, а также немногочисленной горстки тех, чьи связи в суде позволяли им присутствовать на заседании. Потенциальные присяжные представляли собой смесь работающих людей и домохозяек, молодежи и пенсионеров. Обыкновенно в подобных командах преобладали синие воротнички и занятые неполный день, поскольку именно такие с большей вероятностью откликались на приглашение в суд. Однако этот пул казался слишком уж профессиональным. Множество хороших стрижек, новой обуви, дорогих смартфонов, ручек, выглядывающих из нагрудных кармашков. Это было нам тоже на руку, решил я. Нам нужны разумные, хладнокровные присяжные, люди, у которых хватило бы ума понять тонкости формальной защиты и ограничения научных доказательств и смелости сказать «невиновен».Мы начали процесс отбора присяжных. И у меня, и у Джонатана была схема их размещения, таблица на два ряда и шесть колонок — двенадцать мест в общей сложности, плюс две дополнительные ячейки с правой стороны листа, соответствующие креслам в ложе присяжных. Двенадцать основных членов жюри плюс двое дополнительных, которые будут слушать все свидетельские показания, но не будут участвовать в совещаниях, если никто из основного состава не получит отвод. Четырнадцать кандидатов были вызваны, четырнадцать кресел заняты, мы внесли их имена и сделали кое-какие пометки в ячейки наших таблиц, и процесс начался.Мы с Джонатаном обсуждали каждого кандидата, поскольку имели право на шесть немотивированных отводов, то есть могли исключить из состава жюри шестерых человек без указания причины, и на неограниченное количество обоснованных отводов, что означало отвод в связи с конкретным основанием полагать, что какой-либо присяжный может быть предвзят. Несмотря на все заранее заготовленные стратегии, выбор присяжных — это всегда в каком-то смысле блуждание впотьмах. Существуют эксперты, чьи услуги стоят кучу денег и которые утверждают, что способны отсечь элемент случайности, опираясь на фокус-группы, составление психологических портретов, статистические методы и так далее, — научный подход, — но способность предсказать, как незнакомый человек будет судить твое дело, в особенности основываясь на крайне ограниченной информации из анкеты для присяжных, — это, откровенно говоря, скорее искусство, нежели наука. Особенно это касается Массачусетса, где вопросы потенциальным присяжным строго регулируются правилами. И тем не менее мы пытались отсортировать их. Смотрели на образование, выбирали жителей богатых пригородов — тех людей, которые могли бы отнестись к Джейкобу сочувственно, не ставя ему в упрек его благополучное детство, отдавали предпочтение представителям профессий вроде бухгалтеров, инженеров, программистов. Лоджудис же пытался сделать упор на рабочий люд, родителей, всех, у кого это преступление могло вызвать горячий эмоциональный отклик и кто с легкостью готов был поверить в то, что четырнадцатилетний подросток способен убить в ответ даже на малейшую провокацию.Потенциальные присяжные выходили вперед, садились, получали свой отвод и уходили, а на смену им приходили и садились новые кандидаты, и мы старательно делали все новые и новые пометки в своих схемах размещения…Два часа спустя наконец состав нашего жюри был согласован.Каждому присяжному мы дали прозвище, чтобы легче было их запомнить. Итого в наше жюри вошли: Училка (председательница), Очкастая Девица, Дедуля, Толстяк из Сомервилла, Чувак со Студии Звукозаписи, Уркель, Панамка (уроженка Панамы), Мамаша из Уолтема, Официантка, Паркетчик (вернее, укладчик деревянных полов, хмурый мужчина с недобрым прищуром, с самого начала внушавший нам определенные опасения), Домохозяйка из Конкорда, Водила (на самом деле курьер коммерческой кейтеринговой компании), Тетка в Брекетах (запасная) и Бармен (запасной). У них не было ничего общего, кроме одного: полного отсутствия квалификации для этой работы. Было почти комичным то, насколько слабо они осведомлены о законе, о том, как работают суды, даже об этом деле, которое обмусоливали во всех газетах и в вечерних новостях. Именно за эту вопиющую неосведомленность их и выбрали. Так уж работает эта система. В итоге адвокаты и судьи радостно отходят в сторонку и передают весь процесс в руки дюжины полных профанов. Это было бы смешно, если бы не было так грустно. До чего же бессмысленным был весь этот проект. Джейкоб наверняка не мог не понимать этого, глядя на эти четырнадцать непроницаемых лиц. Все нагромождение лжи вокруг нашей системы уголовного судопроизводства — идея, что мы способны достоверно установить истину, «вне всяких разумных сомнений» решить, кто виновен, а кто нет, — строится на чудовищно лживом допущении: после тысячи с лишним лет усовершенствования процесса судьи и адвокаты способны различить, где правда, а где нет, ничуть не более, нежели дюжина кретинов, случайным образом набранных с улицы. Джейкоба, должно быть, от этой мысли пробирала дрожь.Глава 26Кто-то следитВ тот вечер за ужином, в безопасности нашей кухни, мы возбужденно болтали. Захлебывались словами, наперебой изливая свои жалобы, похвальбы, страхи. Нервная энергия требовала хоть какого-то выхода.Лори изо всех сил старалась, чтобы беседа не глохла. Бессонная ночь и полный треволнений день явно вымотали ее, но она всегда верила — чем больше мы разговариваем друг с другом, тем лучше от этого нам всем. Поэтому задавала вопросы и признавалась в своих собственных страхах, без конца подкладывая нам еды, побуждая нас разговаривать и разговаривать. В такие моменты просветления я вновь видел старую, полную жизни Лори — или, вернее, слышал ее, потому что над ее голосом возраст был не властен. Во всех прочих отношениях Лори за время кризиса с Джейкобом как-то разом сдала: в запавших глазах застыло затравленное выражение, кожа, некогда нежного сливочно-персикового оттенка, превратилась в землистую и пергаментную. А вот ее голос оставался все таким же победно юным. Когда она открывала рот, раздавался все тот же самый девичий голос, который я впервые услышал почти тридцать пять лет тому назад. Это было как телефонный звонок из 1974 года.В какой-то момент Джейкоб сказал, имея в виду жюри:— Судя по тому, с каким выражением они на меня смотрели, я им не понравился.— Джейкоб, они просидели в ложе всего один день. Дай им шанс. И потом, пока что все, что им о тебе известно, — это что тебя обвиняют в убийстве. Что они, по-твоему, должны думать?— Пока что они вообще ничего не должны думать.— Они живые люди. Просто не давай им поводов проникнуться к тебе неприязнью. Держи себя в руках. Никаких реакций. Никакого гримасничанья.— Какого еще гримасничанья?— Когда ты не следишь за своим лицом, у тебя делается недовольный вид. Ты хмуришься.— Ничего я не хмурюсь!— Хмуришься.— Мама, я хмурюсь?— Я не замечала. Иногда папа слишком увлекается стратегией.— Джейк, ты хмуришься. Вот так.Я сделал хмурое лицо.— Папа, это не недовольный вид. Это лицо человека, у которого запор.— Послушай, я не шучу. Именно так ты выглядишь, когда не контролируешь выражение лица. Сразу начинает казаться, что ты сердишься. Не нужно, чтобы присяжные видели тебя с таким лицом.— Но это мое лицо! Что я могу с этим поделать?— Просто будь таким же замечательным, как и всегда, — произнесла Лори ласково и улыбнулась ему слабой улыбкой.Толстовка на ней была надета задом наперед. Она, похоже, даже этого не замечала, несмотря на то что ярлычок царапал ей горло.— Кстати, обо мне, прекрасном: вы в курсе что в «Твиттере» про меня теперь даже есть отдельный хештег?— Что это значит? — не поняла Лори.— Это такой способ для людей поговорить обо мне в «Твиттере». И знаете, что они говорят? «Джейкоб Барбер крутой. Я хочу от него ребенка. Джейкоб Барбер невиновен».— Неужели? Что-нибудь еще? — поинтересовался я.— Ну ладно, гадости там тоже есть, но в основном позитив. Процентов на семьдесят.— Семьдесят процентов позитива?— Примерно.— Ты так пристально за этим следишь?— Ну, хештег появился только сегодня. Но, разумеется, я прочитал все, что нашел по нему. Ты должен сам это увидеть. Просто зайди в «Твиттер» и набери «решетку», а потом «Джейкоб Барбер», без пробелов. — Он написал это на своей салфетке: #джейкоббарбер. — Я — горячая тема! Ты знаешь, что это означает? Обычно это Коби Брайант, Джастин Тимберлейк или тому подобные ребята.— Джейкоб, это… э-э-э… здорово.Я скептически покосился на жену.Это был уже не первый раз, когда сына настигла слава в Интернете. Кто-то — видимо, один из его школьных друзей — сделал веб-сайт, JacobBarber.com, чтобы его поддержать. На сайте имелся форум, на котором люди могли объявить Джейкоба невиновным, пожелать ему что-нибудь хорошее или вознести хвалу его ангельскому характеру. Негативные сообщения отфильтровывались. Была у него группа поддержки и на «Фейсбуке». Интернетовская публика сходилась во мнении, что Джейкоб немного странноватый, возможно, виновный в убийстве и определенно привлекательный внешне. Между этими выводами существовала неоспоримая взаимосвязь. Кроме того, время от времени на его сотовый телефон приходили сообщения от незнакомых людей. Большая их часть содержала проклятия, но не все. Попадались и от девушек, которые писали ему, что он красавчик, или делали предложения сексуального толка. Джейкоб утверждал, что соотношение негативных сообщений к позитивным два к одному, и, похоже, ему этого было вполне достаточно. Он ведь знал, что невиновен. Как бы то ни было, менять номер телефона он отказался.— Джейкоб, может, тебе не стоит ходить на «Фейсбук» и в прочие места? По крайней мере, пока все не закончится.— Мама, я просто читаю. Никогда ничего не пишу. Подглядываю из кустов.— Подглядываешь из кустов? Не используй это выражение. Сделай мне одолжение, не ходи пока в Интернет, ладно? Это может тебе повредить.— Джейкоб, думаю, мама пытается тебе сказать, что следующие пару недель пройдут легче, если мы просто попытаемся поберечь свои нервы. Так что, возможно, нам всем стоит на какое-то время прикрыть уши.— Я пропущу свои пятнадцать минут славы, — ухмыльнулся он, бесчувственный и беспечно храбрый, какими бывают только дети.Лори его слова явно шокировали.— Горе-то какое, — буркнул я.— Джейкоб, давай надеяться, что свои пятнадцать минут славы ты получишь по какому-нибудь другому поводу. — (Мы все умолкли. В тишине лишь вилки звякали о тарелки.) — Господи, да когда он уже заглушит мотор.— Кто — он?— Он. — Лори махнула ножом в сторону окна. — Вы что, не слышите? У нас под окном в машине с работающим двигателем сидит какой-то человек. У меня от этого тарахтения уже голова гудит. Он как звон в ушах, который никак не прекратится. Как же это называется? Есть еще такое специальное слово?— Тиннитус, — подсказал я.Она состроила гримаску.— Это все кроссворды, — пояснил я.Я поднялся и подошел к окну, чтобы посмотреть, скорее из любопытства, нежели потому, что встревожился. Машина действительно стояла, большой седан. Я не смог с ходу сообразить, какой он марки. Громоздкий уродливый четырехдверник эпохи заката американской автоиндустрии, возможно «линкольн». Он был припаркован на другой стороне улицы, в двух домах от нас, в темном месте между уличными фонарями, так что водителя было не разглядеть, даже в виде силуэта. В салоне ярко вспыхнул янтарный огонек — водитель затянулся сигаретой, — потом крохотная звездочка погасла.— Наверное, просто ждет кого-нибудь.— Ну так пусть ждет с заглушенным двигателем. Он что, ничего не слышал про глобальное потепление?— Может, он в возрасте.Я сделал этот вывод из сигареты, работающего вхолостую двигателя, машины размером с авианосец — все это привычки старшего поколения.— Этот козел, наверное, из репортеров, — сказал Джейкоб.— Джейк!— Прости, мам.— Знаешь, что, Лори, пойду-ка я скажу ему пару ласковых. Попрошу его заглушить двигатель.— Не надо. Кто знает, что ему нужно. Что бы ни было у него на уме, вряд ли это что-то хорошее. Не ходи.— Милая, это уже паранойя. — Я никогда не употребляю слова вроде «милая», «дорогая» или «солнышко», но сейчас этот ласковый тон показался мне необходимым. — Скорее всего, это просто какой-нибудь старый чудак, остановился покурить и послушать радио. Вероятно, он даже не осознает, что его заведенный двигатель кому-то мешает.Лори скептически нахмурилась:— Это ведь ты твердишь, что нам сейчас нужно не высовываться, вести себя тише воды ниже травы. Может, ему нужно, чтобы ты вышел и попытался что-то сделать. Выманить тебя пытается!— Лори, прекрати. Это просто машина.— Просто машина, да?— Именно.Но это была не просто машина.Около девяти я пошел вынести к дороге мусор, чтобы с утра его мог забрать мусоровоз: один пластмассовый бачок с отбросами, не подлежащими переработке, и неудобное квадратное зеленое ведро с тем, что еще можно было переработать. Ведро это было такого размера, что нести его в руке было очень неудобно. Пальцы всегда начинало сводить еще примерно на полдороге, так что попытка донести до обочины обе емкости за одну ходку представляла собой неуклюжий забег на скорость по подъездной дорожке, чтобы успеть до того, как все окажется на земле. И лишь когда опустил бачок с ведром на землю и аккуратно поставил их рядышком друг с другом, в глаза мне бросилась все та же машина. Она сменила местоположение. На этот раз ее припарковали в нескольких домах от нашего, но уже в противоположном направлении, опять-таки на другой стороне улицы. Двигатель заглушили. В салоне не было видно ни проблеска. Вполне возможно, что там вообще никто не сидел. В темноте не разберешь.Я вгляделся, пытаясь получше рассмотреть машину.Двигатель немедленно ожил, вспыхнули фары. У машины не было переднего номерного знака.Я двинулся к ней, заинтригованный.Автомобиль медленно поехал задним ходом, точно животное, почувствовавшее угрозу, потом ускорилась. На первом же перекрестке неожиданно резко развернулся и скрылся из виду. Мне не удалось подойти к нему даже на двадцать ярдов. В темноте я не успел толком ничего разглядеть, даже цвет и марку. На нашей узенькой улочке подобный маневр был верхом неблагоразумия. Неблагоразумия и водительского мастерства.Уже совсем поздно, после того как Лори отправилась спать, мы с Джейкобом смотрели по телевизору Джона Стюарта. Я растянулся на диване, водрузив правую ногу на подушку, а правую руку свесив с подлокотника. Мне не давало покоя какое-то неприятное ощущение, еле уловимое чувство, что за мной наблюдают, и я, приподняв ставень, снова выглянул на улицу.Машина вернулась.Я вышел из дома через заднюю дверь, прошел через задний двор наших соседей и вынырнул позади машины. Это оказался «линкольн-таун-кар» с номером 75K S82. В салоне было темно.Я медленно приблизился к водительской дверце. Я был готов постучать в стекло, распахнуть дверцу, вытащить этого малого из машины, пригвоздить его к асфальту и посоветовать держаться от нас подальше.Но в машине оказалось пусто. Я огляделся по сторонам в поисках водителя, вышедшего покурить. Но никого не увидел и почувствовал себя дураком. Паранойя Лори передалась и мне. Это была всего лишь припаркованная машина. Возможно, водитель находился сейчас где-нибудь в одном из соседних домов — крепко спал, трахал свою жену, смотрел телик или занимался любыми другими вещами, которыми занимаются нормальные люди, вещами, которыми мы тоже когда-то занимались. По большому счету — ну что такого я видел?И все же лишняя предосторожность никогда не помешает. Я позвонил Полу Даффи.— Советник, — отозвался он в трубку в своей старой лаконической манере, как будто рад был моему звонку, рад и ничуть не удивлен, даже после многомесячного молчания, в половине двенадцатого ночи накануне первого заседания суда.— Дафф, прости, что беспокою.— Да ну, какое беспокойство. Что случилось?— Возможно, и ничего. Мне кажется, что за нами кто-то следит. Его машина весь вечер стоит у нашего дома.— Это мужчина?— Точно не уверен. Я его не видел. Только машину.— Ты сказал «его».— Это предположение.— И что он делал?— Просто сидел в машине перед нашим домом с заведенным двигателем. Это было около шести, во время ужина. Потом я опять его заметил в девять вечера. Но как только двинулся в его сторону, как он развернулся и был таков.— Он каким-то образом тебе угрожал?— Нет.— Ты видел его машину раньше?— Нет. Думаю, нет.В трубке послышался глубокий вздох.— Энди, можно дать тебе один совет?— Я только и жду, чтобы кто-нибудь его мне дал.— Ложись спать. Завтра ответственный день. Вы все находитесь в огромном напряжении.— Ты считаешь, что это просто припаркованная машина?— Судя по твоим словам, это так и есть.— Ты не мог бы в качестве личного одолжения пробить номер? На всякий случай. Лори просто сама не своя. Это ее успокоило бы.— Строго между нами?— Разумеется, Дафф.— Ладно, диктуй свой номер.— Массачусетс, 75K S82. «Линкольн-таун-кар».— Ладно, повиси пока на линии.Он отключился, и в трубке воцарилась долгая тишина. Я без звука смотрел Стивена Колберта.— Номер принадлежит «хонде-аккорд», — послышался наконец в трубке голос Даффи.— Черт. Он украден.— Нет. По крайней мере, заявления о краже не было.— Что тогда он делает на «линкольне»?— Возможно, твой приятель просто на время позаимствовал его на тот случай, если машину кто-нибудь заметит и сообщит номер в полицию. Для этого достаточно только отвертки.— Черт.— Энди, позвони в Ньютонскую полицию. Не исключено, что всему этому есть совершенно невинное объяснение, но подать заявление, чтобы этот факт хотя бы зарегистрировали, все равно стоит.— Я не хочу этого делать. Завтра начинается суд. Если я заявлю в полицию, это просочится в прессу. Нельзя этого допустить. Мы сейчас должны производить нормальное, спокойное впечатление. Мне нужно, чтобы присяжные видели самую обычную семью, ничем не отличающуюся от них самих.— Энди, если вам кто-то угрожает…— Нет. Нам никто не угрожает. Пока что никто еще ничего не сделал. Ты же сам сказал, это выглядит просто как припаркованная машина.— Но ты встревожился настолько, что позвонил мне.— Не важно. Я со всем разберусь. Если это дойдет до присяжных, они решат, что дело тут нечисто. Подумают, что мы все это подстроили, чтобы вызвать к себе сочувствие, или пытаемся строить из себя жертв. Никакой драмы. Все, что делает нас в глазах присяжных странными, не заслуживающими доверия, фальшивыми, снижает вероятность того, что они найдут в себе силы сказать «невиновен».— И что ты хочешь сделать?— Может, ты мог бы послать патруль, не ставя об этом в известность начальство? Пусть просто проедутся мимо, — может, он струхнет и уедет. Тогда я мог бы сказать Лори, что ей не о чем тревожиться.— Лучше я сделаю это сам, иначе начальство так или иначе поставят в известность.— Буду очень тебе благодарен. Я перед тобой в неоплатном долгу.— Просто верни своего парня домой в целости и сохранности.— Ты это серьезно?Пауза.— Не знаю. Во всем этом деле что-то не вяжется. Может, это просто потому, что странно видеть вас с Джейкобом за столом защиты. Я этого парнишку с пеленок знаю.— Пол, он этого не делал. Даю тебе честное слово.Он хмыкнул с сомнением в голосе:— Энди, кому может понадобиться следить за твоим домом?— Родным жертвы? Может, кому-то из ребят, кто знал Бена Рифкина? Какому-нибудь психу, который прочитал о деле в газете? Да кому угодно. Вы к Патцу больше не наведывались?— А пес его знает. Энди, я понятия не имею, что у них там сейчас творится. Меня же перевели в чертов отдел по связям с общественностью. Следующим номером, видимо, поставят ловить нарушителей на шоссе. Меня сняли с этого дела, как только Джейкобу было предъявлено обвинение. Повезло еще, что не завели дело за то, что я якобы тебя покрывал. Так что информации у меня с гулькин нос. Но у них не было никаких оснований для того, чтобы продолжать слежку за Патцем после того, как обвинение предъявили кому-то другому. Дело было уже раскрыто.Мы оба помолчали.— Ладно, — произнес он наконец. — Я выезжаю. Скажи Лори, что все в порядке.— Я уже пытался убедить ее, что все в порядке. Она мне не поверила.— Она и мне не поверит. Ладно, не важно. Иди поспи. Иначе вы оба так долго не протянете. Сегодня только первая ночь.Я поблагодарил его и, поднявшись на второй этаж, улегся в постель к Лори.Она лежала, свернувшись калачиком, точно кошка, ко мне спиной.— С кем ты разговаривал? — пробормотала она сонно в подушку.— С Полом.— И что он сказал?— Что это, скорее всего, просто припаркованная машина. Все в порядке.Лори простонала.— Он сказал, что ты ему не поверишь.— И был прав.Глава 27Первое заседаниеО чем думал Нил Лоджудис, поднимаясь, чтобы произнести вступительную речь перед жюри присяжных? Он ни на мгновение не забывал о двух автоматических камерах, нацеленных на него. Это было совершенно ясно по тому, как тщательно он застегнул две верхние пуговицы своего пиджака. Костюм, явно новехонький, не тот, который он надевал вчера, хотя сегодняшний был точно того же хипстерского фасона, на трех пуговицах. Разнузданный шопинг был ошибкой с его стороны. В новых костюмах Лоджудис держался гоголем. Видимо, воображал себя героем. Честолюбивым, да, но его цели совпадали с общественными — что было благом для Нила, было благом для всех, кроме Джейкоба, разумеется, — так что вреда в этом он не видел. Видимо, ощущал к тому же и некую высшую справедливость в том, что я теперь сидел за столом защиты, в буквальном смысле смещенный. Не то чтобы в торжестве Лоджудиса в тот день просматривалось что-то от эдипова комплекса. Во всяком случае, внешне он этого никак не выказывал. Когда оправил свой новый костюм и поднялся, распушив перья перед жюри — двумя жюри, я бы сказал, одним в суде и вторым по ту сторону телеэкранов, — я увидел в этом лишь юношеское тщеславие. Я не мог ни ненавидеть его, ни завидовать ему за этот маленький приступ самодовольства. Он окончил университет, вырос, наконец-то стал Мужчиной с большой буквы. Каждый из нас в какой-то момент своей жизни испытывал подобное чувство. Эдипов комплекс или не эдипов комплекс, приятно после многолетних усилий стоять на месте отца, и удовольствие это совершенно невинного толка. И вообще, за что винить Эдипа? Он сам был жертвой. Бедняга Эдип вовсе не хотел причинить никому зла.Лоджудис кивнул судье («Продемонстрируй присяжным, что ты уважительно относишься к суду…»). Проходя мимо, сверкнул глазами в сторону Джейкоба («…и что не боишься подсудимого, потому что, если у тебя не хватает смелости взглянуть ему в глаза и сказать: «Виновен», как ты можешь ждать этого от присяжных?»). Остановился прямо перед жюри и положил руки на ограждение ложи присяжных («Уничтожь разделяющее вас расстояние; заставь их считать тебя одним из них»).— Подростка, — начал он, — находят мертвым. В парке Колд-Спринг. Ранним весенним утром. Четырнадцатилетний мальчик заколот тремя ударами ножа в грудь, столкнут с насыпи, скользкой от грязи и мокрых листьев, и брошен умирать в одиночестве менее чем в четверти мили от школы, куда он направлялся, в четверти мили от дома, откуда он вышел всего несколькими минутами ранее.Его взгляд скользнул по присяжным, сидящим в ложе.— Все это: и решение совершить это деяние, и выбор — лишить человека жизни, лишить жизни этого мальчика — занимает всего секунду. — Он оставил фразу висеть в воздухе. — Доля секунды, и, — он щелкнул пальцами, — все. На то, чтобы выйти из себя, нужна всего лишь секунда. И это все, что требуется: секунда, краткий миг — чтобы у тебя зародилось намерение убить. В суде это именуют преступным умыслом. Это сознательное решение убить, как бы мгновенно оно ни возникло у убийцы, каким бы мимолетным ни было. Убийство первой степени может произойти вот… так… на ровном месте. — Он принялся неторопливо расхаживать по залу суда перед ложей присяжных, приостанавливаясь, чтобы задержать взгляд на каждом из них. — Давайте ненадолго остановимся на обвиняемом. Это дело о мальчике, у которого было все: хорошая семья, хорошие оценки, прекрасный дом в престижном пригороде. У него было все, во всяком случае больше, чем у многих, гораздо больше. Но, кроме всего этого, у него было кое-что еще: у него был убийственно взрывной характер. И стоило его подтолкнуть, даже не слишком сильно, так, слегка поддразнить, задеть, как это случается каждый день в каждой школе в стране, чтобы он решил, что с него довольно, чтобы наконец просто — щелк! — и случился… взрыв.«Нужно рассказать присяжным историю дела, повествование, которое подвело бы их к финальному акту. Одних фактов недостаточно; ты должен вовлечь их в происходящее. Нужно, чтобы присяжные могли ответить на вопрос: «О чем это дело?» Преподнеси им этот ответ, и ты выиграешь дело. Сведи суть дела к одной фразе, к теме, даже к одному слову. Внедри эту фразу в их сознание. Пусть они унесут ее с собой в совещательную комнату, чтобы, когда они откроют рот с целью обсудить дело, оттуда вырвались твои слова».— Обвиняемый взорвался.Лоджудис снова щелкнул пальцами.Он подошел к столу защиты и встал практически вплотную к нему, сознательно демонстрируя нам свое презрение этим вторжением в наше пространство. Он наставил палец на Джейкоба, который принялся разглядывать собственные колени, чтобы не смотреть на него. Лоджудис наговорил кучу полного вздора, но прием был блестящий.— Однако это не просто мальчик из хорошего дома в хорошем пригороде. И он не был обычным мальчиком со взрывным характером. У обвиняемого было кое-что еще, что отличало его от остальных. — Палец Лоджудиса переместился с Джейкоба на меня. — У него есть отец, который занимал должность помощника окружного прокурора. И не просто помощника окружного прокурора. Нет, отец обвиняемого, Эндрю Барбер, был первым заместителем, большим человеком в том самом учреждении, где я работаю, в этом самом здании, где мы с вами сейчас находимся.Ничего мне в тот момент не хотелось так сильно, как протянуть руку, схватить Лоджудиса за этот омерзительно бледный и веснушчатый палец и оторвать его, к чертовой матери. Я посмотрел ему в глаза, ничем не выдавая своих эмоций.— Обвиняемый…«Не используй в своей речи имени обвиняемого. Называй его исключительно «обвиняемый». Имя очеловечивает его, заставляет присяжных увидеть в нем личность, заслуживающую сочувствия, даже милосердия».— Обвиняемый не просто несведущий мальчик. Нет, нет. Он годами наблюдал за тем, как его отец выступал обвинителем по делу о каждом крупном убийстве в этом округе. Он слушал застольные беседы за ужином, подслушивал телефонные разговоры, был свидетелем обсуждения рабочих вопросов. Он вырос в доме, где убийство было семейным делом.Джонатан бросил ручку на свой блокнот, раздраженно засопев, и покачал головой. Намек на то, что «убийство было семейным делом», был очень близок к доводу, который Лоджудису напрямую запретили употреблять. Но адвокат не стал заявлять возражение. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы у присяжных создалось впечатление, что он пытается выстроить линию защиты, оспаривая технические детали и придираясь к юридическим тонкостям. Нет, он намеревался сделать упор на главную мысль: Джейкоб не совершал этого. Джонатан не хотел размывать этот посыл.Я прекрасно все это понимал. И все равно молча выслушивать эту ересь было невыносимо.Судья пробуравил Лоджудиса взглядом.Лоджудис продолжил:— Во всяком случае, уголовные дела по обвинению в убийствах были семейным делом. Процесс доказательства виновности убийцы, то, чем мы заняты в данный момент, не был для обвиняемого чем-то таким, о чем большинство из нас знает лишь из фильмов и телепередач. Так что к тому моменту, когда он взорвался — когда этот миг настал и он, поддавшись на последнюю провокацию, в итоге стоившую жертве жизни, пошел на одного из своих школьных товарищей с ножом, — он уже успел подготовить почву на всякий случай. А когда все было кончено, обвиняемый замел следы, как настоящий эксперт. Впрочем, он в некотором роде и был настоящим экспертом. Беда в том, что даже эксперты ошибаются. И в следующие несколько дней мы с вами вместе будем идти по следу, который ведет прямиком к нему. И когда вы ознакомитесь со всеми уликами, вы придете к однозначному выводу, к единственно возможному выводу, что обвиняемый виновен.Пауза.— Но зачем? Зачем, спросите вы себя, одному восьмикласснику убивать другого восьмиклассника? Что может сподвигнуть одного ребенка лишить жизни другого ребенка?Он всем своим видом изобразил недоумение: вскинул брови, преувеличенно пожал плечами.— Ну, мы все с вами ходили в школу. — Уголки его губ дернулись вверх в заговорщицкой ухмылке. «Давайте все вместе вспомним свои подростковые выходки и дружно посмеемся над ними в этом зале». — Нет, я совершенно серьезно: мы все туда ходили, одни давно, другие не очень. — Он улыбнулся крокодильей улыбкой, и присяжные, к моему изумлению, стыдливо заухмылялись в ответ. — Вот именно, мы все там были. И мы все знаем, какие вещи иногда творятся в детских коллективах. Давайте взглянем правде в глаза: школа может быть не самым приятным местом. Дети могут быть жестоки. Они дразнят друг друга, дурачатся, задирают друг друга. Вам еще предстоит услышать свидетельские показания, что убитый, четырнадцатилетний мальчик по имени Бен Рифкин, дразнил обвиняемого. Нет, ничего особенного, ничего такого, что большинство детей не пропустило бы мимо ушей, он не говорил. Ничего такого, чего вы не услышали бы на любой детской площадке в любом окрестном городке, если бы сию секунду вышли из зала суда и проехались бы по улицам.Позвольте мне уточнить: я вовсе не призываю делать из Бена Рифкина, пострадавшего по этому делу, святого. Многое из того, что вы услышите о нем, возможно, покажется вам не слишком лестным. Однако я хочу, чтобы вы помнили вот что: Бен Рифкин был точно таким же мальчиком, как любой другой. Да, он был не идеален. Он был обычным мальчиком со всеми недостатками и всеми болезнями роста среднестатистического подростка. Ему было четырнадцать лет — всего четырнадцать! — и у него впереди была вся жизнь. Да, он был не святым. Но кто из нас хотел бы, чтобы его оценивали, исходя из первых четырнадцати лет его жизни? Кто из нас был сформировавшейся и… и… и законченной личностью в свои четырнадцать? Бен Рифкин был тем, кем хотел бы быть обвиняемый. Красивым, остроумным, популярным. Обвиняемый же, напротив, в школе был в числе аутсайдеров. Тихий, необщительный, чувствительный, странный. Изгой. Но Бен совершил непоправимую ошибку, когда стал дразнить этого странного мальчика. Он не подозревал о его взрывном характере, о его скрытой способности — даже желании — убить.— Возражение!— Возражение принимается. Присяжные не будут учитывать высказывание обвинителя о желании обвиняемого, которое целиком и полностью является домыслом.Лоджудис не отводил взгляда от присяжных. Неподвижный, точно изваяние, он словно бы вообще не слышал возражения. «Судья и защитник будут пытаться ввести вас в заблуждение, но мы-то с вами знаем правду».— Обвиняемый разработал план. Обзавелся ножом. И не детским ножом, не перочинным, не туристским — охотничьим ножом, ножом, предназначенным для убийства. Вы услышите об этом ноже от лучшего друга обвиняемого, который видел его у обвиняемого в руках и слышал, как тот говорил, что намерен пустить его в ход против Бена Рифкина.Вы услышите, что обвиняемый все хладнокровно обдумал; он планировал убийство. Спустя несколько недель описал его в рассказе, который даже имел наглость опубликовать в Интернете, — в рассказе, в котором он описывает, как убийство было задумано, спланировано во всех деталях и совершено. Теперь обвиняемый может начать открещиваться от авторства этого текста, который включает в себя подробнейшее описание убийства Бена Рифкина, в том числе такие детали, которые могут быть известны только настоящему убийце. Он может заявить вам: «Я всего лишь фантазировал». На это я скажу, как и, без сомнения, все вы: это каким же чудовищем надо быть, чтобы фантазировать об убийстве друга? — Он принялся расхаживать туда-сюда, оставив вопрос висеть в воздухе. — Вот что нам известно: когда обвиняемый вышел из своего дома и отправился в парк Колд-Спринг утром двенадцатого апреля две тысячи седьмого года, в кармане у него был нож, а в голове — замысел. Он был готов. Начиная с этого момента вопрос заключался лишь в том, что станет тем толчком, той искрой, которая заставит обвиняемого… взорваться. Так что же послужило этим толчком? Что превратило фантазию об убийстве в реальность?Он помолчал. Это был главный вопрос, на который следовало дать ответ, загадка, которую Лоджудис просто обязан был разгадать: каким образом обычный мальчик без истории насилия внезапно совершает что-то настолько жестокое? Мотив — это неотъемлемая часть любого дела, не юридически, но в голове каждого присяжного без исключения. Именно поэтому в преступлениях, в которых невозможно проследить мотив (или он недостаточно веский), всегда так сложно доказать вину обвиняемого. Присяжные хотят понимать, что произошло, и хотят знать почему. Им подавай рациональный ответ, а его, по всей видимости, у Лоджудиса не было. Он мог предложить им лишь теории, предположения, вероятности, «гены убийцы».— Возможно, мы никогда так этого и не узнаем, — признался он, изо всех сил стараясь прикрыть зияющую дыру в своей версии, бросающуюся в глаза странность этого преступления, его явную необъяснимость. — Быть может, Бен обозвал его? Быть может, он назвал его «педиком» или «гомиком», как делал это в прошлом? А может, «ботаном» или «лузером»? Или толкнул его, угрожал ему, каким-то образом довел его? Не исключено.«Не исключено»? Я покачал головой.— Что бы ни подтолкнуло обвиняемого, когда он встретил Бена Рифкина в парке Колд-Спринг тем роковым утром, двенадцатого апреля две тысячи седьмого года, примерно в восемь двадцать утра, — отлично зная, что жертва там будет, потому что оба они многие годы ходили в школу через этот лес, — он принял решение привести свой план в действие. Обвиняемый ударил Бена ножом три раза. Вонзил нож в грудь своей жертвы. — Лоджудис сделал три колющих движения правой рукой. — Раз, второй, третий. Нанес три аккуратные, ровные раны, расположенные на одной линии. Даже расположение ран свидетельствует о том, что он действовал обдуманно, хладнокровно, отдавая себе отчет в своих действиях.Лоджудис сделал очередную паузу, в которой на этот раз читалась легкая неуверенность.Присяжные, похоже, тоже колебались. Они смотрели на него с тревогой в глазах. Его вступительная речь, которая началась так сильно, споткнулась об этот ключевой вопрос: почему? Лоджудис, похоже, пытался усидеть на двух стульях одновременно: только что утверждал, что Джейкоб не выдержал и, взорвавшись, убил своего одноклассника в приступе ярости. А следом тут же намекал, что преступник спланировал убийство за несколько недель, хладнокровно продумал все детали, как прокурорский сын воспользовавшись своей подкованностью в юридических вопросах, и стал ждать удобного случая. Загвоздка, собственно, заключалась в том, что Лоджудис и сам не мог внятно ответить на вопрос относительно мотива, сколько бы версий ни предлагал. Убийство Бена Рифкина было совершенно бессмысленным. Даже сейчас, после нескольких месяцев расследования, мы задавались вопросом: почему? Я был уверен, что присяжные почувствуют слабое место в версии Лоджудиса.— Совершив преступление, обвиняемый избавился от ножа. И пошел в школу. Он делал вид, что ничего не знает, даже тогда, когда в школе объявили чрезвычайное положение и полиция отчаянно пыталась раскрыть дело. Он сохранял хладнокровие.Да, но обвиняемый, будучи сыном прокурора, должен был знать, что убийца всегда оставляет следы. Идеального убийства не существует. Убийство — дело хлопотное, кровавое и грязное. Кровь имеет свойство разбрызгиваться и оставлять пятна. В пылу убийства легче легкого допустить ошибку. Обвиняемый оставил на толстовке жертвы отпечаток своего пальца, испачканного свежей кровью жертвы, — отпечаток, который мог быть оставлен лишь непосредственно после убийства.И тут начинается нагромождение лжи. Когда принадлежность отпечатка наконец устанавливают, обвиняемый меняет показания. После того как он на протяжении многих недель отрицал, что ему что-либо известно о преступлении, теперь же утверждает, что был там, но только после убийства.Скептический взгляд.— Мотив: школьный изгой, питающий неприязнь к однокласснику, который дразнил его. Орудие: нож. План: в мельчайших подробностях изложенный в описании убийства, данном самим обвиняемым. Вещественные доказательства: отпечаток пальца, испачканного кровью убитого, на его же собственном теле. Дамы и господа, все улики неопровержимо указывают на обвиняемого. И этих улик масса. Они не оставляют никакого места для сомнения. Когда суд будет окончен и я докажу все то, что только что вам описал, то вновь предстану здесь перед вами, на этот раз ради того, чтобы попросить вас исполнить свою роль, произнести вслух очевидную правду, вынести единственно возможное заключение: виновен. Это слово, «виновен», будет нелегко произнести, уверяю вас. Осуждать другого человека всегда трудно. Всю нашу жизнь нас учат этого не делать. «Не судите», — написано в Библии. И особенно нелегко это, когда обвиняемый ребенок. Мы горячо верим в невинность наших детей. Мы хотим в это верить, хотим, чтобы наши дети были невинными. Но этот ребенок — не невинное дитя. Отнюдь. Когда вы взглянете на все улики, указывающие на него, вы поймете, что в этом деле возможен лишь один вердикт: виновен. Слово «вердикт» происходит от латинского выражение, которое означает «сказать правду». Именно это я и намерен просить вас сделать: сказать правду — виновен. Виновен. Виновен. Виновен. Виновен. — Лоджудис устремил на присяжных горящий взгляд, полный непреклонной решимости и праведного негодования. — Виновен, — произнес он еще раз.С этими словами он скорбно склонил голову и вернулся на свое место, где поник в кресле, то ли окончательно обессилев, то ли впав в глубокую задумчивость, то ли оплакивая погибшего мальчика, Бена Рифкина.За спиной у меня всхлипнула какая-то женщина. Послышались шаги, скрипнула дверь, — судя по всему, женщина выбежала из зала. У меня не хватило духу оглянуться и посмотреть.На мой взгляд, вступительная речь Лоджудису определенно удалась. По крайней мере, она намного превосходила все те, которые мне до сих пор доводилось слышать в его исполнении. Но это был вовсе не тот безоговорочный успех, в котором он нуждался. Место сомнениям по-прежнему оставалось. Присяжные не могли не заметить нестыковки в его версии, этой дырки от бублика в самом ключевом месте. Для стороны обвинения это настоящая проблема, поскольку на суде позиция прокуратуры никогда не выглядит более убедительной, чем на вступительной речи, когда версия обвинения еще безупречна и непротиворечива, доказательства еще не подпорчены столкновением с реалиями суда, мямлящими собственными свидетелями, свидетелями-экспертами противной стороны, перекрестным допросом и всем остальным. У меня сложилось впечатление, что он оставил нам шанс.— Защита? — произнес судья.Джонатан поднялся. У меня промелькнула мысль — и до сих пор мелькает каждый раз, когда я его вижу, — что он принадлежит к тому роду мужчин, которых легко представить мальчишкой даже в их седые шестьдесят с гаком. Волосы у него были неизменно взлохмачены, пиджак расстегнут, галстук с воротничком вечно съезжали куда-то набок, как будто весь этот наряд был школьной формой, которую он носил исключительно потому, что того требовали правила. Он встал перед ложей жюри и почесал затылок, и на лице его отразилась крайняя степень озадаченности. Едва ли у кого-то могло возникнуть сомнение в том, что он явился на суд без всякой подготовки и теперь ему нужно время, чтобы собраться с мыслями. После пространного вступления Лоджудиса, которое производило впечатление тщательно отрепетированного и путаного одновременно, раздолбайская спонтанность Джонатана стала глотком свежего воздуха. Конечно, я восхищаюсь Джонатаном и симпатизирую ему, так что, возможно, попросту пристрастен, но мне тогда показалось, что еще даже до того, как Джонатан открыл рот, из этих двоих юристов он произвел более располагающее впечатление. В сравнении с Лоджудисом, который даже вздохнуть не мог, не просчитав предварительно, как это будет воспринято окружающими, Джонатан был сама естественность, сама непринужденность. В своем мятом костюме, занятый собственными мыслями, он выглядел в зале суда настолько комфортно, насколько может выглядеть человек в пижаме, доедающий что-то из тарелки над раковиной у себя на кухне.— Знаете, — начал он, — я тут думаю над одной вещью, которую он сказал, я имею в виду обвинителя. — Он небрежно махнул рукой приблизительно куда-то в направлении Лоджудиса. — Гибель молодого человека, такого как Бен Рифкин, ужасна. Даже в общей массе всех преступлений, всех убийств, всех ужасных вещей, которые мы здесь видим, это настоящая трагедия. Он был совсем мальчиком. У него впереди была вся жизнь, ему были открыты все дороги, он мог стать великим врачом, великим художником или мудрым руководителем. Но не стал. Не стал. Когда мы видим такую огромную трагедию, как эта, всегда есть желание что-то с этим сделать, как-то это исправить. Хочется, чтобы справедливость восторжествовала. Мы испытываем гнев и хотим, чтобы кто-то за это заплатил. Мы все испытываем эти чувства, ведь все мы люди. Только вот Джейкоб Барбер невиновен. Я хочу произнести это вслух еще раз, чтобы не осталось недопонимания: Джейкоб Барбер невиновен. Он не сделал ничего плохого, он не имеет к этому убийству ровным счетом никакого отношения. Это ошибка.Улики, о которых вы только что слышали, на поверку не выдерживают критики. Стоит лишь копнуть поглубже, вникнуть повнимательней, как вы поймете, что произошло в действительности, и версия обвинения рассыплется как карточный домик. Взять, к примеру, тот самый отпечаток пальца, которому государственный обвинитель придает такое значение. Вы услышите о том, каким образом этот отпечаток там оказался, в точности как Джейкоб рассказал полицейскому, который арестовал его, в тот же самый миг, когда его об этом спросили. Он увидел, что его товарищ лежит на земле, раненый, и поступил так, как на его месте поступил бы любой нормальный человек: попытался помочь. И перевернул Бена на спину, чтобы понять, что с ним. А когда увидел, что Бен мертв, то отреагировал так, как на его месте отреагировали бы многие из нас: ему стало страшно. Ему не хотелось быть замешанным в это дело. Он испугался, что если скажет кому-нибудь, что видел тело, не говоря уж о том, что к нему прикасался, то станет подозреваемым, будет обвинен в том, чего не делал. Была ли эта реакция правильной? Разумеется, нет. Жалеет ли он сейчас о том, что у него не хватило духу с самого начала рассказать всю правду? Разумеется, жалеет. Но он совсем еще мальчик, он человек, и он сделал ошибку. Ошибку, и ничего более.Мы не должны… — Он остановился, уткнувшись взглядом себе под ноги, обдумывая свое следующее предложение. — Мы не должны допустить, чтобы несправедливость случилась дважды. Один мальчик мертв. Нельзя допустить, чтобы другой мальчик безвинно заплатил за это сломанной жизнью. Мы не должны допустить, чтобы итогом этого дела стала новая трагедия. Одной трагедии уже более чем достаточно.Первой свидетельницей была Пола Джианетто, бегунья, которая обнаружила тело. Я не знал эту женщину, но лицо ее казалось мне смутно знакомым — видимо, успело примелькаться за время жизни в городе, как лица всех тех, с кем регулярно сталкиваешься в супермаркете, «Старбаксе» или в химчистке. Ньютон — город немаленький, но он разделен на несколько районов, и внутри одного района все время замечаешь на улицах одних и тех же людей. Как ни странно, я не помнил, чтобы хоть раз видел ее бегающей в парке Колд-Спринг, хотя, по всей видимости, мы оба выходили на пробежку примерно в одно и то же время.Лоджудис провел ее через весь процесс дачи показаний, который получился слишком затянутым. Он был чересчур дотошен, стремясь выжать из нее все мельчайшие подробности и душераздирающие штрихи, какие было можно. Обыкновенно, как только для дачи показаний вызывают первого свидетеля, для прокурора происходит странная трансформация: после вступительной речи, когда он находился в центре внимания, теперь вдруг отступает на второй план. Фокус смещается на свидетеля, и правила требуют от обвинителя быть практически пассивным в своих вопросах. Он лишь направляет свидетеля или слегка подталкивает его нейтральными вопросами наподобие: «И что случилось потом?» или «И что вы там увидели?». Лоджудис же хотел вытянуть из Полы Джианетто совершенно конкретные подробности. Он то и дело останавливал ее, чтобы задать наводящий вопрос то об одном, то о другом. Джонатан не заявлял никаких возражений, поскольку ничто в ее показаниях даже отдаленно не позволяло сделать вывод о какой-либо причастности Джейкоба к убийству. Однако же меня не оставляло ощущение, что Лоджудис медленно, но верно сдает позиции: не то чтобы я заметил в его действиях какой-то глобальный стратегический просчет, нет, это был дюйм там, дюйм сям, какое-то крохотное упущение там, крохотное упущение здесь, которые складывались в общую картину. А может, я принимал желаемое за действительное? Не исключено. На объективность не претендую. Джианетто говорила почти час, излагая свою историю, которая не претерпела никаких существенных изменений с того момента, когда она впервые изложила ее полицейским в день убийства.Было холодное и сырое весеннее утро. Она совершала пробежку по холмистой части парка Колд-Спринг, когда увидела мальчика, лежащего ничком на влажной листве в ложбине, которая уходила под уклон к крохотному, затянутому тиной прудику. На мальчике были джинсы, кроссовки и толстовка. Рядом с ним на земле валялся рюкзак. Джианетто бегала в одиночестве и никого больше поблизости не заметила. По пути навстречу ей попалась пара-тройка других бегунов и ребята, идущие на занятия, — через парк пролегает путь к школе Маккормака, — но в непосредственной близости от тела она никого не видела. Слышать ничего подозрительного тоже не слышала: ни криков, ни шума борьбы, — поскольку бегала под музыку со своего айпада, который носила в чехле, пристегивавшемся к предплечью. Она даже точно назвала песню, которая играла, когда она увидела тело: «Тот самый день» группы «The The».Джианетто остановилась, вытащила из ушей наушники и посмотрела с дорожки на мальчика. С расстояния в несколько шагов она отчетливо видела подошвы его кроссовок, а его тело показалось ей короче, чем было в действительности. «Эй, у тебя все в порядке? Тебе нужна помощь?» — спросила она. Ответа не последовало, и тогда Пола двинулась вниз по склону посмотреть, осторожно выбирая место, куда поставить ногу, чтобы не поскользнуться на влажных листьях. У нее у самой есть дети, сказала она, и, разумеется, она не могла не подойти к мальчику и очень надеется, что любой другой человек сделал бы ровно то же самое для ее детей. Она решила, что мальчик потерял сознание, возможно, из-за аллергии или какого-то другого заболевания, а может, даже из-за наркотиков или еще какой-нибудь дряни. Поэтому опустилась на корточки рядом с ним и потрясла его за плечо, потом за оба плеча, затем перевернула его на спину.Именно тогда увидела кровь, которой была пропитана футболка у него на груди и листва под ним и повсюду вокруг него. Кровь не успела еще высохнуть, она была влажной и блестящей и вытекала из трех ран на груди. Кожа у него была серого цвета, но лицо забрызгано чем-то розовым. Ей смутно помнилось, что кожа вроде бы была холодной на ощупь, но она не помнит, чтобы специально до нее дотрагивалась. Видимо, тело поменяло положение в ее руках таким образом, что кожа случайно соприкоснулась с ее ладонью. Голова под собственной тяжестью откинулась назад, челюсть повисла.До сознания женщины не сразу дошел не поддающийся осмыслению факт, что мальчик в ее руках мертв. Она уронила тело, которое поддерживала за плечи. Закричала. Отползла прочь на попе, потом перевернулась и каким-то образом как была, прямо на четвереньках, умудрилась выбраться по склону обратно на дорожку.Еще какое-то время ничего не происходило. Она стояла столбом посреди леса и смотрела на труп. Из наушников до нее по-прежнему доносилась негромкая музыка, все тот же «Тот самый день». Все это не заняло и трех минут, даже песня не успела доиграть до конца.На то, чтобы изложить эту незатейливую историю, ушло невообразимо много времени. После столь продолжительного допроса стороной обвинения перекрестный допрос в исполнении Джонатана был до смешного краток.— Скажите, в то утро вы видели в парке обвиняемого Джейкоба Барбера?— Нет.— Вопросов больше не имею.Со следующим свидетелем Лоджудис допустил небольшую промашку. Нет, это еще слабо сказано. Он просто-напросто сел в лужу. Свидетелем был детектив из Ньютонского отдела полиции, возглавлявший расследование на местном уровне. Вызывать такого рода свидетелей — стандартная практика, сугубая формальность. Лоджудису пришлось начать с допроса нескольких свидетелей ради того, чтобы дать присяжным представление об основных фактах и хронометраже событий того первого дня, когда стало известно об убийстве. Полицейского, первым прибывшего на место происшествия, часто вызывают в суд для дачи показаний о состоянии места преступления и критически важных первых минутах расследования, до того как к делу подключается — и забирает его себе — полиция штата. Так что на самом деле этого свидетеля Лоджудис не вызвать не мог. Он всего лишь действовал по протоколу. Я на его месте поступил бы точно так же. Проблема заключалась в том, что он, в отличие от меня, не знал этого свидетеля как облупленного.Лейтенант Нильс Петерсон поступил на службу в Ньютонскую полицию всего за несколько лет до того, как я, закончив юрфак, пришел работать в прокуратуру. А это значит, что мы с Нильсом были знакомы с 1984 года — когда Нил Лоджудис еще учился в старших классах, изо всех сил стараясь совместить напряженный график углубленного изучения дисциплин, необходимых для поступления на юрфак, с игрой в школьной рок-группе и безудержной мастурбацией. (Шутка. Про то, играл ли он в школьной рок-группе, ничего не знаю, врать не буду.) В молодости Нильс был настоящим красавцем. У него были льняные волосы, как можно предположить по его имени. Теперь, в пятьдесят с небольшим, волосы потемнели, осанка не была уже такой молодцеватой, а живот нависал над ремнем форменных брюк. Однако же он обладал той притягательно-интеллигентной манерой держаться, в которой не было ни капли раздражающе самоуверенного бахвальства, каким отличаются некоторые полицейские. Присяжные от него просто млели.Лоджудис попросил у него изложить основные факты. Тело было обнаружено лежащим на спине, лицом к небу: его перевернула бегунья, которая на него наткнулась. Три колотые раны на груди. Никаких явных мотивов и подозреваемых. Никаких признаков борьбы или ран, которые могли быть получены в ходе защиты, что наводит на мысль о том, что убитый либо не успел заметить нападавшего, либо не ожидал нападения. Фотографии тела и прилегающей к месту преступления территории были приобщены к делу. В первые же минуты расследования парк был оцеплен и обыскан, но никаких результатов это не дало. Удалось обнаружить несколько следов обуви, но ни один из них не находился в непосредственной близости от тела и не принадлежал никому из подозреваемых. В любом случае парк был общественным, и при желании следов обуви в нем можно было бы найти тысячи.А дальше было вот что.Лоджудис задал вопрос:— Считается ли обычной процедурой назначение помощника окружного прокурора руководить расследованием убийства с первых же его минут?— Да.— И кому же из помощников окружного прокурора поручили вести дело в тот день?— Возражение!— Прошу представителей сторон подойти ко мне для совещания, — объявил судья Френч.Лоджудис и Джонатан подошли к дальнему концу судейской скамьи и принялись вполголоса переговариваться. Судья Френч, по своему обыкновению, возвышался над ними. Большинство судей подъезжали на кресле к ограждению или просто наклонялись вперед, чтобы пошептаться с юристами. Но не Берт Френч.Это маленькое совещание происходило вне пределов слышимости присяжных — и моей тоже, так что следующие несколько параграфов я скопировал из протокола судебного заседания.Судья: Куда вы клоните?Лоджудис: Ваша честь, присяжные имеют право знать, что родной отец обвиняемого отвечал за раннюю стадию расследования, в особенности если стратегия стороны защиты будет построена на том, что были допущены какие-либо ошибки, а я подозреваю, что именно к этому она и будет вынуждена прибегнуть.Судья: Защитник?Джонатан: Мы возражаем сразу по двум пунктам. Во-первых, это не имеет отношения к делу. Это ассоциированная вина. Даже если отец обвиняемого не должен был брать это дело и даже если он допустил в ходе расследования какие-либо ошибки — а у меня нет никаких оснований полагать, что это так, — это еще ровным счетом ничего не говорит о самом обвиняемом. Если только мистер Лоджудис не намекает, что сын вступил в сговор со своим отцом с целью скрыть доказательства его причастности к преступлению, нет никаких оснований истолковывать улики против отца как имеющие какое-либо отношение к виновности или невиновности его сына. Если мистер Лоджудис намерен выдвинуть обвинение против отца в воспрепятствовании отправлению правосудия или чем-либо подобном, я настоятельно рекомендую ему именно так и сделать, и тогда мы все вновь встретимся в этом зале на суде уже по этому делу. Сегодня же мы собрались здесь не за этим.Второй пункт возражения заключается в том, что это предвзятость при отсутствии повода. Это инсинуированная вина. Он пытается вложить в головы присяжных мысль, что отец, несомненно, знал, что его сын причастен к этому преступлению, и потому намеренно допускал в ходе следствия неправомерные действия. Но у нас нет никаких доказательств ни того, что отец подозревал своего сына — а он его совершенно определенно не подозревал, — ни того, что он в ходе следствия действовал неправомерно. Давайте будем честны: обвинитель сейчас пытается забросить в зал суда дымовую шашку, чтобы отвлечь внимание присяжных от того факта, что никаких прямых улик против обвиняемого у него нет. Это…Судья: Ладно-ладно, я понял.Лоджудис: Ваша честь, важно это или нет, решать присяжным. Но они имеют право знать. Обвиняемый не может сидеть на двух стульях сразу: утверждать, что следствие велось с нарушениями, при этом стыдливо опуская тот факт, что возглавлял его не кто иной, как его родной отец.Судья: Я позволю вам продолжать. Однако, мистер Лоджудис, предупреждаю вас, если суд увязнет в обсуждении, наделал ли отец ошибок или нет, вне зависимости от того, входило ли это в ваши намерения, я это пресеку. Защитник прав: мы здесь на суде не по этому делу. Если вы хотите выдвинуть обвинение против отца, делайте это отдельно.Реакция Лоджудиса не была занесена в протокол, но я хорошо ее помню. Он поднял голову и через весь зал в упор посмотрел прямо на меня.Вернувшись к небольшой кафедре рядом с ложей присяжных, он повернулся к Нильсу Петерсону и возобновил допрос:— Детектив, я повторяю свой вопрос. Кому из помощников окружного прокурора в тот день поручили вести это дело?— Эндрю Барберу.— Вы видите Эндрю Барбера среди присутствующих сегодня в этом зале?— Да, он здесь, рядом с обвиняемым.— Были ли вы знакомы с мистером Барбером, когда он был помощником окружного прокурора? Вам когда-либо доводилось работать вместе?— Конечно, мы были знакомы. Мы работали вместе много раз.— Вы были в дружеских отношениях с мистером Барбером?— Да, пожалуй.— А вам тогда не показалось странным, что мистер Барбер занимается делом, имеющим отношение к школе его родного сына, к его товарищу по школе, к мальчику, о котором он вполне мог что-то знать.— Да нет, не особенно.— То есть вам даже не пришло в голову, что сын мистера Барбера вполне может оказаться свидетелем по этому делу?— Нет, я об этом не думал.— Но когда отец обвиняемого вел это дело, он весьма настойчиво продвигал версию причастности к преступлению подозреваемого, который, как оказалось в итоге, не имел к этому никакого отношения, человека, жившего неподалеку от парка и ранее судимого за преступления на сексуальной почве?— Да. Его звали Леонард Патц. Он имел несколько судимостей за развратные действия в отношении несовершеннолетних.— И мистер Барбер, отец, настаивал на том, чтобы привлечь его в качестве подозреваемого, так?— Возражение. Это не относится к делу.— Принимается.Лоджудис задал следующий вопрос:— Детектив, когда отец обвиняемого руководил следствием, вы рассматривали Леонарда Патца в качестве подозреваемого?— Да.— А впоследствии, когда обвинение предъявили его сыну, подозрения с Патца были сняты?— Возражение.— Отклоняется.Петерсон заколебался, почувствовав в опросе ловушку. Если он начнет выгораживать своего друга, то тем самым неминуемо помог бы защите.Он попытался найти золотую середину:— Патцу не было предъявлено никаких обвинений.— А когда обвинение было предъявлено сыну мистера Барбера, вам в тот момент не показалось странным то, что мистер Барбер ранее занимался этим делом?— Возражение.— Отклоняется.— Ну, для меня это в некотором смысле стало неожиданностью…— Вы когда-нибудь слышали о прокуроре или полицейском, который вел бы следствие по делу, где был замешан его родной сын?Загнанный в угол, Петерсон шумно выдохнул:— Нет.— Это было бы конфликтом интересов, верно?— Возражение.— Принимается. Следующий вопрос, мистер Лоджудис.Лоджудис задал еще несколько бесцельных незаинтересованных вопросов, смакуя свою маленькую победу. Когда он сел на свое место, у него было блаженно-глуповатое раскрасневшееся лицо человека, которому только что обломилось немножко секса, и он сидел с опущенной головой, пока не сумел наконец взять себя в руки.И снова на перекрестном допросе Джонатан не стал даже пытаться копать под то, что Петерсон сказал о месте преступления, потому что в его показаниях опять-таки не было ровным счетом ничего такого, что указывало бы на Джейкоба. Между двумя этими милыми интеллигентными людьми не проскальзывало и намека на какой-либо антагонизм, и все вопросы были как на подбор настолько несущественными, что могло показаться — Джонатан допрашивает свидетеля защиты.— Когда вы прибыли на место преступления, тело лежало в неестественной позе, верно, детектив?— Да.— Значит, учитывая тот факт, что тело было передвинуто, некоторые улики могли быть уничтожены еще до вашего прибытия. К примеру, положение тела часто способно помочь восстановить саму картину нападения, верно?— Да, это так.— А если тело перевернуть, то эффект посмертного цианоза — перераспределения крови в сосудах под воздействием силы тяжести — также будет потерян. Это примерно как перевернуть песочные часы: кровь потечет в противоположном направлении, и заключения, которые вы обычно делаете на основании проявлений цианоза, также не смогут быть сделаны, верно?— Да, хотя я не судмедэксперт.— Это понятно, но вы же много лет занимаетесь расследованием убийств.— Да.— Справедливо ли будет сказать, что, как правило, если тело было сдвинуто или перемещено, улики часто оказываются уничтожены?— Обычно верно, да. В этом деле невозможно сказать, была ли какая-то часть улик уничтожена.— Было ли обнаружено орудие убийства?— В тот день — нет.— Было ли оно обнаружено когда-либо потом?— Нет.— И за исключением одного-единственного отпечатка пальца на толстовке убитого не было найдено ничего, что указывало бы на кого-то определенного?— Совершенно верно.— И разумеется, отпечаток был идентифицирован лишь намного позже, так?— Да.— Значит, на самом месте преступления в тот самый первый день не было обнаружено никаких улик, которые позволили бы заподозрить кого-то конкретного?— Нет. Только принадлежавший неустановленному лицу отпечаток пальца.— Значит, справедливо будет сказать, что в самом начале расследования у вас не было определенных подозреваемых?— Да.— Разве в такой ситуации вы, как следователь, не хотели бы знать, что по соседству с парком живет ранее судимый педофил? Человек, привлекавшийся к уголовной ответственности за развратные действия в отношении мальчиков приблизительно одного с убитым возраста? Разве вы не сочли бы эту информацию важной для расследования?— Счел бы.Теперь взгляды всех присяжных были прикованы ко мне, — похоже, они наконец-то поняли, к чему ведет Джонатан, что все эти, казалось бы, никак не связанные друг с другом вопросы он задавал не просто так.— Значит, вам не показалось ни неправильным, ни необычным, ни странным, когда Энди Барбер, отец обвиняемого, сосредоточил свое внимание на этом человеке, на Леонарде Патце?— Нет, не показалось.— По сути говоря, исходя из той информации, которой вы располагали на тот момент, вы сочли бы с его стороны непрофессиональным не проверить этого человека, верно?— Да, пожалуй.— И действительно, в ходе расследования впоследствии было установлено, что Патц в самом деле прогуливался в парке в то утро, верно?— Да, это так.— Возражение, — без особой уверенности в голосе произнес Лоджудис.— Отклоняется. — Голос судьи, напротив, звучал более чем четко. — Это была ваша инициатива, советник.Мне никогда не нравилась склонность судьи Френча открыто выказывать свои симпатии. Он любил играть на публику и обыкновенно демонстративно подыгрывал стороне защиты. Его процессы были процессами обвиняемых. Теперь, когда я сам оказался на стороне обвиняемого, я, разумеется, был рад видеть, что судья открыто болеет за нас. В любом случае решение отклонить это возражение не было сложным. Лоджудис сам поднял эту тему, поэтому теперь помешать защите углубляться в нее не мог.Я сделал Джонатану знак, и он, подойдя ко мне, взял у меня записку. Когда он прочитал ее, брови его взлетели. Я написал на листке три вопроса. Он аккуратно сложил бумагу и подошел к месту свидетеля.— Детектив, вы когда-либо были не согласны с каким-нибудь решением, которое принял Энди Барбер в ходе этого расследования?— Нет.— Верно ли, что на начальном этапе следствия вы сами тоже были за то, чтобы продолжать расследовать версию о причастности к этому делу этого человека, Патца?— Да.Один из присяжных — Толстяк из Сомервилла, занимавший кресло под номером семь, — аж фыркнул и покачал головой.Джонатан услышал этот смешок у себя за спиной, и мне показалось, что он сейчас сядет на свое место.«Продолжай», — взглядом велел я ему.Он нахмурился. Бои не на жизнь, а на смерть на перекрестном допросе разыгрываются исключительно в телепередачах. В реальной жизни ты наносишь несколько ударов, а потом просто просиживаешь задницу. Нельзя забывать, что вся власть на суде у свидетеля, а не у тебя. К тому же третьим пунктом в записке шел ключевой вопрос. Его никогда не задают на перекрестном допросе: открытый, субъективный, вопрос того рода, который предполагает развернутый, непредсказуемый ответ. Для ветерана юридического фронта это было сродни тому моменту в фильме ужасов, когда девочка-бебиситтер, приглашенная в дом к соседям, слышит в подвале какой-то шум и открывает скрипучую дверь, чтобы спуститься и посмотреть, в чем дело. «Не делай этого!» — хочется завопить в этот момент зрителю.«Сделай это», — настаивал мой взгляд.— Детектив, — начал Джонатан, — я отдаю себе отчет в том, что это неудобный для вас вопрос. Я не прошу вас высказать ваше мнение о самом обвиняемом. Понимаю, что в этом отношении вы связаны долгом. Но если ограничиться в нашем обсуждении отцом обвиняемого, Энди Барбером, относительно чьей компетентности и честности здесь были высказаны сомнения…— Возражение!— Отклоняется.— Как давно вы знакомы с мистером Барбером-старшим?— Очень.— Насколько давно?— Лет двадцать. Или даже больше.— И за эти двадцать лет, что вы его знаете, какое мнение вы составили о нем как о прокуроре относительно его способностей, его честности и его компетентности?— Мы же сейчас говорим не о сыне? Только об отце?— Именно так.Петерсон в упор посмотрел на меня:— Он лучший у них в прокуратуре. Во всяком случае, был лучшим.— Вопросов больше не имею.Это «вопросов больше не имею» прозвучало как «на, выкуси». С того момента Лоджудис в мою роль в этом расследовании не углублялся, хотя мимоходом за время суда еще несколько раз касался этой темы. Разумеется, в тот первый день ему удалось заронить зерно сомнения в умы присяжных. Вполне возможно, это было все, что ему на тот момент требовалось.И тем не менее в тот день мы вышли из зала суда, ощущая себя триумфаторами.Радость наша была недолгой.Глава 28Вердикт— Боюсь, у меня для вас не самые приятные известия, — с мрачным видом сообщила нам доктор Фогель.Мы все были измочалены физически и морально. После целого дня в суде обычно чувствуешь себя так, как будто тебя переехал асфальтовый каток, — сказывается стресс. Но подавленное выражение психолога заставило нас немедленно вскинуться. Лори впилась в нее напряженным взглядом, Джонатан в своей совиной манере заинтересованно склонил голову набок.Я отозвался:— Честное слово, мы уже привыкли к плохим новостям. Нас теперь едва ли чем-то можно прошибить.Доктор Фогель избегала смотреть мне в глаза.Сейчас, оглядываясь на те дни, я сам понимаю, насколько смешно это, наверное, прозвучало. Мы, родители, нередко склонны демонстрировать дурацкую браваду, когда речь идет о наших детях. Мы клянемся, что способны вынести что угодно, выдержать любое испытание. Нет ничего такого, через что мы не были бы готовы пройти ради детей. Но непрошибаемых людей не бывает, и уж определенно их нет среди родителей. Наши дети делают нас уязвимыми.Опять же, сейчас я вижу, насколько неудачно был выбран момент для этой встречи. Прошло всего около часа после того, как суд объявил перерыв до завтра, и адреналин уже успел схлынуть, а вместе с ним и ощущение триумфа, оставив нас оглушенными, в состоянии какого-то отупения. Ни у кого из нас не было душевных сил противостоять плохим новостям.Встреча происходила в офисе Джонатана неподалеку от Гарвард-сквер. Сидели за круглым дубовым столом в заставленной рядами книг библиотеке вчетвером: мы с Лори, Джонатан и доктор Фогель. Джейкоба мы оставили в приемной вместе с молодой помощницей Джонатана Эллен.Когда доктор Фогель отвернулась от меня, потому что не могла смотреть мне в глаза, она, наверное, думала: «Ты считаешь себя непрошибаемым? Ну-ну».— Лори, а вы как? — произнесла она своим озабоченным психотерапевтическим голосом. — Вы считаете, что сможете сейчас их переварить?— Абсолютно.Доктор Фогель придвинулась поближе к Лори: волосы ее торчали во все стороны, как растянувшиеся пружинки, цвет лица стал землистым, под глазами темнели круги. Она страшно исхудала, лицо казалось оплывшим, одежда висела на костлявых плечах мешком. Когда же она успела так сдать? Сейчас, резко, из-за всего, что обрушилось на нее, на нас? Или постепенно, с годами, а я и не замечал? Это больше не была моя Лори, та храбрая девочка, которая выдумала меня и которую, по всей видимости, я выдумал себе сам. Вид у нее был настолько изможденный, что меня вдруг оглушило осознанием: да она же умирает прямо у нас на глазах! Это дело подтачивало ее изнутри. Лори никогда не была борцом. Никогда не была стойкой. У нее просто-напросто не возникало в этом необходимости. Жизнь не била ее. В этом, разумеется, не было ее вины. Только вот для меня — который чувствовал себя несокрушимым — эта хрупкость Лори оказалась невозможно мучительной. Я готовился быть стойким за нас обоих, за всех троих, но был бессилен защитить Лори от стресса. Понимаете, я не мог перестать любить ее и до сих пор не могу. Потому что легко быть стойким, когда ты по натуре кремень. А представьте, чего стоило Лори сидеть там на краешке кресла с прямой, точно шомпол, спиной, неотрывно глядя на психиатра и готовясь храбро встретить очередной удар. Она никогда не прекращала защищать Джейкоба, никогда не прекращала анализировать эту шахматную партию, просчитывая каждый наш ход и ответный ход противника. Лори никогда не прекращала защищать его, до самого конца.— Давайте я сначала расскажу вам, к каким выводам я пришла, а потом отвечу на все вопросы, если они у вас появятся, хорошо? — спросила доктор Фогель. — Знаю, что вам будет очень-очень нелегко выслушать то, что я должна сообщить вам о Джейкобе, но соберитесь на несколько минут, ладно? Сейчас просто слушайте, а потом мы сможем поговорить.Мы кивнули.— Сразу предупреждаю, обвинение ничего этого не узнает, — произнес Джонатан. — Вам не о чем волноваться. Все, что мы обсуждаем в этих стенах и что доктору Фогель предстоит вам рассказать, защищено адвокатской тайной. Этот наш разговор абсолютно конфиденциален. Его содержание никогда не выйдет за пределы этой комнаты. Так что вы можете говорить откровенно, как и доктор, хорошо?Снова кивки.— Не понимаю, зачем мы должны это обсуждать, — возмутился я. — Джонатан, зачем нам это вообще, если мы намерены стоять на том, что Джейкоб не убивал?Джонатан огладил свою коротенькую седую эспаньолку:— Надеюсь, что вы правы, и все будет хорошо, и нам не придется поднимать эту тему.— Зачем мы тогда это делаем?Джонатан слегка отвернулся, давая понять, что разговор окончен.— Джонатан, зачем это?— Потому что Джейкоб выглядит виновным.Лори ахнула.— Я не хочу сказать, что он в самом деле виновен, лишь имею в виду, что на него указывает множество улик. И это еще обвинение пока что не выставило своих самых сильных свидетелей. Дальше будет хуже. Намного хуже. И когда это случится, я хочу встретить этот момент во всеоружии. Энди, уж кто-кто, а вы должны это понимать.— Ладно, — произнесла психиатр, вклиниваясь в наш разговор. — Я только что передала Джонатану мой отчет. На самом деле это консультативное заключение, краткая выжимка из выводов, к которым я пришла, то, что сказала бы, если бы меня вызвали в качестве свидетеля. Думаю также, что это то, чего вы можете ожидать, если этот вопрос все-таки будет поднят на суде. Сейчас я хотела бы переговорить с вами обоими наедине, без Джейкоба. С ним я выводами не делилась. Когда суд будет позади, в зависимости от его исхода, мы с вами можем обсудить, что делать с некоторыми из этих проблем в клиническом плане. Сейчас же наша забота не терапия, сейчас наша забота суд. Меня привлекли к этому делу с конкретной целью, в качестве эксперта со стороны защиты. Поэтому Джейкоб не присутствует в этом кабинете. Когда суд будет окончен, мальчику предстоит очень много работы. Но сейчас нам необходимо откровенно поговорить о нем, а это проще будет сделать в его отсутствие.Есть два расстройства, признаки которых Джейкоб довольно ярко демонстрирует: нарциссическое расстройство личности и реактивное расстройство привязанности. У него имеются еще и некоторые признаки антисоциального расстройства личности, которое нередко идет с первыми двумя рука об руку, но поскольку в этом диагнозе я не уверена, то не стала упоминать о нем в своем заключении.Важно понимать, что не все виды поведения, которые я буду описывать, непременно являются патологией, даже в сочетании друг с другом. В некоторой степени каждый подросток — нарцисс, каждый взрослеющий ребенок испытывает нарушения привязанности. Весь вопрос в силе проявления всего этого. Речь не идет о каком-то чудовище. Речь идет об обычном ребенке — просто с некоторыми особенностями. Поэтому я не хочу, чтобы вы расценивали все это как упрек в вашу сторону. Вы должны воспользоваться этой информацией как руководством к действию, а не как поводом сложить руки и сказать «все пропало». Я хочу вооружить вас инструментарием, терминологией, чтобы помочь вашему сыну. Смысл в том, чтобы вы могли лучше понимать Джейкоба, договорились? Лори? Энди?Мы послушно и неискренне покивали.— Отлично. Итак, нарциссическое расстройство личности. О нем вы, возможно, даже что-то знаете. Основные его проявления — идеи о собственном превосходстве над окружающими и недостаток эмпатии. В случае с Джейкобом чувство собственного превосходства выражается не в демонстративном хвастовстве, высокомерии и заносчивости, как это часто представляется людям. У Джейкоба все выглядит менее драматично. Оно проявляется в виде раздутого самомнения, в убежденности в том, что он особенный, исключительный. Общие правила на него не распространяются. Он чувствует, что сверстники его не понимают, речь прежде всего о товарищах по школе. За немногочисленными исключениями, которых Джейкоб считает такими же особенными, как и он сам, как правило, на основании их интеллекта.Второй ключевой аспект нарциссического расстройства личности, в особенности в контексте нашего с вами уголовного дела, — это недостаток эмпатии. Джейкоб демонстрирует необыкновенную холодность к окружающим, даже — и это, учитывая обстоятельства, очень меня удивило — к Бену Рифкину и его семье. Когда во время одной из наших встреч я спросила его об этом, он ответил, что в мире ежедневно гибнут миллионы людей, что автомобильные аварии, по статистике, уносят больше жизней, чем убийства, что солдаты убивают людей тысячами и получают за это медали — так почему мы должны переживать из-за одного-единственного убитого мальчика? Когда я попыталась вернуть его обратно к Рифкинам и побудить его выразить какое-то сочувствие к ним или к Бену, он не смог или не захотел этого сделать. Все это укладывается в общую картину поведения Джейкоба в детстве, когда от него страдали другие дети, когда они падали с горок, слетали с велосипедов и так далее.По всей видимости, он воспринимает других людей не просто менее значительными, чем он сам, но и, как бы это сказать, менее людьми. Джейкоб не способен поставить себя на место другого человека. Ему, похоже, даже не приходит в голову, что другие люди испытывают ровно те же самые чувства, что и он сам, — боль, грусть, одиночество, — к такому возрасту обычные подростки эту концепцию уже должны воспринимать. Не буду дальше утомлять вас подробностями. В судебно-медицинском контексте значимость этих чувств очевидна. Если нет эмпатии, то дозволено все. Моральные принципы становятся очень субъективными и растяжимыми.Хорошая новость заключается в том, что нарциссическое расстройство личности — это не химический дисбаланс. И оно не имеет генетической природы. Это комплекс поведенческих шаблонов, глубоко укоренившаяся привычка. Что означает, что от нее можно отучиться, хотя это и занимает много времени. — Практически без паузы психолог продолжила: — А вот второе расстройство на самом деле более серьезное. «Реактивное расстройство привязанности» — диагноз сравнительно новый. А поскольку он новый, мы не слишком много о нем знаем. Исследований по нему практически нет. Оно необычное, сложно диагностируемое и тяжело поддающееся коррекции. Ключевой аспект РРП заключается в том, что оно проистекает из нарушения формирования нормальной детской привязанности в младенческом возрасте. Теория гласит, что в норме младенец привязывается к какому-то одному взрослому, который осуществляет уход за ним на постоянной основе, и, отталкиваясь от этого надежного фундамента, исследует мир. Он знает, что этот взрослый удовлетворит его базовые эмоциональные и физические потребности. В случае, когда такого взрослого нет или же он слишком часто меняется, ребенок может в общении с окружающими демонстрировать неприемлемое поведение, которое иногда принимает уродливые формы: агрессию, гнев, ложь, открытое неповиновение, отсутствие совести, жестокость или же излишнюю фамильярность, гиперактивность, деструктивное поведение.Формированию этого расстройства способствуют различного рода нарушения в уходе за ребенком в раннем возрасте — ненадлежащий уход, как правило, это жестокое обращение или игнорирование потребностей ребенка со стороны родителя или другого лица, которое заботится о ребенке. Однако специалисты расходятся во мнениях относительно того, что именно вкладывается в это понятие. Я не хочу сказать, что кто-то из вас уделял Джейкобу в детстве недостаточно внимания. Дело тут не в том, какие вы родители. Последние исследования говорят о том, что это расстройство может возникнуть и при отсутствии каких-либо серьезных родительских упущений. Судя по всему, некоторые дети просто в силу врожденных особенностей своего темперамента более уязвимы для расстройств привязанности, поэтому даже какие-то незначительные мелочи — ясли, например, или слишком частая смена людей, которые ухаживают за ребенком, — могут дать толчок развитию такого расстройства.— Ясли? — переспросила Лори.— Лишь в исключительных случаях.— Джейкоба отдали в ясли с трехмесячного возраста. Мы оба работали. Я уволилась из школы, когда ему было четыре года.— Лори, того, что мы знаем, недостаточно, чтобы делать выводы о причинах и следствиях. Не поддавайтесь побуждению обвинить себя. У нас нет никаких оснований считать, что причина в данном случае — ваше пренебрежение родительскими обязанностями. Возможно, Джейкоб просто оказался в числе таких уязвимых, гиперчувствительных детей. Это совершенно новая область науки. Мы, исследователи, пока что и сами далеко не всё в ней понимаем.Доктор Фогель бросила на мою жену ободряющий взгляд, но она слишком уж старалась разубедить нас в том, что мы в чем-то виноваты, и я видел, что Лори не убеждена.Бессильная чем-либо помочь, доктор Фогель просто продолжила говорить дальше. Кажется, она считала, что лучший способ справиться с этой убийственной информацией — это как можно быстрее выдать нам ее и покончить с этим.— Что бы ни послужило толчком в случае Джейкоба, у него имеются признаки атипичной привязанности в младенческом возрасте. Вы рассказывали, что в детстве он вел себя либо настороженно и сверхбдительно, либо непредсказуемо и периодически агрессивно.— Но все дети ведут себя непредсказуемо и периодически агрессивно. Многие дети ходят в ясли и не… — пробормотал я.— РРП при отсутствии истории заброшенности в младенчестве — большая редкость, но мы пока просто слишком мало о нем знаем, — пояснила Фогель.— Хватит! — вскинула обе руки перед собой Лори. — Достаточно! — Она поднялась и, с усилием отодвинув кресло, отступила в дальний угол кабинета. — Вы считаете, что это он убил.— Я такого не говорила, — возразила доктор Фогель.— Вам не обязательно было это говорить.— Нет, Лори, честное слово, понятия не имею, делал он это или нет. Это не моя задача. Это не то, что я должна определить.— Лори, это все психологические бредни. Доктор говорила, что ровно то же самое можно сказать про любого ребенка — нарциссизм, эгоцентризм, — попытался я успокоить жену. — Найди мне хоть одного подростка, который не был бы таким. Это все чушь собачья. Я ни слову из этого не верю.— Ну еще бы! Ты никогда и не видишь таких вещей. Ты исполнен такой решимости быть нормальным и чтобы мы все тоже были нормальными, что просто закрываешь глаза и игнорируешь все, что не вписывается в твою картину нормальности.— Мы нормальные.— О господи! Энди, вот это вот все — это, по-твоему, нормально?— Вся эта ситуация? Нет. Но считаю ли я при этом нормальным Джейкоба? Да! Скажешь, я чокнутый?— Энди, ты не желаешь видеть очевидного. У меня такое чувство, что я должна думать за нас обоих, потому что ты просто слепой.Я подошел к ней, пытаясь утешить, потянулся погладить ее по скрещенным на груди рукам.— Лори, речь идет о нашем сыне.Она взмахнула руками, оттолкнув мою ладонь:— Перестань, Энди. Никакие мы не нормальные.— Разумеется, нормальные. Что ты такое говоришь?— Ты притворялся. На протяжении многих лет. Все это время ты притворялся.— Нет. В важных вещах — никогда.— В важных вещах! Энди, ты не говорил правды. Все эти годы ты не говорил мне правды.— Я никогда не врал.— Каждый день твоего молчания был враньем. Каждый день. Каждый день.Она протиснулась мимо меня и вновь подошла к доктору Фогель:— Вы считаете, что это сделал Джейкоб.— Лори, пожалуйста, сядьте. Вы расстроены.— Ну, произнесите это вслух. Не нужно зачитывать мне ваш отчет и цитировать классификацию психических расстройств. Я сама в состоянии ее прочитать. Просто скажите, что думаете: это он убил.— Я не могу сказать, убил он или не убивал. Я этого не знаю.— То есть вы утверждаете, что он мог это сделать. Вы считаете, это возможно.— Лори, пожалуйста, сядьте.— Я не буду садиться! Ответьте на мой вопрос!— Да, я вижу у Джейкоба определенные черты и проблемы в поведении, которые меня тревожат, но это совершенно не то, что…— И это наша вина? Вернее, может ли это быть нашей виной? Возможно ли, что это может быть наша вина, потому что мы плохие родители, потому что мы имели наглость… имели жестокость отдать его в ясли, как каждого второго ребенка в этом городе! Каждого второго ребенка!— Нет. Я не стала бы так говорить. Это совершенно определенно ни в коем случае не ваша вина. Выбросьте эти мысли из головы раз и навсегда.— А этот ген, эта мутация, на которую вы его проверяли? Как она называется? Нокаут чего-то там.— Нокаут МАОА.— У Джейкоба она есть?— Этот ген работает не так, как вы подразумеваете. Как я уже объясняла, в лучшем случае он создает предрасположенность к…— Доктор. Он. У Джейкоба. Есть?— Есть.— А у моего мужа?— Есть.— А у моего… не знаю даже, как его называть… у моего свекра?— Есть.— Ну, вот видите. Разумеется, он у него есть. А то, что вы сказали до того, про то, что у Джейкоба сердце на два размера меньше, как у Гринча?— Напрасно я так это сформулировала. Это было неразумно с моей стороны. Я приношу свои извинения.— Не суть важно, как вы это сформулировали. Вы по-прежнему так считаете? Что у моего сына сердце на два размера меньше?— Нам необходимо выработать для Джейка эмоциональный глоссарий. Дело не в размере его сердца. Его эмоциональная зрелость не соответствует его возрасту.— Да? И какому же возрасту она соответствует? Его эмоциональная зрелость?Глубокий вдох, как перед прыжком.— В некоторых отношениях Джейкоб демонстрирует показатели как у ребенка вполовину его младше.— Семь лет! Мой сын обладает эмоциональной зрелостью семилетки! Вот что вы имеете в виду!— Я не стала бы так это формулировать.— И что мне делать? Что мне теперь делать? — (Нет ответа.) — Что вы мне прикажете теперь делать?— Ч-ш-ш, — вмешался я. — Он тебя услышит.Глава 29Горящий монахСудебный процесс, день третий.Джейкоб, сидевший за столом защиты рядом со мной, сосредоточенно ковырял заусенец на большом пальце правой руки. Он уже давно машинально теребил кожицу вокруг ногтя, так что умудрился организовать себе маленький надрыв, который уходил от кутикулы на четверть дюйма вниз, к костяшке. Он не обгрызал кутикулу, как это нередко делают другие дети. Его излюбленным способом было колупать кожу ногтем, подцепляя небольшие чешуйки до тех пор, пока ему не удавалось поддеть лоскуток значительного размера, после чего он сосредотачивался на том, чтобы отодрать образовавшийся заусенец, попеременно покачивая и вытягивая его, а если эта тактика оказывалась безуспешной, просто отделяя его тупым краем ногтя. Область этих его раскопок никогда не успевала зажить. Иногда в результате особенно решительных действий доходило до того, что из ранки начинала сочиться кровь, и ему приходилось промокать ее бумажным носовым платком, если он оказывался у него при себе, или засовывать палец в рот, чтобы слизнуть капельку крови. Похоже, Джейк вопреки всякой логике верил, что эта тошнотворная маленькая драма не привлечет ничьих взглядов.Я взял руку, которую Джейкоб терзал, и положил ее ему на колено, где ее не могли видеть присяжные, потом обхватил спинку его кресла, пытаясь поддержать сына.На свидетельском месте давала показания какая-то женщина. Рутэнн, не помню фамилии. Лет ей было что-то около пятидесяти. Приятное лицо. Короткая стрижка без изысков. Обильная седина в волосах, скрыть которую она не делала никаких попыток. Из всех украшений только часы и обручальное кольцо. Черные сабо на ногах. Наша соседка, одна из тех, кто каждое утро выгуливал собак в парке Колд-Спринг. Лоджудис вызвал ее засвидетельствовать, что в то утро она видела неподалеку от места убийства мальчика, внешне приблизительно похожего на Джейкоба. Из этого можно было бы даже что-то выжать, если бы только эта женщина могла хоть сколько-нибудь внятно изложить свою историю, но она явно изнывала на свидетельском месте. Рутэнн снова и снова терла одна о другую сложенные на коленях руки. Она взвешивала каждый вопрос, прежде чем на него ответить. Вскоре ее нервозность вышла на первый план, затмив содержание ее показаний, которые и без того не были сенсационными.— Вы не могли бы описать этого мальчика? — настаивал Лоджудис.— Да мальчик как мальчик. Роста среднего. Худой. В джинсах и кроссовках. Темноволосый.Она описывала не мальчика, а тень. Под это описание подходила половина ньютонских подростков, и это она еще не закончила. Дама мялась и мялась, пока обвинителю не осталось ничего иного, кроме как начать подталкивать свою же собственную свидетельницу в нужном направлении, аккуратно вплетая в свои вопросы маленькие подсказки-напоминания о том, что она рассказала полицейским в день убийства. Этих наводящих вопросов было слишком много, и Джонатан только и делал, что вскакивал на ноги с возражениями. В конце концов все это превратилось в настоящий цирк — свидетельница, уже готовая отречься даже от своего имени, Лоджудис, слишком тупой, чтобы сплавить ее до того, как она окончательно себя дискредитирует, и Джонатан, беспрерывно вскакивающий со своего места, чтобы заявить возражение против очередного наводящего……и в какой-то момент все это вдруг отступило для меня на второй план. Я не мог заставить себя даже сосредоточиться на происходящем, не говоря уж о том, чтобы переживать за исход. У меня внутри откуда-то возникло зловещее чувство, что весь этот суд не имеет уже ровным счетом никакого значения. Слишком поздно. Вердикт доктора Фогель значил как минимум не меньше, чем вердикт присяжных.Рядом со мной сидел Джейкоб, эта загадка, которую мы с Лори произвели на свет. Его размер и сходство со мной, вероятность того, что, возмужав, он будет походить на меня еще больше, — все это потрясало меня. Каждому отцу доводилось переживать тот пугающий момент, когда он замечает в своем ребенке странную, искаженную копию самого себя. Как будто на мгновение ваши личности частично совмещаются. Ты видишь идею, концепцию своего внутреннего мальчишеского «я», стоящую перед тобой во плоти. Он — ты и не ты, знакомый и чужак одновременно. Он — ты, получивший возможность заново прожить свою жизнь с самого начала, и в то же самое время он чуждый и непознаваемый, как любой другой человек. Охваченный вихрем всех этих противоречивых мыслей, положив руку на спинку его кресла, я коснулся его плеча.Он с виноватым видом сложил руки на коленях, где немедленно вернулся к ковырянию заусенца на большом пальце правой руки, каковой ему после непродолжительных усилий удалось-таки оторвать.Прямо позади меня в одиночестве на первом ряду сидела Лори. Она весь суд так и просидела там на первом ряду одна. Друзей у нас в Ньютоне, разумеется, не осталось. Я хотел вызвать родителей Лори, чтобы они сидели в суде вместе с ней. Уверен, они сделали бы это. Но жена категорически воспротивилась. В некотором смысле моя супруга желала нести мученический венец. Она навлекла катастрофу на свою семью, выйдя замуж за меня, и теперь была полна решимости заплатить за это самостоятельно. В суде вокруг нее неизменно было пустое пространство. Когда бы я ни оборачивался, она сидела в одиночестве в своем первом ряду, совершенно раздавленная, и слушала, глядя в пол, а не на свидетельницу. Накануне диагноз доктора Фогель так ее оглушил, что Лори попросила у меня мое снотворное и все равно так и не смогла уснуть. Лежа в постели в темноте, произнесла:— Энди, а если он виновен, что нам тогда делать?Я сказал ей, что сейчас мы можем только ждать, пока присяжные не решат, виновен он или нет. Я попытался обнять ее, чтобы утешить, — естественное, казалось бы, со стороны мужа движение, — но мое прикосновение лишь еще больше выбило ее из колеи, и она, вывернувшись, отодвинулась на самый край кровати и там затихла, хотя явно не спала: ее с головой выдавали доносившиеся до меня негромкие всхлипы и периодические шевеления. Давным-давно, когда Лори еще работала учительницей, ее способность засыпать приводила меня в изумление. Она выключала свет ровно в девять часов, потому что вставать утром ей приходилось очень рано, и засыпала в тот же миг, едва ее голова касалась подушки. Но это была другая Лори.Тем временем в зале суда Лоджудис, по всей видимости, решил дожимать свидетельницу до конца, хотя она по всем признакам уже готова была пойти на попятную. Объяснить такое поведение Лоджудиса какими-то стратегическими соображениями сложно, так что, видимо, он просто хотел лишить Джонатана удовольствия вытянуть из нее отказ от своих показаний. А может, все еще, вопреки всякой логике, надеялся, что она в конце концов придет в себя. Как бы то ни было, сдаваться этот упрямый ублюдок не желал. В этом было даже какое-то странное достоинство, мужество капитана, идущего ко дну вместе со своим кораблем, или монаха, обливающего себя бензином и поджигающего. К тому времени, когда Лоджудис добрался до своего последнего вопроса — он записал их в своем желтом блокноте и не отступил от перечня ни на йоту, несмотря на то что свидетельница свободно импровизировала, — Джонатан положил ручку и смотрел на все происходящее сквозь сложенные домиком пальцы.Вопрос:— Находится ли мальчик, которого вы видели в то утро в парке Колд-Спринг, сейчас в этом зале?Ответ:— Я не могу быть точно в этом уверена.— Ну, вы видите здесь мальчика, соответствующего описанию того мальчика, которого вы видели в парке?Ответ:— Я не… Я вообще больше ни в чем не уверена. Там был какой-то мальчик. Это все, что я могу сказать точно. С тех пор прошло много времени. Чем больше я обо всем думаю, тем меньше мне хочется говорить. Просто не хочу, чтобы какой-то мальчик сел в тюрьму до конца жизни, если есть шанс, что я могу ошибаться. Я сама не смогу потом с этим жить.Судья Френч издал шутовски протяжный вздох. Потом, изогнув брови, снял очки:— Мистер Клейн, я так понимаю, у вас нет вопросов?— Нет, ваша честь.— Я так и думал.Остаток дня прошел для Лоджудиса немногим лучше. Он разбил своих свидетелей на логичные группы и сегодняшний день посвятил свидетелям из гражданских. Все это были случайные прохожие. Никто из них не видел ничего такого, что можно было бы расценить как угрожающее Джейкобу. С другой стороны, дело изначально выглядело хлипким, так что Лоджудис был прав, когда ничем не пренебрегал. Поэтому мы заслушали еще двоих, мужчину и женщину. Каждый показал, что видел Джейкоба в парке, хотя и не поблизости от места убийства. Еще одна свидетельница заметила человека, который бежал примерно оттуда, где находилось место убийства. Она не смогла сказать ничего определенного относительно его возраста или личности, но его одежда в целом совпадала с той, которая в тот день была на Джейкобе. Хотя джинсы и светлую куртку едва ли можно было считать особой приметой, в особенности в парке, кишевшем подростками, которые в это время как раз шли в школу.И все же закончил Лоджудис на душераздирающей ноте. Последним его свидетелем стал мужчина по имени Сэм Студницер, который в то утро гулял в парке с собакой. Он был очень коротко стриженный, узкоплечий и изящный.— Куда вы направлялись? — спросил Лоджудис.— Там есть площадка, где собаки могут побегать без поводка. Я выгуливаю там своего пса почти каждое утро.— Какой породы ваш пес?— Черный лабрадор. Его зовут Бо.— В какое время это было?— Приблизительно в восемь тридцать утра. Обычно мы гуляем раньше.— В какой именно части парка находились вы с Бо?— Мы шли по одной из дорожек через парк. Пес убежал вперед, что-то вынюхивал.— И что произошло?Студницер заколебался.Рифкины присутствовали в зале, сидели на первом ряду, на скамье позади стола обвинения.— Я услышал голос какого-то мальчика.— И что этот мальчик сказал?— Он сказал: «Не надо, мне больно».— И больше ничего?Студницер весь как-то поник и нахмурился. Потом произнес тихо:— Да.— Только «Не надо, мне больно»?Студницер ничего не ответил, лишь впился пальцами в виски и прикрыл ладонью глаза.Лоджудис терпеливо ждал.В зале суда стало так тихо, что было явственно слышно прерывистое дыхание Студницера. Он убрал руку от лица:— Да. Это все, что я слышал.— Вы больше никого там поблизости не заметили?— Нет. Оттуда видно не очень далеко. Обзор ограничен. Та часть парка расположена на холмах. Деревья растут густо. Дорожка шла слегка под уклон. Я никого не видел.— Вы поняли, откуда донесся этот крик?— Нет.— И вы не оглянулись, не пошли посмотреть, в чем дело? Не попытались как-то помочь мальчику?— Нет. Я же не знал. Думал, это просто ребятишки балуются. Я не знал. Ничего такого даже не подумал. В этом парке по утрам всегда столько ребятишек, они бегают, смеются, дурачатся. Это показалось… просто мальчишеской возней.Он опустил взгляд.— Как звучал голос того мальчика?— Как будто ему было больно. Он испытывал боль.— После этого крика были какие-нибудь другие звуки? Возня, звуки борьбы, что угодно?— Нет. Ничего такого я не слышал.— И что было потом?— Пес вел себя настороженно, возбужденно, странно. Я не понимал, что на него нашло. Я потянул его за собой, и мы пошли по парку дальше.— По пути вам никто не встретился?— Нет.— Больше ничего необычного вы в то утро не заметили?— Нет, только позже, когда я услышал сирены и к парку начали съезжаться полицейские. Тогда и узнал, что произошло.Лоджудис сел на свое место.В ушах всех присутствующих в зале теперь по кругу звучало безостановочное «Не надо, мне больно. Не надо, мне больно». Мне до сих пор не удалось выкинуть эти слова из памяти. И сомневаюсь, что когда-нибудь удастся. Но правда заключается в том, что даже эта подробность не указывала на Джейкоба.Чтобы акцентировать внимание на этом факте, Джонатан поднялся и задал один-единственный небрежный вопрос:— Мистер Студницер, вы ведь в то утро не видели в парке этого мальчика, Джейкоба Барбера, верно?— Нет, не видел.Джонатан не поленился сокрушенно покачать головой, приговаривая: «Ужасно, ужасно», чтобы продемонстрировать присяжным, что мы тоже находимся на стороне ангелов.На том все и закончилось. Вопреки всему — ужасному диагнозу доктора Фогель, состоянию шока, в котором пребывала Лори, и западающим в память последним словам убитого мальчика — после трех дней суда наши акции все еще шли вверх, и неплохо шли. Если бы это был матч Малой бейсбольной лиги, мы могли бы претендовать на досрочную победу. Как оказалось, это был наш последний удачный день.М-р Лоджудис: Позвольте мне остановиться поподробнее на этом моменте. Насколько я понимаю, ваша жена была расстроена.Свидетель: Мы все были расстроены.М-р Лоджудис: Но Лори было особенно трудно.Свидетель: Да, она тяжело переносила ситуацию.М-р Лоджудис: Она не просто тяжело переносила ситуацию. У нее явно были сомнения в невиновности Джейкоба, в особенности после того, как вы все поговорили с доктором Фогель и получили развернутый полный диагноз. Она даже прямо спросила вас, как вам, как родителям, следует поступить, если он виновен, так?Свидетель: Да. Чуть позже. Но она тогда была очень расстроена. Ты не представляешь себе, каково это — находиться под постоянным давлением такого рода.М-р Лоджудис: А вы? Разве вы тоже не были расстроены?Свидетель: Разумеется, был. Я был в ужасе.М-р Лоджудис: Потому что начали осознавать возможность того, что Джейкоб может быть виновен?Свидетель: Нет, я был в ужасе, потому что боялся, что присяжные могут признать его виновным вне зависимости от того, так это на самом деле или нет.М-р Лоджудис: Вам даже тогда не приходила в голову мысль, что Джейкоб может и правда быть виновен?Свидетель: Нет.М-р Лоджудис: Ни разу? Даже на долю секунды?Свидетель: Ни разу.М-р Лоджудис: Предвзятость подтверждения, да, Энди?Свидетель: Да пошел ты, Нил. Бессердечный ублюдок.М-р Лоджудис: Не стоит выходить из себя.Свидетель: Не видел ты, как я выхожу из себя.М-р Лоджудис: Да уж, могу себе это только представить.[Свидетель ничего не ответил]М-р Лоджудис: Ладно, давайте продолжим.Глава 30Взрывоопасный вопросСудебный процесс, день четвертый.На свидетельском месте Пол Даффи. На нем синий блейзер, галстук в полосочку и серые брюки из шерстяной фланели. Едва ли когда-либо я видел его более официально одетым. Как и Джонатан, он принадлежал к числу тех мужчин, которых легко представить в мальчишеском возрасте, мужчин, чья внешность практически вынуждает вас увидеть в нем внутреннего мальчишку. В случае с Даффи этот эффект достигался не физическими чертами, а скорее какой-то мальчишеской манерой держаться. Быть может, причиной тому была наша с ним многолетняя дружба. Для меня Пол всегда оставался двадцатисемилетним, как в тот год, когда мы познакомились.В глазах Лоджудиса, разумеется, наша дружба делала Даффи ненадежным свидетелем. Поначалу, не очень зная, чего ожидать, он осторожничал в вопросах. Спроси он меня, я объяснил бы ему, что Пол Даффи не станет врать — даже ради меня. Это было просто не в его характере. (А еще я посоветовал бы Лоджудису оставить в покое свой дурацкий желтый блокнот. С ним он выглядел жалким дилетантом.)— Назовите свое имя для протокола, пожалуйста.— Пол Майкл Даффи.— Кем вы работаете?— Я лейтенант уголовной полиции штата Массачусетс.— Как давно вы служите в полиции?— Двадцать шесть лет.— Каково ваше текущее место службы?— Я состою в отделе по связям с общественностью.— На двенадцатое апреля две тысячи седьмого года где было ваше место службы?— Я возглавлял особое подразделение уголовной полиции, закрепленное за прокуратурой округа Мидлсекс. Это подразделение называется ОПБП, отдел по предотвращению и борьбе с преступностью. Его численность составляет от пятнадцати до двадцати детективов, прошедших специальную подготовку и обладающих необходимым опытом для осуществления содействия прокуратуре и отделениям полиции на местах в расследовании сложных уголовных дел различного рода, в частности убийств.Эту небольшую речь Даффи механически отбарабанил без запинки, по памяти.— И вы принимали участие в расследовании многих убийств до двенадцатого апреля две тысячи седьмого года?— Да.— Можете приблизительно назвать их количество?— Свыше сотни, хотя я возглавлял не все.— Итак, значит, двенадцатого апреля две тысячи седьмого года вам сообщили по телефону об убийстве в Ньютоне?— Да. Приблизительно в девять пятнадцать утра мне позвонил лейтенант Фоули из полиции Ньютона с сообщением, что в парке Колд-Спринг произошло убийство несовершеннолетнего.— И что вы сделали первым делом?— Позвонил в прокуратуру, чтобы уведомить их об этом.— Это стандартная процедура?— Да. По закону местная полиция обязана уведомлять полицию штата обо всех убийствах и насильственных смертях, после чего мы, в свою очередь, немедленно уведомляем прокуратуру.— Кому именно вы позвонили?— Энди Барберу.— Почему Энди Барберу?— Он был первым замом, а следовательно, вторым лицом в прокуратуре после Линн Канаван, окружного прокурора.— Как, по вашему представлению, мистер Барбер должен был поступить с этой информацией?— Он должен был поручить вести это дело кому-то из помощников прокурора.— А у себя это дело он оставить мог?— Мог. Он сам вел многие дела по убийствам.— Вы ожидали, что мистер Барбер так и поступит?Джонатан приподнял свой зад на шесть дюймов над креслом:— Возражение.— Отклоняется.— Детектив Даффи, были ли у вас в тот момент какие-то мысли относительно того, как мистер Барбер поступит с этим делом?— Ничего определенного. Наверное, я считал, что он вполне может оставить его у себя. С самого начала было понятно, что дело потенциально громкое. Он часто оставлял себе дела подобного рода. Но если бы он поручил его кому-то другому, я бы тоже не удивился. У них там и кроме мистера Барбера были толковые ребята. Честно говоря, я не сильно об этом задумывался. У меня было полно своих забот. Я решил, что он у себя в прокуратуре сам как-нибудь разберется. Моей заботой был ОПБП.— Вы не знаете, окружного прокурора Линн Канаван уведомили сразу?— Не знаю. Думаю, да.— Ну, хорошо, после того как вы позвонили мистеру Барберу, что вы делали дальше?— Выехал на место.— Во сколько вы там были?— В девять тридцать пять утра.— Опишите, как выглядело место преступления, когда вы подъехали.— Вход в парк Колд-Спринг находится на Бикон-стрит. Перед ним располагается парковка. За ней теннисные корты и игровые площадки. За площадками начинается лес; к нему ведут дорожки. На парковке и на прилегающей улице было множество полицейских машин. И куча сотрудников полиции.— Что вы делали?— Я оставил машину на Бикон-стрит и дошел до места пешком. Там меня встретили детектив Петерсон из Ньютонской полиции и мистер Барбер.— Опять-таки присутствие мистера Барбера на месте преступления не показалось вам странным?— Нет. Он живет неподалеку оттуда, и вообще он обычно выезжал на место преступления, даже если не собирался оставлять дело у себя.— Откуда вам известно, что мистер Барбер живет неподалеку от парка Колд-Спринг?— Потому что я много лет его знаю.— Точнее, вы с ним близкие друзья.— Да.— Очень близкие?— Да. Были.— А сейчас?Он на мгновение запнулся, прежде чем ответить.— Я за него говорить не могу. Я по-прежнему считаю его своим другом.— Вы с ним общаетесь?— Нет. С тех пор как Джейкобу было предъявлено обвинение — нет.— Когда вы в последний раз разговаривали с мистером Барбером?— Перед предъявлением обвинения.Ложь, но ложь во спасение. Правда ввела бы присяжных в заблуждение. Она заставила бы их считать — и безосновательно, — что Даффи нельзя доверять. Может, Даффи и был пристрастен, но в важных вещах он оставался честен. Отвечая на вопрос, он даже глазом не моргнул. И я тоже. Смысл судебного процесса заключается в том, чтобы добиться нужного результата, что требует постоянной переориентации по обстоятельствам, как на парусной лодке, когда лавируешь против ветра.— Значит, вы приезжаете в парк и встречаете там детектива Петерсона и мистера Барбера. И что дальше?— Они в двух словах ввели меня в курс дела, сообщили, что убитого уже опознали и что это Бенджамин Рифкин, после чего повели через парк к месту преступления.— И что вы увидели, когда оказались там?— Место было уже огорожено. Судмедэксперт и техники-криминалисты еще не подъехали. Фотограф из местной полиции снимал тело. Убитый все еще лежал на земле, вокруг практически ничего не было. Они, по сути дела, законсервировали место, чтобы сохранить его в первозданном виде.— Вы видели тело своими глазами?— Да.— Вы не могли бы описать положение тела в тот момент, когда вы впервые его увидели?— Убитый лежал на склоне ложбины головой вниз. Тело было изогнуто таким образом, что лицо смотрело в небо, в то время как нижняя часть тела и ноги лежали на боку.— Что вы делали дальше?— Я подошел к телу в сопровождении детектива Петерсона и мистера Барбера. Детектив Петерсон показывал мне различные детали.— Что именно он вам показывал?— На вершине холма, рядом с тропкой, на земле было довольно много крови, пролитой крови. Я отметил большое количество мелких капель, менее дюйма в диаметре. Там было еще несколько более крупных пятен, которые, судя по всему, представляли собой мазки.— Что представляет собой мазок?— Мазки образуются в результате контакта крови с какой-либо другой поверхностью. Кровь переносится на эту поверхность и оставляет пятно.— Опишите эти мазки.— Они находились ниже по склону. Сначала несколько дюймов в длину, но чем ниже по склону, тем гуще и длиннее они становились, тем больше было крови.— Так, я понимаю, что вы не криминалист, но у вас в тот момент сложилось какое-то впечатление или какие-то версии относительно того, как именно там могла оказаться эта кровь?— Да, сложилось. Выглядело это так, как будто убийство произошло у дорожки, рядом с которой были упавшие капли крови, после чего тело упало или же его столкнули со склона, в результате чего оно съехало по склону на животе, оставив на листве длинные мазки крови.— Так, значит, после того, как у вас сложилась эта версия, что вы делали дальше?— Я спустился и стал осматривать тело.— И что вы увидели?— На теле было три раны. Разглядеть их оказалось немного сложно, потому что весь перед был залит кровью, в смысле, толстовка убитого. Вокруг тоже было довольно много крови, которая, очевидно, натекла из ран.— Было ли что-то необычное в этих пятнах и лужах крови вокруг тела?— Да. В них были отпечатки подошв обуви и другие тоже, что значило, что кто-то наступил во влажную кровь и оставил следы.— Какие заключения вы сделали по этим отпечаткам?— По всей видимости, кто-то подходил к телу или присаживался рядом с ним, пока кровь еще не успела высохнуть.— Вам к тому моменту уже рассказали о Поле Джианетто, женщине, которая обнаружила тело во время пробежки?— Да, рассказали.— Это как-то повлияло на ваши соображения относительно отпечатков?— Я думал, что она могла оставить их, но точно не знал.— К каким еще выводам вы пришли?— Ну, там вокруг было довольно большое количество крови, которая пролилась во время нападения. Она была разбрызгана и размазана. Я не знал, где мог находиться нападавший, но, судя по расположению ран на груди жертвы, подумал, что он, скорее всего, стоял прямо перед пострадавшим. Поэтому предположил, что человек, которого мы ищем, мог быть тоже испачкан кровью. Кроме того, он мог иметь при себе оружие, хотя нож — вещь небольшая и от него несложно избавиться. Но кровь — важная улика. На месте преступления было довольно грязно.— Отметили ли вы еще что-то, в особенности относительно рук?— Да, на них не было ни порезов, ни каких-либо других повреждений.— Какой вывод вы из этого сделали?— Отсутствие ран на руках свидетельствует о том, что убитый не защищался и не пытался дать отпор. Это говорит о том, что либо нападение стало для него неожиданностью, либо он не видел нападавшего и не успел вскинуть руки, чтобы прикрыться от удара.— То есть он мог быть знаком с нападавшим?Джонатан вновь оторвал свой зад на несколько дюймов от кресла:— Возражение. Домысел.— Удовлетворено.— Хорошо, что вы делали потом?— Ну, убийство было сравнительно свежим. Парк оцепили, и мы немедленно приступили к прочесыванию его, чтобы установить всех лиц, которые в этот момент там находились. Операция началась еще до того, как я подъехал.— Нашли ли вы кого-то?— Да, много народу, но все они находились довольно далеко от места преступления. Особенно подозрительным нам никто не показался. Не было ничего такого, что указывало бы на то, что кто-то из них мог быть каким-то образом причастен к убийству.— Ни следов крови на одежде?— Нет.— Ни ножей?— Нет.— Значит, справедливо будет сказать, что в первые часы расследования очевидных подозреваемых найдено не было?— У нас не было вообще никаких подозреваемых.— А сколько подозреваемых вы установили и начали разрабатывать в последующие дни?— Нисколько.— И что вы делали дальше? Как вы вели расследование?— Ну, мы опросили всех, кто мог располагать хоть какой-то информацией. Родных и друзей убитого, всех, кто мог что-то видеть в утро убийства.— Соученики убитого в это число входили?— Нет.— Почему?— Нам не сразу удалось получить доступ в школу. Родители были обеспокоены тем, что мы будем опрашивать детей. Возникла дискуссия относительно того, необходимо ли присутствие при этом адвоката и имеем ли мы право появляться в школе без ордера — на осмотр шкафчиков и все такое. Некоторые противоречия возникли и относительно того, допустимо ли опрашивать детей в здании школы и кого именно мы можем опрашивать.— Как вы отреагировали на все эти проволочки?— Возражение.— Отклоняется.— Честно говоря, я был зол. Если не раскрыть дело сразу по горячим следам, потом это становится уже намного проблематичней.— А кто вел это дело вместе с вами со стороны прокуратуры?— Мистер Барбер.— Эндрю Барбер, отец обвиняемого?— Да.— На этом этапе вам не показалось неправильным, что Энди Барбер ведет это дело, несмотря на то что к нему имеет отношение школа, в которой учится его сын?— Не особенно. Ну, то есть я был в курсе. Но это же было не как в школе «Колумбайн», когда было заведомо понятно, что и жертвы, и преступник — дети. У нас не было никаких веских оснований полагать, что к этому убийству причастен кто-то из школы, не говоря уж о Джейкобе.— Значит, вы никогда не подвергали сомнению действия мистера Барбера в этом отношении, даже в глубине души?— Нет, никогда.— Вы когда-либо обсуждали с ним этот вопрос?— Один раз.— Не могли бы вы описать этот разговор?— Я просто посоветовал Энди, чисто ради того, чтобы прикрыть свою… свой тыл, передать это дело кому-то другому.— Потому что вы видели конфликт интересов?— Я видел, что школа, где учится его ребенок, может оказаться каким-то образом в этом замешана, и тут уж заранее сложно что-то предугадать. Почему бы на всякий случай не дистанцироваться?— И что он вам на это ответил?— Сказал, что никакого конфликта интересов нет, и пояснил: если его ребенку грозит какая-то опасность со стороны убийцы, значит тем больше у него, Барбера, причин хотеть, чтобы это убийство было как можно скорее раскрыто. К тому же он признался, что чувствует некоторую личную ответственность, потому что живет в этом городе и убийства там — дело нечастое, так что люди будут особенно расстроены. Он хотел, чтобы все было сделано как надо.Лоджудис сделал паузу и метнул в Даффи сердитый взгляд:— Мистер Барбер, отец обвиняемого, никогда не выдвигал версию, что Бена Рифкина мог убить кто-то из его соучеников?— Нет. Он не выдвигал такую версию или же отбросил ее.— Но он не занимался активным расследованием версии, что Бена убил кто-то из одноклассников?— Нет. Но что значит «занимался активным расследованием»?— Он пытался направить расследование в любом другом направлении?— Я не очень понимаю, что значит «направить»?— У него были какие-то другие подозреваемые?— Да. Был такой Леонард Патц, который жил неподалеку от парка и в отношении которого имелись косвенные признаки, что он мог быть причастен. Энди хотел разрабатывать этого подозреваемого.— По сути дела, не был ли Энди Барбер единственным, кто считал причастность Патца возможной?— Возражение. Наводящий вопрос.— Принимается. Это ваш свидетель, мистер Лоджудис.— Снимаю вопрос. В итоге вы все-таки опросили детей, соучеников Бена по школе Маккормака?— Да.— И что вам удалось узнать?— Ну, в результате определенных усилий — поскольку дети были не слишком расположены с нами откровенничать — нам удалось узнать, что между Беном и обвиняемым, между Беном и Джейкобом, существовала застарелая вражда. Бен травил Джейкоба. После этого мы включили Джейкоба в круг подозреваемых.— В то время как его отец возглавлял расследование?— Определенные следственные действия пришлось провести без ведома мистера Барбера.Для меня это прозвучало как удар грома с ясного неба. До сих пор я был об этом не в курсе. Подозревал что-то в этом роде, но был уверен, что Даффи в этом не участвовал. Видимо, он заметил, как я переменился в лице, потому что в его глазах промелькнуло беспомощное выражение.— И как все это проходило? Был ли назначен расследовать это дело другой ассистент окружного прокурора без ведома мистера Барбера?— Да. Вы.— И с чьего одобрения это было сделано?— С одобрения окружного прокурора Линн Канаван.— И что выявило это расследование?— Были обнаружены улики, указывающие на обвиняемого: свидетельства того, что у него имелся нож, соответствующий характеру ран, у него был достаточный мотив, и, самое главное, он выражал намерение защищать себя при помощи ножа, если убитый продолжит его третировать. Кроме того, в то утро обвиняемый пришел в школу с испачканной в крови правой рукой. Все эти сведения мы получили от друга обвиняемого, Дерека Ю.— На правой руке обвиняемого была кровь?— Согласно показаниям его друга Дерека Ю, да.— И он выражал намерение пустить нож в ход против Бена Рифкина?— Это то, что сообщил нам Дерек Ю.— В какой-то момент вам стало известно о рассказе, опубликованном на интернет-сайте под названием «Потрошильня»?— Да. Дерек Ю рассказал нам и об этом тоже.— И вы ознакомились с содержанием этого интернет-сайта, «Потрошильни»?— Да. Это сайт, на котором пользователи публикуют написанные ими истории, главным образом о сексе и насилии, включая и некоторые весьма пугающего содержания…— Возражение!— Принимается.— Вам удалось найти на этом интернет-сайте рассказ, имеющий отношение к данному делу?— Мы нашли рассказ, который описывал убийство с точки зрения убийцы. Имена были изменены, и отдельные детали незначительно отличались, но ситуация была описана та же самая. Это было явно то же самое дело.— Кто написал этот рассказ?— Обвиняемый.— Откуда вы это знаете?— Дерек Ю сообщил нам, что обвиняемый сам ему об этом сообщил.— Вам удалось получить подтверждение его слов из других источников?— Нет. Мы определили айпи-адрес компьютера, с которого рассказ был загружен в Сеть. Айпи-адрес — это что-то наподобие отпечатка пальца, который позволяет установить место, где расположен компьютер. Айпи-адрес принадлежит кафе «Питс» в «Ньютон-центре».— Удалось ли вам установить, с какого конкретно компьютера был загружен рассказ?— Нет. Это был кто-то, кто подсоединился к беспроводной Сети кафе. Ничего больше нам установить не удалось. В кафе не следят за тем, кто подключается к их Сети, и не требуют от пользователей никаких данных. Так что проследить дальше нам не удалось.— Но у вас были показания Дерека Ю о том, что обвиняемый признался в том, что написал этот рассказ?— Верно.— И что же в этом рассказе было такого убедительного — что́ заставило вас поверить в авторство убийцы?— Там содержались все подробности до единой. Для меня решающим доводом стало то, что в нем был достоверно описан угол, под которым были нанесены раны. В рассказе говорится, что удары планировалось нанести так, чтобы нож вошел в грудь под углом, который позволил бы лезвию пройти между ребрами, чтобы причинить максимальные повреждения внутренним органам. Вряд ли кто-то, кто был непричастен к преступлению, мог знать об угле, под которым были нанесены раны. Эта информация не разглашалась. А догадаться об этом было бы крайне сложно, поскольку для того, чтобы нож вошел между ребрами, нападавший должен был держать его под неестественным углом, горизонтально. Кроме того, поражала степень детализации, доскональность описания — это было практически признание в письменном виде. Я понимал, что у нас достаточно оснований для того, чтобы немедленно арестовать обвиняемого.— И тем не менее вы его тогда не арестовали.— Нет. Мы хотели найти нож или любую другую улику, которую обвиняемый мог прятать у себя дома.— И что вы сделали?— Мы получили ордер на обыск и перерыли дом.— И что вы обнаружили?— Ничего.— Вы изъяли компьютер обвиняемого?— Да.— Что это был за компьютер?— Ноутбук фирмы «Эппл», белого цвета.— Осматривали ли компьютер специалисты, обученные извлекать материалы с жестких дисков подобного рода?— Да. Им не удалось найти ничего однозначно уличающего.— Нашли ли они что-нибудь, что могло иметь отношение к делу?— Они нашли программу, которая называется «Дискочист». Она стирает с жесткого диска следы старых или удаленных документов и программ. Джейкоб отлично разбирается в компьютерах. Так что не исключено, что рассказ был удален с компьютера, хотя нам и не удалось найти никаких его следов.— Возражение. Домысел.— Принимается. Присяжным дано указание не принимать во внимание последнее предложение.Лоджудис продолжил:— Удалось ли им обнаружить материалы порнографического характера?— Возражение.— Отклоняется.— Удалось ли им обнаружить материалы порнографического характера?— Да.— А другие рассказы, содержащие сцены насилия, или что-либо еще, связанное с убийством?— Нет.— Удалось ли вам найти подтверждение заявлению Дерека Ю о том, что у Джейкоба был нож? Например, какие-либо документы, доказывающие покупку ножа?— Нет.— Было ли обнаружено орудие убийства?— Нет.— Но в какой-то момент в парке Колд-Спринг был найден нож?— Да. Мы продолжали поиски в парке еще какое-то время после убийства. Мы были уверены, что преступник должен был избавиться от ножа где-нибудь в парке, чтобы его не взяли с поличным. В конце концов нам удалось найти в маленьком пруде нож. Он был приблизительно подходящего размера, но последующая экспертиза показала, что это не тот нож, при помощи которого было совершено убийство.— Каким образом это определили?— Лезвие этого ножа было шире, нежели сами раны, и не было зазубренным, в то время как раны на теле жертвы имели рваные края.— И какой вывод вы сделали на основании того факта, что этот нож был брошен в пруд?— Я подумал, что его бросили туда, чтобы сбить нас с толку, пустить по ложному следу. Возможно, это сделал кто-то, у кого не было доступа к отчетам судебно-медицинских экспертов, в которых были описаны раны и вероятные характеристики орудия.— У вас есть какие-то соображения относительно того, кто мог подбросить этот нож?— Возражение. Побуждение к домысливанию.— Принимается.Лоджудис на мгновение задумался. Потом удовлетворенно вздохнул, довольный тем, что наконец-то имеет дело со свидетелем-профессионалом. То, что Даффи был со мной знаком и тепло ко мне относился — по причине чего был несколько пристрастен в пользу Джейкоба и, стоя на свидетельском месте, явно переживал внутренний конфликт, — лишь придавало в глазах присяжных веса его показаниям. Наконец-то, было прямо-таки написано на лбу у Лоджудиса крупными буквами, наконец-то!— Вопросов больше не имею, — произнес он.Джонатан вскочил на ноги и, подойдя к дальнему концу ложи присяжных, оперся на бортик ограждения. Если бы он мог забраться туда, чтобы задать свои вопросы, он, без сомнения, именно так бы и поступил.— А может, этот нож бросили туда просто так, без всякой причины? — спросил он.— Возможно.— Потому что люди все время бросают в парках разные вещи?— Верно.— Значит, когда вы говорите, что нож могли подбросить туда, чтобы запутать следствие, — это ваше предположение, так ведь?— Обоснованное предположение.— Предположение, взятое с потолка, я бы сказал.— Возражение.— Принимается.— Лейтенант, давайте вернемся немного назад. Вы показали, что на месте преступления были обнаружены множественные следы крови, лужи крови, капли, мазки, и, разумеется, толстовка убитого была пропитана кровью.— Да.— Вы утверждаете, что крови было так много, что, когда вы принялись прочесывать парк в поисках подозреваемых, вы искали человека, который был бы испачкан в крови. Это то, что вы сказали?— Мы искали человека, который мог быть испачкан в крови, да.— В большом количестве крови?— Относительно этого я не был уверен.— Ой, бросьте. Вы показали, что, основываясь на характере расположения ран, убийца Бена Рифкина в момент нападения стоял прямо перед ним, верно?— Да.— И вы показали, что крови там были целые лужи.— Да.— Это значит, что кровь хлестала, лилась, била струей?— Да, но…— В случае, когда мы имеем дело с таким количеством крови, с такими серьезными ранами, не логично ли предположить, что на нападавшего попадет довольно много крови, поскольку кровь должна бить фонтаном?— Не обязательно.— Не обязательно, но весьма вероятно, правда ведь, детектив?— Вероятно.— И разумеется, если речь идет об ударе ножом, нападающий должен стоять достаточно близко к жертве, на расстоянии вытянутой руки, верно?— Да.— Где невозможно было бы уклониться от брызг.— Я не использовал слово «брызги».— Где невозможно было бы уклониться от вытекающей крови.— Я не могу утверждать наверняка.— А теперь давайте обратимся к описанию Джейкоба, когда он в то утро появился в школе, — вы получили его от друга Джейкоба, Дерека Ю, так?— Да.— И, по словам Дерека Ю, на правой руке Джейкоба было небольшое пятнышко крови, так?— Да.— А на одежде пятен не было?— Нет.— И на лице, и где-либо еще на теле тоже?— Нет.— А на обуви?— Нет.— Что целиком и полностью согласуется с объяснением, которое Джейкоб дал своему другу Дереку Ю, верно? Относительно того, что он обнаружил тело уже после нападения и уже потом прикоснулся к нему правой рукой?— Оно согласуется, да, но это не единственное возможное объяснение.— И разумеется, Джейкоб дошел до школы тем утром?— Да.— Он был в школе уже через несколько минут после убийства, это установленный факт, верно?— Да.— В какое время начинаются занятия в школе Маккормака?— В восемь тридцать пять.— А в какое время, по данным судебно-медицинской экспертизы, произошло убийство, вы знаете?— Где-то между восемью и восемью тридцатью.— Но в восемь тридцать пять Джейкоб сидел за своей партой и никаких следов крови на нем не было?— Да.— И если бы я сказал вам, чисто гипотетически, что написанный Джейкобом рассказ, который произвел на вас такое впечатление — и который вы описали как фактически письменное признание, — если бы я представил вам доказательства того, что Джейкоб не сам придумал факты, описанные в этом рассказе, что все эти подробности уже были прекрасно известны ученикам школы Маккормака, повлияло бы это на ваше мнение относительно важности этого рассказа как улики?— Да.— Да, разумеется!Даффи посмотрел на него с непроницаемым лицом. Его задачей было говорить как можно меньше, не дать вытянуть из себя ни одного лишнего слова. Если бы он стал вдаваться в подробности, это было бы на руку защите.— Теперь к вопросу о роли Энди Барбера в расследовании. Вы предполагаете, что ваш друг Энди совершил что-то неправильное или недостойное?— Нет.— Вы можете назвать какие-либо ошибки или подозрительные действия, допущенные им в ходе следствия?— Нет.— Что-то, показавшееся вам сомнительным тогда или сейчас?— Нет.— Здесь прозвучало имя Леонарда Патца. Даже с учетом всего, что нам известно сейчас, кажется ли вам неправильным, что Патца в какой-то момент рассматривали в качестве обвиняемого?— Нет.— Нет, потому что на первоначальных этапах расследования следствие рассматривает все мало-мальски правдоподобные зацепки, очерчивает как можно более широкий круг подозреваемых, так?— Да.— На самом деле, если бы я сказал вам, что Энди Барбер до сих пор считает, что настоящий убийца в этом деле — Патц, это стало бы для вас неожиданностью, лейтенант?Даффи слегка нахмурился:— Нет. Он всегда так считал.— Правда ли, что не кто иной, как вы сами, изначально обратили внимание мистера Барбера на Леонарда Патца?— Да, но…— Считали ли вы суждения Энди Барбера в вопросах расследования убийств в целом заслуживающими доверия?— Да.— Вам не показалось странным, что Энди Барбер захотел расследовать версию причастности к убийству Бена Рифкина Леонарда Патца?— Странным? Нет. Это было вполне логично, основываясь на той ограниченной информации, которой мы располагали на тот момент.— И тем не менее версия причастности Патца никогда серьезно не рассматривалась, не так ли?— Расследование прекратили, как только было принято решение предъявить обвинение Джейкобу Барберу, да.— И кто принял это решение — прекратить следствие в отношении Патца?— Окружной прокурор Линн Канаван.— Это решение было принято ею самостоятельно?— Думаю, ей это посоветовал мистер Лоджудис.— Располагало ли следствие на тот момент уликами, которые исключали бы Леонарда Патца из круга подозреваемых?— Нет.— Были ли какие-то улики, которые напрямую доказывали бы его непричастность?— Нет.— Нет. Потому что эту версию просто отбросили, верно?— Видимо, так.— Ее отбросили, поскольку мистер Лоджудис хотел, чтобы ее отбросили, так ведь?— Возник спор между всеми следователями, включая окружного прокурора и мистера Лоджудиса…— Ее отбросили, потому что в этом споре мистер Лоджудис на этом настаивал?— Ну, мы сейчас находимся здесь, значит, по всей видимости, так.В голосе Даффи послышался намек на раздражение.— Значит, даже располагая теми сведениями, которые есть у нас на настоящий момент, вы испытываете какие-либо сомнения в честности вашего друга Эндрю Барбера?— Нет. — Даффи немного подумал, ну или сделал вид, что думает. — Нет, не думаю, чтобы у Энди были какие-то подозрения в отношении Джейкоба.— Значит, вы не считаете, что Энди что-то подозревал?— Нет.— Родной отец мальчика, который прожил с ним всю жизнь? И ни о чем не догадывался?Даффи пожал плечами:— Ну, стопроцентно утверждать этого не могу. Но я так думаю.— Как можно прожить рядом с ребенком четырнадцать лет и почти ничего о нем не знать?— Это вопрос не ко мне.— Да, не к вам. Кстати сказать, вы ведь тоже знаете Джейкоба с самого рождения, так ведь?— Да.— И изначально у вас ведь не было подозрений относительно Джейкоба, верно?— Да.— И за все эти годы вам никогда не казалось, что Джейкоб опасен для общества? У вас не было никаких причин его подозревать?— Нет, не было.— Разумеется, не было.— Возражение. Прошу мистера Клейна не добавлять свои комментарии к ответам свидетеля.— Принимается.— Приношу свои извинения, — с выражением полной неискренности произнес Джонатан. — У меня все.Судья обратился к обвинителю:— Мистер Лоджудис, у вас не появилось дополнительных вопросов к вашему свидетелю?Лоджудис немного подумал. Он вполне мог бы на этом остановиться. Разумеется, у него было достаточно аргументов, чтобы попытаться убедить присяжных в том, что я, воспользовавшись служебным положением, хотел направить следствие по ложному пути, чтобы отмазать своего психопата-сынка. Черт, да у него даже не было необходимости их убеждать; намек на это уже несколько раз проскальзывал в показаниях. В любом случае подсудимым тут был не я. Он мог бы поставить галочку и пойти дальше. Но его было уже не остановить. По его лицу было видно, что он почувствовал себя на коне. Судя по всему, Лоджудис верил, что для победы ему осталось поднажать совсем чуть-чуть. Еще один маленький мальчик в теле взрослого, неспособный удержать себя в руках при виде банки с печеньем.— Да, ваша честь, — произнес он и встал прямо перед свидетельским местом.По залу суда пролетел негромкий шорох.— Детектив Даффи, вы утверждаете, что у вас нет никаких претензий к тому, как Эндрю Барбер вел это дело?— Совершенно верно.— Потому что он ничего не знал, так?— Да.— Возражение. Наводящий вопрос. Это свидетель обвинения.— Пусть спрашивает.— Напомните, сколько, вы сказали, вы знакомы с Энди Барбером? Сколько лет?— Возражение. Вопрос не по существу.— Отклоняется.— Наверно, лет двадцать с лишним.— Значит, вы неплохо его знаете?— Да.— И знаете всю его подноготную?— Ну да.— В какой момент вы узнали, что его отец — убийца?Бабах.Мы с Джонатаном синхронно вскочили со своих мест, едва не повалив стол.— Возражение!— Принимается! Свидетелю дано указание не отвечать на этот вопрос, а присяжным — не принимать его во внимание! Не придавайте ему никакого значения. Относитесь к нему так, как будто он не был задан. — Судья Френч обернулся к представителям сторон. — Жду вас для беседы.Я совещаться вместе с Джонатаном не пошел, так что опять-таки все последующие реплики цитирую по протоколу заседания. Но я наблюдал за судьей и могу с полной уверенностью утверждать, что он был просто вне себя от ярости. Багровый от гнева, он положил руки на край судейской кафедры и, перегнувшись, прошипел Лоджудису:— Я шокирован, я потрясен тем, что вы это сделали. Я совершенно недвусмысленно, открытым текстом, запретил вам затрагивать эту тему под угрозой аннулирования судебного процесса. Что скажете, мистер Лоджудис?— Это представитель защиты на перекрестном допросе первым затронул вопрос личности отца обвиняемого и беспристрастности следствия. Если он решает строить на этом свою тактику, обвинение имеет полное право оспаривать позицию защиты с этой стороны. Я всего лишь продолжил линию мистера Клейна. Он, в частности, поднял тему, были ли у отца обвиняемого какие-либо основания подозревать своего сына.— Мистер Клейн, полагаю, вы будете подавать ходатайство об аннулировании судебного процесса.— Угу.— Возвращайтесь на свои места.Представители сторон вернулись каждый за свой стол.Судья Френч остался стоять, чтобы, по своему обыкновению, обратиться с речью к присяжным. Он даже слегка расстегнул свою мантию и ухватился за край воротничка, как будто позировал для скульптора.— Дамы и господа, я призываю вас не принимать во внимание последний вопрос. Забудьте, что вы его слышали. У нас в юриспруденции есть поговорка «Нельзя раззнать то, что уже узнал», но я сейчас намерен попросить вас сделать именно это. Это был неправомерный вопрос, прокурор не должен был его задавать, и я прошу вас помнить об этом. А теперь я намерен распустить вас до завтрашнего дня, пока суд будет заниматься другими вопросами. Запрет на общение с внешним миром остается в силе. Напоминаю вам, что вы не должны обсуждать процесс ни с кем вообще. Не слушайте репортажи средств массовой информации и не читайте о нем в газетах. Не включайте радиоприемники и телевизоры. Отгородитесь от этой темы целиком и полностью. Ладно, присяжные могут идти. Встретимся завтра утром, в девять ноль-ноль.Присяжные потянулись к выходу, переглядываясь друг с другом. Многие украдкой бросали взгляды на Лоджудиса.Когда они вышли, судья произнес:— Мистер Клейн.Джонатан поднялся:— Ваша честь, мой подзащитный ходатайствует об аннулировании судебного процесса. Этот вопрос был предметом всестороннего досудебного обсуждения, итогом которого стало заключение, что эта тема настолько скользкая и неоднозначная, что упоминание ее приведет к аннулированию судебного процесса. Это был взрывоопасный вопрос, который обвинителя открытым текстом просили не поднимать. И тем не менее он это сделал.Судья потер лоб.— Если суд не пойдет на аннулирование процесса, мой подзащитный будет вынужден ходатайствовать о включении в перечень свидетелей защиты двух человек: Леонарда Патца и Уильяма Барбера.— Уильям Барбер — это дед подсудимого?— Совершенно верно. Для того чтобы этапировать его сюда, мне может понадобиться получить разрешение губернатора. Но если обвинение настаивает на нелепом измышлении, что мой подзащитный каким-то образом виновен по праву наследования, что он член преступного семейства, убийца от рождения, тогда у нас есть право представить доказательства против этого.Судья некоторое время стоял на месте, задумчиво жуя губами.— Я приму это к рассмотрению. О своем решении сообщу вам завтра утром. Суд удаляется до девяти утра завтрашнего дня.М-р Лоджудис: Мистер Барбер, прежде чем перейти к следующему вопросу, поговорим о том ноже, который бросили в пруд, чтобы ввести следствие в заблуждение. У вас есть какие-то соображения относительно того, кто мог подбросить этот нож?Свидетель: Разумеется. Я знал это с самого начала.М-р Лоджудис: Правда? Откуда?Свидетель: Этот нож пропал с нашей кухни.М-р Лоджудис: Вы хотите сказать, этот нож был идентичен тому, который обнаружили в пруду?Свидетель: Этот нож совпадал с полученным мною описанием. Я потом видел нож, который изъяли из пруда, когда нас знакомили с уликами. Это наш нож. Он был старый и довольно приметный. Он был не из нашего столового набора. Я узнал его.М-р Лоджудис: Значит, его бросил в пруд кто-то из членов вашей семьи?Свидетель: Разумеется.М-р Лоджудис: Джейкоб? Чтобы отвести подозрения от своего настоящего ножа?Свидетель: Нет. Джейк был для этого слишком умен. И я тоже. Мне был известен характер ран, я же говорил с судмедэкспертами. Знал, что тем ножом нанести такие раны, как у Бена, невозможно.М-р Лоджудис: Значит, Лори? Но зачем?Свидетель: Потому что мы верили в нашего сына. Он сказал нам, что не убивал. Мы не хотели, чтобы его жизнь оказалась сломана только потому, что у него хватило глупости купить нож. Мы знали, что люди увидят этот нож и поспешат прийти к ложным выводам. Мы обсуждали такую опасность. Поэтому Лори решила подкинуть полицейским другой нож. Беда в том, что из нас троих она меньше всех разбиралась в подобных вещах и больше всех переживала. Она выбрала неподходящий нож. И оставила зацепку.М-р Лоджудис: Она поговорила с вами перед тем, как это сделать?Свидетель: Перед тем — нет.М-р Лоджудис: А после?Свидетель: Я задал ей прямой вопрос. Она не стала ничего отрицать.М-р Лоджудис: И что же вы сказали этой женщине, которая пыталась воспрепятствовать расследованию убийства?Свидетель: Что я ей сказал? Я сказал, что зря она предварительно не посоветовалась со мной. Я дал бы ей такой нож, как нужно.М-р Лоджудис: Энди, вы это серьезно? По-вашему, это все шутки? Вы действительно настолько не уважаете то, что мы сейчас здесь делаем?Свидетель: Заверяю тебя, Нил, когда я сказал это жене, я не шутил. Давай на этом и остановимся.М-р Лоджудис: Ладно. Продолжайте.Когда мы вернулись к своей машине, которую оставили на многоярусной парковке в квартале от здания суда, под дворником белел сложенный вчетверо лист бумаги. Развернув его, я прочитал:ЧАС РАСПЛАТЫ УЖЕ БЛИЗОКСДОХНИ, УБИЙЦАДжонатан, который провожал нас троих, нахмурился и сунул записку к себе в портфель:— Я разберусь с этим. Подам заявление в Кембриджскую полицию. А вы поезжайте домой.— Это все, что мы можем сделать? — спросила Лори.— Думаю, стоит на всякий случай уведомить и Ньютонскую полицию тоже, — предложил я. — Похоже, пора уже потребовать от них, чтобы рядом с нашим домом дежурила патрульная машина. В мире полно психов.Мой взгляд привлек мужчина в углу парковки. Он стоял на приличном расстоянии от нас и внимательно за нами наблюдал. На вид ему было лет около семидесяти. Он был в куртке, футболке поло и кепке реглан. Так выглядели тысячи мужчин в Бостоне. Такой стреляный воробей. Он закуривал — мое внимание привлек как раз вспыхнувший огонек зажигалки, — и рдеющий кончик сигареты напомнил мне о машине, которая стояла у нашего дома несколько ночей тому назад, совершенно темная, если не считать крохотного огонька сигареты в салоне за стеклом. А подобного динозавра было очень легко вообразить за рулем допотопного «линкольна-таун-кар».Наши взгляды на мгновение встретились. Он сунул зажигалку в карман брюк и направился дальше, к выходу на лестницу, где и скрылся. Двигался ли он до того, как я его заметил? Мне казалось, что он стоял и смотрел в нашу сторону, но я и увидеть-то его успел всего лишь мельком. Возможно, он просто приостановился, чтобы закурить сигарету.— Вы видели того типа?Джонатан:— Какого типа?— Того типа, который только что стоял там в углу и смотрел на нас?— Я никого не заметил. Кто он такой?— Не знаю. Никогда раньше его не видел.— Думаете, он имеет какое-то отношение к записке?— Без понятия. Я не уверен даже, что он смотрел именно на нас. Но мне показалось, что на нас, понимаете?— Бросьте, — Джонатан подтолкнул нас к машине, — в последнее время на вас постоянно все смотрят. Скоро это все уже закончится.Глава 31Телефонный разговорВечером того же дня, во время ужина, мы с Джейкобом позволили себе капельку осторожного оптимизма. Лори изо всех сил старалась сохранить видимость уверенности и нормальности, несмотря на то что ее одолевали смутные подозрения в адрес нас двоих. Мы еще не встали из-за стола, когда около шести зазвонил телефон.Я снял трубку. Телефонистка уведомила, что меня вызывает межгород, оплата за мой счет. Буду ли я разговаривать? Для меня стало неожиданностью, что кто-то еще практикует подобные звонки. Или это какая-то шутка? Где вообще еще остались таксофоны, из которых можно позвонить за счет вызываемого абонента? Разве что в тюрьмах.— Кто звонит?— Билл Барбер.— Господи. Нет, я не буду с ним разговаривать. Хотя постойте, повисите на линии. — Я прижал трубку к груди, как будто хотел, чтобы мое сердце поговорило с ним напрямую. Потом решил: — Ладно, я согласен. Я оплачу.— Спасибо. Пожалуйста, не кладите трубку, я вас соединяю. Хорошего дня.Щелчок.— Алло?— Кто говорит?— «Кто говорит»? Я думал, ты еще раз ко мне приедешь.— Я был немного занят.— «Ой, я был немного занят», — передразнил он меня. — Да не дрейфь ты так, а? Я просто травлю баланду. А ты что подумал? «Эй, приезжай-ка ко мне, сынок, пойдем с тобой порыбачим? Порыбачим, сазанов пощиплем?»Я понятия не имел, что это означает. Видимо, это было что-то из блатного жаргона. Похоже, собственная шутка показалась ему очень смешной, потому что он заржал в трубку.— Господи, как же ты много болтаешь.— Да еще бы, с кем мне говорить-то в этой паршивой дыре? Сын же ко мне носу не кажет.— Ты чего-то хотел? Или просто позвонил почесать языком?— Что там у твоего парнишки с судом.— А тебе какое дело?— Он мой внук. Мне интересно.— Ты всю его жизнь знать не знал, даже как его зовут.— И чья же это вина?— Твоя.— Угу, не сомневаюсь, что ты так считаешь. — Молчание. — Я слышал, сегодня в суде всплыло мое имя. Мы тут в курсе всего дела. Это все равно что чемпионат мира для зэков.— Да, твое имя всплыло. Видишь, даже сидя в тюрьме, ты все равно умудряешься подгадить своим родным.— Ой, малыш, да не бзди ты так. Отмажут твоего парнишку.— Ты так считаешь? Думаешь, ты у нас выдающийся адвокат, да, мистер Пожизненное-Без-Права-Досрочного-Освобождения?— Ну, кое-что я все-таки смыслю.— Ты кое-что смыслишь. Пфф. Сделай мне одолжение, Кларенс Дарроу[61], не звони сюда и не лезь в мои дела. У меня уже есть адвокат.— Никто и не лезет в твои дела, малыш. Но когда твой адвокат заводит речь о том, чтобы вызвать меня для дачи показаний, это становится и моим делом тоже, а, не находишь?— Этого не будет. Нам тут только тебя на свидетельском месте не хватало для полного счастья. Тогда все это мероприятие окончательно превратится в балаган.— У вас есть стратегия получше?— Да, есть.— И что же это за стратегия?— Мы вообще не собираемся ничего доказывать. Бремя доказывания лежит на стороне обвинения — вот пусть они этим и занимаются. Они должны… зачем я тебе это все рассказываю?— Потому что тебе этого хочется. Когда дело начинает пахнуть керосином, волей-неволей вспомнишь про своего старика.— Это что, шутка?— Нет! Я пока что еще твой отец.— Нет, никакой ты мне не отец.— Не отец?— Нет.— А кто тогда отец?— Я сам.— У тебя нет отца? Ты что, дерево?— Вот именно, нет у меня никакого отца. И ни в ком я не нуждаюсь.— Всем нужен отец. Я нужен тебе сейчас, как никогда. А как еще ты будешь доказывать всю эту байду с непреодолимым импульсом?— Нам не понадобится это доказывать.— Да? Почему это?— Потому что Лоджудис ничего не сможет доказать. Это очевидно. Так что наша позиция проста: Джейкоб не совершал этого.— А если что-то изменится?— Не изменится.— Зачем тогда ты тащился ко мне сюда, чтобы попросить меня об этом? И заставить меня плевать в пробирку? Чего ради это все было?— Ради того, чтобы прикрыть тылы.— Чтобы прикрыть тылы, говоришь? Значит, твой парнишка этого не делал, но просто на всякий случай, если все-таки это он.— Что-то в этом духе.— И что твой адвокат хочет, чтобы я сказал?— Ничего он от тебя не хочет. Зря он ляпнул это сегодня в суде. Это была ошибка. Возможно, он думал, что привезет тебя сюда, чтобы ты дал показания, что ты не имеешь никакого отношения к твоему внуку. Но я уже сказал, что тебя даже на пушечный выстрел к залу суда не подпущу.— Лучше бы тебе потолковать об этом со своим адвокатом.— Послушай меня, Кровавый Билли. В последний раз повторяю: тебя не существует в природе. Ты — всего лишь дурной сон, который снился мне в детстве.— Эй, малыш, ты пытаешься сделать мне больно? Дай мне по яйцам.— Это еще к чему?— К тому, что можешь не трудиться смешивать меня с грязью. Меня это не задевает. Я — дед твоего мальца, что бы ты там ни говорил. И ничего ты с этим не поделаешь. Можешь сколько угодно от меня открещиваться и делать вид, что меня не существует. Это не важно. Правда от этого не изменится.Я опустился на стул, внезапно поняв, что с трудом держусь на ногах.— Кто такой этот Патц, которого упоминал твой дружок-легавый?Я был раздражен и растерян, поэтому не успел подумать:— Это он сделал.— Убил того парнишку?— Да.— Ты уверен?— Да.— Откуда ты знаешь?— У меня есть свидетель.— И ты собираешься позволить моему внуку сесть за это?— Позволить? Ну уж нет.— Так сделай что-нибудь, малыш. Расскажи-ка мне об этом Патце.— Что ты хочешь узнать? Он любит мальчиков.— Он растлитель детей?— Что-то вроде.— Что-то вроде? Он или растлитель, или нет. Как можно быть чем-то вроде растлителя детей?— Примерно так же, как ты был убийцей еще до того, как в самом деле кого-то убил.— Ой, прекрати, малыш. Я же сказал, задеть меня у тебя не выйдет.— Будь так добр, прекрати звать меня «малыш».— Тебе это не нравится?— Нет.— И как же прикажешь мне тебя называть?— Никак.— Пфф. Я должен как-то тебя называть. Как иначе я буду с тобой разговаривать?— Никак.— Малыш, в тебе слишком много гнева, ты это знаешь?— Ты еще что-то хотел?— Хотел? Да я ничего от тебя не хочу.— А я-то подумал, может, тебе понадобился пирог с запеченным в нем напильником.— Да ты остряк. Пирог с напильником. Я понял шутку. Потому что я в тюрьме.— Совершенно верно.— Послушай меня, малыш, не нужен мне никакой пирог с напильником. И знаешь почему? Я скажу тебе почему. Потому что я не в тюрьме.— Правда? Тебя что, выпустили?— Им незачем меня выпускать.— В самом деле? У меня для тебя одна новость, ты, чокнутый старикашка. Знаешь такое большое здание с решетками? Из которого тебя никогда не выпускают? Так вот, оно называется «тюрьма», и ты в данный момент в ней сидишь.— Нет. Это ты не сечешь, малыш. Все, что заперто в этой дыре, — это только мое тело. Это все, до чего они смогли дотянуться. Мое тело, не я сам. Я повсюду, понимаешь? Повсюду, куда бы ты ни взглянул, малыш, повсюду, куда бы ты ни пошел. Ясно? Так вот, ты уж позаботься о том, чтобы мой внук не загремел в подобное место. Ты меня понял, малыш?— Почему бы тебе самому этим не заняться? Раз уж ты повсюду.— Может, я так и сделаю. Прилечу прямо туда и…— Слушай, у меня нет времени, ясно? Я кладу трубку.— Нет. Мы еще не договори…Я повесил трубку, не дослушав. Но он был прав, в ту минуту Билли Барбер находился там рядом со мной, потому что его голос продолжал звучать в моих ушах. Я схватил трубку и с размаху шваркнул ею о рычаги — раз, другой, третий, — пока его голос не затих.Джейкоб с Лори смотрели на меня большими глазами.— Это был твой дед.— Я догадался.— Джейк, я не хочу, чтобы ты с ним разговаривал. Никогда, ясно? Я серьезно.— Ладно.— Ты ни в коем случае не должен с ним разговаривать, даже если он тебе позвонит. Просто вешай трубку. Ты меня понял?— Ладно-ладно.Лори сверкнула глазами:— Энди, это и к тебе тоже относится. Я не хочу, чтобы этот человек звонил в мой дом. Он — яд. В следующий раз, когда он позвонит, просто клади трубку, ты меня понял?Я кивнул.— Энди, у тебя все в порядке?— Не знаю.Глава 32Отсутствие уликСуд, день пятый.Едва часы пробили девять, судья Френч стремительным шагом вошел в зал и сквозь зубы объявил, что ходатайство обвиняемого об аннулировании судебного процесса было отклонено. Он сказал — и стенографистка повторила его слова в конусообразный микрофон, который держала перед лицом, как будто это была кислородная маска: «Возражение обвиняемого против упоминания имени деда обвиняемого занесено в протокол и сохранено для апелляции. Присяжным даны инструкции не принимать высказывание обвинителя во внимание. Обвинителю предписано не затрагивать более этот вопрос, и это все, что мы об этом услышим. А теперь, если не будет каких-либо дальнейших возражений, пристав, введите присяжных, и давайте начнем».Не могу сказать, что это стало для меня неожиданностью. Аннуляции случаются крайне редко. Судья не намерен был пускать насмарку все усилия, которые государственное обвинение приложило к тому, чтобы довести этот процесс до конца, если это было в его власти. К тому же аннуляция могла подмочить и его собственную репутацию. Это выглядело бы так, как будто он не удержал события контролем. Лоджудис, разумеется, все это прекрасно понимал. Возможно, он перешел грань сознательно, уповая на то, что, коль скоро ставки в этом деле настолько высоки, аннуляция весьма маловероятна. Впрочем, это я уже злобствую.Суд продолжился.— Назовите ваше имя, пожалуйста.— Карен Раковски. Р-А-К-О-В-С-К-И.— Кто вы по профессии и где в настоящий момент работаете?— Я криминалист в полиции штата Массачусетс. В настоящее время работаю в криминалистической лаборатории полиции штата.— В чем именно заключается работа криминалиста?— Криминалист — это эксперт, который, основываясь на принципах естественных и технических наук, устанавливает, фиксирует и исследует вещественные доказательства, обнаруженные на месте преступления в рамках следственных действий. Впоследствии криминалист дает свидетельские показания на суде.— Сколько вы уже работаете криминалистом в полиции штата?— Одиннадцать лет.— В расследовании приблизительно какого количества преступлений вы принимали участие за свою карьеру?— Около пятисот.— Вы состоите в каких-либо профессиональных организациях?Раковски скороговоркой перечислила сначала полдюжины организаций, членом которых она являлась, затем свои научные степени и преподавательские позиции, а также впечатляющий перечень публикаций. Все это пронеслось мимо меня наподобие товарного поезда: смазанным пятном, в котором отдельные детали неразличимы и который тем не менее внушает почтение своей длиной. По правде говоря, никто к этому потоку информации толком не прислушивался, поскольку квалификация Раковски и так ни у кого не вызывала никаких сомнений. В своей области она была специалистом хорошо известным и уважаемым. Надо заметить, что с тех пор, как я начинал, профессия криминалиста стала куда более точной и требующей высокой квалификации. Она даже вошла в моду. Судебная медицина превратилась в сложную область, особенно в том, что касалось ДНК-улик. Без сомнения, привлекательности образа этой профессии в глазах широкой публики немало способствовали и телесериалы вроде «Места преступления». В общем, каковы бы ни были причины, в эту профессию сейчас идет больше кандидатов и они лучше подготовлены, и Карен Раковски была в числе первой волны криминалистов в нашем округе, которые были не просто полицейскими, на досуге по-любительски баловавшимися научными изысканиями. Она была настоящим профессионалом. Ее гораздо легче представить в белом лабораторном халате, нежели в полицейской форме. Я был рад, что заниматься нашим делом назначили именно ее. Знал, что ее мнение будет беспристрастным.— Двенадцатого апреля две тысячи седьмого года, приблизительно в десять утра, вам позвонили по поводу убийства в парке Колд-Спринг в Ньютоне, так?— Да, верно.— Как вы отреагировали на звонок?— Я выехала на место, где меня встретил лейтенант Даффи, который ввел в курс дела и очертил круг задач. Он проводил меня к месту преступления.— Насколько вам известно, было ли тело перемещено?— Мне сказали, что после прибытия полиции к телу никто не прикасался.— Судебный медик к тому моменту уже приехал?— Нет.— Предпочтительнее, чтобы криминалист осмотрел место преступления до прибытия медика?— Да. Полный осмотр тела невозможно произвести, не передвигая его. После того как тело передвинуто, никаких выводов из его положения, разумеется, сделать уже нельзя.— Но в случае с рассматриваемым делом вам было известно, что тело уже передвинула бегунья, которая его обнаружила.— Да, было.— Удалось ли вам, несмотря на это, прийти к каким-либо заключениям на основании положения тела и окружающей обстановки, когда вы его увидели?— Да, удалось. Было очевидно, что нападение произошло на вершине склона у пешеходной дорожки и что после этого тело скатилось по склону. Об этом свидетельствовал кровавый след, тянущийся вниз к месту обнаружения тела.— Это и есть те самые мазки крови, о которых мы вчера слышали?— Да. Когда я прибыла на место преступления, тело было перевернуто лицом вверх, и я могла видеть, что футболка убитого пропитана свежей на вид кровью.— Какое значение вы придали, если придали какое-либо вообще, большому количеству крови на теле убитого?— В то время — никакого. По всей видимости, раны были глубокими и несовместимыми с жизнью, но это я знала еще до того, как появилась на месте преступления.— Но разве большое количество крови на месте преступления не свидетельствует об ожесточенной борьбе?— Не обязательно. Кровь циркулирует по нашему телу постоянно. Это гидравлическая система. Сердце без остановки перекачивает ее по кругу. Она протекает по кровеносной системе, по венам под давлением. Когда человека убивают, сердце перестает качать кровь, и после этого ее движение происходит под влиянием обычных законов физики. Так что большое количество крови, которое мы наблюдали на месте преступления, как на теле самого убитого, так и на земле под ним и вокруг него, могло просто вытечь из него под воздействием гравитации, в силу положения тела: ноги выше головы, лицом вниз. Поэтому кровь на теле могла объясняться посмертным кровотечением. На тот момент у меня не было возможности сказать по этому поводу ничего определенного.— Ну ладно, и что вы делали потом?— Я осмотрела место преступления более внимательно и обнаружила некоторое количество брызг крови на вершине склона, там, где, по всей видимости, и случилось нападение. Их там было не очень много.— Позвольте мне прервать вас. Существует ли в числе разделов судебной медицины дисциплина, которая занималась бы анализом брызг крови?— Да, существует. Она так и называется «Анализ брызг крови» и позволяет получить полезную информацию.— Удалось ли вам получить какую-либо полезную информацию при помощи изучения брызг крови в рассматриваемом деле?— Да. Как я говорила, в месте нападения имелось небольшое количество очень мелких капель крови, меньше дюйма размером, и из их размера можно было сделать однозначный вывод, что они падали на землю более-менее вертикально, равномерно разбрызгиваясь по всем направлениям. Такие брызги называются брызгами от низкоскоростных воздействий или иногда еще «пассивным кровотечением».— Вчера сторона защиты инициировала дискуссию о том, можно ли ожидать, что после подобного нападения кровь обнаружится на теле нападавшего или на его одежде. Основываясь на картине брызг крови, которую вы увидели, можете ли вы высказать какие-либо соображения по этому вопросу? — уточнил Лоджудис.— Да. На нападавшем не обязательно будет кровь. Возвращаясь к кровеносной системе, которая перекачивает кровь по телу: необходимо помнить, что, как только кровь покидает тело, она в то же мгновение начинает подчиняться тем же самым обычным физическим законам, что и все остальное. Да, если повреждена артерия, то, в зависимости от места на теле, можно ожидать, что кровь будет бить струей. Это называется артериальным кровотечением. Более-менее то же самое относится и к вене. Но если речь идет о капилляре, то кровь будет просто капать. Я не обнаружила на месте преступления никаких следов крови, которая вытекала бы из раны с силой. В таком случае она падала бы на землю под углом и разбрызгивалась неравномерно, вот так. — Она провела по собственному предплечью кулаком, демонстрируя, каким образом капли крови распределились бы по поверхности при попадании на землю. — Возможно также, что нападавший в момент нанесения удара находился у жертвы за спиной, благодаря чему оказался в стороне от траектории разбрызгивания крови. И разумеется, возможно еще, что преступник переоделся после нападения. То есть, несмотря на большое количество крови на месте убийства, никоим образом нельзя автоматически сделать вывод, что нападавший обязательно будет покрыт кровью.— Вы слышали когда-нибудь выражение «отсутствие доказательств не равно доказательству отсутствия»?— Возражение. Наводящий вопрос.— Пусть спрашивает. Вы можете ответить.— Да.— И что оно означает?— Оно означает, что, если нет никаких улик, которые доказывали бы факт присутствия какого-либо лица в определенное время в определенном месте, из этого еще не следует, что его там не было. Возможно, будет понятнее, если я переформулирую это таким образом: человек может присутствовать при преступлении и не оставить при этом никаких улик.Допрос Раковски растянулся на довольно долгое время. В тактике Лоджудиса ее показания играли ключевую роль, и он не торопился. Криминалист подробно рассказала о том, что вся кровь, обнаруженная на месте преступления, принадлежала исключительно убитому. В непосредственной близости от тела не было найдено никаких вещественных доказательств, которые могли бы принадлежать какому-либо иному лицу, — ни отпечатков пальцев, ни следов обуви, ни волосков или частиц кожи, ни крови или каких-либо других органических веществ, — за исключением лишь того одного-единственного злополучного отпечатка пальца.— Где именно находился отпечаток пальца?— На убитом была незастегнутая толстовка на молнии. С изнаночной стороны толстовки, примерно здесь, — она указала на подкладку своего жакета слева в том месте, где часто бывает расположен внутренний карман, — был вшит пластиковый ярлычок с названием фирмы-производителя. Отпечаток был найден на этом ярлычке.— Влияет ли поверхность, на которой обнаруживается отпечаток пальца, на его ценность?— Ну, на некоторых поверхностях отпечатки получаются более четкими. Это была плоская поверхность. Она была пропитана кровью, практически как штемпельная подушечка, и отпечаток пальца получился очень четкий.— Значит, отпечаток был отчетливый?— Да.— И после того как вы изучили этот отпечаток пальца, кому, вы установили, он принадлежит?— Обвиняемому, Джейкобу Барберу.Джонатан поднялся и с выражением полного равнодушия произнес:— Мы со своей стороны готовы засвидетельствовать, что это отпечаток пальца моего подзащитного.— Не возражаю, — произнес судья и, обернувшись к присяжным, пояснил: — Засвидетельствование означает, что сторона защиты признает, что какой-то факт является истинным, не требуя от стороны обвинения доказать это. Обе стороны соглашаются с истинностью этого факта, следовательно, вы можете считать его истинным и доказанным. Мистер Лоджудис, давайте дальше.— Какое значение вы придали, если придали, тому факту, что отпечаток пальца был в собственной крови убитого?— Совершенно очевидно, что кровь должна была сначала оказаться на ярлыке, чтобы палец обвиняемого мог к ней прижаться. Так что значение этого факта таково, что отпечаток был оставлен там уже после того, как началось нападение. Ну или, по крайней мере, после того, как убитый получил хотя бы один удар ножом, но при этом достаточно вскоре после нападения, поскольку кровь на ярлыке еще не успела высохнуть, потому что на высохшей крови палец не отпечатался бы таким образом, если отпечатался бы вообще. Так что этот отпечаток был оставлен там либо в ходе нападения, либо в ближайшее время после него.— Каков размер временного интервала, о котором идет речь? За сколько времени кровь на ярлыке высохла бы настолько, чтобы след пальца не смог на ней отпечататься?— Это определяется множеством факторов. Но точно не более пятнадцати минут.— А вероятно, и еще меньше?— Невозможно сказать.Умница, Карен. Не глотай наживку.Единственная перепалка возникла, когда Лоджудис попытался признать вещественным доказательством и приобщить к делу нож, изогнутый и зазубренный «Спайдерко Сивилиан», — в своем рассказе-фантазии про убийство Рифкина Джейкоб упоминал именно его. Джонатан яростно возражал против того, чтобы этот нож демонстрировали присяжным, поскольку не было никаких доказательств того, что у Джейкоба когда-либо имелся такой нож. Нож Джейкоба я выбросил задолго до того, как полицейские обыскали его комнату, но при виде этого ножа я похолодел. Он был очень похож на тот самый нож. Я не отважился оглянуться на Лори, поэтому могу лишь повторить то, что она сказала мне позднее: «Я помертвела, когда его увидела». Судья Френч в итоге все-таки не позволил Лоджудису приобщить этот нож к делу. Его вид, сказал он, был «взрывоопасным», учитывая то, что никаких реальных оснований связывать нож с Джейкобом у обвинения не было. Таким образом, судья Френч давал понять, что не собирается позволять Лоджудису размахивать в зале суда смертоносного вида ножом с целью превратить присяжных в толпу разъяренных линчевателей — до тех пор, пока обвинение не предъявит суду свидетеля, который сможет подтвердить, что у Джейкоба был такой нож. Зато он позволил эксперту высказаться относительно этого ножа в общих словах.— Раны убитого могли быть нанесены таким ножом?— Да. Мы сопоставили размер и форму лезвия с характером ран и пришли к выводу, что они могли быть нанесены таким ножом. Полотнище этого ножа изогнуто и имеет зазубренное лезвие, что соотносится с рваными краями раны. Этот нож сконструирован для того, чтобы полосовать им противника, как в ножевой драке. Нож, предназначенный для аккуратной нарезки, обычно имеет ровный и очень острый режущий край, как у скальпеля.— Значит, убийца мог использовать нож именно такого рода?— Возражение.— Отклоняется.— Мог, да.— На основании угла ран и дизайна ножа вы можете определить, каким образом убийца мог нанести смертельные раны, каким движением он мог это сделать?— Основываясь на том факте, что раны нанесены практически под прямым углом, то есть в горизонтальной плоскости, можно утверждать, что нападавший, скорее всего, стоял прямо перед убитым, был с ним примерно одного роста и все три удара нанес прямым движением, держа руку более-менее ровно.— Не могли бы вы продемонстрировать нам это движение?— Возражение.— Отклоняется.Раковски поднялась и трижды выкинула вперед правую руку, после чего опустилась обратно на свое место.В течение последующих нескольких секунд Лоджудис ничего не говорил. В зале было так тихо, что я услышал, что кто-то позади меня протяжно выдохнул: «ффууух».На перекрестном допросе Джонатан был сама галантность. Он не стал нападать на Раковски напрямую. Она явно знала толк в своем деле и играла по правилам, и терзать ее нам никакой выгоды не было. Вместо этого он сосредоточился на уликах и на том, насколько они были хлипкими.— Обвинитель упомянул фразу «Отсутствие доказательств не равно доказательству отсутствия». Помните это?— Да.— Но разве не справедливо и то, что отсутствие доказательств есть отсутствие доказательств?— Верно.Джонатан с иронической усмешкой обернулся к присяжным:— В таком случае мы имеем дело с практически полным отсутствием доказательств, верно? Были ли на месте преступления обнаружены следы крови, указывающие на моего подзащитного?— Нет.— Генетические улики? ДНК?— Нет.— Волоски?— Нет.— Частицы кожи?— Нет.— Что-либо еще, что позволяло бы связать моего подзащитного с местом преступления, помимо того одного-единственного отпечатка пальца?— Нет.— Отпечатки рук? Других пальцев? Следы обуви? Ничего из перечисленного?— Совершенно верно.— Да уж! Вот это я и называю отсутствием доказательств!Присяжные засмеялись. Мы с Джейкобом тоже, скорее от облегчения, нежели от чего-нибудь другого. Лоджудис вскочил, чтобы заявить возражение, которое было принято, но это уже не имело значения.— Что же касается того одного-единственного отпечатка пальца, который был обнаружен, отпечатка Джейкоба на толстовке убитого. Верно ли, что у отпечатков пальцев с точки зрения использования их в качестве улик имеется один существенный недостаток: невозможность определить, когда именно они были оставлены?— Это верно, но в данном случае мы можем сделать вывод о том, что кровь на ярлыке еще не успела высохнуть к тому моменту, когда обвиняемый прикоснулся к нему.— Да, непросохшая кровь. Именно. Могу я задать вам гипотетический вопрос, миз Раковски? Допустим — гипотетически, — мой подзащитный Джейкоб наткнулся на убитого, своего товарища по школе, лежащего на земле в парке, по пути на занятия. Допустим, опять же в рамках нашего гипотетического предположения, это произошло всего через несколько минут после нападения. И наконец, допустим, что он схватил убитого за толстовку в попытке помочь ему или убедиться, что с ним все в порядке. Разве в такой сценарий не вписывается отпечаток пальца именно в том месте, где вы его обнаружили?— Вписывается.— И наконец, что касается ножа, о котором мы слышали ранее, этого — как же он называется? — «Спайдерко Сивилиан»? Разве не верно, что существует множество ножей, которыми возможно нанести подобные раны?— Да. Полагаю, это так.— Потому что все свои выводы вы можете сделать, исключительно основываясь на характеристиках этих ран, их размере и форме, глубине проникновения и так далее, верно?— Да.— И следовательно, все, что вам известно, — это то, что у орудия убийства было зазубренное лезвие и полотнище определенного размера, верно?— Да.— Вы предпринимали какие-либо попытки установить, какое количество ножей могут соответствовать этому описанию?— Нет. Меня попросили только определить, могли ли раны быть нанесены данной конкретной моделью ножа. Других ножей для сравнения мне предоставлено не было.— Что ж, это многое объясняет, верно?— Возражение.— Принимается.— Следователи не предпринимали попыток установить, какими еще моделями ножей могли быть нанесены раны?— Нет, про другие модели меня не спрашивали.— А у вас самой есть какие-то мысли по этому поводу? Хотя бы приблизительно. Сколько еще моделей ножей могли оставить рану примерно двух дюймов в ширину и трех-четырех дюймов в глубину?— Я не знаю. С моей стороны это было бы домысливанием.— Тысяча? Ну же, их должно быть как минимум столько.— Не могу сказать. Их действительно много. Не забывайте, маленький нож способен оставить отверстие большего размера, чем само лезвие, поскольку нападающий может воспользоваться им, чтобы расширить рану. Скальпель сам по себе имеет небольшие размеры, однако же, как мы все понимаем, разрез при помощи его можно сделать очень большой. Так что когда мы говорим о размере раны в сравнении с лезвием, речь идет о максимальном размере лезвия, верхней его границе, поскольку лезвие, очевидно, не может быть больше, чем оставленное им отверстие, по крайней мере, если мы говорим о проникающем ранении, как в данном случае. В рамках этого предельного значения по размеру раны самому по себе невозможно судить точно, насколько большим был нож. Так что я не могу ответить на ваш вопрос.Джонатан вскинул голову. Он не намерен был сдаваться.— Пятьсот?— Я не знаю.— Сотня?— Возможно.— Ага, возможно. Значит, наши шансы — один из ста?— Возражение.— Принимается.— Почему следователей так интересовал данный конкретный нож, миз Раковски? Именно «Спайдерко Сивилиан»? Почему они попросили вас сравнить с ранами эту модель?— Потому что в материалах дела было упомянуто, что обвиняемый написал…— Если верить Дереку Ю.— Верно. И тот же самый свидетель, по всей видимости, видел у обвиняемого похожий нож.— Снова Дерек Ю?— Полагаю, да.— Значит, единственное связующее звено между этим ножом и Джейкобом — это один запутавшийся парнишка, Дерек Ю?Раковски ничего не ответила. Слишком быстро Лоджудис заявил возражение. Впрочем, ее слова все равно ничего бы не изменили.— У меня все, ваша честь.Глава 33Отец О'ЛириУ меня было ощущение, что дело начинает попахивать жареным, но я по-прежнему не терял оптимизма. Лоджудис надеялся, что ему повезет вытянуть козырную карту и собрать выигрышную комбинацию из имеющихся у него на руках двойки, тройки, пятерки и шестерки. По правде говоря, у него просто не было выбора. Карты ему достались паршивые. Ни одного туза, ни одной улики настолько убедительной, чтобы присяжные почувствовали себя обязанными вынести обвинительный вердикт. Последней его надеждой стала группа свидетелей, отобранных из числа школьных товарищей Джейка. Только я очень сильно сомневался, что кому-то из учеников школы Маккормака удастся вызвать сильное доверие у присяжных.У Джейкоба был примерно такой же настрой, что и у меня, и мы с ним веселились как в старые добрые времена, высмеивая тактику Лоджудиса и убеждая самих себя в том, что каждая карта, которую он выкладывает, — это очередная жалкая двойка или тройка. Особенно нам нравилось вспоминать пассаж Джонатана про «отсутствие доказательств» и выволочку, которую Лоджудис схлопотал от судьи за то, что упомянул «ген убийцы». Я не хочу сказать, что Джейкоб не был напуган до чертиков. Еще как был. Мы все были напуганы. Просто тревожность в случае моего сына приняла форму такого вот побивания себя кулаками в грудь. И в моем случае тоже. Я был настроен воинственно, адреналин с тестостероном били через край. Я казался себе двигателем, работающим на холостом ходу на повышенных оборотах. Маячившая возможность обвинительного вердикта как ощущение надвигающейся непоправимой катастрофы обостряла все чувства.Лори же была настроена куда более пессимистически. Она считала, что при отсутствии однозначности присяжные будут чувствовать себя обязанными вынести обвинительный вердикт. Они не станут рисковать. Упекут на всякий случай малолетнего монстра за решетку до конца его дней, чтобы обезопасить от него остальных невинных детишек, да и дело с концом. И потом, нельзя же допустить, чтобы за убийство Бена Рифкина ничья голова не полетела с плеч. А как же торжество правосудия? А если эта самая голова по стечению обстоятельств будет принадлежать Джейкобу — ну что ж, они готовы на это пойти. В пессимизме жены я смутно улавливал нотки чего-то более грозного, но не отваживался углубляться в эту тему. Есть вещи, которые лучше не трогать. Вещи, которые ни одну мать нельзя вынуждать произносить вслух о своем сыне, даже если она сама в них убеждена.Поэтому в тот вечер мы объявили перемирие и волевым решением прекратили бесконечные пережевывания результатов судебно-медицинской экспертизы, которые услышали сегодня из уст Карен Раковски. Больше никаких разговоров о нюансах брызг крови и углах вхождения ножа и прочих тому подобных вещах. Вместо этого мы сидели на диване и в довольном молчании смотрели телевизор. Когда около десяти часов Лори отправилась наверх в спальню, у меня шевельнулась слабая мысль, а не присоединиться ли к ней. Когда-то я именно так бы и поступил. Мое либидо повлекло бы меня вверх по лестнице, точно дог на поводке. Но это осталось в прошлом. Интерес Лори к сексу бесповоротно угас, а я слабо себе представлял, чтобы мне удалось уснуть рядом с ней, да и вообще уснуть. И потом, кто-то должен был выключить телевизор и вовремя загнать Джейкоба в кровать, а не то он просидел бы до двух часов ночи.В одиннадцать с минутами — как раз только началось шоу Джона Стюарта — Джейк произнес:— О, опять он здесь.— Кто?— Тот тип с сигаретой.Я сквозь штору выглянул из окна гостиной.На противоположной стороне улицы стоял «линкольн-таун-кар». Он был самым что ни на есть наглым образом припаркован прямо через дорогу от нашего дома, под фонарем. Окошко со стороны водителя было слегка опущено, чтобы он мог стряхивать пепел с кончика своей сигареты на мостовую.— Может, позвонить в полицию? — спросил Джейкоб.— Не надо. Сам со всем разберусь.Я пошел к стенному шкафу в прихожей и отыскал бейсбольную биту. Она лежала там многие годы, заваленная зонтиками и сапогами, с тех самых пор, как Джейкоб перестал играть в детской бейсбольной лиге. Бита была красная алюминиевая, рассчитанная на детскую руку.— Пап, тебе не кажется, что это не очень хорошая идея?— Это фантастическая идея, поверь мне.Сейчас я готов признать, что идея и в самом деле была не очень. Я вполне отдавал себе отчет в том, что своими действиями могу серьезно подмочить в глазах общественности образ нашей семьи, и Джейкоба в том числе. Наверное, в моем смутном представлении это выглядело как то, что я просто хорошенько припугну этого типа, не причиняя ему при этом никакого серьезного вреда. Главное, у меня было такое чувство, что я способен пробежать через стену, и мне очень хотелось сделать наконец хоть что-нибудь. Честно говоря, и сам точно не знаю, насколько далеко готов был зайти. Впрочем, выяснить это мне так и не представилось возможности.Не успел я выйти из дому, как между нами промчалась полицейская патрульная машина без опознавательных знаков — черный «интерсептор». Казалось, она вынырнула из ниоткуда, озаряя своими голубыми мигалками темную улицу. Машина виртуозно припарковалась под углом к тротуару перед носом «линкольна», заблокировав тому путь к бегству.Оттуда выскочил Пол Даффи, в штатском, если не считать форменной полицейской ветровки и жетона на поясе. Он посмотрел на меня — кажется, к тому моменту я, к счастью, уже успел опустить биту, хотя, наверное, все равно выглядел по-идиотски — и вскинул брови.— Иди-ка ты в дом, вояка.Я не сдвинулся с места. Настолько ошарашен, а мои чувства к Полу Даффи к тому моменту были настолько смешанными, что все равно не смог бы его послушаться.Даффи двинулся мимо меня к «линкольну».Водительское окно с электрическим жужжанием опустилось, и незнакомец осведомился:— Что-то не так?— Ваши права и свидетельство о регистрации на машину, пожалуйста.— Что я сделал?— Ваши права и свидетельство о регистрации на машину, пожалуйста.— Я имею полное право сидеть в своей машине, разве нет?— Сэр, вы отказываетесь предъявлять документы?— Ничего я не отказываюсь. Я просто хочу знать, с чего вы ко мне прицепились. Я спокойно сижу в своей машине в общественном месте и никого не трогаю.Впрочем, дальше препираться водитель не стал. Сунув сигарету в рот, он наклонился, чтобы вытащить бумажник из заднего кармана брюк. Когда Даффи взял его права и сел с ними обратно в свою машину, незнакомец взглянул на меня из-под козырька своей кепки и поинтересовался:— Как дела, приятель?Я ничего не ответил.— С семьей все в порядке?Я все так же продолжал молча таращиться на него.— Хорошо, когда есть семья.Я молчал, и субъект с театральной невозмутимостью затянулся сигаретой.Из машины появился Даффи и протянул ему права и свидетельство:— Это вы стояли тут позавчера вечером?— Нет, сэр. Мне об этом ничего не известно.— Мистер О'Лири, поезжайте дальше. Доброй ночи. Не надо тут стоять.— Это общественное место, разве нет?— Не для вас.— Как скажете, офицер. — Он вновь наклонился вперед и закряхтел, возвращая бумажник на свое место в задний карман. — Прошу прощения. Какой-то я в последнее время медлительный. Старею. Что ж, все там будем, верно? — О'Лири ухмыльнулся сначала Даффи, потом мне. — Хорошего вам вечера, джентльмены. — Он перекинул через плечо ремень безопасности и с преувеличенным тщанием его защелкнул. — Безопасность превыше всего! Офицер, боюсь, вам придется передвинуть вашу машину. Вы перегораживаете мне выезд.Даффи уселся в свой автомобиль и слегка сдал назад.— Мистер Барбер, спокойной ночи, — произнес субъект и неторопливо поехал прочь.Даффи подошел ко мне и остановился рядом.— Ты не расскажешь мне, что все это значит?— Думаю, нам лучше поговорить.— Хочешь зайти в дом?— Послушай, Энди, ясно, что тебе сейчас не очень хочется видеть меня в своем доме и вообще видеть где бы то ни было. Я все понимаю. Мы можем поговорить прямо здесь.— Нет, все в порядке. Заходи.— Я лучше…— Дафф, я же сказал, все в порядке.Он нахмурился:— Лори уже легла?— Что, боишься с ней встретиться?— Да.— А со мной нет?— Если честно, от такой перспективы я тоже не в восторге.— Ладно, не переживай. Думаю, она уже спит.— Не возражаешь, если я это заберу?Я протянул ему биту.— Ты в самом деле собирался пустить ее в ход?— Я имею право хранить молчание.— Думаю, сейчас как раз самый подходящий момент им воспользоваться.Он бросил биту на сиденье своей машины и следом за мной вошел в дом.На верхней ступеньке лестницы, скрестив руки на груди, стояла Лори, во фланелевых пижамных штанах и футболке. Она не произнесла ни слова.— Привет, Лори, — поздоровался Даффи.Она все так же молча развернулась и ушла в спальню.— Привет, Джейкоб.— Привет, — отозвался Джейк, которому воспитание и привычка не позволяли демонстрировать ни гнев, ни оскорбленную гордость.В кухне я спросил у него, что он делал рядом с моим домом.— Мне позвонил твой адвокат. Сказал, что не нашел никакой поддержки ни в Ньютоне, ни в Кембридже.— И он позвонил тебе. Я думал, ты теперь работаешь в отделе по связам с общественностью.— Ну да. Решил, что это будет моим персональным проектом.Я кивнул. Не знаю, какие чувства испытывал в тот момент к Полу Даффи. Наверное, понимал, что, давая показания против Джейкоба, он поступал так, как должен был поступить. Я не мог считать его своим врагом. Но и друзьями тоже нам с ним больше не бывать. Если бы мой сын загремел за решетку без права досрочного освобождения, это случилось бы по милости Даффи, и мы оба это знали. Как говорить обо всем этом откровенно, ни один из нас не понимал, поэтому мы обходили этот вопрос молчанием. Это самое лучшее в мужской дружбе: почти любую неловкую тему можно игнорировать по взаимному согласию, и даже когда подлинная близость невообразима, можно продолжать идти параллельными курсами.— Ну и кто он такой?— Его зовут Джеймс О'Лири. Прозвище Отец О'Лири. Сорок третьего года рождения, так что ему сейчас шестьдесят четыре.— Скорее уж, Дед О'Лири.— С ним, вообще-то, шутки плохи. Он старый гангстер. Его послужной список начинается пятьдесят лет назад и читается как справочник по юридической практике. Оружие, наркотики, насилие. Федералы взяли его по обвинению в рэкете и участии в организованной преступности вместе с кучей других ребят еще в восьмидесятые, но ему тогда удалось отмазаться. Мне сказали, он тогда был громилой. Костоломом. Сейчас для таких дел слишком стар.— И чем же он теперь занимается?— Он — решала. Оказывает платные услуги, но так, по мелочи, ничего серьезного. Решает проблемы. Любого характера — должок выбить, неплательщиков из квартиры выселить, заставить кого надо молчать, все такое.— Отец О'Лири. Интересно, чем ему насолил Джейкоб?— Ничем, я более чем уверен. Вопрос в том, кто ему заплатил и за что.— И?Даффи пожал плечами:— Понятия не имею. Видимо, кто-то, у кого есть зуб на Джейкоба. А это в настоящий момент довольно большое количество народу: кто угодно из тех, кто знал Бена Рифкина. Кто угодно, кого каким-то образом задевает это дело. Да вообще кто угодно, кто смотрит телевизор.— Чудесно. И что мне делать, если я снова его замечу?— Перейти улицу. А потом звонить мне.— И ты поднимешь по тревоге весь отдел связей с общественностью?— Я подниму по тревоге восемьдесят вторую воздушно-десантную дивизию, если потребуется.Я улыбнулся.— У меня еще остались друзья, — заверил он меня.— Тебя возьмут обратно в ОПБП?— Как фишка ляжет. Посмотрим, позволит ли им Распутин, когда станет окружным прокурором.— Чтобы баллотироваться, ему нужна как минимум еще одна громкая победа.— Да, и это еще один момент. Не видать ее ему как своих ушей.— В самом деле?— Да. Я тут решил немножко заняться на досуге твоим другом Патцем.— Потому что тебя на перекрестном допросе этим мурыжили?— Поэтому и еще потому, что вспомнил, как ты спрашивал про Патца и Лоджудиса и про то, не пересекались ли они где-то в прошлом. Почему Лоджудис так не хотел рассматривать его в качестве подозреваемого?— И как?— Ну, может, это просто совпадение, но они действительно пересекались. Лоджудис вел его дело, когда работал в отделе по расследованию дел о жестоком обращении с детьми. Это было изнасилование. Лоджудис переквалифицировал его в развратные действия и оформил как добровольную явку с повинной.— И что?— Возможно, что и ничего. Возможно, пострадавший решил забрать заявление или по какой-то причине не готов был проходить через всю процедуру, и Лоджудис пошел ему навстречу. А может, он слил не то дело, а Патц потом съехал с катушек и совершил убийство. На предвыборный плакат такое не поместишь. — Он пожал плечами. — У меня нет доступа к следственным архивам. Это все, что я смог выяснить, не привлекая к себе лишнего внимания. Да, это немного, но это уже кое-что.— Спасибо тебе.— Так что мы еще посмотрим, — пробормотал он. — И не важно, правда это или нет, так ведь? Можно ведь просто упомянуть что-то подобное в суде, навести немного шороху, ну, сам понимаешь, что я имею в виду.— Да уж, я понимаю, что ты имеешь в виду, Перри Мейсон[62].— А если Лоджудис все проглотит, это будет приятный бонус, правда?Я улыбнулся:— Угу.— Энди, знаешь, мне очень жаль.— Знаю.— Иногда я ненавижу свою работу.Мы некоторое время стояли молча, глядя друг на друга.— Ладно, — произнес он наконец, — не буду мешать тебе спать. Завтра ответственный день. Хочешь, я еще немного покараулю тут на тот случай, если твой дружок вернется?— Не надо. Спасибо тебе. Все будет в порядке, обещаю.— Ну ладно. Тогда еще увидимся.Минут через двадцать, перед тем как укладываться в кровать, я приподнял штору и выглянул на улицу. Черная патрульная машина по-прежнему стояла под окнами, как я и предполагал.Глава 34У Джейкоба сносит крышуСуд, день шестой.Когда на следующее утро слушания возобновились, я увидел Отца О'Лири среди зрителей на задних рядах в зале суда.Лори, с потухшим и изможденным лицом, в одиночестве сидела на своем посту в первом ряду.Лоджудис, окрыленный показаниями череды свидетелей-специалистов, прохаживался туда-сюда молодцеватой походкой. Забавно, что во время заседания, несмотря на то что звезда — это свидетель, свободно передвигаться по залу может только юрист, который задает вопросы. Хорошие юристы обычно не злоупотребляют этим правом, поскольку хотят, чтобы присяжные не отвлекались от свидетеля. Но Лоджудис, похоже, никак не мог найти, куда бы ему приткнуться. Он беспрестанно переходил от места свидетеля к столу обвинения, по пути останавливался то там, то сям, прежде чем наконец устроился за кафедрой. Подозреваю, его нервировала перспектива целый день выслушивать показания гражданских свидетелей, товарищей Джейкоба по школе, и он был полон решимости не дать этим дилетантам порушить всю его тщательно выстроенную тактику, как это случилось с несколькими последними.На свидетельском месте был Дерек Ю. Дерек, который тысячу раз ел на нашей кухне. Который смотрел футбол по нашему телевизору, валяясь на нашем диване и кроша чипсы на наш ковер. Дерек, который скакал по нашей гостиной, играя вместе с Джейкобом в «Геймкуб» и «Вии»[63]. Дерек, который часами блаженно мотал головой, возможно даже под кайфом, в такт басам, несшимся из его айпада, в то время как Джейкоб рядом с ним был занят ровно тем же самым. Музыка орала в их наушниках так громко, что слышно было даже нам, — казалось, мы получили возможность подслушать их мысли. Теперь, глядя на этого самого Дерека на свидетельском месте, я с радостью освежевал бы его живьем вместе с его нечесаными патлами самопального рок-музыканта и сонным лицом записного бездельника, благодаря которому моему сыну грозило провести остаток жизни за решеткой. По случаю суда на Дереке был спортивный твидовый пиджак, который висел на его тщедушных плечах мешком. Воротник рубашки был ему слишком велик. Затянутый галстуком, он сборил и топорщился, производя впечатление удавки, накинутой на тощую шею.— Дерек, как давно ты знаком с обвиняемым?— С детского сада, наверное.— Вы с ним вместе ходили в начальную школу?— Да.— Что это была за школа?— Мэйсон-Райс в Ньютоне.— И с тех самых пор вы дружите?— Да.— Вы с ним лучшие друзья?— Наверное. Иногда.— Вы бывали друг у друга в гостях?— Угу.— Гуляли вместе после школы и в выходные?— Угу.— Вы учились с ним в одном классе?— В некоторые годы.— Когда был последний раз?— В прошлом году мы были в разных. В этом Джейк вообще не ходит в школу. Кажется, его учат на дому. Получается, что в позапрошлом.— Но даже когда вы не попадали в один класс, вы оставались близкими друзьями?— Ну да.— Так сколько лет вы с обвиняемым дружите?— Восемь.— Восемь. А сколько сейчас тебе лет?— Мне сейчас пятнадцать.— Верно ли утверждение, что на момент убийства Бена Рифкина, двенадцатого апреля две тысячи седьмого года, Джейкоб Барбер был твоим лучшим другом?Голос Дерека прозвучал совсем тихо. Эта мысль то ли расстроила, то ли смутила его.— Да.— Понятно. Итак, давай вернемся к утру двенадцатого апреля две тысячи седьмого года. Ты помнишь, где ты находился в то утро?— В школе.— Сколько примерно было времени, когда ты пришел в школу?— Восемь тридцать.— Каким способом ты в тот день добирался до школы?— Шел пешком.— Твой путь пролегал через парк Колд-Спринг?— Нет, я живу в другой стороне.— Ясно. Когда ты пришел в школу, куда ты отправился?— Я оставил вещи в шкафчике, а потом пошел в класс на утреннее собрание.— А с обвиняемым вы в прошлом году были в разных классах, верно?— Да.— В то утро ты видел его до собрания?— Да, я столкнулся с ним у шкафчиков.— Что он делал?— Убирал вещи в свой шкафчик.— Ты заметил в его внешности что-нибудь необычное?— Нет.— А в его одежде?— Нет.— А на руке у него ничего не было?— На ней было большое пятно. Похожее на кровь.— Опиши это пятно.— Ну, такое красное пятно размером с четвертак.— Ты спросил его, что это за пятно?— Да. Я сказал: «Чувак, что это у тебя с рукой?» А он такой: «Да ничего страшного. Просто царапина».— Ты не видел, как обвиняемый пытался избавиться от крови?— Уже потом, не в тот момент.— Он не отрицал, что это кровь?— Нет.— Хорошо, и что случилось потом?— Я пошел на собрание.— В тот год Бен Рифкин был с тобой в одном классе?— Да.— Но в то утро на собрании он не появился.— Нет.— Это не показалось тебе странным?— Нет. Я не помню даже, обратил вообще на это внимание или нет. Наверное, я решил бы, что он просто заболел.— И что произошло на собрании?— Ничего. Все было как обычно: перекличка, потом сделали какие-то объявления, затем пошли на урок.— Что у тебя было в тот день первым уроком?— Английский.— Ты на него пошел?— Да.— Обвиняемый был с тобой в одной группе по английскому?— Да.— Ты видел его в классе в то утро?— Да.— Вы с ним разговаривали?— Мы просто сказали друг другу «привет».— В поведении обвиняемого или в том, что он говорил, не было ничего необычного?— Да нет, не было.— Он не казался расстроенным?— Нет.— В его внешности не было ничего необычного?— Нет.— Ни крови на одежде, ничего такого?— Возражение.— Принимается.— Опиши, пожалуйста, как выглядел обвиняемый, когда ты увидел его на уроке английского в то утро.— Кажется, он был одет как обычно: джинсы, кроссовки, все такое. Крови на его одежде не было, если вы это имеете в виду.— А на руках?— То пятно исчезло.— Он вымыл руки?— Наверное.— На его руках не было каких-либо царапин или порезов, откуда могла идти кровь?— Я ничего такого не помню. Да я и не присматривался особо. Тогда это не имело никакого значения.— Хорошо, и что было дальше?— Прошло минут пятнадцать от урока английского, потом объявили, что в школе вводится режим чрезвычайного положения.— Что означает режим чрезвычайного положения?— Это значит, что все должны разойтись по своим классам, там проводят перекличку, после этого все двери запирают — и никто не может выйти из школы.— Ты знаешь, в какой ситуации в школе объявляют режим чрезвычайного положения?— Когда есть какая-то опасность.— Что ты подумал, когда услышал объявление про режим чрезвычайного положения?— Я подумал про «Колумбайн».— Ты решил, что кто-то пронес в школу оружие?— Да.— У тебя были какие-то соображения относительно того, кто это мог быть?— Нет.— Ты испугался?— Ну да, разумеется. Все испугались.— Ты помнишь, как отреагировал обвиняемый, когда директор объявил режим чрезвычайного положения?— Он промолчал и просто ухмыльнулся. Времени особо не было. Мы услышали объявление, и все побежали.— Обвиняемый не казался взволнованным или испуганным?— Нет.— В тот момент кому-то было известно, из-за чего объявлено чрезвычайное положение?— Нет.— Кто-то связал это с отсутствием Бена Рифкина?— Нет. Ну, то есть потом нам сказали, но не в самом начале.— Что было дальше?— Мы оставались в своих классах с запертыми дверями. Затем по громкой связи объявили, что нам ничего не угрожает, что никакого оружия в школе нет, поэтому учителя открыли двери, и мы просто сидели в классе. Это было как учебная тревога или что-то в этом духе.— У вас в школе уже были до этого учебные тревоги?— Да.— Что было дальше?— Мы сидели в классе. Нам велели достать учебники и делать домашнее задание или что-нибудь еще. Потом объявили, что уроки отменяются, и где-то около одиннадцати часов мы разошлись по домам.— Ни тебя, ни кого-либо из твоих товарищей по школе никто не допрашивал?— В тот день — нет.— Школу, шкафчики или кого-либо из учеников никто не обыскивал?— Я ничего такого не видел.— Итак, когда школу открыли и вам наконец позволили выйти из класса, что ты увидел?— Перед школой столпилась куча родителей, которые приехали забрать своих детей. Все родители подошли к школе.— Когда ты в следующий раз увидел обвиняемого?— Ну, вроде бы мы с ним наутро переписывались.— Ты имеешь в виду, что вы обменивались текстовыми сообщениями на сотовых телефонах?— Ну да.— О чем вы разговаривали?— Ну, тогда уже все были в курсе, что Бена убили. Но мы не знали точно, что случилось и как. Поэтому мы просто спрашивали друг друга: «Ты ничего не слышал? Что ты слышал? Что происходит?»— И что тебе ответил обвиняемый?— Ну, я спросил у него что-то вроде: «Чувак, ты же, кажется, как раз этой дорогой ходишь в школу? Ты ничего не видел?» И Джейк написал, что нет.— Он написал, что ничего не видел?— Ну да.— Он не сказал, что наткнулся на Бена, лежащего на земле, и попытался привести его в чувство или убедиться, что с ним все в порядке?— Нет.— Что еще он тебе написал?— Ну, мы с ним еще немного поприкалывались, потому что Бен какое-то время доставал Джейкоба. Ну и мы с ним такие «ну, сбылись твои мечты» и «как жаль, он ведь был такой милый», ну и все в таком духе. Я понимаю, что сейчас это звучит ужасно, но мы просто прикалывались.— Ты говоришь, что Бен Рифкин доставал Джейкоба. Опиши, пожалуйста, что ты имеешь в виду. Что конкретно происходило между этими двумя?— Бен, он… ну, он просто был в другой компании. Он был… не хочу говорить про него ничего плохого после того, что случилось, и вообще — но он не слишком красиво вел себя по отношению к Джейку и ко мне, да и ко всем из нашей компании.— Кто еще входит в вашу компанию?— Ну, нас там было трое: Джейк и еще один мальчик, Дилан.— И что у вас была за компания? Какая репутация у вас была в школе?— Мы ботаны.Дерек произнес это без смущения и без горечи. Его это никак не задевало. Он просто констатировал факт.— А Бен? Каким был он?— Я не знаю. Он был красивый.— Он был красивый?Дерек залился краской:— Я не знаю. Просто он был в другой компании.— Вы дружили с Беном Рифкином?— Нет. Ну, то есть я его знал на уровне «привет-пока», но мы не были друзьями.— К тебе он никогда не цеплялся?— Не знаю. Ну, может, он называл меня педиком или как-то еще в этом духе. Я не назвал бы это травлей или чем-то таким. Ну, обозвал тебя кто-то педиком, подумаешь, большое дело.— Бен обзывал других ребят?— Да.— Как, например?— Ну, не знаю, педиками, ботанами, шлюхами, мразями, лузерами, еще как-то. Он был просто такой, он так разговаривал.— Со всеми?— Нет, не со всеми. Только с теми, кто ему не нравился. С теми, кого он не считал крутыми.— Джейкоб был крутой?Застенчивая улыбка.— Нет. Никто из нас не был.— Бену нравился Джейкоб?— Нет. Точно нет.— Почему?— Просто не нравился.— Без причины? Между ними была какая-то вражда? Из-за чего-то определенного?— Нет. Просто Бен не считал Джейка крутым. И никого из нас тоже. Он говорил нам всем гадости.— Но Джейкобу доставалось от него сильнее, чем тебе или Дилану?— Да.— Почему?— Думаю, он видел, что Джейка это задевает. Ну, то есть я уже сказал, по мне, если кто-то зовет тебя педиком или ботаном или еще кем-то, что ты можешь с этим сделать? Я просто не реагировал, а Джейк каждый раз выходил из себя. Вот Бен и продолжал это делать.— Делать что?— Называть его всякими обидными словами.— Какими обидными словами?— В основном «педиком». Ну и всякими другими, еще хуже.— Какими именно? Расскажи нам. Ты можешь произнести их вслух.— Ну, в основном это были намеки про то, что Джейк гей. Он спрашивал Джейка, делал ли он всякие разные вещи. Он все время это повторял.— Что именно?Дерек сделал глубокий вдох:— Я не уверен, что стоит говорить здесь такие слова.— Все в порядке. Давай.— Он спрашивал, например: «А ты когда-нибудь сосал у кого-нибудь?» Не хочу произносить это вслух. Ну, в общем, и все прочее в таком же роде. И никак не унимался.— В школе кто-нибудь считал, что Джейкоб на самом деле гей?— Возражение.— Отклоняется.— Нет. Ну, то есть я так не думаю. И вообще, никого это не волновало. Меня лично не волновало. — Он устремил взгляд на Джейкоба. — И сейчас тоже не волнует.— Джейкоб когда-либо говорил тебе что-либо о том, что он гей?— Он говорил, что не гей.— В каком контексте? Почему он решил это тебе сказать?— Ну, я советовал ему просто не обращать на Бена внимания. Ну, например: «Послушай, Джейк, ты же на самом деле не гей, так что не все ли тебе равно?» Ну вот, тогда он и сказал, что не гей и что дело вовсе не в том, гей он или нет, а в том, что Бен до Джейка докапывается, ну, то есть доводит его, и сколько еще все это будет продолжаться, пока кто-нибудь не положит этому конец? Он просто понимал, что это неправильно, но никто ничего не делал для того, чтобы это прекратить.— Значит, Джейкоба это расстраивало?— Да.— Он считал, что его травят?— Его в самом деле травили.— А ты когда-нибудь пытался вмешаться и попытаться помешать Бену травить твоего друга?— Нет.— Почему?— Потому что это ни к чему бы не привело. Бен меня не послушал бы. Это так не работает.— Была ли травля только словесной? Или доходило и до физического насилия?— Иногда Бен толкал его или задевал на ходу, например, плечом. А иногда отбирал у Джейка что-нибудь, например вытаскивал у него из рюкзака какую-нибудь вещь, или его обед, или еще что-нибудь.— Но обвиняемый довольно крупный мальчик. Как все эти нападки могли сойти Бену с рук?— Ну, Бен тоже был немаленький, и вдобавок он был крепче. И друзей у него тоже было больше. Наверное, мы все — ну, в смысле, Джейк, Дилан и я — знали, что не особо кому-то интересны. Ну, то есть не знаю, как это сказать. Это трудно объяснить. Но если бы дело дошло до настоящей стычки с Беном, мы превратились бы в пустое место.— Ты имеешь в виду, в социальном смысле.— Ну да. И что бы мы тогда стали делать, если бы в школе с нами никто не общался бы?— С другими ребятами Бен тоже так себя вел или только с Джейкобом?— Только с Джейкобом.— У тебя есть какие-то соображения почему?— Он знал, что у Джейка сносит от этого крышу.— Ты видел, как у него сносит крышу?— Да все это видели.— И часто у Джейкоба сносило крышу?— Из-за Бена? Разумеется.— А из-за других вещей тоже?— Ну да, немного.— Расскажи нам о характере Джейкоба.— Возражение.— Отклоняется.— Продолжай, Дерек, расскажи нам о характере обвиняемого.— Ну, он очень сильно расстраивался из-за разных вещей. Зацикливался на них и никак не мог успокоиться. Накручивал себя до предела и потом взрывался из-за какой-нибудь мелочи. После этого ему каждый раз было стыдно и неловко, потому что такая реакция всегда казалась вроде как неадекватной. На самом деле она была не на то, из-за чего он взрывался.— А ты откуда все это знаешь?— Потому что он сам мне говорил.— Джейкоб когда-нибудь срывался на тебя?— Нет.— А из-за чего-нибудь другого в твоем присутствии?— Да, иногда он вел себя немного как псих.— Возражение.— Принимается. Присяжные не будут учитывать последний комментарий.— Дерек, опиши, пожалуйста, какой-нибудь один случай, когда обвиняемый срывался в твоем присутствии?— Возражение. Это не имеет отношения к делу.— Принимается.— Дерек, расскажи, пожалуйста, суду, что произошло, когда обвиняемый нашел бездомную собаку?— Возражение. Это не имеет отношения к делу.— Принимается. Переходите к следующему вопросу, мистер Лоджудис.Лоджудис в задумчивости пощипал губу. Потом перевернул страницу своего желтого блокнота. Страницу с вопросами, которые решил пока не задавать. Точно птица, выпорхнувшая из гнезда, он вновь принялся нервозно расхаживать по залу туда-сюда, задавая вопрос за вопросом, пока наконец не вернулся обратно на свое место за кафедрой рядом с ложей присяжных.— По какой-то причине в дни, последовавшие за убийством Бена Рифкина, ты забеспокоился относительно роли в нем твоего друга Джейкоба?— Возражение.— Отклоняется.— Можешь ответить, Дерек.— Да.— Было ли что-то еще, помимо его взрывного характера, что заставило тебя подозревать Джейкоба?— Да. У него был нож. Такой, вроде армейского. У него было очень-очень острое лезвие с такими… зубцами. Это был очень страшный нож.— Ты видел этот нож собственными глазами?— Да. Джейк его мне показывал. Он даже как-то раз приносил его в школу.— Зачем он приносил его в школу?— Возражение.— Принимается.— Он показывал тебе его в тот раз, когда приносил в школу?— Да, показывал.— Он не сказал, зачем показал его тебе?— Нет.— Он не говорил тебе, зачем ему вообще понадобился нож?— Думаю, он просто считал, что это круто.— И как ты отреагировал, когда увидел нож?— Я ему сказал: «Вау, чувак, это круто».— И тебя это не обеспокоило?— Нет.— И не насторожило?— Тогда нет.— Когда в тот день Джейкоб показал тебе нож, это было в присутствии Бена Рифкина?— Нет. Никто не знал, что у Джейка есть нож. В том-то и дело. Он просто носил его с собой. Ему нравилось, что у него есть секрет.— Где он носил нож?— В рюкзаке или в кармане.— Он когда-нибудь показывал его кому-либо еще или угрожал им кому-либо?— Нет.— Хорошо, значит, Джейкоб купил нож. Было ли что-то еще, что заставило тебя заподозрить своего друга Джейкоба в первые дни после убийства Бена Рифкина?— Ну, как я уже говорил, в самом начале никто не знал, что случилось. Потом стало известно, что Бена убили ножом в парке Колд-Спринг, и тогда я понял.— Что именно ты понял?— Понял, что… ну, в смысле, у меня возникло такое чувство, что это, наверное, сделал он.— Возражение.— Принимается. Присяжные не будут учитывать последний ответ.— Каким образом ты понял, что Джейкоб…— Возражение.— Принимается. Мистер Лоджудис, давайте дальше.Лоджудис поджал губы и перегруппировался:— Джейкоб когда-нибудь упоминал о сайте под названием «Потрошильня»?— Да.— Расскажи, пожалуйста, присяжным, что представляет собой эта «Потрошильня»?— Это что-то вроде порносайта, только на нем нет ничего, кроме рассказов, и писать их и публиковать их там может кто угодно.— О какого рода рассказах идет речь?— Думаю, это что-то вроде садомазо. Я точно не знаю. Ну, про секс и насилие.— Джейкоб часто говорил об этом сайте?— Ну да. Думаю, он ему нравился. Он часто туда заходил.— А ты туда заходил?Дерек смущенно залился краской:— Нет. Мне такие вещи не нравятся.— Тебя не волновало, что Джейкоб туда ходит?— Нет. Это его дело.— Джейкоб когда-либо показывал тебе опубликованный на этом сайте рассказ, в котором описывалось убийство Бена Рифкина?— Да.— Когда Джейкоб показал тебе этот рассказ?— Думаю, где-то в конце апреля.— После убийства?— Да, несколько дней спустя.— И что он тебе сказал?— Что написал один рассказ и вывесил на этом форуме.— В смысле, опубликовал его в Интернете, чтобы его могли прочитать другие люди?— Ну да.— А ты читал этот рассказ?— Да.— А каким образом ты его нашел?— Джейкоб кинул мне ссылку.— Как именно? По электронной почте? Через «Фейсбук»?— Через «Фейсбук»? Нет! Там ее все бы увидели. Кажется, он прислал мне ссылку на этот рассказ по электронной почте. Так что я пошел на тот сайт и прочитал его.— И что ты подумал об этом рассказе, когда впервые его прочитал?— Не знаю. Мне показалось не совсем нормальным, что он его написал, но вообще рассказ был интересный. Джейкоб всегда хорошо писал.— Он писал и другие такие рассказы?— Нет, не совсем такие. Они были скорее про…— Возражение.— Принимается. Следующий вопрос.Лоджудис извлек отпечатанный на лазерном принтере документ, лист бумаги, с обеих сторон густо испещренный текстом. Он положил его на стол перед Дереком:— Это тот рассказ, который, по утверждению обвиняемого, он написал?— Да.— В этой распечатке текст приведен в точности в том самом виде, в каком ты прочитал его в тот день?— Ну да, наверное.— Ходатайствую о приобщении документа к делу.— Документ приобщен к делу под номером… Мэри?— Двадцать шесть.— Под номером двадцать шесть.— Почему ты уверен, что именно обвиняемый его написал?— А зачем он стал бы говорить это, если бы это была неправда?— Почему этот рассказ вызвал у тебя беспокойство относительно роли Джейкоба в убийстве Рифкина?— Ну, это было вроде как точное описание, в самых мельчайших подробностях. Он описал нож, три удара в грудь, все целиком и полностью. Даже персонаж, парень, которого зарезали, — в рассказе Джейк называет его Брентом Маллисом, но это определенно Бен Рифкин. Его узнал бы любой, кто был знаком с Беном. Это была не выдумка. И это было очевидно.— Вы с друзьями иногда обмениваетесь сообщениями на «Фейсбуке»?— Ну да.— И три дня спустя после того, как Бен Рифкин был убит, пятнадцатого апреля две тысячи седьмого года, ты опубликовал на «Фейсбуке» сообщение, в котором говорилось: «Джейк, все знают, что это сделал ты. У тебя есть нож, я сам видел».— Да.— Зачем ты опубликовал это сообщение?— Я просто не хотел быть единственным человеком, которому было известно про нож. Ну, то есть я не хотел знать про это в одиночку.— После того как ты опубликовал на «Фейсбуке» сообщение, в котором обвинил своего друга в убийстве, он ответил на него?— Я не прямо его обвинил. Я просто хотел это высказать.— Обвиняемый каким-то образом тебе ответил?— Я не очень понимаю, что именно вы имеете в виду. В смысле, он тоже написал пост на «Фейсбуке», но не совсем в ответ на мой.— Ну, он когда-либо отрицал, что убил Бена Рифкина?— Нет.— После того как ты опубликовал свое обвинение на «Фейсбуке», где его могла увидеть вся ваша параллель?— Я его не публиковал. Я просто написал это на «Фейсбуке».— Он когда-либо опровергал это обвинение?— Нет.— Ты когда-либо обвинял его в убийстве открыто, в лицо?— Нет.— До того как ты прочитал этот рассказ на «Потрошильне», ты сообщал о своих подозрениях относительно Джейкоба полиции?— Нет.— Почему?— Потому что я не был до конца уверен. И потом, это дело вел папа Джейкоба.— И что ты подумал, когда узнал, что это дело ведет папа Джейкоба?— Возражение, — с отвращением в голосе произнес Джонатан.— Принимается.— Дерек, самый последний вопрос. Ты ведь поделился этой информацией с полицией по собственному почину? Никто тебя не принуждал?— Совершенно верно.— Ты понял, что должен выдать своего лучшего друга?— Ну да.— Вопросов больше не имею.Джонатан поднялся со своего места. Казалось, его ничуть не обеспокоило все то, что он только что услышал. И я был уверен, что на перекрестном допросе он будет вести себя по-джентльменски. Но в зале суда произошла явственная перемена. Атмосфера казалась наэлектризованной. Такое ощущение, что мы все что-то для себя решили. Это читалось в лицах присяжных и судьи Френча, это слышалось в гробовом молчании толпы зрителей: Джейкоб не выйдет из зала суда, во всяком случае точно не через главную дверь. Возбуждение подпитывалось облегчением — все сомнения относительно того, сделал это Джейкоб или нет и сойдет ли это ему с рук, наконец-то были развеяны — и прямо-таки осязаемой жажды отмщения. Теперь оставались лишь детали, формальности, так сказать, подчистка концов. Даже мой приятель Эрни, пристав, настороженно поглядывал на Джейкоба, видимо оценивая, как тот отреагирует, когда на него наденут наручники. Но Джонатан словно бы и не замечал этой перемены в атмосфере. Он подошел к кафедре и, водрузив на переносицу свои узенькие очочки, которые висели на цепочке у него на шее, принялся методично разбирать показания Дерека по косточкам:— Все эти вещи, о которых ты нам тут рассказал, они беспокоили тебя, но не настолько, чтобы разорвать вашу дружбу с Джейкобом?— Ну да.— Напротив, вы продолжали дружить и в дни, и даже недели, последовавшие за убийством, так?— Да.— Правда ли, что ты даже приходил к Джейкобу домой уже после убийства?— Да.— Значит, справедливо будет сказать, что в то время ты был не так уж и твердо уверен в том, что Джейкоб действительно убийца?— Да, это так.— Потому что ты не стал бы продолжать дружить с убийцей, разумеется?— Наверное, нет.— Даже после того, как ты написал то сообщение на «Фейсбуке», в котором ты обвинил Джейкоба в убийстве, ты все еще продолжал оставаться его другом? Ты все еще поддерживал с ним контакт, все еще общался с ним?— Да.— Ты когда-нибудь боялся Джейкоба?— Нет.— Правда ли то, что это твои родители сказали тебе, что ты не должен больше дружить с Джейкобом, а сам ты никогда не принимал решения порвать с ним?— Вроде как.Джонатан дал задний ход, почувствовав, что Дерек начинает отвечать уклончиво, и перешел к другой теме:— Ты сказал, что в день убийства видел Джейкоба перед уроками, а потом уже на уроке английского языка, в самом начале занятий.— Да.— Но при этом ты не заметил в его внешности никаких следов возможной борьбы?— Нет.— Кровь?— Только то маленькое пятнышко на руке.— Царапины, порванная одежда, что-то еще в этом роде? Следы грязи?— Нет.— То есть, когда ты в то утро смотрел на Джейкоба на уроке английского языка, тебе ни разу не пришло в голову, что по дороге в школу он мог оказаться причастен к чему-то необычному?— Нет.— Когда ты позднее пришел к заключению, что Джейкоб, возможно, совершил убийство, ты принимал это во внимание? Что после кровавой ножевой схватки со смертельным исходом Джейкоб каким-то образом появился в школе без единой капли крови на нем, даже без единой царапины? Дерек, ты думал об этом?— Вроде как.— Вроде как?— Да.— Ты сказал, что Бен Рифкин был крупнее, чем Джейкоб, крупнее и крепче.— Да.— И все равно Джейкоб вышел из этой борьбы без единой царапины?Дерек ничего не ответил.— Далее, ты упомянул, что Джейкоб ухмыльнулся, когда в школе объявили чрезвычайное положение. А другие ребята ухмылялись? Разве для человека не естественно ухмыляться в ситуации возбуждения, когда нервничаешь?— Возможно.— Просто у некоторых людей бывает такая реакция.— Наверное.— А теперь поговорим о ноже, который ты видел у Джейкоба. Для ясности: тебе не известно, был ли это именно тот нож, при помощи которого было совершено убийство?— Нет.— И Джейкоб никогда не говорил тебе ничего о том, что он намерен пустить этот нож в ход против Бена Рифкина из-за того, что тот его травил?— Намерен? Нет, он такого не говорил.— И когда он показал тебе этот нож, у тебя не возникло мысли, что он планирует убить Бена Рифкина? Потому что, если бы такая мысль возникла, ты бы что-то предпринял по этому поводу, так ведь?— Наверное.— Значит, насколько тебе известно, у Джейкоба никогда не было плана убить Бена Рифкина?— Плана? Нет, не было.— И он не говорил о том, когда или каким образом собирается убить Бена Рифкина?— Нет.— А потом, уже после, он просто прислал тебе тот рассказ?— Угу.— Ты сказал, он отправил тебе ссылку по электронной почте?— Да.— Ты сохранил то письмо?— Нет.— Почему?— Это было бы неразумно. Ну, то есть для Джейка… с точки зрения Джейка.— Значит, ты удалил то письмо, потому что хотел защитить его?— Наверное.— Скажи, пожалуйста, из всех подробностей, которые имелись в том рассказе, там было для тебя что-то новое, что-то, чего ты уже не знал бы из Интернета, из новостей или от других ребят?— Да нет.— Нож, парк, три колотые раны на груди — к тому времени все это было уже хорошо известно, так ведь?— Да.— Выходит, это не очень похоже на признание, верно?— Я не знаю.— А в том письме он говорил, что написал этот рассказ? Или что просто нашел его на форуме?— Я не помню точно, что именно было в том письме. Кажется, что-то вроде «чувак, зацени» или что-то в таком духе.— Но ты уверен, что Джейкоб говорил тебе, что написал этот рассказ, а не просто прочитал его?— Почти точно уверен.— Почти точно уверен?— Почти точно уверен, да.Джонатан еще некоторое время продолжал в том же духе, делая что возможно, методично подтачивая и подтачивая показания Дерека Ю в попытке отыграть хоть какие-то очки. Бог знает что обо всем этом думали присяжные. Могу лишь сказать, что полдюжины присяжных, которые как бешеные делали пометки во время того, как Дерек давал показания, теперь отложили ручки. Некоторые даже больше не смотрели на него; они разглядывали собственные колени. Возможно, Джонатан по итогам этого дня и вышел победителем, и они решили целиком и полностью сбросить со счетов показания Дерека. Но мне так не казалось. Наоборот, похоже, я все это время обманывался, и впервые с начала суда в моем сознании забрезжила реальная перспектива того, что Джейкоб отправится за решетку.Глава 35АргентинаВсю дорогу из суда домой я был мрачен, и мое уныние передалось и Джейкобу с Лори. С самого начала я старался держаться ради них. Думаю, они упали духом, увидев, что я потерял надежду. Я, конечно, пытался притворяться. Говорил все полагающиеся случаю вещи о том, что не стоит слишком радоваться в хороший день и слишком огорчаться в плохой. Убеждал их, что доказательства стороны обвинения всегда выглядят серьезней, нежели оказываются на поверку, в контексте общей картины дела. Уверял, что решение присяжных невозможно предугадать и не стоит приписывать каждому крохотному их жесту чрезмерное значение. Однако мой тон меня выдавал. Я считал, что в этот день мы, скорее всего, проиграли дело. Как минимум ущерб был настолько велик, что пора было переходить к настоящей защите. На этом этапе уже глупо было полагаться на тактику «обоснованных сомнений»: рассказ, который Джейкоб написал про убийство, выглядел как признание, и как бы Джонатан ни старался, у него не вышло бы опровергнуть показания Дерека относительно того, что его написал Джейкоб. Обо всем этом я предпочел умолчать. От правды все равно не было бы никакого проку, поэтому я оставил ее при себе. Сказал им лишь, что «сегодня был не лучший день». Но и этого хватило.Отец О'Лири в тот вечер под окнами нашего дома не появился, равно как и кто-либо другой. Мы, Барберы, остались в полной изоляции. Даже если бы нас запустили в космос, наше одиночество не могло бы быть более полным. Заказали еду из китайского ресторана, как делали тысячу раз за последние несколько месяцев, потому что у «Чайна-Сити» есть доставка, а их курьер едва говорит по-английски, так что, открывая ему дверь, мы могли не испытывать неловкости. Практически в полном молчании разделавшись с бескостными ребрышками и курицей в кисло-сладком соусе, разбрелись по разным углам дома. Нас уже настолько тошнило от суда, что мы не могли говорить о нем, и в то же время он настолько занимал наши мысли, что ни о чем другом мы говорить тоже не могли. Мы были слишком подавлены, чтобы смотреть всякие глупости по телевизору, — внезапно наши жизни стали казаться нам пугающе короткими, чтобы тратить их на чепуху, — и слишком раздерганы для чтения книг.Часов около десяти я зашел в комнату Джейкоба, чтобы посмотреть, как он там. Он лежал на кровати, глядя в потолок.— Джейкоб, у тебя все в порядке?— Не очень.Я подошел к нему и присел на край кровати. Джейк слегка подвинулся, чтобы дать мне место, но он так вырос, что нам двоим на этой кровати было никак не уместиться. А ведь в младенчестве он спал у меня на груди. Тогда он был размером с буханку хлеба.Джейк перевернулся на бок и подпер голову рукой.— Папа, можно спросить у тебя кое-что? Если бы ты понял, что дело начинает принимать скверный оборот, ну, в смысле, ничего хорошего мне не светит, ты сказал бы мне?— А что?— Ничего, просто ответь: ты сказал бы мне?— Думаю, да.— Потому что, наверное, глупо было бы… ну, в общем, если бы я сбежал, что случилось бы с вами с мамой?— Мы потеряли бы все наши деньги.— У вас забрали бы дом?— В итоге — да. Мы оформили его в качестве залога, когда тебя выпускали.Он задумался.— Это всего лишь дом, — сказал я ему. — Я не стал бы по нему скучать. Ты важнее.— Ну да, и все-таки. Где бы вы тогда жили?— Ты об этом тут размышлял, когда я к тебе зашел?— И об этом тоже.В дверном проеме показалась Лори. Она скрестила руки на груди и прислонилась к косяку.— И куда бы ты поехал? — поинтересовался я.— В Буэнос-Айрес.— В Буэнос-Айрес? Почему именно туда?— Просто мне кажется, что это прикольное место.— Это кто так сказал?— Я читал про него статью в «Таймс». Это южноамериканский Париж.— Гм. Не знал, что в Южной Америке есть свой Париж.— Он же в Южной Америке, я правильно помню?— Да, в Аргентине. Тебе стоило бы немного больше о нем разузнать, прежде чем сбега́ть туда.— А у них есть… как это называется?.. договор об укрывательстве беглых преступников или как-то так?— Договор о выдаче преступников? Не знаю. Возможно, это еще один вопрос, который стоило бы предварительно уточнить.— Ну да. Наверное.— А как бы ты заплатил за билет?— Вы бы заплатили.— А паспорт? Ты же свой сдал, ты забыл?— Я каким-нибудь образом получил бы новый.— Вот так взял бы и получил? Как?Лори подошла и, опустившись на пол рядом с кроватью, погладила его по голове:— Он нелегально перебрался бы через границу в Канаду и получил там канадский паспорт.— Гм. Вообще-то, я не уверен, что это так уж просто, но ладно, допустим. И чем бы ты стал заниматься в Буэнос-Айресе, который, как мы помним, находится в Аргентине?— Он танцевал бы там танго, — произнесла Лори.Глаза у нее были влажные.— Джейкоб, ты умеешь танцевать танго?— Не очень.— Он говорит, не очень.— Вообще-то, если честно, совсем не умею. — Джейк засмеялся.— Ну, думаю, ты мог бы брать в Буэнос-Айресе уроки танго.— В Буэнос-Айресе все умеют танцевать танго, — поддержала Лори.— Чтобы танцевать танго, нужна пара, тебе не кажется?Он застенчиво улыбнулся.— В Буэнос-Айресе полным-полно прекрасных девушек, которые умеют танцевать танго, — настаивала Лори. — Прекрасных и загадочных девушек. У Джейкоба будет выбор.— Это правда, папа? В Буэнос-Айресе много красивых девушек?— Так говорят.Он вновь улегся на спину и запустил пальцы в волосы.— Это звучит все соблазнительней и соблазнительней.— А что ты будешь делать, когда тебе надоест танцевать танго?— Пойду в школу, наверное.— За нее платить тоже буду я?— Разумеется.— А после школы?— Не знаю. Может, стану юристом, как ты.— А тебе не кажется, что разумней было бы залечь на дно? Ну, раз уж ты собрался вести жизнь беглого преступника?Вместо него ответила Лори:— Нет. Про него все забудут, и он проживет долгую счастливую, замечательную жизнь в Аргентине с прекрасной девушкой, которая умеет танцевать танго, и Джейкоб станет великим человеком. — Она приподнялась на коленях, чтобы заглянуть ему в лицо, продолжая гладить его по голове. — У них будут дети, и у их детей будут дети, и он принесет так много счастья такому количеству людей, что никто и никогда даже не поверит, что когда-то давным-давно в Америке люди говорили про него ужасные вещи.Джейкоб закрыл глаза:— Не знаю, хватит ли у меня сил пойти завтра в суд. Я просто больше не могу.— Знаю, Джейк. — Я положил ладонь ему на грудь. — Все уже почти закончилось.— Этого-то я и боюсь.— Кажется, я тоже уже больше не могу, — призналась Лори.— Скоро уже это закончится. Нужно просто продержаться еще немного. Честное слово.— Папа, ты же скажешь мне, правда? Как обещал. Если будет пора?..Он кивнул в сторону двери.Наверное, я мог бы выложить ему правду. «Джейк, ничего не выйдет. Бежать некуда». Но я сказал совсем другое:— Этого не случится. Мы победим.— Но если?— Если. Да, я обязательно тебе скажу. — Я взъерошил его волосы. — Давайте попробуем поспать.Лори поцеловала его в лоб, и я сделал то же самое.— Может, вы тоже приедете в Буэнос-Айрес? Поедем туда все вместе.— А еду из «Чайна-Сити» туда заказать можно?— Конечно, папа, — ухмыльнулся он. — Закажем авиадоставку.— Ну, тогда ладно. А то я уже было подумал, что ничего не выйдет. А теперь поспи. Завтра еще один важный день.— Надеюсь, что нет, — отозвался он.Уже в постели Лори пробормотала:— Когда мы говорили о Буэнос-Айресе, я чувствовала себя счастливой впервые за даже не знаю сколько времени. Не помню, когда я в последний раз улыбалась. — Но, видимо, уверенность покинула ее, потому что всего пару секунд спустя, лежа на боку ко мне лицом, она прошептала: — А что, если он уехал бы в Буэнос-Айрес и кого-нибудь бы там убил?— Лори, он не поедет в Буэнос-Айрес и никого там не убьет. И тут он тоже никого не убивал.— Я не очень в этом уверена.— Не говори так.Она отвернулась.— Лори?— Энди, а вдруг это мы ошибаемся? Вдруг его оправдают, а он потом, упаси бог, сделает это снова? Разве это не наша ответственность?— Лори, уже поздно, ты устала. Мы поговорим об этом как-нибудь в другой раз. А сейчас ты должна прекратить так думать. Ты сведешь себя с ума.— Нет. — Она посмотрела на меня с таким видом, как будто это я говорил ерунду. — Энди, мы должны быть честны друг с другом. Нам нужно об этом подумать.— Зачем? Суд еще не закончился. Ты слишком рано сдаешься.— Мы должны об этом подумать, потому что он наш сын. Ему нужна наша поддержка.— Лори, мы выполняем свой долг. Мы поддерживаем его, мы помогаем ему пройти через это испытание.— Это наш долг?— Да! Что нам еще остается?— А вдруг ему нужно что-то другое?— Какое — другое? О чем ты говоришь? Мы не можем ничего больше сделать. Мы и так делаем все, что в человеческих силах.— Энди, а если он окажется виновным?— Его оправдают.Ее прерывистый шепот стал горячим, настойчивым.— Я не имею в виду вердикт. Я имею в виду правду. А если он в самом деле виновен?— Он невиновен.— Энди, ты действительно так считаешь? Что он этого не делал? Не делал, и все? И у тебя нет совершенно никаких сомнений?Я ничего не ответил. У меня не хватало духу.— Энди, я абсолютно перестала тебя понимать. Пожалуйста, поговори со мной, скажи мне. Я больше не понимаю, что происходит у тебя внутри.— Ничего внутри меня не происходит, — отрезал я и внезапно сам в это поверил.— Энди, иногда мне хочется схватить тебя за грудки и вытрясти из тебя правду.— А, опять история с моим отцом?— Нет, дело не в этом. Я говорю о Джейкобе. Мне очень важно, чтобы ты был со мной честен, ради меня. Мне необходимо знать. Даже если тебе самому это не нужно, мне необходимо знать: как ты думаешь, Джейкоб виновен?— Я уверен, что ни один родитель никогда не должен думать так про своего ребенка.— Я не об этом спрашивала.— Лори, он мой сын.— Он наш сын. Мы несем за него ответственность.— Вот именно. Мы несем за него ответственность. Мы должны быть на его стороне.Я положил руку ей на голову, погладил ее по волосам.Она оттолкнула мою руку:— Нет! Энди, ты вообще понимаешь, что я тебе говорю? Если он виновен, значит мы с тобой тоже виновны. Так уж устроена жизнь. Мы причастны. Мы сделали его — ты и я. Мы создали его и привели в этот мир. И если он в самом деле убил — ты сможешь с этим жить? Ты сможешь жить с этой вероятностью?— Если потребуется — смогу.— В самом деле? Правда сможешь?— Да. Послушай, если он виновен, если мы проиграем дело, значит нам придется как-то с этим жить. Я имею в виду, что понимаю это. Мы все равно останемся его родителями. С этой должности нельзя уволиться.— Энди, ты совершенно невыносимый, бесчестный тип.— Почему?— Потому что мне нужно, чтобы ты сейчас был со мной, а ты где угодно, но только не со мной.— Я с тобой!— Нет. Ты пытаешься меня успокоить. И говоришь банальности. И я понятия не имею, что на самом деле происходит там, в твоей голове, за этими красивыми карими глазами. Я тебя не понимаю.Я со вздохом покачал головой:— Иногда я сам себя не понимаю. Я не знаю, что думаю. Я стараюсь вообще ничего не думать.— Энди, пожалуйста, ты не можешь ничего не думать. Загляни внутрь себя. Ты же его отец. Нельзя прятать голову в песок. Джейкоб виновен? Да или нет?Она наседала на меня, подталкивая к этому черному, затмевающему все ужасу, к идее Джейкоба Убийцы. Я лишь слегка соприкоснулся с ней, дотронулся до края ее одеяния — и не смог заставить себя пойти дальше. Опасность была слишком велика.— Не знаю, — буркнул я.— Значит, ты этого не исключаешь.— Я не знаю.— Но ты считаешь, что это возможно.— Я же сказал, что не знаю.Лори пристально посмотрела на меня, вглядываясь в мое лицо, в мои глаза в поисках чего-то, чему она могла бы доверять, чего-то железобетонного. Я попытался ради нее натянуть мину решимости, чтобы она отыскала в моем выражении то, в чем нуждалась, — ободрение, любовь, близость, не знаю уж, что именно. Но правда? Уверенность? Ни того ни другого у меня не было. Этого я ей дать не мог.Пару часов спустя, примерно около часу ночи, где-то в отдалении послышался вой сирены. Это было необычно; в нашем тихом пригороде полицейские и пожарные, как правило, их не использовали. Только мигалки. Сирена выла секунд пять, не больше, потом захлебнулась, точно залитый огнем пожар, и лишь в ночной тишине еще какое-то время слышались отголоски. Лори рядом со мной даже не шелохнулась, так и лежала, как уснула, спиной ко мне. Я подошел к окну и выглянул на улицу, но ничего не увидел. Лишь на следующее утро узнал, что это была за сирена и как, пока мы ни о чем не подозревали, все разом изменилось. Мы уже были в Аргентине.Глава 36Цирк с конямиТелефон зазвонил в половине шестого утра, мой сотовый, и я, за многие годы привыкший к экстренным звонкам в любое время дня и ночи, автоматически взял трубку. Даже ответил моим старым командным голосом: «Энди Барбер!» — чтобы убедить звонящего, что я на самом деле не спал и не важно, который сейчас час.Когда я повесил трубку, Лори спросила:— Кто звонил?— Джонатан.— Что стряслось?— Ничего.— А зачем он тогда звонил?Я почувствовал, как мое лицо расплывается в неудержимой улыбке и меня охватывает ощущение немыслимого, нереального счастья.— Энди?— Все кончилось!— В каком смысле все кончилось?— Он сознался.— Что? Кто сознался?— Патц.— Что?!— Джонатан выполнил то, что обещал на суде: отправил ему повестку. Патц получил повестку и этой ночью покончил с собой. Он оставил записку с полным признанием. Джонатан сообщил, они всю ночь провели у него в квартире. Принадлежность почерка подтвердили; записка настоящая. Патц признался.— Он признался? Просто взял и признался? Неужели такое возможно?— Это кажется чем-то нереальным, правда?— Как он покончил с собой?— Повесился.— О господи…— Джонатан говорит: он подаст ходатайство о прекращении дела, как только откроется суд.Лори прикрыла рот рукой. Она уже плакала. Мы обнялись, потом побежали в комнату Джейкоба, как будто было рождественское утро — или даже пасхальное, учитывая, что это чудо было скорее из разряда воскрешения, — и, растормошив его, бросились обнимать и сообщили невероятную новость.И все переменилось. За одну-единственную ночь все переменилось. Мы оделись в костюмы и принялись терпеливо ждать, когда пора уже будет ехать в суд. Успели посмотреть новости по телевизору и проверить наш местный бостонский интернет-сайт в поисках упоминаний о самоубийстве Патца, но нигде об этом не было ни слова, так что мы просто сидели молча, широко улыбаясь друг другу и ошеломленно качая головой.Это было лучше, чем оправдательный вердикт из уст присяжных. Оправдательный вердикт, повторяли мы, — это всего лишь невозможность доказать виновность. Тут же была доказана полная невиновность Джейкоба. Как будто весь этот кошмарный эпизод взяли и стерли. Я не верю ни в Бога, ни в чудеса, но это было самое настоящее чудо. Не могу никаким другим словом описать наши чувства. Казалось, нас спасло какое-то вмешательство свыше. Единственным, что слегка мешало нам радоваться, был факт, что мы не до конца верили во все происходящее и не хотели праздновать, пока дело не будет официально закрыто. В конце концов, с Лоджудиса станется продолжить упорно гнуть свою линию, несмотря на признание Патца.Однако Джонатану даже не пришлось подавать ходатайство о закрытии дела. Еще до того, как судья занял свое место, Лоджудис подал заявление об отказе от дальнейшего судебного преследования, в котором говорилось, что прокуратура снимает с Джейкоба все обвинения.Ровно в девять часов судья проследовал к своему месту с легкой улыбкой на губах. Он с помпой зачитал заявление и жестом попросил Джейка подняться.— Мистер Барбер, я вижу по вашему лицу и лицу вашего отца, что вы уже слышали новость. Так что позвольте мне первым произнести слова, которые, я уверен, вы все это время жаждали услышать: Джейкоб Барбер, вы свободный человек.По залу пронеслись одобрительные возгласы — одобрительные возгласы! — и мы с Джейкобом обнялись.Судья стукнул своим молотком, призывая к порядку, но сам он снисходительно улыбался. Когда в зале суда вновь воцарилась относительная тишина, Френч сделал знак секретарю, которая принялась монотонно зачитывать, — по всей видимости, лишь она одна не была рада такому исходу.— Суд штата Массачусетс, рассмотрев дело номер ноль восемь дробь сорок четыре ноль семь по обвинению Джейкоба Майкла Барбера в убийстве первой степени в свете вновь открывшихся обстоятельств, постановил удовлетворить заявление стороны обвинения об отказе от дальнейшего уголовного преследования и прекратить уголовное дело в отношении Джейкоба Майкла Барбера. Сумма залога может быть возвращена поручителю. Дело закрыто.«Дело закрыто». Эта суконная юридическая формулировка — пропуск для обвиняемого на свободу. Уходи и не возвращайся.Мэри проштемпелевала текст постановления, убрала его в папку и бросила ее в лоток для исходящих документов с таким бюрократически-деловитым видом, как будто до обеда ей нужно было расправиться еще с кучей таких же дел.И все осталось позади.Ну или почти позади. Мы принялись пробираться сквозь толпу репортеров, теперь рвавшихся поздравить нас и отснять свой видеоматериал, чтобы не опоздать с репортажами к утренним выпускам новостей, так что нам пришлось почти бежать по Торндайк-стрит к крытой парковке, где мы оставили нашу машину. Мы бежали и смеялись. Свободны!Наконец мы добрались до машины и принялись неловко топтаться перед ней, пытаясь найти нужные слова, чтобы поблагодарить Джонатана, который благородно отказывался принимать лавры, поскольку, заявил он, по правде говоря, никакой его заслуги в этом не было. Мы все равно его благодарили. Благодарили и снова благодарили. Я пожимал ему руку, а Лори обнимала.— Вы выиграли бы дело, — твердил я ему. — Я в этом уверен.В этой суматохе первым их приближение заметил Джейкоб.— Ой-ой-ой, — пробормотал он.Их было двое. Впереди шел Дэн Рифкин. На нем был бежевый плащ, очень модный, избыточно отделанный, изобилующий деталями в виде пуговиц, карманов и погон. Его кукольное лицо по-прежнему хранило застывшее выражение, так что понять, что он задумал, было невозможно. Быть может, извиниться перед нами?В нескольких шагах позади, засунув руки в карманы, за ним следовал Отец О'Лири, в своей неизменной кепке, низко надвинутой на лоб. В сравнении с Рифкином он казался настоящим великаном.Мы медленно обернулись к ним. Судя по всему, выглядели мы одинаково — озадаченные, но обрадованные тем, что этот человек, который, разумеется, теперь из нашего врага стал нашим другом, несмотря на всю ту боль, которую ему довелось пережить, великодушно пришел поприветствовать нас, вернувшихся обратно в его мир, в мир нормальных людей. Вот только выражение лица у него было странное. Ожесточенное.— Дэн? — произнесла Лори.Он ничего не ответил и вытащил из глубокого кармана плаща нож, самый обычный кухонный нож, в котором я немедленно узнал, каким бы абсурдным это ни показалось, классический вюстхофский нож для стейков, потому что у нас в хозяйстве имелся ровно такой же набор ножей. Впрочем, в полной мере задуматься о том, какой в высшей степени причудливой иронией судьбы было бы оказаться зарезанным таким ножом, я не успел, поскольку, прежде чем Дэну Рифкину удалось приблизиться к нам, Отец О'Лири ухватил его за локоть и приложил тыльной стороной ладони о капот нашей машины. Выпавший нож глухо звякнул о бетон парковки. После этого О'Лири заломил Рифкину руку за спину и легким движением — настолько легким, что, казалось, имеет дело не с живым человеком, а с манекеном, — уложил того лицом на капот.— Полегче, приятель, — бросил он Рифкину.Все это Отец О'Лири проделал с небрежной сноровкой профессионала. Вся сцена заняла не более пары секунд, и нам осталось лишь остолбенело таращиться на этих двоих.— Кто вы такой? — обрел наконец дар речи я.— Друг твоего отца. Он попросил меня приглядеть за тобой.— Мой отец? Откуда вы его знаете? Нет, стойте, не говорите. Я не хочу этого знать.— Что прикажешь сделать с этим малым?— Вы что?! Отпустите его сейчас же!Он подчинился.Рифкин выпрямился. В глазах у него стояли слезы. Он посмотрел на нас с беспомощным бессилием во взгляде — по всей видимости, Дэн по-прежнему был уверен, что это Джейкоб убил его сына, но ничего сделать не мог — и, шатаясь, побрел к выходу. Я не мог даже представить, что сейчас творилось у него в душе.Отец О'Лири подошел к Джейкобу и протянул ему руку.— Поздравляю, сынок. Это было что-то. Видал, какое лицо было у этого придурка, у прокурора? Блеск! — (Джейкоб с ошарашенным видом пожал ему руку.) — Цирк с конями, — продолжал веселиться Отец О'Лири. — Просто цирк с конями. А ты, значит, парнишка Билли Барбера?— Угу. — Я никогда в жизни не произносил этого с гордостью. Не уверен даже, что вообще когда-либо произносил эти слова вслух в присутствии других людей. Но это устанавливало некую связь между Отцом О'Лири и мной и, похоже, забавляло его, так что мы оба улыбнулись.— А ты, я смотрю, покрупнее его будешь. Таких дрищей, как он, на одного тебя двоих надо.Я не очень понимал, что ответить на этот комментарий, поэтому промолчал.— Ну, передавай своему старику привет, ладно? — сказал Отец О'Лири. — Эх, у меня нашлось бы что тебе про него порассказать.— Не надо. Очень вас прошу.Напоследок он повернулся к Джейкобу:— Что ж, сынок, у тебя сегодня счастливый день.С этими словами он снова засмеялся и, пританцовывая, зашагал прочь. Больше я Отца О'Лири ни разу не видел.

Часть IVКаким именно образом электрические сигналы и химические реакции, секунду за секундой возникающие в человеческом теле, преобразуются в мысль, мотивацию, побуждение — где заканчивается физический механизм человека и начинается дух, приводящий этот механизм в движение, его сознание, — вопрос не вполне научный по той простой причине, что мы не можем поставить эксперимент с целью зафиксировать, измерить инструментально или воспроизвести его. Факт остается фактом: мы не знаем хоть сколько-нибудь достоверно, почему люди поступают так, как поступают, и, вероятно, не узнаем этого никогда.ПОЛ ХЕЙТЦ. Нейрокриминология и ее неразрешимые противоречия. Американский журнал криминологии и вопросов общественного правопорядка, осень 2008 годаГлава 37Жизнь послеЖизнь продолжается, и, пожалуй, по правде говоря, даже слишком долго. Длинная жизнь тянется тридцать или даже тридцать пять тысяч дней, но по-настоящему имеют значение лишь несколько десятков из них, когда случается что-то действительно важное. Остальные же — подавляющее большинство, десятки тысяч дней, — ничем не примечательные, обыденные, даже однообразные. Мы скользим по ним и немедленно их забываем. Оглядываясь на прожитую жизнь, мы обычно не склонны думать об арифметике. Мы помним горстку Больших Дней, а остальные выбрасываем из памяти. Укладываем наши длинные бесформенные жизни в аккуратные маленькие истории, как здесь делаю я. Но большей частью жизнь состоит из мусора, из самых обычных, незапоминающихся дней, и «конец» никогда не конец.День, когда Джейкоба оправдали, был, разумеется, Большим Днем. Но следом за ним вновь один за другим потянулись маленькие дни.Мы не вернулись к «нормальной» жизни; мы, все трое, уже забыли, что такое нормальная жизнь. Во всяком случае, не питали никаких иллюзий относительно того, что когда-нибудь сможем к ней вернуться. За те дни и недели, которые последовали за освобождением Джейкоба, когда схлынула победная эйфория, наша жизнь все же вошла в какую-то устойчивую колею, пусть и довольно унылую. Мы почти никуда не выходили. Ни в коем случае не появлялись в ресторанах и любых других общественных местах, где на нас бы пялились во все глаза. Обязанность делать закупки теперь перешла ко мне, поскольку Лори не хотела рисковать вновь наткнуться в магазине на Рифкинов, и я приобрел обыкновение, идя между рядами в супермаркете, по-хозяйски мысленно прикидывать меню на неделю (в понедельник паста, во вторник курица, в среду гамбургеры…). Иногда мы выбирались в кино, обычно в будние дни, когда в кинотеатрах было меньше народу, но и тогда старались занять свои места уже после того, как в зале гас свет. В основном сидели дома. Часами торчали в Интернете, как завороженные, стеклянными глазами глядя в экран. Мы тренировались на беговой дорожке в подвале, вместо того чтобы пойти пробежаться на свежем воздухе. Оформили расширенную подписку на «Нетфликс», чтобы иметь возможность брать напрокат столько дивиди-дисков, сколько захотим. Сейчас, задним числом, подобное существование кажется беспросветным, но тогда наша жизнь казалась нам чудесной. Мы были свободны, ну или что-то вроде этого.А еще думали о том, чтобы переехать — увы, не в Буэнос-Айрес, но в более прозаические места, где мы могли бы начать все с чистого листа: во Флориду, в Калифорнию, в Вайоминг — в любые края, куда, в нашем представлении, люди отправлялись за новой жизнью. Одно время я был одержим маленьким городком Бисби в Аризоне, где, как мне сказали, можно было легко затеряться и никогда больше не найтись. Всегда оставалась и возможность совсем уехать из страны. Подобный вариант обладал в наших глазах определенной притягательностью. Мы вели обо всем этом нескончаемые дискуссии. Лори сомневалась, что нам удастся скрыться от известности, которую принес судебный процесс, как бы далеко мы ни уехали. И вообще, говорила она, в Бостоне — вся ее жизнь. Что же касается меня, я бы с радостью переехал куда-нибудь в другое место. Хотя бы потому, что никогда и нигде не чувствовал себя своим; мой дом был там, где была Лори. А она категорически не хотела никуда уезжать.Общественное мнение Ньютона по-прежнему оставалось непреклонно. Большинство наших соседей вынесли свой собственный вердикт: невиновен, но и не невинен. Может, Джейкоб и не убивал Бена Рифкина, но они услышали достаточно, чтобы испытывать в его отношении обеспокоенность. Его нож, его пугающие фантазии, его дурная наследственность. Кое-кому казалось подозрительным и внезапное прекращение уголовного дела. Присутствие Джейкоба в городе беспокоило и раздражало людей. Даже самые добрые предпочли бы оградить от Джейкоба своих детей. К чему рисковать? Пусть они и были на девяносто пять процентов уверены в его невиновности, но кто готов рискнуть ошибиться, когда ставки были так высоки? И кто готов рискнуть запятнать свою репутацию общением с ним? Виновный или невиновный, он оставался парией.Учитывая все это, мы не отважились отправить Джейкоба обратно в школу в Ньютоне. Когда после предъявления обвинения его тут же отстранили от занятий, город вынужден был в соответствии с законом за государственный счет предоставить ему надомного учителя, миссис Макгоуэн. Теперь мы решили платить ей из собственного кармана, чтобы она продолжала обучать его на дому. Миссис Макгоуэн была единственной, кто регулярно появлялся в нашем доме, единственной, кто видел, как мы на самом деле живем. Едва переступив порог, слегка тяжеловесная и безвкусно одетая, она принималась шнырять глазами по сторонам, и от ее взгляда не укрывалась ни гора грязного белья, ни немытая посуда в кухонной раковине, ни засаленные волосы Джейка. Должно быть, в ее глазах мы были немножко ненормальными. Однако же каждое утро она неизменно появлялась на пороге ровно в девять и, усевшись с Джейкобом за кухонный стол, проверяла у него уроки и распекала за несделанное домашнее задание.— Жалеть тебя никто не собирается, — без обиняков заявляла она ему.Лори тоже принимала самое активное участие в обучении Джейкоба. Я обнаружил, что она замечательная учительница — добрая и терпеливая. Никогда прежде не видел ее в деле, но теперь, глядя на то, как жена работает с сыном, думал: она просто обязана вернуться к преподаванию. Ей вообще не следовало его бросать.Неделя шла за неделей; Джейкоб был вполне доволен этой своей новой затворнической жизнью. Он был прирожденным отшельником. Утверждал, что не скучает по школе и своим друзьям. Возможно, для него было бы лучше, если бы мы с самого начала организовали ему домашнее обучение. Оно давало ему самую полезную часть школы, «контент» (по выражению Джейка), без кучи сложностей в виде девчонок, секса, спорта, задир, давления со стороны сверстников, бесконечного кучкования — сложностей в виде, собственно, других детей. В одиночестве Джейку было лучше. И после всего, через что ему пришлось пройти, кто мог бы его в этом винить? Когда мы обсуждали переезд, Джейкоб всегда горячее всех выступал за. И чем дальше, тем лучше. Бисби в Аризоне отлично бы ему подошел, считал он. В этом был весь Джейкоб — невозмутимый, хладнокровный, наполовину безмятежный, наполовину ничего не замечающий. Знаю, это прозвучит странно, но именно Джейкоб, для которого ставки в этом деле были наиболее высоки, ни разу не сломался, не заплакал, не потерял самообладания. Да, иногда он бывал сердитым или мрачным, замыкался в себе или начинал себя жалеть, как все дети, но ни разу не впал в истерику. Теперь, когда судебный процесс закончился, он снова стал все тем же уравновешенным ребенком. Несложно было догадаться, почему его школьные товарищи могли находить это странное хладнокровие слегка пугающим. Я лично считал его заслуживающим восхищения.Необходимости работать у меня не было, по крайней мере пока. Официально я все еще находился в оплачиваемом отпуске. Моя зарплата в полном объеме продолжала исправно поступать на банковский счет, как и все это время. Без сомнения, для Линн Канаван это было непростой задачкой. Она поставила не на ту лошадь. Теперь у нее не было никаких оснований уволить меня, поскольку я не совершил ничего предосудительного, но и восстановить меня в должности первого заместителя тоже не могла. В итоге ей придется предложить мне какую-нибудь должность, от которой я бы отказался, и тем бы все и закончилось. Но похоже, пока что Линн была готова платить мне зарплату в обмен на мое молчание, что казалось вполне сходной ценой. Впрочем, я бы в любом случае не стал открывать рот: слишком хорошо к Линн относился.А пока что у Канаван имелись дела поважнее. Ей нужно было решить, что делать с Лоджудисом, ее личным Распутиным, чье сокрушительное фиаско на профессиональном поприще поставило крест на его политических амбициях и вполне могло поставить крест и на ее собственных. Однако, опять-таки, Линн не могла уволить прокурора просто за то, что он проиграл дело, в противном случае кто захотел бы у нее работать? Я полагал, что Канаван в самое ближайшее время будет баллотироваться на пост генерального прокурора или даже губернатора, а всю эту кашу оставит расхлебывать своему преемнику на посту окружного прокурора. Сейчас ей нужно выждать. Возможно, Лоджудису еще удастся каким-то образом подлатать свою репутацию. Чего только в жизни не бывает.Вопросы собственной карьеры меня в данный момент занимали не слишком сильно. Разумеется, прокурором мне больше не бывать. Замучили бы насмешками. Наверное, я мог бы переквалифицироваться в юриста какого-нибудь другого профиля. Всегда оставалась возможность податься в адвокаты по уголовным делам — там связь с делом Джейкоба вполне могла бы даже стать чем-то вроде почетного знака: драма невинного мальчика, несправедливо обвиненного в преступлении, которого он не совершал, и у которого хватило мужества не сломаться и выстоять и все такое прочее. Но я был уже немного не в том возрасте, когда можно безболезненно переметнуться на другую сторону. Не уверен, что смог бы заставить себя защищать тех самых подонков, которых до того всю жизнь сажал за решетку. Так что я понятия не имел, какие еще варианты у меня оставались. Наверное, только продолжать болтаться в состоянии неопределенности, как и вся моя семья.Из нас троих суд тяжелее всех ударил по Лори. За последующие несколько недель она немного пришла в себя, но такой, какой была прежде, так и не стала. Она не набрала вес, который потеряла, и ее лицо по-прежнему выглядело изможденным. Такое впечатление, что за эти месяцы моя жена постарела на десять лет. Но самая разительная перемена произошла изнутри. За эти первые несколько недель после испытания, которое Джейкобу пришлось перенести, в Лори появилась какая-то холодная настороженность. Она словно в любой момент ждала удара. Для меня эта ее новая постоянная готовность держать оборону была совершенно понятной. Она была травмирована и отреагировала на травму ровно так, как люди всегда реагируют на подобные вещи. В результате изменился и расклад в нашей семье — не было больше мамы, пытающейся ласково растормошить нас с Джейкобом, вечных молчунов, заставить говорить о наших чувствах и делиться проблемами и вообще раскрывать перед ней душу. Она отстранилась от всего этого, по крайней мере на какое-то время. Словно наблюдала за нами с расстояния. И я едва ли мог ее в этом упрекнуть. Наконец столкнувшись с настоящими невзгодами, моя жена стала немного более похожей на меня, немного более ожесточенной. Жизненные невзгоды ожесточают нас всех. Ожесточат они и вас, когда вы с ними столкнетесь — а вы непременно столкнетесь.Глава 38Дилемма полицейскогоСеверная исправительная тюрьма,Сомерс, КоннектикутИ снова кабинка для посещений. Глухие белые стены, толстое стекло. Непрекращающийся фоновый шум: еле различимые голоса в соседних кабинках, приглушенные окрики и прочий тюремный шум где-то в отдалении, объявления по громкой связи.За стеклом появился Кровавый Билли; руки пристегнуты наручниками к цепи вокруг пояса, вторая цепь спускается вниз, к скованным лодыжкам. И все равно он вошел в помещение с видом деспотичного короля: подбородок вздернут, вызывающая ухмылка, волосы зачесаны надо лбом в высокий седой кок — смотрелось это на старике слегка безумно.Два конвоира подвели его к стулу, не прикасаясь к нему руками. Один отстегнул наручники от цепи на талии, пока другой при этом не спускал с него глаз, затем оба отступили и исчезли из поля моего зрения.Отец взял телефонную трубку и, сложив руки у подбородка, словно в молитве, произнес:— Малыш!В тоне его явственно звучало: «Какая приятная неожиданность!»— Зачем ты это сделал?— Что сделал?— Я о Патце.Его взгляд скользнул с моего лица на висящий на стене телефон и обратно, напоминая мне о том, что не стоит говорить лишнего по телефону, который прослушивается.— О чем ты, малыш? Я все это время был здесь. Ты, наверное, не расслышал: меня не то чтобы часто отсюда отпускают.Я развернул распечатку формы III, выписки из единой федеральной базы уголовных преступников. Она занимала несколько страниц. Я разгладил ее и прижал к стеклу первую страницу, чтобы он мог прочитать имя: «Джеймс Майкл О'Лири, он же Джимми, Джимми О, Отец О'Лири, дата рождения 18 февраля 1943 года».Он наклонился и внимательно посмотрел на документ:— Никогда в жизни о нем не слышал.— Не слышал? В самом деле?— Никогда о нем не слышал.— Он отбывал наказание вместе с тобой в этой самой тюрьме.— Здесь перебывала уйма народу.— Вы пробыли тут вместе шесть лет. Шесть лет!Он пожал плечами:— Я не любитель заводить знакомства. Это тюрьма, а не Йель. Может, у тебя фотокарточка найдется? — Он подмигнул. — Но я никогда не слышал об этом малом.— А вот он о тебе слышал.И снова пожатие плечами.— Обо мне много кто слышал. Я — легенда.— Он сказал, ты попросил его приглядеть за нами, за Джейкобом.— Брехня.— Защитить нас.— Брехня.— Ты послал кого-то защитить нас? Ты считаешь, мне нужна твоя помощь, чтобы защитить моего ребенка?— Э, я такого не говорил. Ты все сам придумал. Сказал же, никогда в жизни не слышал про этого малого. Понятия не имею, о чем ты говоришь.Проработайте с мое в прокуратуре — и станете экспертом по лжи. Вы научитесь распознавать разные виды вранья, как эскимосы, говорят, распознают разные виды снега. Насмешливое отрицание, которое Билли тут выдавал, — когда слова «я этого не делал» произносились с видом, который заявлял «разумеется, я это сделал, но мы оба знаем, что ты ничего не докажешь», — очевидно, было излюбленной забавой всех преступников. Посмеяться над легавым прямо в лицо! Мой мерзавец-папаша явно безмерно наслаждался этим. С точки зрения полицейского, бороться с этим признанием-отрицанием без толку. Со временем ты учишься принимать эту ситуацию. Это часть игры. Дилемма полицейского: иногда ты не можешь доказать виновность без признания, а признание можешь получить, только если у тебя уже есть доказательства вины.Поэтому я убрал бумагу от стекла и бросил ее на узенькую ламинированную столешницу перед собой. Потом уселся обратно и потер лоб.— Ты дурак. Ты просто набитый старый дурак. Ты хоть понимаешь, что ты наделал?— Дурак? Да кто ты такой, чтобы называть меня дураком?! Я ни хрена не делал.— Джейкоб был невиновен! Ты глупый, глупый старик.— Малыш, следи за базаром. Я вовсе не обязан тут с тобой разговаривать.— Мы не нуждались в твоей помощи!— Да? Наверное, меня обманули.— Мы и так победили бы.— А вдруг нет? И что тогда? Хочешь, чтобы парнишка до конца своих дней гнил в месте вроде этого? Ты знаешь, что это за место? Могила. Помойка. Огромная яма, в которую сваливают всякую шваль с глаз подальше, лишь бы не видеть. И вообще, ты сам сказал мне тогда вечером по телефону, что дело дрянь.— Послушай, нельзя же… нельзя же вот так просто…— Твою мать, малыш, что за бабья истерика? Смотреть стыдно. Я не имею в виду то, что произошло, ясно? Потому что я об этом вообще не в курсе. Я без малейшего понятия, что там случилось с этим малым… как там его? Патц? Я же безвылазно торчу здесь, в этой дыре. Откуда мне это знать? Но если ты воображаешь, что я стал бы плакать, потому что какого-то поганого растлителя детишек убили, или он покончил с собой, или еще что-нибудь, то даже не думай. Туда ему и дорога. Одним куском дерьма на земле меньше. Да и хрен с ним. Все, нет его. — Он поднес ко рту кулак и подул в него, а затем раскрыл пальцы, точно фокусник, демонстрирующий номер с исчезновением монетки. Нету. — Одной мразью на земле меньше, и дело с концом. Без таких, как он, мир только чище станет.— С такими-то, как ты?Он сердито сверкнул глазами:— Ну так я-то еще жив. — Он выпятил грудь. — Не важно, что ты обо мне думаешь. Я еще жив, малыш, нравится это тебе или нет. У тебя не выйдет от меня избавиться.— Как от таракана.— Ну да, я упертый старый таракан. И горжусь этим.— И как же ты это организовал? Потребовал вернуть какой-то должок? Или просто попросил старого друга?— Я же сказал, я понятия не имею, о чем ты говоришь.— Ты знаешь, а до меня ведь не сразу дошло. У меня есть приятель-полицейский, который рассказал мне, что этот твой Отец О'Лири бывший громила и что он до сих пор работает решалой. Когда я спросил его, что делает этот самый решала, он сказал: «Решает проблемы». Именно это ты и сделал, да? Позвонил старому другу, и проблема решилась.Ответа не последовало. С чего ему было облегчать мне задачу? Кровавый Билли понимал суть дилеммы полицейского ничуть не хуже меня. Нет признания, нет дела; нет дела, нет признания.Но мы оба знали, что произошло. Я уверен, что мы оба представляли одно и то же: однажды ночью, после особенно плохого для Джейкоба дня в суде, Отец О'Лири заявляется к толстяку, запугивает его, машет у него перед лицом пистолетом и заставляет подписать признание. Толстяк, скорее всего, обделался еще до того, как Отец О'Лири его вздернул.— Ты понимаешь, что подставил Джейкоба?— Я спас ему жизнь.— Нет. Ты отнял у него его день в суде. Ты лишил его шанса услышать от присяжных «невиновен». Теперь с его именем будет связано подозрение. Всегда найдутся люди, которые будут считать Джейкоба убийцей.Билли захохотал. Это был не смешок, а самый настоящий гогот.— Его день в суде? И ты еще называл меня дураком? Знаешь что, малыш? А ты не настолько умен, как я считал. — Он снова загоготал, утробно, от души. Потом передразнил меня нарочито писклявым жеманным голосом: — «Ах, ты отнял у него его день в суде!» Господи, малыш! Просто удивительно, что ты разгуливаешь на свободе, а я торчу здесь. Ума не приложу, как такое получается? Ты ведь тупой остолоп!— Куда катится мир? Подумать только, как они могли посадить в тюрьму такого человека, как ты?Он пропустил мою шпильку мимо ушей и наклонился вперед, как будто намеревался поведать мне на ухо какой-то секрет прямо сквозь дюймовую толщу стекла.— Послушай, — произнес он, — ты собрался разыгрывать тут борца за правду-матку? Хочешь, чтобы твоего парнишку опять загребли? Малыш, ты этого хочешь? Стукни в полицию. Валяй, стукни в полицию, расскажи им эту свою безумную историю про Патца и этого О'Лири, с которым я якобы знаком. Мне-то какая разница? Я все равно здесь до конца жизни. Мне от этого ни горячо, ни холодно. Давай. Это же твой ребенок. Делай с ним что хочешь. Сам сказал, может, он и отмажется. Валяй, рискни.— Никто Джейкоба уже никуда не загребет. Дважды за одно и то же не судят.— И что? Еще и лучше. Ты, похоже, считаешь, что этот малый, О'Лири, совершил убийство. На твоем месте я бы немедленно заявил об этом в полицию. Ты это собираешься сделать, мистер помощник прокурора? Или это может повредить парнишке, а? — Он взглянул мне прямо в глаза, и я вдруг поймал себя на том, что моргаю. — Нет, — покачал он головой, — что-то мне так не кажется. Ну что, мы закончили наш разговор?— Да.— Вот и славненько. Эй, конвойный! Конвойный!Оба охранника со скептическим видом приблизились к нему.— Мы с сыном наговорились. Эй, ребята, вы видели, какой у меня сын?Конвойные ничего не ответили, даже не взглянули в мою сторону. Похоже, они думали, что это какая-то уловка, призванная заставить их на секунду ослабить бдительность, и не намерены были на нее попадаться. Их задача — водворить дикого зверя обратно в клетку. А это довольно опасное дело. От протокола отступать не полагалось ни на йоту.— Ладно, — произнес мой отец, пока один из охранников замешкался в поисках ключа, чтобы пристегнуть наручники обратно к сбруе из цепи. — Приезжай еще, малыш. Не забывай, я все-таки твой отец. И всегда им останусь. — Конвойные подхватили его под локти, чтобы поднять, но он продолжал говорить, как будто не замечая. — Эй, — произнес он, обращаясь к ним, — вам надо обязательно с ним познакомиться. Это мой сын, он юрист. Как знать, может, вам когда-нибудь понадобится юри…Один из конвойных забрал трубку у него из руки и повесил ее на рычаг. Он заставил заключенного подняться, пристегнул наручники обратно к поясной цепи, затем потянул за всю конструкцию, чтобы убедиться, что он надежно стреножен. Все это время взгляд Билли был прикован ко мне, даже когда конвойные уже погнали его прочь. Что уж он там видел, глядя на меня, оставалось только догадываться. Возможно, всего лишь чужака за стеклом.М-р Лоджудис: Я намерен снова задать вам тот же вопрос. И напоминаю вам, мистер Барбер, что вы под присягой.Свидетель: Я помню.М-р Лоджудис: И вы помните, что речь идет об убийстве.Свидетель: Медицинская экспертиза установила, что это было самоубийство.М-р Лоджудис: Леонард Патц был убит, и вы отлично это знаете!Свидетель: Я не понимаю, как кто-то может это знать.М-р Лоджудис: И вам нечего добавить?Свидетель: Нечего.М-р Лоджудис: И вы не имеете представления о том, что случилось с Леонардом Патцем двадцать пятого октября две тысячи седьмого года?Свидетель: Ни малейшего.М-р Лоджудис: Может, у вас есть какие-либо предположения?Свидетель: Никаких.М-р Лоджудис: Вы что-нибудь знаете о Джеймсе Майкле О'Лири, также известном как Отец О'Лири?Свидетель: Никогда в жизни о нем не слышал.М-р Лоджудис: В самом деле? И даже имени этого не слышали?Свидетель: Никогда в жизни о нем не слышал.Я вспоминаю, как Нил Лоджудис стоял там, скрестив руки на груди, и кипел от злости. Когда-то давным-давно я, возможно, даже похлопал бы его по спине, сказал бы: «Свидетели врут. Ничего тут не поделаешь. Пойди выпей пива и плюнь на это все. Никуда они от тебя не денутся, Нил, — на чем-нибудь другом рано или поздно все равно попадутся». Но Лоджудис был не из тех, кто способен спустить свидетелю с рук такую наглость. Скорее всего, на убийство Патца ему было ровным счетом наплевать. Леонард Патц тут был вообще ни при чем.Когда Лоджудис в конце концов вынудил меня пойти на маленькую невинную ложь, был уже почти вечер. Я с самого утра давал показания и устал. На дворе стоял апрель. Дни становились длиннее. За окнами уже почти смеркалось, когда я произнес это: «Никогда в жизни о нем не слышал».Видимо, к тому времени Лоджудис уже понял, что восстановить свою репутацию у него не выйдет и меньше всего стоит рассчитывать на мою помощь. Вскоре после этого он уволился из прокуратуры. Теперь он адвокатствует где-то в Бостоне. Не сомневаюсь, что и адвокатом он будет отличным, вплоть до того самого дня, когда его с позором лишат права заниматься адвокатской деятельностью. А пока что я тешу себя воспоминаниями о том, как он стоял в зале суда перед большим жюри присяжных, кипя от злости, в то время как его дело и его карьера трещали по швам. Мне нравится думать об этом как о последнем уроке, который я преподал ему, моему бывшему протеже. Это дилемма полицейского, Нил. Через какое-то время ты к этому привыкнешь.Глава 39ПарадизКак выясняется, привыкнуть можно практически к чему угодно. То, что поначалу кажется ужасным и возмутительным безобразием, со временем превращается в обыденное и перестает задевать.С течением времени потрясение от суда над Джейкобом постепенно стало нас отпускать. Мы сделали все, что было в силах. Да, этот абсурд случился с нашей семьей. Да, нам всегда будут его припоминать. Да, это будет первым же предложением в наших некрологах. И все то, что мы были вынуждены пережить за эти месяцы, всегда будет определять нас, хотя в те дни не могли даже предположить, до какой степени. Все это начало казаться нормальным, неизменным, едва ли заслуживающим упоминания. А когда это произошло — когда мы свыклись со своей дурной славой и стали смотреть вперед, а не назад, — наша семья мало-помалу вновь возродилась.Первой из нас воспрянула к жизни Лори. Она возобновила отношения с Тоби Ланцман. Во время судебного процесса Тоби не общалась с нами, но из наших ньютонских друзей первая поспешила вновь навести мосты. По-прежнему спортивная и энергичная — то же сухое лицо бегуньи, то же поджарое, с крепким задом и длинными ногами тело, — Тоби вовлекла Лори в свою убойную программу тренировок, которая включала в себя длительные пробежки по Коммонвелс-авеню в любую погоду. Лори заявила, что хочет стать сильнее. Вскоре она уже выходила на эти изматывающие тренировки, даже когда Тоби по какой-то причине не могла составить ей компанию. Она возвращалась с пробежек, которые становились все длиннее и длиннее, раскрасневшаяся и взмокшая, несмотря на зимний холод. «Мне нужно стать сильнее».Восстановившись в роли капитана семейного корабля, Лори с энтузиазмом взялась за масштабный проект возвращения к жизни и нас с Джейкобом. Она готовила нам обильные завтраки, состоявшие из вафель, омлетов и горячих каш, и теперь, когда никому из нас никуда не нужно было спешить, мы неторопливо читали утренние новости — Джейкоб на своем «макбуке», а мы с Лори — в бумажных выпусках «Глоуб» и «Таймс». Она устраивала совместные вечерние кинопросмотры и даже позволяла мне выбирать гангстерские фильмы, которые я люблю, а потом комически страдала, когда мы с Джейкобом снова и снова перекидывались нашими любимыми фразочками вроде: «Передай привет моему маленькому другу» или «До сегодняшнего дня я не знал, что это был Барзини». Она заявила, что в моем исполнении Брандо становился похожим на Элмера Фадда, после чего нам пришлось залезть на «Ютуб», чтобы показать Джейкобу, кто такой Элмер Фадд. Так странно было снова смеяться.А когда выяснилось, что все это работает недостаточно быстро и нам с Джейкобом по-прежнему не дают покоя призраки событий прошлого года, Лори решила, что необходимо прибегнуть к более сильнодействующему средству.— А почему бы нам куда-нибудь не съездить? — оживленным тоном предложила она однажды вечером за ужином. — Устроим себе небольшой семейный отпуск, как раньше.Это была одна из тех лежащих на поверхности идей, которые тем не менее становятся откровением. Ну разумеется! Едва она произнесла это вслух, мы поняли, что непременно должны куда-нибудь поехать! И как мы раньше до этого не додумались?! Мы едва не подпрыгивали от возбуждения.— Потрясающая идея! — воскликнул я. — Нам просто необходимо проветриться!— Сменить обстановку!Это Джейкоб.Лори вскинула кулаки и потрясла ими в воздухе, в таком возбуждении она пребывала.— Меня уже просто тошнит от всего этого. Ненавижу этот дом. Ненавижу этот город. Ненавижу это ощущение, как будто я в ловушке, которое не покидает меня весь день. Я готова уже уехать куда угодно.Мне помнится, что мы все втроем немедленно бросились к компьютеру и в тот же вечер решили, куда поедем. Наш выбор пал на курорт под названием «Вейвз» на Ямайке. Никто из нас ничего о нем не слышал и ни разу в жизни не бывал на Ямайке. Это решение мы приняли исключительно под влиянием веб-сайта, который поразил нас в самое сердце беззастенчиво отфотошопленными фотографиями пальм, белоснежных песчаных пляжей и лазурного океана. Они были настолько идеальными и настолько откровенно неправдоподобными, что мы просто не смогли устоять. Это было бесстыдное завлекалово. На фото смеялась парочка: она, стройная и загорелая, в бикини и парео, и он, с тронутыми сединой висками, но при этом с атлетическими кубиками мышц на животе. Зачуханная мамаша семейства и менеджер средней руки, словно по мановению волшебной палочки преобразившиеся на курорте в юную нимфу и горячего мачо, какими всегда видели себя в своих мечтах. На снимках был гостиничный комплекс в сплошных ставнях и террасах, раскрашенный в яркие цвета и одним своим видом наводивший на мысли о сказочной карибской деревне. Из окон отеля открывался вид на каскад заполненных бирюзовой водой бассейнов с фонтанами и барами прямо на бортиках. На дне каждого бассейна мерцал логотип «Вейвз». Вода переливалась из одного бассейна в другой, пока этот водопад не достигал края невысокой скалы, откуда на лифте можно было спуститься на изогнутый в форме подковы пляж с чистейшим белоснежным песком, а за ним вдали голубая океанская гладь сливалась с безбрежной небесной синью, так что линия горизонта оказывалась размыта и возникала безупречная иллюзия того, что «Вейвз» находится где-то на другой, не круглой, в отличие от матушки-земли, планете. Это был тот сказочный мир, в который мы так жаждали сбежать. Нам не хотелось ничего, что было бы даже отдаленно реалистичным; нельзя поехать в Париж или Рим и ни о чем не думать, а сейчас мы стремились именно к этому. Тут же, в «Вейвз», казалось, ни одна мысль не способна выживать слишком долго. Ничто не должно было портить это райское блаженство.Самое поразительное в этой эмоциональной манипуляции было то, что она действительно сработала. Мы в самом деле воплотили фантазию туриста о том, чтобы оставить все свои беды и невзгоды, равно как и прежних себя, позади. Мы и впрямь перенеслись в другой мир душой и телом. Не сразу, разумеется, мало-помалу. Но мы почувствовали облегчение в ту же самую минуту, как забронировали тур, целых две недели в этом тропическом раю. Еще легче мы ощутили себя, когда самолет оторвался от взлетной полосы в Бостоне, и совсем легко нам стало, когда мы вышли из самолета на нагретый солнцем бетон в маленьком аэропорту в Монтего-Бей и ощутили на своем лице теплый тропический бриз. Мы мгновенно почувствовали в себе перемену. Мы были странно, необъяснимо, исступленно счастливы. Изумленно переглядывались, точно спрашивая друг друга: неужели все это правда? Неужели мы в самом деле… счастливы? Вы скажете, что мы пребывали в плену иллюзий, ведь наши проблемы отнюдь не стали менее реальными. И это, разумеется, правда, ну и что с того? Мы заслужили отдых.Джейкоб начал широко улыбаться еще в аэропорту. Лори сжимала мою руку.— Это настоящий рай! — сияла она.Мы вышли из терминала и направились к микроавтобусу, рядом с которым стоял водитель с табличкой с логотипом «Вейвз» и списком гостей. В шортах, футболке и резиновых шлепанцах, выглядел он не слишком презентабельно, но широко улыбался нам, щедро пересыпал свою речь восклицаниями «Все путем!» с неподражаемым ямайским выговором и вообще всячески демонстрировал радушие. «Все путем», — твердил он снова и снова, пока и мы тоже не поймали себя на том, что повторяем эти слова. Он, без сомнения, разыгрывал это расслабленно-туземное представление уже в тысячный раз. И бледнолицые отдыхающие, включая и нас тоже, с радостью на него клевали. Все путем!Поездка на микроавтобусе заняла примерно часа два. Мы тряслись по ухабистой дороге, которая тянулась вдоль северного побережья острова, приблизительно повторяя его очертания. Справа радовали глаз буйной зеленью склоны гор, слева синело море. Бедность, повсеместно царившую на острове, трудно было не заметить. Мы проезжали мимо полуразвалившихся домишек и жалких лачуг, сколоченных из обломков древесины и гофрированных листов кровельной жести. По обочинам дороги бродили оборванные женщины и истощенные ребятишки. Туристы в микроавтобусе всю дорогу помалкивали. Бедность местных жителей была ужасающей, и приезжие не хотели закрывать на это глаза, но в то же время все приехали на отдых с целью хорошо провести время, и в том, что остров беден, не было их вины.Джейкоб, который устроился на широком сиденье в задней части автобуса, обнаружил, что на соседнем месте сидит девочка примерно одних с ним лет. Она была симпатичная и умненькая на вид, и вскоре они уже осторожно болтали. Джейкоб отвечал коротко, как будто каждое его слово — динамитная шашка. По лицу его расплывалась улыбка. Перед ним была девушка, которая ничего не слышала об убийстве и даже, похоже, не подозревала о том, что имеет дело с ботаником, который шарахался от девчонок и не отваживался даже смотреть им в глаза. Впрочем, это совершенно не мешало ему беззастенчиво пялиться на грудь этой отдельно взятой девчонки. Все это было настолько восхитительно нормальным, что мы с Лори изо всех сил старались не смотреть в их сторону, чтобы, не дай бог, ничего не испортить.— А я-то думал, что в этой поездке мне обломится секс раньше, чем ему, — прошептал я ей на ухо.— Я бы пока не стала сбрасывать тебя со счетов, — отозвалась она.Когда наш микроавтобус наконец добрался до «Вейвз», мы проехали через величественные ворота, мимо ухоженных клумб, на которых цвели красные гибискусы и желтые бальзамины, и остановились под навесом перед главным входом в отель. Улыбчивые носильщики мигом расхватали наш багаж. Они были одеты в униформу, в которой сочетались элементы британского военного обмундирования — пробковые шлемы, начищенные до ослепительной белизны, черные брюки с широкими красными лампасами по бокам, — и яркие цветастые рубахи. Это было чумовое сочетание, как нельзя лучше подходящее солдатам курортной армии, армии приятного времяпрепровождения.Мы получили ключи от нашего номера у портье за стойкой в лобби и обменяли деньги на местную валюту, имевшую хождение исключительно на территории «Вейвз», маленькие серебряные монетки, именовавшиеся песчаными долларами. Солдат в пробковом шлеме подал нам по приветственному бокалу ромового пунша, про который я могу сказать вам лишь то, что в него входил гренадин (он был ярко-красного цвета) и ром, после чего я немедленно заказал второй точно такой же, сочтя это моим патриотическим долгом перед псевдогосударством «Вейвз». Я дал солдату на чай, не знаю уж, сколько именно, ведь о курсе песчаного доллара по отношению к американскому представление имел самое смутное. Похоже, чаевые оказались щедрыми — тот немедленно сунул монетку в карман и произнес: «Все путем», без всякой логики, но с крайне довольным видом. Начиная с этого места мои воспоминания о первом дне нашего пребывания становятся несколько расплывчатыми.И о втором тоже.Прошу прощения за дурашливый тон, но правда заключается в том, что мы чувствовали себя отчаянно счастливыми. И свободными. Теперь, когда напряжение наконец-то нас отпустило, мы вдруг как-то слегка поглупели. Понимаю, что речь идет о вещах довольно невеселых. Бен Рифкин все же погиб, пусть и не от руки Джейкоба. Да и самого Джейкоба спасло лишь крайне своевременно случившееся второе убийство, организованное, так сказать, богом из тюрьмы, — этот секрет знал я один. И разумеется, несмотря на то что обвинение с нашей семьи было снято, в глазах общественности мы все равно оставались виноватыми в чем-то нехорошем и потому не имели никакого права быть счастливыми. Мы крайне серьезно отнеслись к строгому наказу Джонатана никогда не смеяться и не улыбаться на публике, чтобы никто, упаси бог, не подумал, что мы недостаточно серьезно относимся к ситуации, и, упаси бог, не решил, что мы не раздавлены. Теперь же мы наконец выдохнули и, измотанные, чувствовали себя пьяными даже тогда, когда вовсе ничего не пили.Первые несколько дней по утрам мы отправлялись на пляж, а послеполуденное время проводили у одного из многочисленных бассейнов. Каждый вечер в отеле устраивали какое-нибудь развлекательное мероприятие. Это могло быть музыкальное шоу, или караоке, или конкурс талантов для гостей. Каков бы ни был формат, ведущие считали своим непременным долгом заставить веселиться до упаду всех до единого, чтобы никто не остался неохваченным. Они нараспев взывали к нам со сцены со своим ямайским выговором:— А теперь все дружно па-то-па-ем и па-хло-па-ем!И все собравшиеся с максимальным воодушевлением топали, хлопали и свистели. А после непременно были танцы. Тут уж без ударной дозы пунша было совсем никак не обойтись.Мы ели как на убой. Шведский стол тут был за завтраком, за обедом и за ужином, и вся семья отъедалась за месяцы недоедания. Мы с Лори спускали наши песчаные доллары на пиво и пинаколаду. Даже Джейкоб впервые в жизни попробовал пиво.— Неплохо, — провозгласил он с видом знатока, но до конца так и не допил.Сын большую часть времени проводил со своей новой подружкой, которую — только не падайте — звали Хоуп, «надежда». Против нашего общества он тоже ничего не имел, но чем дальше, тем больше эти двое пропадали где-то вдвоем. Впоследствии мы обнаружили, что Джейк назвал ей выдуманную фамилию. Джейкоб Гольд, так он представился, позаимствовав девичью фамилию Лори. Потому-то Хоуп и не догадывалась о его уголовном прошлом. В то время мы даже не подозревали об этой маленькой хитрости нашего сына, так что нам оставалось лишь задаваться вопросом, почему эта девочка с ним кокетничает. Неужели она настолько увлеклась им, что ей даже не пришло в голову поискать его в «Гугле»? Стоило ей набрать «Джейкоб Барбер», как поисковик выдал бы ей примерно три сотни результатов (с тех пор их количество выросло еще больше). А может, она все знала и хотела таким причудливым способом пощекотать себе нервы, встречаясь с опасным парией? Джейкоб утверждал, что Хоуп не в курсе, а задать вопрос ей напрямую мы не осмеливались, опасаясь испортить первую хорошую вещь, которая случилась с сыном за очень долгое время. К тому же поначалу мы практически ее и не видели. Они с Джейком предпочитали общество друг друга. Даже если мы оказывались у одного и того же бассейна, они подходили к нам поздороваться, а потом устраивались где-нибудь поодаль. Однажды мы заметили, что они украдкой держатся за руки, растянувшись на соседних лежаках.Хочу сказать — это важный момент, — что Хоуп нам нравилась, и не в последнюю очередь потому, что она делала нашего сына счастливым. В ее присутствии Джейкоб прямо-таки расцветал. Она казалась очень славной. Девочка была вежливая и воспитанная, со светлыми волосами и чудесным мягким виргинским акцентом, который на наш бостонский слух казался восхитительным. Она была чуть полновата, но чувствовала себя в своем теле вполне комфортно, настолько комфортно, что не вылезала из бикини, и нам это тоже в ней нравилось, — непринужденность, с которой она держалась, эта свобода от обычных болезненных подростковых комплексов. Даже ее невероятное имя было дополнительным штрихом к сказочной гармонии ее внезапного появления на сцене.— Наконец-то мы обрели Надежду, — говорил я Лори.По правде говоря, мы не были всецело сосредоточены на Джейкобе с Хоуп. У нас с Лори и без них нашлось чем заняться. Нам нужно было заново узнать друг друга, вернуть то, что потеряли. Мы даже возобновили нашу сексуальную жизнь, без спешки, медленно, с некоторой опаской. Наверное, мы были так же неуклюжи, как Джейкоб с Хоуп, которые, без сомнения, в это же самое время тискались где-нибудь в укромных уголках под пальмами. Лори, как обычно, очень быстро загорела практически дочерна. На мой средневозрастной вкус, она казалась безумно сексуальной, и я начинал думать, что сайт вовсе не грешил против истины: она все больше и больше походила на ту соблазнительную нимфу с рекламной фотографии. Лори по-прежнему оставалась самой сногсшибательной женщиной, которую я когда-либо видел. Удивительно, что мне вообще удалось ее заполучить, и еще более удивительно, что она все эти годы оставалась со мной.Кажется, что в какой-то момент в ту первую неделю Лори начала прощать себя за свой самый страшный грех — каким ей это представлялось — за то, что потеряла веру в своего родного сына и усомнилась в его невиновности во время суда. Это было заметно по тому, насколько более расслабленно она стала к нему относиться. У нее эта борьба проходила исключительно внутри; перед Джейкобом ей извиняться было не за что, поскольку он даже не подозревал о ее сомнениях, не говоря уж о том, что она всерьез считала его опасным. Лишь сама Лори могла простить себя. Я лично не находил это чем-то таким уж ужасным. Как часто бывает с предательствами, это было совсем маленькое, к тому же с учетом обстоятельств, вполне объяснимое. Наверное, нужно быть матерью, чтобы понять, почему она так тяжело все это переживала. Могу лишь сказать, что, как только Лори стала понемногу приходить в себя, вся наша семья начала возвращаться к нормальному ритму. Она была центром семьи. Всю жизнь.Мы очень быстро обзавелись новыми привычками, как это происходит с людьми даже в такой сказке, какой был «Вейвз». Моим самым любимым ритуалом стало семейное любование закатом на пляже. Каждый вечер мы, прихватив пиво, подтаскивали к самому краю воды три шезлонга, чтобы можно было сидеть, опустив ноги в воду. Один раз к нам даже присоединилась Хоуп, тактично присев рядом с Лори, точно фрейлина, ожидающая распоряжений королевы. Но обычно мы ходили туда втроем. Вокруг нас в закатном свете возились в песке или плескались на мелководье ребятишки, совсем малыши, едва научившиеся ходить, и даже младенцы со своими молодыми родителями. Постепенно на пляже становилось все тише — гости расходились, чтобы успеть привести себя в порядок к ужину. Спасатели собирали лежаки, с грохотом складывая их в штабеля на ночь. Наконец и они тоже исчезали, и на пляже оставалась лишь немногочисленная горстка таких же желающих полюбоваться закатом. Мы смотрели в темнеющую даль, туда, где две оконечности суши тянулись друг навстречу другу, словно силясь окружить кольцом нашу маленькую бухточку, и горизонт медленно загорался желтым, потом красным, потом цветом индиго.Сейчас, оглядываясь на те дни, я представляю наше счастливое семейство из троих человек на закате на том пляже и хочу, чтобы наша история так и застыла на этом моменте. Мы трое выглядели такими нормальными, Лори, Джейкоб и я, такими неотличимыми от всех остальных курортников. Мы были точно такими же, как все, что, если вдуматься, всегда оставалось моим единственным желанием.М-р Лоджудис: А потом?Свидетель: А потом…М-р Лоджудис: Что случилось потом, мистер Барбер?Свидетель: А потом девочка пропала.Глава 40Выхода нетВечерело. За окнами начинало смеркаться, небо стремительно темнело, такое знакомое хмурое небо Новой Англии холодной весной. Теперь, когда в окна зала суда не били солнечные лучи, он был залит болезненно-желтым светом люминесцентных ламп.Внимание присяжных, входивших в состав большого жюри, за последние несколько часов то обострялось, то рассеивалось вновь, но теперь они напряженно слушали. Они знали, что сейчас будет.Я давал свидетельские показания с самого утра и, должно быть, выглядел уже порядком измотанным. Лоджудис возбужденно кружил вокруг меня, точно боксер, оценивающий состояние потерявшего ориентацию противника.М-р Лоджудис: Вы располагаете какими-либо сведениями относительно того, что случилось с Хоуп Коннорс?Свидетель: Нет.М-р Лоджудис: Когда вы узнали о том, что она пропала?Свидетель: Я точно не помню. Помню только, как все это началось. Нам в номер позвонили. Мы как раз собирались идти на ужин. Звонила мать Хоуп — узнать, не у Джейкоба ли она. Они не видели ее с самого утра.М-р Лоджудис: И что вы ей ответили?Свидетель: Что мы ее тоже не видели.М-р Лоджудис: А Джейкоб? Что он сказал?Свидетель: Джейк был с нами. Я спросил его, не знает ли он, где Хоуп. Он сказал, что нет.М-р Лоджудис: Когда вы задали Джейкобу этот вопрос, вы не заметили в его реакции ничего необычного?Свидетель: Нет. Он просто пожал плечами. Никаких причин волноваться не было. Мы все решили, что она, возможно, пошла куда-нибудь прогуляться и забыла о времени. Сотовые телефоны там не ловили, поэтому дети постоянно где-то пропадали. Но на территории отеля было совершенно безопасно — она полностью огорожена. Никто посторонний туда проникнуть не мог. Мама Хоуп тоже не паниковала. Я сказал ей, чтобы не переживала: Хоуп, скорее всего, вот-вот вернется.М-р Лоджудис: Но Хоуп Коннорс так и не вернулась.Свидетель: Нет.М-р Лоджудис: И ее тело было обнаружено лишь через несколько недель, так?Свидетель: Через семь недель.М-р Лоджудис: И при каких обстоятельствах ее нашли?Свидетель: Тело вынесло на берег в паре миль от отеля. По всей видимости, она утонула.М-р Лоджудис: По всей видимости?Свидетель: Когда тело находится в воде на протяжении столь долгого времени… В общем, оно было в плохом состоянии. Насколько я понимаю, его также обглодали морские животные. Не знаю точно, у меня не имелось доступа к материалам следствия. Скажем так, никаких особенных улик получить не удалось.М-р Лоджудис: Значит, дело считается нераскрытым убийством?Свидетель: Не знаю. Вряд ли. В пользу этой версии нет никаких доказательств. Все улики указывают лишь на то, что она пошла купаться и утонула.М-р Лоджудис: Ну, это не совсем так, верно? Определенные признаки указывают на то, что у Хоуп Коннорс на момент попадания в воду была повреждена трахея.Свидетель: В пользу этого заключения нет никаких улик. Тело успело сильно разложиться. Местная полиция… на них оказывалось серьезное давление, был громкий шум в прессе. Расследование проводилось с многочисленными нарушениями.М-р Лоджудис: Не слишком ли часто это случается, когда на сцене появляется Джейкоб? Убийство, халатно проведенное расследование? Прямо какое-то фатальное невезение.Свидетель: Это вопрос?М-р Лоджудис: Пойдем дальше. Имя вашего сына широко связывали с этим делом, я не ошибаюсь?Свидетель: Исключительно в таблоидах и на желтых интернет-сайтах. За деньги они чего только не напишут. На статьях о невиновности Джейкоба много не заработаешь.М-р Лоджудис: Как Джейкоб отреагировал на исчезновение своей подруги?Свидетель: Он, разумеется, был обеспокоен. Хоуп была ему небезразлична.М-р Лоджудис: А ваша жена?Свидетель: Она тоже была очень-очень обеспокоена.М-р Лоджудис: «Очень-очень обеспокоена?» И все?Свидетель: Да.М-р Лоджудис: Справедливо ли будет утверждение, что она пришла к заключению, что Джейкоб имеет какое-то отношение к исчезновению девушки?Свидетель: Да.М-р Лоджудис: На эту мысль ее навело что-то конкретное?Свидетель: Да, одна вещь, которая случилась на пляже. Это было в тот день, когда девочка пропала. Джейкоб пришел к нам — был уже почти вечер, мы собирались смотреть закат — и уселся справа от меня. Лори сидела слева. Мы спросили его: «Где Хоуп?» И он ответил: «Наверное, со своими родителями. Я ее не видел». Ну и мы как-то пошутили на эту тему — кажется, это Лори задала этот вопрос, — все ли между ними в порядке, не поругались ли они. Джейкоб сказал — нет, просто он не видел ее уже несколько часов. Я…М-р Лоджудис: Энди? С вами все в порядке?Свидетель: Угу. Прошу прощения, да. Джейк… у него на плавках были такие маленькие пятнышки… маленькие красные пятнышки.М-р Лоджудис: Опишите эти пятнышки.Свидетель: Они выглядели как брызги.М-р Лоджудис: Какого цвета?Свидетель: Коричневато-красные.М-р Лоджудис: Брызги крови?Свидетель: Не знаю. У меня тогда не возникло такой мысли. Я спросил его, что это за пятна, чем он заляпал плавки? Он сказал, что, наверное, закапал их чем-то во время еды, может, кетчупом или чем-то еще.М-р Лоджудис: А ваша жена? Что она подумала по поводу этих красных пятен?Свидетель: Тогда Лори ничего не подумала. Мы же в тот момент еще не знали, что девочка пропала. Я велел ему зайти в воду и поплавать, пока пятна не смоются.М-р Лоджудис: И что Джейкоб на это ответил?Свидетель: Ничего. Он молча поднялся и пошел к мосткам — там были такие Н-образные мостки; он пошел туда и нырнул.М-р Лоджудис: Любопытно, что это именно вы велели ему замыть пятна крови.Свидетель: Я понятия не имел, что это были за пятна. И до сих пор не уверен, была ли это кровь или нет.М-р Лоджудис: Вы до сих пор в этом не уверены? В самом деле? Почему тогда вы так поспешили велеть ему пойти в воду?Свидетель: Лори сказала ему что-то насчет того, что плавки стоили совсем не дешево и ему следовало бы бережнее относиться к своим вещам. Что нельзя быть таким неряхой. Я не хотел, чтобы ему досталось от матери. Нам всем было так хорошо. Вот и все.М-р Лоджудис: Но именно по этой причине Лори так обеспокоилась, когда выяснилось, что Хоуп Коннорс пропала?Свидетель: Да, отчасти. Дело было во всей ситуации в целом, во всем, что мы пережили.М-р Лоджудис: Лори хотела немедленно уехать домой, верно?Свидетель: Да.М-р Лоджудис: Но вы отказались.Свидетель: Да.М-р Лоджудис: Почему?Свидетель: Я знал, что скажут люди: Джейкоб виновен и он сбежал, чтобы его не арестовали. Они снова объявили бы его убийцей. Я не намерен был допускать, чтобы о нем так говорили.М-р Лоджудис: Ямайская полиция даже допрашивала Джейкоба, верно?Свидетель: Да.М-р Лоджудис: Но арестовывать его не стали?Свидетель: Нет. У них не было для этого никаких оснований. Он ничего не совершал.М-р Лоджудис: Господи, Энди, ну как вы можете быть так твердо в этом уверены? Как вы можете быть в этом уверены?Свидетель: Как вообще можно быть в чем-то уверенным? Я доверяю своему ребенку. Я обязан ему доверять.М-р Лоджудис: Почему обязаны?Свидетель: Потому что я его отец. Это мой долг по отношению к нему.М-р Лоджудис: И это все?Свидетель: Да.М-р Лоджудис: А как же Хоуп Коннорс? По отношению к ней у вас нет никаких долгов?Свидетель: Джейкоб ее не убивал.М-р Лоджудис: Да, просто вокруг него по чистой случайности постоянно погибали люди, так получается?Свидетель: Это ненадлежащий вопрос.М-р Лоджудис: Я его снимаю. Энди, вы в самом деле считаете, что вы заслуживающий доверия свидетель? Вы и правда полагаете, что объективны по отношению к вашему сыну?Свидетель: Я считаю, что в целом заслуживаю доверия, да. Что касается объективности, думаю, ни один родитель не может относиться к своему ребенку целиком и полностью объективно, соглашусь с этим.М-р Лоджудис: И тем не менее Лори почему-то не питала иллюзий относительно Джейкоба, так ведь?Свидетель: Об этом вам лучше спросить у нее.М-р Лоджудис: Лори сразу поверила в то, что Джейкоб имел какое-то отношение к исчезновению его подружки?Свидетель: Как я уже сказал, Лори глубоко потрясло все, что произошло за этот год. Она была не в себе. Жена пришла к своим заключениям.М-р Лоджудис: Она когда-либо обсуждала свои подозрения с вами?Свидетель: Нет.М-р Лоджудис: Я повторю вопрос. Ваша жена когда-либо обсуждала с вами свои подозрения относительно Джейкоба?Свидетель: Нет, не обсуждала.М-р Лоджудис: Ваша собственная жена не делилась с вами своими переживаниями?Свидетель: Она не считала это возможным. В этом вопросе. Мы, разумеется, говорили о деле Рифкина. Думаю, она знала, что есть некоторые вещи, которые я просто не готов обсуждать; области, в которые не готов был углубляться. С этим ей приходилось справляться самостоятельно.М-р Лоджудис: Значит, после того, как эти две недели на Ямайке закончились?..Свидетель: Мы улетели домой.М-р Лоджудис: И когда вы вернулись, Лори в конце концов озвучила свои подозрения в адрес Джейкоба?Свидетель: Не совсем.М-р Лоджудис: Что значит «не совсем»?Свидетель: Когда мы вернулись с Ямайки, Лори совершенно замкнулась в себе. Она отказывалась что-либо вообще со мной обсуждать. Жена держалась очень настороженно и была крайне расстроена. Даже напугана. Я пытался поговорить с ней, вытянуть ее из своего кокона, но, думаю, она мне не доверяла.М-р Лоджудис: Она когда-либо обсуждала с вами, что с моральной точки зрения вы, как родители, обязаны предпринять?Свидетель: Нет.М-р Лоджудис: А если бы она задала вам такой вопрос, что бы вы ответили? Какие моральные обязательства, по-вашему, были у вас как у родителей убийцы?Свидетель: Это гипотетический вопрос. Я не верю, что мы родители убийцы.М-р Лоджудис: Ну ладно, тогда чисто гипотетически: если бы Джейкоб был виновен, что вы и ваша жена должны были предпринять в этом случае?Свидетель: Нил, ты можешь как угодно переформулировать этот вопрос. Я не буду на него отвечать. Джейкоб — не убийца.То, что произошло следом, я могу с чистой совестью назвать самой искренней, самой непроизвольной реакцией, которую на моей памяти выдал Нил Лоджудис: он в раздражении швырнул свой желтый блокнот. Тот трепыхнул листами-крыльями, точно подстреленная на лету птица, и плюхнулся в дальнем конце зала.Пожилая женщина в ложе присяжных ахнула от неожиданности.На мгновение мне показалось, что это был один из театральных жестов Лоджудиса — этакая подсказка присяжным: неужели вы не видите, что он лжет? — только лучше, потому что ее не будет в протоколе. Но Лоджудис молча стоял на своем месте, глядя себе под ноги и еле заметно покачивая головой.В следующее мгновение он уже вновь овладел собой и, скрестив руки на груди, сделал глубокий вдох. «К делу. Заманиваешь, подлавливаешь — и берешь голыми руками».Он поднял на меня глаза и увидел перед собой — кого? Преступника? Жертву? В любом случае разочарование. Очень сомневаюсь, что у него хватило ума увидеть правду: что бывают раны, которые страшнее, чем смертельные, и которые в рамках ограниченной бинарной логики закона: виновен — невиновен, жертва — преступник — невозможно даже постигнуть, не говоря уж о том, чтобы исцелить. Закон — это кувалда, а не скальпель.М-р Лоджудис: Вы понимаете, что это большое жюри созвано для разбирательства по делу вашей жены Лори Барбер?Свидетель: Разумеется.М-р Лоджудис: Мы с самого утра говорим тут о ней и о том, почему она это сделала.Свидетель: Да.М-р Лоджудис: Мне сейчас наплевать на Джейкоба.Свидетель: Как скажете.М-р Лоджудис: Но вы находитесь под присягой. Надеюсь, мне не нужно напоминать вам об этом?Свидетель: Да, Нил, я знаю правила.М-р Лоджудис: Энди, то, что сделала ваша жена… Я не понимаю, почему вы не хотите нам помочь. Это была ваша семья.Свидетель: Нил, задавай вопрос. Хватит уже речей.М-р Лоджудис: То, что сделала Лори… неужели это вас не беспоко…Свидетель: Возражение! Задавай вопрос надлежащим образом.М-р Лоджудис: Ее нужно судить!Свидетель: Следующий вопрос.М-р Лоджудис: Ее нужно судить и посадить в тюрьму, и вы это знаете!Свидетель: Следующий вопрос!М-р Лоджудис: В день совершения преступления, девятнадцатого марта две тысячи восьмого года, вы получили известие об обвиняемой, Лори Барбер?Свидетель: Да.М-р Лоджудис: Каким образом?Свидетель: Приблизительно в девять часов утра в дверь нашего дома позвонили. Это был Пол Даффи.М-р Лоджудис: Что вам сказал лейтенант Даффи?Свидетель: Он попросил разрешения войти в дом и присесть. Сказал, что у него ужасные новости. Я ответил — говори прямо здесь, какие бы новости у тебя ни были, скажи мне все здесь, на пороге. Он сообщил, что произошла авария. Лори с Джейкобом ехали в машине по шоссе, и машина вылетела с дороги. Он сказал, что Джейкоб погиб. Лори сильно разбилась, но жить будет.М-р Лоджудис: Продолжайте.[Свидетель ничего не ответил]М-р Лоджудис: Что произошло потом, мистер Барбер?[Свидетель ничего не ответил]М-р Лоджудис: Энди?Свидетель: Я… э-э-э… я почувствовал, как колени у меня подогнулись, и стал падать. Пол подхватил меня и удержал на ногах. Отвел в гостиную и посадил в кресло.М-р Лоджудис: Что еще он сообщил вам?Свидетель: Он сказал…М-р Лоджудис: Вы хотите сделать перерыв?Свидетель: Не надо. Прошу прощения. Со мной все в порядке.М-р Лоджудис: Что еще лейтенант Даффи сообщил вам?Свидетель: Он объяснил, что никакие другие машины в аварии не участвовали. Были свидетели — водители, — которые заметили, как машина неслась прямо в опору моста. Она не тормозила и не пыталась свернуть в сторону. Свидетели сказали, перед столкновением она еще больше ускорилась. Заметно ускорилась. Все подумали, что водитель в машине потерял сознание, или ему стало плохо с сердцем, или еще что-то.М-р Лоджудис: Это было убийство, Энди. Она убила вашего сына.[Свидетель ничего не ответил]М-р Лоджудис: Присяжные хотят предъявить ей обвинение. Взгляните на них. Они хотят, чтобы свершилась справедливость. Мы все к этому стремимся. Но вы должны помочь нам. Вы должны рассказать нам правду. Что случилось с вашим сыном?[Свидетель ничего не ответил]М-р Лоджудис: Что случилось с Джейкобом?[Свидетель ничего не ответил]М-р Лоджудис: Энди, ситуацию еще можно исправить.Свидетель: Неужели?По Торндайк-стрит, на которой стояло здание суда, гулял ветер. Еще одна архитектурная промашка: высокие плоские стены со всех четырех сторон создавали в этом месте торнадо. Ненастными апрельскими вечерами, как сегодня, когда вокруг здания вились вихри, в суд сложно было даже зайти. С таким же успехом он мог быть обнесен рвом. Я поплотнее запахнул полы куртки и зашагал по Торндайк-стрит по направлению к крытой парковке, подгоняемый порывами ветра. Никогда больше я не переступлю порог суда. Я отклонился, сопротивляясь ветру, как человек, который подпирает дверь, чтобы не раскрылась.Разумеется, некоторые вещи невозможно оставить в прошлом, как ни старайся. Я снова и снова рисовал в своем воображении эти последние мгновения. И каждый день проживаю эти последние несколько секунд жизни Джейкоба, а когда засыпаю, они мне снятся. И не важно, что меня там не было. Я не могу перестать их видеть.Ничего не подозревая о том, что жить ему остается меньше минуты, Джейкоб сидел вразвалку на заднем ряду нашего минивэна, вытянув перед собой свои длинные ноги. Он всегда ездил сзади, как маленький, даже когда они с мамой были в машине вдвоем. Джейк не был пристегнут. Он частенько забывал застегивать ремень безопасности. Обычно Лори напоминала ему об этом. В то утро она промолчала.По дороге Джейкоб и Лори почти не разговаривали. Обсуждать было особенно нечего. С тех пор как мы несколько недель тому назад прилетели с Ямайки, мама Джейкоба оставалась молчаливой и мрачной. У него хватало ума не трогать ее. В глубине души, думаю, он должен был понимать, что потерял мать — потерял ее доверие, но не ее любовь. Им тягостно было находиться вместе. Поэтому, вымученно обменявшись несколькими репликами в начале пути, оба с облегчением умолкли, направляясь к выезду на шоссе, ведущему на запад. Минивэн влился в поток машин и начал набирать скорость, и мать с сыном приготовились к долгой скучной поездке.У молчаливости Джейкоба была и еще одна причина. Он ехал на собеседование в частную школу в небольшом городке Нэтик. Откровенно говоря, мы не верили, что где-нибудь теперь согласятся его принять. Какая школа стала бы рисковать судебным иском, даже если бы там не боялись подмочить репутацию, приняв в свои ряды печально знаменитого Кровавого Джейкоба Барбера? Мы были морально готовы к тому, что доучивать Джейкоба до выпуска из школы нам придется на дому. Однако нам сообщили, что город покроет стоимость домашнего обучения лишь в том случае, если все другие варианты для нас окажутся закрыты, поэтому мы для проформы записались на собеседования в несколько школ. Весь этот процесс давался Джейкобу нелегко — он должен был доказать, что ему нигде не рады, получая отказ за отказом, — и необходимость ехать на очередное заведомо бесцельное собеседование не вызывала у него никакой радости. Его приглашают на эти собеседования, считал он, исключительно ради того, чтобы хоть одним глазком взглянуть на него, увидеть монстра вблизи.Джейк попросил маму включить радио. Она включила какую-то радиостанцию, но быстро выключила. Слишком мучительно было напоминание о том, что большой мир продолжал вращаться, знать не зная о наших бедах.Они неслись по шоссе. Лицо Лори было залито слезами. Она сжала руль.Джейкоб ничего не заметил. Он погрузился в свои мысли. Его взгляд был устремлен вперед, туда, где между спинками двух передних сидений сквозь лобовое стекло был виден поток машин, спешащих куда-то по своим делам.Лори посигналила и, перестроившись в правую полосу, где меньше автомобилей, начала набирать скорость. 76 миль, 77, 78, 79, 80. Она отстегнула ремень безопасности и перебросила его назад через левое плечо.Джейкоб, разумеется, вырос бы. Через пару лет у него огрубел бы голос. Появились бы новые друзья. После двадцати он стал бы еще больше походить на своего отца. Со временем из его взгляда исчезла бы мрачность, сменившись более мягким выражением, когда он перерос бы свои юношеские переживания и горести. Тощая фигура окрепла бы и раздалась. Он не стал бы таким же крупным, как его верзила-отец, лишь чуть более рослым, чуть более широким в плечах, чем среднестатистическое большинство. Джейк подумывал бы о том, чтобы пойти на юрфак. Все дети так или иначе в какой-то момент мысленно примеряют на себя родительскую профессию, пусть и мимолетно, не всерьез. Но адвокатом он бы так и не стал. Пришел бы к выводу, что эта работа, требующая разговорчивости, театральности и педантичности, не для него — с его замкнутым складом характера. Он долго искал бы себя, одну за другой пробуя работы, которые ему бы не подходили.Когда минивэн разогнался до 85 миль в час, Джейкоб без особой тревоги в голосе поинтересовался:— Мам, ты не слишком быстро едешь?— Думаешь?Он познакомился бы с дедом. Зерно любопытства было уже заронено. И, учитывая его собственные проблемы с законом, наверняка захотел бы подробнее исследовать вопрос своего наследия, того, что значило быть внуком Кровавого Билли Барбера. Он отправился бы повидаться со стариком и был бы разочарован. Легенда — прозвище, устрашающая репутация, убийство, о котором многие до сих пор отказывались даже говорить вслух, — была куда более впечатляющей, нежели стоявший за ней дряхлый старик, который по большому счету был всего лишь бандитом, пусть и со своими понятиями о чести. Джейкоб нашел бы какой-то способ с этим жить. В отличие от меня, он не стал бы ни вычеркивать его из своей жизни, ни делать вид, что его не существует. Для этого он был слишком умен. Джейк принял бы эту часть семейной истории. Он прошел бы путь от сына до отца и лишь тогда понял бы, насколько это на самом деле все не важно.Потом, помотавшись по стране, обосновался бы где-нибудь подальше, там, где никто никогда ничего не слышал про Барберов, ну или хотя бы там, где никто не знал бы нашу историю настолько, чтобы она кого-то волновала. Где-нибудь на Западе, думаю. Например, в Бисби, в штате Аризона. Или в Калифорнии. Кто знает? И где-нибудь там в один прекрасный день он, держа на руках своего маленького сына, взглянул бы в его глаза — как я не раз глядел в глаза малыша Джейкоба — и задался вопросом: кто ты? О чем ты думаешь?— Мам, у тебя все в порядке?— Конечно.— Что ты делаешь? Это опасно.88, 89, 90. Минивэн, «хонда-одиссей», был довольно тяжелым — отнюдь не мини, вопреки своему названию, — и оборудован мощным двигателем. Он легко разгонялся и прекрасно вел себя на больших скоростях. Сидя за рулем, я нередко мог бросить мимолетный взгляд на спидометр и с изумлением обнаружить, что еду со скоростью 80 или 85 миль в час. Однако, когда скорость переваливала за 90, его иногда начинало слегка потряхивать, а колеса теряли сцепление с дорогой.— Мама?— Я люблю тебя, Джейкоб.Джейкоб вжался в спинку сиденья. Его руки нашарили ремень безопасности, но было уже слишком поздно. Оставалось всего несколько секунд. Он все еще не понимал, что происходит. Его разум пытался отыскать какое-то рациональное объяснение этой бешеной скорости, этому странному маминому спокойствию: заклинившая педаль газа, необходимость поспешить, чтобы не опоздать на собеседование, а может, она просто задумалась и отвлеклась от дороги.— Я люблю вас с папой.Минивэн начало выносить на обочину с правой стороны дороги: сперва правый ряд колес, затем и левый — теперь до конца оставались уже считаные секунды, — и он, по-прежнему продолжая набирать скорость, вместе с дорогой понесся под уклон, колеса крутились все быстрее и быстрее, и двигатель ревел все натужней. 96, 97, 98.— Мама! Стой!Она направила минивэн прямо в опору моста. Это была железобетонная плита, вделанная в склон холма. Перед ней установили отбойник, который, по идее, должен был бы предотвратить прямое столкновение и отбросить минивэн обратно на дорогу. Но машина неслась слишком быстро и практически под прямым углом, так что, когда Лори влетела в него, правые колеса приподнялись над дорожным полотном, скользнули по бетонному ограждению вверх, и машина начала переворачиваться. Лори немедленно потеряла управление, но так и не выпустила из рук руль. Минивэн проскреб днищем по отбойнику и, оторвавшись от него, как от трамплина, увлекаемый силой инерции, взлетел, одновременно перевернувшись на три четверти вверх дном, точно корабль, кренящийся на левый борт.Мне очень хотелось верить, что, когда минивэн взмыл в воздух, кувыркаясь против часовой стрелки под надсадный рев двигателя и крик Лори — все это заняло долю секунды, не больше, — в тот самый последний миг, когда Джейкоб увидел бетонную стену, стремительно несущуюся ему навстречу, он успел подумать обо мне — о том, кто держал его на руках, своего малыша, и смотрел в его глаза, — и понять: я любил его, несмотря ни на что, до самого конца.Уильям Лэндей

ЗОВ(роман)

В телефонной трубке — ни звука. Полное безмолвие: ни потрескивания, ни голосов, ни шума, ни помех. Ничего, только присутствие. Гнетущее, устрашающее.Даже через много недель Сьюзен не могла облечь в слова, как ей удалось понять, что на другом конце провода — ЗЛО…

ВступлениеДЕС МОЙНС, АЙОВА, 24 июля, 19… Вез вести пропала Чейзи Довлиби с Бернс роуд, 1451. Ее муж Винсент сообщил властям, что видел жену последний раз четыре дня назад. По словам соседей, последний месяц женщина ходила крайне нервная и подавленная. С матерью Чейзи, Джоанной Рузвелльт, Пимтон плейс, 12, побеседовать пока не удалось…«Дейли Сан», Седар Рэпис, Айова.ВЕСТ ГОЛЛИВУД, КАЛИФОРНИЯ, 28 июля, 19… Сегодня утром родственники миссис Томас Гейер из Норт Флорес-авеню сообщили в полицию об ее исчезновении. М-сс Гейер разведенная, с двумя детьми. Родственников известили соседи — они увидели, как дети м-сс Гейер, Стаси 9-ти лет и Джошуа — 6-ти, играют в саду после 11-ти вечера. По всей вероятности, дети уже несколько дней живут одни…«Лос Анджелес Таймс», Лос Анджелес, Калифорния.БАНГОР, МЕЙН. 17 августа, 19… Всех, кто располагает сведениями о местонахождении Элен Веласко, жены Рене Веласко из Ороно Мейн, просьба связаться с редакцией «Дейли Фримен», тел. 245. Элен Веласко, 37-ми лет, рост пять футов, 4 дюйма, темноволосая, глаза карие. Последний раз ее видели в районе Харбор Инн…«Дейли Фримен», Бангор, Мейн.ПРАЙНВИЛЛ, ОРЕГОН. 27 августа, 19… Агентство шерифа выпустило бюллетень о задержании миссис Грейт Пратт, которая утром в четверг ушла из дома (Уопинг-роуд) и пропала. М-сс Пратт была освобождена под залог, ей предстоял суд по обвинению в нанесении тяжких увечий. Истица, ее сноха, миссис Карин Бенкс из Эстакады, недавно выписалась из больницы Сен-Винсент, где лечилась от ножевых ран…«Портленд Таймс», Портленд, Орегон.

Глава 1Что-то было неладно.Сьюзен сидела в своем закутке, задумавшись. Утро прошло как обычно. За завтраком Лу наставлял сам себя вслух в вопросах бизнеса, Андреа расплескала все, до чего могла дотянуться, а пес — Ласкунчик Уильям — скулил, скулил, да наконец не выдержал и сделал лужу на полу в холле. В общем, обычные будничные заботы.Но что-то было не так.— Эй, давай прошвырнемся к «Блуми» в обед? Порастрясем денежки? — Хорошенькая головка Тары показалась над стеклянной перегородкой, разделявшей их закутки.— Угу…— Чудненько. Вот и продержимся еще денечек… — Тара растворилась за толстым стеклом.Настроение Сьюзен мгновенно подскочило. Так на нее всегда действовала Тара Карзиан. Работали они, можно сказать, бок о бок семь месяцев, с тех самых пор, как Сьюзен объявила Лу, что родители не за тем посылали ее в колледж Барнарда, чтобы она сидела потом и поджидала, пока вернется из школы Андреа, — она желает работать! Лу согласился с ней, и так она очутилась в этом закутке — сидит, иллюстрирует дамские журналы приблизительно с 9-ти до 5-ти каждый день. Сегодняшняя работа — акварельный натюрморт киша:[64] нужно впечатлить и фирму, и создать нечто, возбуждающее аппетит у любого смотрящего на него. Сьюзен намешала зеленую краску оттенка вареного шпината.— Ты уверена, что Мэри Кассатт начинала так же? — поинтересовалась она у искаженного за стеклом отражения Тары.— Заткнись и рисуй себе! — последовал совет.В обед подруги наскоро перекусили в «Лакомом Бургере», и за едой Тара услаждала Сьюзен рассказами о своих сексуальных подвигах прошлым вечером с парнем — ты только вообрази! — двадцати двух лет.— Боже мой! — хохотнула Сьюзен.— Тело у него, ну чистый шелк! — распиналась Тара. — Правда, башка как нейлоном набита!— Будешь с ним встречаться?— А куда деваться? Обосновался у меня и с места не двинется, пока не получит от отца денежного вливания.Ланчи с Тарой украшали жизнь, и за это Сьюзен любила Тару. Они метеором пронеслись по «Блумингдейлу», как всегда напропалую швыряясь деньгами. Но вдруг Сьюзен как молнией ударило.Да, что-то было неладно.Они спускались в лифте, когда Тара заметила ее беспокойство.— Что такое?— Сама не пойму. Какое-то странное чувство. Тоска какая-то.Позднее, вечером, стало еще хуже. Лу уже спал, а Ласкунчик Уильям тыкался огромным носом ей в руку. Неожиданно для себя Сьюзен решила одеться и вывести его на прогулку.Был почти час ночи, на авеню — ни души, и Ласкунчик Уильям возбужденно скакал на поводке, радуясь нежданно свалившемуся удовольствию. Повернув за угол, они направились к Риверсайд-драйв по потемкам 77 Вэст-стрит. Этой улицы Сьюзен вообще не любила, а уж ночью — тем более. По обе ее стороны тянулись серые угрюмые пятиэтажки, оказавшиеся в темноте великанами-стариками, которые следят за тобой и перешептываются. Улица выглядела враждебной. Уильям закончил свои дела, и они уже повернули обратно к дому, как тут затрезвонил звонок.Телефон-автомат находился на холме, почти на углу. Перезвон на тихой пустынной улице. Жутковатый, таинственный, словно будку вывернули изнанкой наружу. Очень личный звонок, совершенно неуместный на безлюдной враждебной ночной улице.— Господи, какая же я идиотка! — сообщила Сьюзен Ласкунчику Уильяму, и тот помахал в знак согласия хвостом. Проходя мимо все еще звонившего телефона, Сьюзен вздрогнула и ускорила шаг, торопясь домой.

Глава 2Позже, лежа в постели, она недоумевала, почему не взяла трубку, но одновременно радовалась, что не сняла ее.Знамения начались несколько недель спустя.Сьюзен уже забыла тоскливые предчувствия, обрела всегдашнюю свою жизнерадостность. Ничего не случилось и вряд ли случится. Они с Тарой иллюстрировали современные готические истории, а в обеденный перерыв планировали слетать на такси к Таре в Виллидж: та приставала, чтобы Сьюзен оценила ее новые обои. Но заботило Сьюзен другое такси. На рисунке женщина — конечно же, красавица, и конечно же, печальная — выходила из такси у особняка, самого, конечно же, зловещего вида. Работа не клеилась. С женщиной и особняком проблем не возникло, но с такси Сьюзен сражалась все утро. Наконец, отчаявшись, она изобразила модель, напоминающую «Эдсел» 50-х годов, и раскрасила желтым. Авто получилось смехотворным, но какая разница — женщины-читательницы редко разбираются в моделях машин.— Бросай все, линяем! — возвестила Тара над перегородкой, помахивая сумочкой.Они выскочили на улицу, пошли на стоянку и встали в конец очереди. Приз за долгое ожидание — замызганное желтое чудовище, счетчик которого щелкал, точно зашкаливший счетчик Гейгера.— …фон такой серовато-коричневый, — расписывала Тара свое новое приобретение, — а по нему цветочки — гвоздики и астры, коралловые и бежевые. Не понравятся, лучше помолчи. Я кучу бабок угрохала…Сьюзен не слушала ее, она не отрывала глаз от затылка водителя, чувствуя, как тоскливо сжимается сердце. Что же это такое?— …разыскала у Шумахера материальчик такого же оттенка, теперь вот думаю, надо бы набросать декоративных подушек, обойдется в…Брайан Колеман! — осенило Сьюзен. По какой-то необъяснимой причине затылок водителя напомнил ей Брайана Колемана, самого близкого друга, еще в начальной школе. Но это невозможно — однажды летом Брайан жил в кемпинге, где подхватил спинальный менингит и умер. Его смерть была первой в жизни Сьюзен. Позже последовали и другие: ее отец, двоюродный брат, пожилой сосед, но потрясение от смерти Брайана осталось самым сильным.Сьюзен случайно взглянула на фото водителя и прочитала его имя. Брайан Колеман… Внутри у нее что-то оборвалось.— Простите, вас зовут Брайан Колеман?— Да. — Водитель обернулся: лицо незнакомца.— Вы не в шестой школе учились?— Не-а.— Меня зовут Сьюзен Рид… Гудман… Сьюзен Гудман, — запиналась она. — Мы с вами раньше не встречались?— Не-а…Чувствуя себя круглой дурой, Сьюзен сама заплатила за проезд и чересчур много дала на чай, сглаживая неловкость. Поднялась за Тарой на крыльцо и вошла в дом.— Ну ты даешь, Сьюзен! Хоть бы красивенький был! — подмигнула Тара.Второе знамение случилось через несколько дней.Было воскресенье, роскошный весенний денек; наконец-то удалось уломать Лу увезти Андреа, и Сьюзен выпала редчайшая жемчужина в драгоценной короне матери и жены — свободный день. Первый час она сражалась с кроссвордом в «Таймс», наконец, решив, что жизнь не находится все-таки в прямой зависимости от заполненных квадратиков, бросила газету и стала размышлять, как бы полнее насладиться одиночеством.Она решила прогуляться и пошла к Центральному парку.Сьюзен бродила среди веселых гуляющих, выбрав дорожку вдоль озера, и вдруг к ней подскочила белка. Она тут же пожалела, что не прихватила с собой еду.— Прости, маленькая! — извинилась Сьюзен. Но белка последовала за ней, она скакала вокруг, заступала дорогу, клянча подачку, и не отставала. У выхода из парка Сьюзен снова заметила белку: та прыгала обратно к озеру и казалась какой-то грустной. Чувствуя себя преглупо, Сьюзен помахала белке и двинулась по Пятой авеню, наслаждаясь хорошим днем и видом нарядно одетой толпы. Вдруг она снова увидела белку: она бежала по каменной ограде параллельно Сьюзен и поглядывала на нее. Сьюзен остановилась. Белка — тоже. Она двинулась дальше. Зверек поскакал следом.— Нет, такую преданность непременно надо вознаградить! — вслух проговорила Сьюзен и огляделась: к счастью, неподалеку стоял уличный торговец. Она купила белке кренделек, несоленый, чтобы той не захотелось пить, и приблизилась к ней. Белка протянула лапки, взяла угощенье, сунула в рот, поморгала в знак благодарности и прыгнула с ограды в кусты.Сьюзен захотелось снова вернуться в парк и прогуляться вдоль озера. Здесь было прохладно и сыровато. Она брела по берегу, наслаждаясь этой прохладой и тишиной. И тут заметила что-то плывущее по воде. Разглядев плавающий предмет, Сьюзен резко повернулась и побежала к выходу. Поймав такси, она помчалась домой, будучи в жутком смятении.В озере плавала мертвая белка.Третье и последнее предзнаменование.Они с Лу лежали в постели.— Я люблю тебя, — шепнул он.— Я тебя тоже, — отозвалась Сьюзен.Из открытого окна потянуло свежим ветерком. Шторы были наполовину подняты, и комната освещалась лунным светом и городскими фонарями. Сьюзен лежала с закрытыми глазами, но если бы открыла их и взглянула в окно, то увидела бы женщину на крыше противоположного дома, наблюдавшую за ними.— Люблю тебя, — снова шепнул Лу, и Сьюзен сцепила руки у него на спине.А женщина, наблюдая, медленно забралась на бортик крыши.— О, милый… — шептала Сьюзен.— Детка… для меня…

Глава 3В этот момент женщина прыгнула вниз…День не задался с самого утра. За ланчем Сьюзен встретилась с матерью, которая полтора часа старательно не жаловалась на одиночество, пока Сьюзен не почувствовала — вся вина на ней. Потом ее редакторша выманила обещание поработать дома в выходные, а она уже давно обещала поехать в субботу с Андреа в Бронкс, в зоопарк.Домой Сьюзен приволоклась в половине шестого и, избежав открытой стычки с м-сс Даймонд, которая присматривала за Андреа, удрала на кухню. Она выкладывала замороженную картошку-фри, когда зазвонил телефон. Даже через много недель Сьюзен не могла облечь в слова, как ей удалось понять, что на другом конце провода — зло, но она поняла. В трубке — ни звука. Полное безмолвие: ни потрескивания, ни голосов, ни воздуха, ни помех. Ничего, только присутствие. Гнетущее, устрашающее.— Да? — хрипло произнесла в трубку Сьюзен, и ее голос засосала черная воронка тишины.Сьюзен быстро положила трубку и почувствовала, что вся в поту. Волосы прилипли к шее, капельки пота с верхней губы попадали в рот.— Боже! — прошептала она, стараясь стряхнуть наваждение, услышать хоть какие-то звуки.И как блаженство, донеслись успокоительные шумы: телевизор в гостиной, его смотрела Андреа, грохот с улицы, топоток лап Ласкунчика Уильяма: пес притащился на кухню. Взглянув на нее, он заскулил.Сьюзен вдруг обнаружила, что стоит, тяжело привалясь к столешнице. Поджав хвост, Ласкунчик Уильям подбежал к ней. Цапнул за руку, толкаясь в бок мордой, поскуливая, чуя панику. Пока Сьюзен приходила в себя, в панику впал Ласкунчик Уильям. Он метался по кухне, скулил, оставляя на полу лужицы. На плите что-то перекипало, и Сьюзен почуяла запах газа… Она выключила горелку, успокоила собаку: «Все нормально, псинка, все нормально…» Он успокоился, когда она крепко прижала его к себе. Но ее и саму била нервная дрожь.В шесть на кухне появился Лу и, увидев, что Сьюзен сидит у стола, тупо уставившись на столешницу, подошел к ней и обнял.— Что случилось?И тут Сьюзен разрыдалась навзрыд.Позже, когда она успокоилась и Лу отослал Андреа к соседям, обедать с подружкой, она попыталась рассказать ему.— Как это — не доносилось ни звука? Что ты имеешь в виду? — недоуменно допытывался он.— Не знаю! Сама не пойму.— Ну, ну, милая! Хватит, успокойся. Ничего особенного не случилось. Чего ты так разнервничалась?— Именно случилось! Кто-то был там! Нечто!Так тянулось почти час, а потом Сьюзен, измучившись, ушла в спальню и легла. Сбитый с толку Лу почувствовал, что и его охватывает страх — за нее. Чтобы как-то отвлечься, он взялся готовить обед.— В жизни подобного не слыхивала! — объявила на следующее утро Тара. — Прямо «Зона сумерек»!— Сама понимаю. — Сьюзен допила кофе. — Даже не знаю, как передать ощущение… Такое… жуткое что-то. Только не болтай никому, ладно?— А почему? Как раз собиралась сесть на телефон.— Потому что глупо звучит. Станут думать, я наркотиков наглоталась, или еще чего.— Эй! А ведь вот и объяснение! Ты наркотиков наглоталась, или еще чего?— Ох, да заткнись!— Пойми же! Не можешь с чем-то бороться, надо вышучивать!Но шутить Сьюзен не хотелось. Она вернулась к себе в закуток и попробовала защититься по-другому: работой. Потратив два часа, она сделала эскиз праздничного обеда Дня Благодарения: мужчине, резавшему индейку, нарисовала лицо отца, а гордой женщине рядом — лицо матери. А вот и она сама в двенадцать лет, сидящая в радостном ожидании. Сбоку — брат, его Сьюзен никогда не знала. За год до ее рождения у матери случился выкидыш. Брат тянулся через стол за бисквитом, а бабушка бранила его. Позади стола в ожидании объедков подпрыгивал Ласкунчик Уильям. Сьюзен долго всматривалась в эскиз, проникаясь его безмятежностью, добавляя детали: бутылочку кетчупа, фартук матери, веснушки брату.— Э-эй, миссис Рембрандт! — окликнула через стекло Тара. — Не пора ли смываться?— Неохота. — Сьюзен смотрела на рисунок. — Поработаю в обед. Притащи мне сэндвич, ладно?— С застенчивым тунцом или крайне правым ростбифом?— Из цыпленка-центриста.Сьюзен работала уже почти два часа, ни разу не вспомнив о времени.— Ого! Недурно! — Рядом с гуашью плюхнулся пакет. — А где же кошечка и священник?На рисовальной доске Сьюзен зазвонил телефон.— Бог мой! — Тара заметила ее реакцию. — Поспокойней, а? — Она сняла трубку. — Да, телефон Сьюзен Рид… — Сьюзен тревожно вглядывалась в ее лицо. — Ага, красавчик. Да тут она! — И протянула трубку Сьюзен. — Ой, не слышу ничегошеньки!— И стерва же ты! — Сьюзен взяла трубку.Звонил Лу, предлагал встретиться после работы и отправиться куда-нибудь пообедать. С м-сс Даймонд он уже договорился, та с удовольствием согласилась задержаться за дополнительную плату.— С чего это ты вдруг? — поинтересовалась Сьюзен.— Сыт по горлышко твоей готовкой.— И моим нытьем. Спасибо, родной. С удовольствием. Встретимся в вестибюле, в половине шестого.— А как я вас узнаю, мисс?— Та, что самая спокойная, я и есть.Обедали они в Вестсайдском ресторанчике «Флер де Лис», тамошняя утка под вишневым соусом не раз скрашивала им мелкие неприятности и большие праздники. На этот раз, горько подумала Сьюзен, это — взятка: так суют лакомство ребенку, чтоб не шалил. А, ладно, все равно она благодарна. Они с Лу принадлежат к поколению, надо надеяться, уже вымирающему: сильный мужчина и слабая женщина. Но он и вправду сильный, а слабее нее в данной ситуации вообще никого нет.Обед удался. Они выпили мартини, съели утку и, расплатившись с официантом, зашагали по Бродвею, заглядывая в витрины магазинов, на старушенций в старомодных нарядах, на разнаряженных постояльцев отелей и выученных нью-йоркской улицей мальчишек. Им казалось, что они вновь наслаждаются жизнью.Вернулись домой в десятом часу. Лу расплатился с м-сс Даймонд, Сьюзен проверила, как спит Андреа, а вспомнив, что она не только мать, но и сноха, пошла в спальню звонить матери Лу.Оно стерегло ее там.Когда Сьюзен подняла трубку, то услышала Это. Взрыв. Зло. Угрозу.— Лу! — завизжала она.— Что такое? — В спальню тут же ворвался Лу.Она указала на постель, где валялся брошенный телефон. Сначала Лу смотрел, не понимая, потом вдруг до него дошло, он схватил трубку и прижал ее к уху.— Слышишь? — прошептала Сьюзен. Лу смотрел на нее, и на лице у него отражалась ее паника. Через минуту он произнес:— Родная, да это же просто зуммер.

Глава 4Как-то утром в офисе Тара нашла решение. Вошла в закуток к Сьюзен, плюхнулась, как всегда тяжело, на рисовальную доску и торжествующе возвестила:— Благодарностей не надо! Пустячок от Тиффани, и в расчете!— За что это я не должна тебя благодарить?— Считай, твою телефонную проблему корова языком слизнула!— Что?— Я, кажется, знаю, что происходит. И это такое! Такое!Знакомый Сьюзен тон: сейчас Тара примется вилять, желая вволю насладиться мигом своего торжества.— И что же?— Помнишь мою приятельницу Джоанну Петровски? У нее еще антикварный магазинчик?— А дальше?— Так вот. Вчера вечером мы собрались у нее: я, еще с десяток придурков из Виллиджа, Джек, я тебя с ним знакомила на…— Тара, не сообщай мне список гостей, переходи к сути!— С Джоан — то же самое!В Сьюзен вспыхнуло облегчение — если кто-то еще испытывает подобный страх, значит, он — реальный, его можно объяснить!— Она слышит такое же молчание?— Ну да! Нет, не в точности, но почти. По крайней мере, так объясняет Юрий…— Какой Юрий?— Ты вроде бы не желала слушать список гостей?— Да ну тебя! — расхохоталась Сьюзен.— О'кей! К сути. Но очко в мою пользу. Юрий Гросс — один из парней у Джоан…— Один из придурков…— Вот уж нет! Ассистент профессора из университета Хайфы, приехал к нам проводить исследования… Я рассказала всем, что с тобой творится. И Джоан принялась говорить о своем приключении с телефоном. Тогда выступил Юрий. Боже, вот это мужик! Догадайся, в какой области он трудится? Экстрасенсное восприятие. Ну, он как-то по-другому называет, но это одно и то же. Знаешь, физические феномены, телекинетика… Очередь к нему до Восьмой улицы! С каждым приключалось такое, что от страха ум отшибало! И никто ничего им объяснить не мог! Во! Обычным способом — необъяснимо!— Экстрасенсное восприятие, — пробормотала Сьюзен про себя. — Тара, он психиатр?— Не такой психиатр, которому выплакиваются. Он — профессор. Ученый. Послушай-ка… У меня с ним свидание. Ты приходишь ко мне в полвосьмого и беседуешь с Юрием. А потом, когда все будет урегулировано и страхи исчезнут, выметаешься и оставляешь нас наедине. У-ух, мужик он обалденный!Сьюзен обняла Тару, ощущая теплоту полного тела, и сказала:— Если не сработает, сходишь со мной к колдуну?— Нет, с меня хватит! — И Тара звонко шлепнула ее по заду.В семь вечера Сьюзен затормошила Андреа («Кто у нас самая хорошенькая девочка в мире?»), поставила кофейник, выполняя долг жены, и, наконец, ушла.Юрий Гросс действительно оказался обалденным. Когда Сьюзен вошла в маленькую гостиную Тары, ей едва удалось скрыть удивление при виде его. Тара всех мужчин через одного объявляла отпадными, но этот и вправду был неотразим! В джинсах, в свободном вязаном джемпере, светлые кудрявые волосы взлохмачены, бледно-голубые глаза пронзали насквозь, огромные руки умели, казалось, и разить и ласкать.Сьюзен сама удивилась, поймав себя на том, что краснеет. К счастью, Тара приписала это обычному смущению. Они выпили, дружелюбно поболтали о всякой всячине, а потом Юрий приступил к главному.— Тара рассказывала, с вами приключилось нечто необычное.— Наверное, можно назвать и так. — Сьюзен плеснула себе еще вина.— Расскажите, пожалуйста, сами, — потребовал он.Рассказывать Сьюзен старалась спокойно, даже деловито, не то еще примет за истеричку и откажется помогать. Справлялась она так успешно, что Тара даже перебила разок:— Да скажи же ему, как ты перепугалась!— Мне было жутковато, — призналась Сьюзен.Юрий вытянул перед собой большущие сноровистые руки, потрещал костяшками и начал:— Приходилось ли вам слышать об экстрасенсорном предвосхищении?— Да, конечно.— Вспомните про кино: техника — «обратный кадр» — стара и общеизвестна, а сейчас появилась новая — «забег вперед». Когда герой или зрители видят событие, которому еще предстоит случиться. Техника приема знакомая и основана на случаях из реальности. А их — тысячи. Все проверены. В них уже нет ничего необычного. Подобное происходит во всем мире. Может, случалось и всегда, но теперь, когда нашу область науки признали, о них сообщают. Людям открываются грядущие бедствия задолго до их свершения, видят они и счастливые события…— Вы считаете, со мной это и произошло? — Сьюзен истово надеялась, что зернышко вероятности, которое в ней заронили, разрастется в веру.— Возможно. Вполне.— И что же я предвижу… вернее, предслышу?— Да что угодно. Болезнь, смерть… — Он заметил, как по лицу Сьюзен полыхнул испуг. — Нечто, что может случиться лет через тридцать-сорок. — Лицо у нее расслабилось. — Для экстрасенсорных предвосхищений не существует временных границ.— Но прежде… со мной ничего подобного…— Нет, бывало. Наверняка. У всех бывает. Но мы не научены распознавать их и попросту отмахиваемся. Случалось ли вам на прогулке услышать песню из приемника, и она живо напоминала вам какой-то другой случай, когда вы ее слышали? Так живо, что четко всплывало и все остальное, казавшееся давно позабытым?— Дежа-вю, — произнесла Сьюзен, довольная, что хоть на минутку можно перестать выступать в роли невежественного дитяти перед умником-учителем.— Верно. Думаю, скорее всего, именно такое и случилось с вами. Какой-то звук, изданный телефоном, тон, давно запечатленный в вашем сознании, — и вы перестали слышать то, что в трубке, а стали слышать воспоминание о том, другом разе. Нечто из далекого прошлого.— Но — что?— Вам удаляли миндалины?— Да.— Тогда, возможно, ваше состояние под наркозом. Или, если желаете чего поромантичнее, ваше пребывание в утробе матери. Существует масса свидетельств, что сенсорная память месяцев перед рождением чрезвычайно значима…Он разглагольствовал и разглагольствовал. Но чудо все-таки сработало!Когда Юрий закруглился, Сьюзен испытала великое облегчение, благодарность, обиду и влечение к нему. Последнее заставило ее оборвать поскорее визит, бросив Таре у дверей:— Шикарный, слов нет! Но смотри, поосторожнее!В такси, везущем ее домой, она улыбалась — первая невымученная улыбка за многие дни.

Глава 5Покоя ей было отпущено еще на одну неделю. Потом это повторилось.Лу только что ушел с Андреа, и Сьюзен деловито одевалась, когда зазвонил телефон. Она замерла, уставясь на него, не смея поднять трубку, не смея шевельнуться, руки застыли на пуговичке блузки. Она считала звонки. Когда прозвенел двадцатый, она подошла к телефону, взяла трубку, медленно поднесла — ближе, ближе… и услышала грязное ругательство. Сьюзен бросила трубку на аппарат и завизжала:— Почему ты так поступаешь со мной? Чего ты добиваешься?!Звонки оборвались, а на улице завыла полицейская сирена.Предчувствие? Предостережение? Кадр — «забег вперед»? Предзнаменование?Сьюзен отчаянно захотелось поговорить со своим бывшим психоаналитиком. Она вертела и крутила идею все утро, а за ланчем, сидя в переполненном кафе, решилась.Уже давно Сьюзен не набирала этот номер, но палец быстро, почти автоматически, попадал в нужные отверстия.Ей было стыдно. Обращаться к нему означало поражение. В ее последний приход он заботливо напомнил, что если опять потребуется ей, он тут, на месте. Рассмеявшись, она ответила, что наконец-то стала взрослой и теперь сама сумеет справиться со своими проблемами. Она понимала — это самонадеянно, высокомерно, но чтобы сломать растущую зависимость от него, и требовалась самонадеянность.— Питер Штейман, — отозвался такой знакомый голос.Замявшись на секунду, чувствуя, что предает себя, Сьюзен выговорила:— Питер? Это Сьюзен Рид.— Сьюзен! — тут же откликнулся он, вроде бы даже с искренней радостью. — Как чудесно слышать тебя снова!— Не так уж чудесно, Питер. У меня — беда.— Хочешь встретиться?— Да, пожалуйста. Если у тебя найдется время.— Хочешь, зайди прямо сейчас.— Если не возражаешь…— Ничуть. Но я переехал. Есть под рукой карандаш и бумага?— Секундочку, Питер. — Зажав трубку между подбородком и плечом, Союзен стала рыться в сумочке, нашаривая ручку. — Минутку погоди, ладно? Сейчас раздобуду.Положив трубку на полочку под телефоном, Сьюзен подошла к кассирше, та неохотно одолжила ей огрызок карандаша.— Слушаю, — Сьюзен подняла трубку.Оно ждало ее.На этот раз, несмотря на неожиданность, Сьюзен не ударилась в панику. Опять тошнотворный страх, оцепенение, безысходное отчаяние навалились на нее, но она не запаниковала, а быстро повесила трубку.Между ней и Питером встало Зло, не позволяя ей дотянуться до него и получить помощь. Она должна позвонить Питеру снова.Сьюзен остановила приличного на вид молодого парня.— Простите, не окажете ли вы мне услугу?— Да-а?— Пожалуйста, наберите для меня номер телефона и передайте кое-что. Очень вас прошу!Парень взглянул на нее, не увидел ничего для себя угрожающего и, пожав плечами, согласился. Набрал номер, поговорил со справочной и записал для нее адрес Питера.Приемная Питера на первом этаже недавно купленного особняка на 93-й стрит была точной копией его прежней, в квартире за углом. Даже мебель стояла та же самая. Те же безликие виниловые стулья, кушетка, дешевенькие столы, те же журналы — «Нью-Йорк», «Национальная География», «Природа». Словно она шагнула в прошлое — в то время, когда родилась Андреа, и Сьюзен душило чувство безнадежности и утраты. Тогда Питер быстро определил источник болезни: нормальное явление — послеродовая депрессия. А вот определит ли сейчас?Питер вышел из кабинета, все такой же. Ему уже около пятидесяти, но он все такой же.— Великолепно выглядишь. — Питер занял свое место, как делал сотни раз прежде.— Наоборот, кошмарно! — возразила Сьюзен. — И причины на то основательные. — Она одним духом излила все свои тревоги, выложила про звонки, про реакцию Лу, Юрия, про свое предчувствие надвигающейся беды. Как ни удивительно, первая реакция Питера была отнюдь не врачебная. — А в полицию звонила?Так просто, так логично. Сьюзен даже рассмеялась.— А почему нет?— Не знаю. Как-то в голову не пришло.Короткая пауза. Лоб Питера собрался гармошкой.— Сьюзен, почему ты пришла ко мне?Она угадана подтекст вопроса: не скрывается ли тут еще что-то, в чем ей не хочется признаваться?— Нет, Питер, — ответила она. — Мне ничего не мерещится!— А я ничего такого и в мыслях не имел! — улыбнулся он.И остальные 45 минут (по доллару за минуту) выдвигались различные версии. Питер рассказал ей о физических болезнях, которые влекут за собой слуховые галлюцинации: о злоупотреблениях наркотиками, о дисфункциях желез, даже о недомогании под названием «черепная реверберация».— То есть, ты имеешь в виду — звук исходит из моей же головы, — уточнила Сьюзен.— Вероятно и такое.— Если б могла такому поверить, тут же закатила бы вечеринку.— Не забудь пригласить и меня. — Питер покосился на настенные часы — его уже ждал следующий пациент.Они встали, обменялись теплым рукопожатием.— А в полицию все-таки стоит позвонить, — заметил он. — А затем, если желаешь, порекомендую тебя хорошему невропатологу. Так, на всякий случай. Звякни мне на следующей неделе.— За всеми треволнениями даже не спросила, а как ты?— Так, серединка на половинку.— Как Элайн? — припомнила она имя его жены.— Элайн уже почти год как пропала.На работу Сьюзен возвращаться не стала, а решила пройтись домой пешком по Колумбус-авеню, с заходами в антикварные магазинчики, комиссионки — доказательство нормальной, жизнерадостной жизни, протекающей рядом.И это подействовало. Она заглянула в магазинчик «Время и Время опять», поглазела на тарелки, чем-то напомнившие ей посуду матери, и перешла к драгоценностям рядом с кассой и худосочным юнцом за ней, Прилавок ломился от обычных безделушек нового искусства, репродукций, виднелось несколько подлинных вещиц, киноварь. Ее взгляд задержался на небольшой опаловой броши, с жемчужинками по краю, нежной, симпатичной.— Можно взглянуть на эту брошку? — попросила она юнца.— Миленькая, правда? — улыбнувшись, тот встал.— Да, очень.Сьюзен бережно держала брошку, рассматривая камень, красно-зеленый перелив огоньков, крошечные сероватые жемчужинки, а перевернув, чтобы проверить застежку, увидела: там что-то выгравировано.— По-моему, на обороте имя, — сообщила она юнцу.— Вот как? — Он протянул руку, и она вложила брошку ему в ладонь.Через лупу он вслух прочитал:— «Моей дорогой девочке». Мило, правда?— Да. А сколько стоит?— Двадцать пять, — ответил он, но, заметив кислое выражение Сьюзен, тут же добавил: — Но и вы ведь чья-то дорогая девочка, так что уступлю за 18. И даже гравировку менять не придется!— Разве тут устоишь? — Сьюзен открыла сумочку.На улице она почувствовала, что проголодалась, и решила зайти в небольшой ресторанчик, где уже бывала пару раз. Войдя, Сьюзен вдохнула одуряющий аромат домашнего майонеза и встала перед витриной, раздумывая, то ли «Майдеру» взять, то ли креветки в зеленом соусе.— Сьюзен? Сьюзен Гудман?За дальним столиком в углу женщина энергично махала ей. Лицо ее мгновенно вызвало в памяти другое место и время.— Дженни? Дженни! — бросилась к ней Сьюзен.Дженни Финкельштейн. Они вместе ходили в школу Хантер, были подружками, очень близкими, две забавные девчонки; а не виделись целых 12 лет! Но Дженни не было в Штатах. Она уезжала за границу и, насколько известно, пропадала не то в Кении, не то на Тибете, не то еще в какой-то столь же мифологической стране. Они обнялись.— Боже, посмотри на себя!..— На меня! Ты на себя взгляни! Больше 16-ти не дашь!— Удвой число, и еще прибавь капельку!Они уселись за столик и пустились рассказывать обо всем, что случилось за минувший десяток лет. Время пролетело незаметно. Они обменялись телефонами, и Сьюзен заторопилась по Колумбус-авеню, тщетно высматривая такси.Дома она нашла Лу с Андреа на кухне, они ужинали омлетом и вареными бобами.— Мамочка! — закричала Андреа. — Как ты поздно!— Миленькая, прости! — Сьюзен поцеловала Андреа в лобик и взглянула, чуть вздрогнув, на Лу. — Правда, простите!— И где, черт возьми, ты изволила пропадать?— Пожалуйста, не злись. Тысяча извинений. Миллион услуг.— Но где ты была? — К раздражению Лу примешивался страх.Она рассказала про встречу с Дженни, но умолчала о визите к Питеру из опасения укрепить его страхи.— А позвонить не могла? — На лице у него отразилась усталость. — Хотя, конечно! Разве можно!Сьюзен ушла в спальню, встала там посредине комнаты, постояла, пробуя на вкус одиночество. Потом открыла сумочку, которую еще держала в руках, — наскок Лу был так стремителен, что она не успела положить ее, и вытащила брошку. Вернувшись на кухню, сказала Андреа:— Маленькая, у меня для тебя подарочек!

Глава 6Новая атака случилась той же ночью.Сьюзен с Лу спали, когда Ласкунчик Уильям пришлепал в спальню. Обнюхал пол у кровати, ему хотелось на кровать, но, не получив сигнала, зашел со стороны Сьюзен и встал, постукивая хвостом, тихонько поскуливая. Сьюзен спала. Не в привычках Ласкунчика Уильяма прыгать на кровать без разрешения, но в эту ночь, взбудораженный силой, постичь которую был не в состоянии, заснуть он мог только рядом с хозяйкой. Он встал на задние лапы, стараясь дотянуться до нее, но во сне Сьюзен отодвинулась на середину кровати. Ласкунчик Уильям поскулил, опять не получил ответа… Прыгнул неуклюже, толкнул ночной столик и сшиб на пол сигареты. И телефонную трубку……Ей снился сон, прошлое с настоящим вперемежку. Тут был и Брайан Колеман, и ее отец. Во сне она была разных возрастов, входила в комнату ребенком, а выходила взрослой. И Лу тоже был там, но он все куда-то убегал от нее, и Ласкунчик Уильям, молодой, полный сил, поскуливавший, чтобы его отпустили на свободу (отец заставил посадить пса на поводок). Сон неприятный, полный горьких, позабытых обид. Потом сгустилась тьма.Первым исчез из сновидения, как и из жизни, Брайан, за ним последовали другие: отец, Лу, Дженни, Андреа, Тара — исчезли все, Сьюзен осталась одна. И еще Ласкунчик Уильям, поскуливавший как всегда, рычащий и жующий что-то при этом.В темноте присутствовало еще Нечто, прятавшееся в сумеречной тени. Нечто, поджидавшее ее в гуще черноты. Сьюзен не смела шелохнуться, ей хотелось приказать Ласкунчику Уильяму, чтобы он перестал есть, а то Существо в гуще черноты догадается, что они тут.Сьюзен проснулась.Оно было тут. Источалось из трубки на полу. Сьюзен быстро перекатилась к краю кровати и положила трубку на рычаг.Тут она услышала возню, — Ласкунчик Уильям скулил и рычал одновременно. Шум доносился с другого конца спальни. Она включила свет. Ласкунчик Уильям лежал в крови, вгрызаясь в лапу, поглядывая через комнату на хозяйку и моля ее заставить его остановиться.На следующее утро, сводив Ласкунчика Уильяма к ветеринару, Сьюзен отправилась в полицию. Местный участок, располагавшийся в суровом кирпичном здании, по виду начала века, уже сам по себе, наверное, устрашающе действовал на преступников. Даже невинного, входящего по выщербленным каменным ступеням, пробирал холодок, а уж виноватый, наверняка, трясся от страха.Внутри оказалось еще хуже. Невозмутимость полицейских (одни ходили в форме, другие в штатском) была неестественной; жесткость мебели пугала, даже стены (белые, но нуждающиеся в побелке) смотрелись холодно, отталкивающе. На скамейке в приемной сидел чернокожий мальчик с покрасневшими глазами, по обе стороны от него родители, втихую ругавшие его.Сьюзен приблизилась к длинной стойке и попыталась объяснить, что привело ее сюда. Говорила она с дежурным полисменом, тот смотрел ей в лицо прямо, холодно, отчужденно. Ее попросили присесть на скамейку, а через десять минут провели в большую общую комнату, наводненную столами и полицейскими. Тут допрашивали людей, многие казались очень опасными. Сьюзен уже раскаивалась, что пришла сюда, в центр системы, ежедневно сталкивающейся с ужасами и злобой (кишечник города, как и его канализационные трубы, вонял). Полицейский, беседовавший с ней, назвался Кевином Мьюли. Никаких дополнительных титулов объявлено не было (сержант, капитан, детектив?). К счастью, говорил он вежливо, не буравил взглядом, а просто внимательно смотрел, стараясь разобраться, что она пытается сказать.К чести Кевина, в открытую он никак не высказал убежденности, что явилась к нему ненормальная. Но это и так было очевидно. Он объяснил, что пока преступления не совершено, полиция предпринять ничего не может. Подобных жалоб, заверил он (к ее смущению), они не получали. А что касается членовредительства, нанесенного собакой самой себе, на это он только пожал плечами и, встав, протянул ей руку для прощального пожатия. На улице, снова в нормальном мире, Сьюзен почувствовала и облегчение, и безнадежность.День она провела в офисе, перебраниваясь с Тарой («Господи, Сьюзен, слишком уж ты поддаешься. Юрий говорит…») и поправляя красками оттиск своей иллюстрации. Но на сей раз облегчения в работе она не нашла: видение Ласкунчика Уильяма, забившегося в темный угол спальни, напуганного и пугающего, не исчезло. С Лу они переговорили только наскоро ночью: она разбудила его, и он перевязал Ласкунчика Уильяма. Оба договорились, что следующим вечером, отправив Андреа к бабушке, обсудят все. Разговора этого Сьюзен ждала чуть ли не с таким же отчаянием, с каким отвечала на звонки (если отвечала). Безрадостный день клонился к неизбежному вечеру.Когда Сьюзен приехала домой, Андреа сидела перед телевизором, с двух боков зажатая враждующими женщинами: одна, узурпированная, м-сс Даймонд, а другая — узурпатор — мать Сьюзен.— Она, что, каждый день разрешает Андреа смотреть телевизор? — пожаловалась мать Сьюзен, не успела м-сс Даймонд сердито вылететь из квартиры.— Ну, а что девочке еще делать, мама? Она устает после школы… — Слишком поздно Сьюзен спохватилась — ведь лучший способ угомонить мать — согласиться с ней.— Лично я тебе никогда не позволяла. Есть занятия поинтереснее.— Да, конечно, ты права.— Ум ребенка необходимо стимулировать. Вот с тобой я сидела и рисовала. Зато теперь ты художница!— Да, ты права.— Это было наше с тобой время — после твоего возвращения из школы, до того, как приходил папа…— Конечно, помню.— А когда папа приходил, то смотрел твои картинки, хвалил… — Глаза старой женщины уставились в прошлое, и Сьюзен, заметив это, обняла мать и солгала:— Верно, мама, хорошее было время.— Да-а… А миссис Франклин помнишь?— Нет.— Ну как же? Конечно же, помнишь…— Если ты так уверена, зачем спрашивать?— Внизу еще жила, в 3 «Б». Дарила тебе старые пластинки…— Ах да, помню…— Всегда просила твои картины. Вешала их у себя на кухне. Вспомнила теперь?— Я же сказала — да. — И Сьюзен ушла на кухню, надеясь, что мать поймет намек и наконец уйдет.— Не разрешай больше смотреть девочке после школы телевизор! — не отставала старуха. — Купи ей набор акварельных красок, как я тебе покупала.— Неплохая идея…— Хорошей матери полагается думать о будущем детей загодя.Сьюзен, прислонившись к раковине, взглянула на небо, моля о терпении.— Андреа! Собирайся, бабушка ждет! — крикнула она.Через пять минут Андреа с бабушкой ушли. Оставшись, наконец, одна, Сьюзен присела в гостиной и выкурила сигарету. Одна с плеч долой, сейчас явится другой.Другой явился в половине седьмого. То, что ему скулы сводит от предстоящего разговора, заметно было невооруженным глазом. Сьюзен мудро решила не касаться темы до обеда. Готовя же еду (бифштекс — взятка Лу, чтобы покладистее стал), она старалась не замечать Ласкунчика Уильяма, крутящегося рядом, кусающего свою повязку.После беспорядочного обеда, за которым настроение Сьюзен переменилось («С чего это я чувствую себя виноватой? Что я-то сделала?»), Лу приступил.— Милая, я все думал… — Слова выскочили точно бы на цыпочках, словно семеня по хрупким яйцам. — Сейчас я могу отпроситься, побездельничаем недельку, если желаешь… Попросим твою мать побыть с Андреа…Сьюзен быстро выскочила из-за стола, чуть не опрокинув стул.— Лу! Я не сумасшедшая! Я ничего не придумываю! — И выбежала в гостиную, где снова закурила.— Ничего такого я и не имел в виду, — поплелся он следом.— Ой, правда? А что же тогда ты имел в виду? Зачем нам уезжать? Ты думаешь. Оно до меня не доберется? — Только теперь ей стало открываться, как она зла на мужа, как оскорблена его терпимостью, от которой чувствует себя виноватой.— Милая, ну успокойся…— Сам успокойся! С тобой-то ничего не происходит! — И она смяла сигарету в серебряной пепельнице, которой они никогда не пользовались. — Разве что нарушаю твою драгоценную безмятежность! Не могу я успокоиться, пойми ты! Я напугана! До печенок!Лу попытался, было, обнять ее, но она не желала: хватит с нее снисходительности, довольно великодушия.— Не знаю, Сьюзен, как и помочь тебе, — проговорил он, и его искренность ее тронула.— Никак. — Она позволила ему взять ее руки. — Просто попереживай со мной заодно. Не превращай меня в идиотку, ладно?— Прости, я просто никак не могу понять…— Ага, присоединяйся, не стесняйся.— Я и хочу, Сьюзен, поверь… — И она поверила. — Но это непросто. Ты снимаешь трубку, там — никого…— Именно, что кто-то есть! Какой ты! Есть кто-то!Отойдя от него, Сьюзен выглянула в окно. Увидела семью, обедавшую в квартире через улицу. Там весело хохотали. (Слава Богу, еще кто-то может смеяться!)— Послушан… — Сьюзен оглянулась на Лу. — Дай мне объяснить, как все происходит…Лу слушал, не прерывая, почти десять минут, исподтишка взяв Сьюзен за руку, неловко поглаживая ее. На этот раз она выложила все: про Юрия, про Питера и про полицию. По выражению лица мужа Сьюзен поняла — он боится за нее.— Я и понятия не имел, что зашло так далеко.— Зашло вот.Они минутку помолчали, оценивая ситуацию, потом Лу ласково спросил:— А к доктору этому пойдешь?— Да. Можно бы и предугадать его реакцию: рассмотрел свидетельские показания и вынес вердикт: невиновна в силу помутнения рассудка.Специалист, к которому направил ее Питер, был на удивление молод, едва в возрасте Сьюзен, но за несколько лет работы врачом уже приобрел вид непререкаемого превосходства. Она рассказывала ему о звонках, пристально следя, не промелькнет ли проблеск недоверия на самодовольном лике. Он просто слушал и кивал, точно ему сообщали симптомы обыкновенной простуды. А потом посыпались тесты. Устойчивость, глаза, слух, вкусовые ощущения (кислое или сладкое? горькое? приятное?), осязание (тепло, прохладно, шершаво, гладко?), чувство цвета (какой из голубых больше всего похож на этот?), обоняние (цветы, мыло, духи?). И вопросы (головные боли? боли в позвоночнике? усталость? цветовые вспышки? онемение в пальцах рук и ног? бессонница? ночные кошмары?). Десятки аппаратов щелкали перед ней, стопа бумаг росла.А потом, когда обследование закончилось, он улыбнулся в первый раз (кто бы мог подумать? какая симпатичная улыбка!) и отпустил ее, вспомнив, чуть ли не случайно, что ей еще надо зайти к медсестре на анализы крови и мочи. Сьюзен вернулась домой и остаток дня провела в постели, пусто глядя в телевизор.

Глава 7Грянули предупреждения.Сьюзен провела на работе омерзительный день. Раза три, не меньше, забегала Моди, тревожно жалуясь на ее частые отлучки, и с рисунком не клеилось. Уже в полпятого Сьюзен сбежала, виновато оглянувшись, нет ли поблизости Моди, и отправилась на метро.В Бродвейском поезде ненормальных как всегда хватает, пассажиры смотрят строго перед собой, стараясь не коситься на соседей из боязни — вдруг воспримут как оскорбление. Стоящие качаются взад-вперед, выбирая положение поустойчивее. И, конечно же, непременный сумасшедший тут как тут. Сидит в сторонке, ораторствует в пространство. Поезд остановился на 66-й, с закрытыми дверями. Сьюзен сидела лицом к платформе, наблюдая, как столпившиеся у дверей ждут, когда же откроют. У некоторых лица озадаченные, у других — раздосадованные, но большинство смотрят равнодушно. Сьюзен обежала взглядом платформу: реклама, афиша, киоск, где две пожилые темнокожие дамы раздают значки; дверь мужского туалета, телефоны на стене…Трубка одного висит, раскачиваясь… Одна трубка из трех. Мотается… А позади по кафельной стенке сбегают ручейки… Красные. Как лапа Ласкунчика Уильяма.Тут поезд тронулся. Двери так и не открылись, оставив тех, кто хотел выйти, внутри, а тех, кто жаждал войти, — снаружи. И увозя Сьюзен, которая просто сидела и смотрела.Кровь. А потом — кузнечики-акриды. Саранча.Случилось это наследующий день. Сьюзен, поспавшая ночью всего часа три, измученная, с мутной головой, решила не ходить на работу. Лу с Андреа ушли, она шаталась по комнатам, пила чай несчетными чашками. Но мысли не оставляли ее, кружились в голове, как коршуны.Калеченье животных (Ласкунчик Уильям, белка).Необъяснимое (таксист с именем Брайан Колемап, кровоточащий телефон). Само Безмолвие, которое отыскивает ее в театре, в ресторане, всюду.— Ласкунчик Уильям, ты что делаешь? — Она услышала, как пес царапает пол в гостиной. — Прекрати! Да что с тобой? — Сьюзен выключила плиту и пошла в гостиную. Ласкунчик Уильям под столом скреб стенку.— Прекрати, ненормальный! Ты что, косточку там припрятал?Он взглянул на нее, поджал уши и умильно поднял морду, чтобы его поцеловали. Сьюзен уселась на пол, скрестила ноги, и обняла пса, опрокинув к себе на колени, так что передние лапы у того повисли в воздухе.— Совсем ты у меня как ребеночек, — поцеловала она его. Ласкунчик Уильям повернул к ней морду и одним махом облизал щеку.— Ф-фу! Ступай, почисти зубы. Убирайся, вонючка! — хохоча, отбивалась Сьюзен, а он тыкался к ней с мокрым хвостом и мокрым пахучим языком.Немножко отвлекшись возней с собакой, Сьюзен оделась и отправилась за покупками. Цены в бакалее отвлекли ее еще больше, и когда она выходила из супермаркета, то чувствовала себя уже в полном порядке.Ласкунчик Уильям встретил ее у порога в надежде, что в пакете найдется что-то и для него. Вместе они прошли на кухню, и Сьюзен принялась выкладывать покупки.Уголком глаза она уловила движение. Под столом ползло насекомое. Даже не вздрогнув, Сьюзен оторвала полоску бумажного полотенца и наклонилась схватить таракана. Но оказалось, что это кузнечик. Она недоуменно смотрела на него. Кузнечик ранней весной на одиннадцатом этаже многоквартирного дома в Вэст-Энде? Накрыв бумажкой, Сьюзен раздавила его и выбросила в мусорную корзинку.И тут увидела второго. Под раковиной.— Что за напасть? — вслух удивилась она, заметив третьего, ползущего из холла. И четвертого. Будь то тараканы, ее передернуло бы в привычном отвращении, но кузнечики напоминали ей летний кемпинг в Риверсайд-парке. Из холла показался пятый. В полном недоумении Сьюзен переступила через него (все еще без страха) и вышла в холл. В холле их кишели десятки, они лавиной прыгали из гостиной. Вот тут Сьюзен испугалась и заглянула в гостиную. Кузнечики появлялись из-под стола, где скреб стенку Ласкунчик Уильям. Теперь она слышала их — шорох, потрескивание суставчатых лапок. Она торопливо бросилась на кухню и взяла метлу. Очистив путь к столу в гостиной, Сьюзен заглянула под него. Ласкунчик Уильям сорвал металлическую коробку, прикрепленную к стене. От коробки электрический провод тянулся к… телефону.А из открывшейся дыры в стене лезли, давясь, кузнечики. Сьюзен не могла оторвать глаз: они продирались в дырку — все новые и новые — зеленые, стрекочущие, пощелкивающие челюстями.— О, Господи! — завизжала она. — Господи!Схватила часы со стола, прикрыла дыру коробкой и подперла часами. Несколько кузнечиков перерезало пополам — головы их торчали из-под коробки, а туловища остались внутри. Торопливо вскочив, в страхе, что насекомые запрыгнут на нее, Сьюзен стремглав вылетела из квартиры, метнулась к лифту и спустилась вниз. Тито, круглолицый добродушный кубинец-рабочий, как раз выносил мусор.— Утро доброе, миссис, — поздоровался он, никогда не помня жильцов по именам. — Приятный сегодня денек, да?— Тито, мне нужна ваша помощь!Не впервой ему было видеть этих миссис в панической тревоге: то кран потек, то трубу прорвало, а ремонтники еще не приехали. Как-то одна пожилая миссис в слезах прибежала за ним, а дел-то: погасла газовая вспомогательная конфорка. Навидался Тито. Но такого — никогда.Сьюзен привела его в квартиру и, отказавшись войти сама, ждала в коридоре, пока он выметал насекомых. Уходя с пластиковым ведерком, полным кузнечиков, он сказал:— Теперь, миссис, можете входить. По-моему, все. — Он не стал допытываться, откуда кузнечики поналезли. Нехорошо задавать слишком много вопросов: жильцы не любят, когда вмешиваются в их личную жизнь.Сьюзен с опаской вошла в квартиру. Ласкунчик Уильям, причина всему, спал.— Довольно, Сьюзен, ну пожалуйста, — попросил Лу позже вечером, когда Сьюзен рассказала ему.— Лу, прошу, не выступай против меня…— Сьюзен, да послушай сама, что ты говоришь!— Я знаю, что… — Она постаралась понизить голос, чтобы не услышала Андреа.— Боже, — бормотал Лу, меряя шагами кухню, четко осознавая, что у жены — серьезный нервный срыв, который дорого обойдется всей семье.— Все по Библии, — в сотый раз повторяла она.— Что за чепуха! При чем тут Библия? Милая, ну ты ведь серьезно не веришь в это?Уже столько дней Сьюзен тянуло поплакать, и сейчас, наконец, она дала волю слезам.— Ох, милая, не…— Лу, я — не сумасшедшая!— Никто и не говорит, но…— Так в Библии! — и она, рыдая, уткнулась ему в грудь.Лу обнял ее, чувствуя прилив жалости и любви, но очень быстро на смену явилась мысль о врачах, лечении, заботах об Андреа, которые лягут на него одного.— Но я могу доказать! — вдруг оторвалась от него Сьюзен и устремилась к черному ходу.— Милая, не надо… — Но Сьюзен, не слушая, выбежала и вызвала служебный лифт. Лу выскочил следом.— Пойдем, пойдем домой!— Нет, я хочу доказать!— Сьюзен, пожалуйста, разберемся сами… Без обслуги дома. Они же насплетничают другим жильцам.— Нет.— Ну, пожалуйста! Прошу тебя!— Нет!Заскрипел, поднимаясь, служебный лифт, и через минуту двери открыл седой человек.— Эйб! — кинулась к нему Сьюзен. — Тито еще не ушел?— Ушел, миссис Рид. Могу я вам помочь?— А завтра будет?— Тито? А разве вы не слышали?— Про что? — И она мысленно увидела Тито, уничтоженного, избитого, покалеченного, чтобы он не мог помочь ей.— Тито уволился. Сегодня он работал у нас последний день. Я думал, все знают.Они вернулись в квартиру. Сьюзен с облегчением, что Тито не причинили вреда, Лу едва не больной от тревоги. Зазвонил телефон.— Не подходи! — крикнула Сьюзен.— Но, милая…— Не отвечай!Лу поднял трубку. Звонила мать Сьюзен. Он протянул трубку жене. Сначала она отнекивалась, но затем, сознавая, что должна победить себя, взяла.— Алло? — Сьюзен старалась не слышать того, что могло быть на другом конце провода.— Сьюзен? У меня дурные новости.— Что случилось?— Джимми, — заплакала мама. — Это с Джимми.Застыв, Сьюзен слушала, а когда мать закончила, посоветовала:— Прими что-нибудь, мама. Прими и ляг в постель. Я сейчас, я еду. — И она положила трубку. Видя ее лицо — пепельное, потрясенное, Лу спросил:— Что?— Мой двоюродный брат, — почти без выражения бросила она, — погиб в автокатастрофе.— Господи, милая… — Лу направился к ней.— Да умрут перворожденные…— Что?!Она оглянулась на него. Неужели он так еще не понял? Но — неважно. Неважно, пусть.— Все в Библии, — повторила она. — Кары, которые Моисей насылал на Египет.

Глава 8Питер улыбнулся ей сочувственной улыбкой, но в ней читалось то же выражение, какое она наблюдала на лице Лу — покорное принятие факта: она больна.— Раньше ты не верила в Бога, — заметил он.— Но раньше я не была проклята.Питер помолчал, соображая, как бы поубедительнее возразить.— Ты считаешь, что заслужила проклятье?Забавно — он и теперь использует ту же тактику, как и много лет назад, стирая ее мелкие вины и страхи.— Как знать…— И что же такого ты совершила?— Ничего.— Тогда за что же тебе проклятье?— Я не знаю, Питер. Кого-то же надо проклинать, — жалко улыбнулась Сьюзен.— А вероятность совпадений отпадает абсолютно?— Абсолютно.— А вероятность, что все кто-то подстраивает? Кто-то, кто…— Питер, — перебила она, — ты сам прекрасно знаешь, существуют лишь две возможности: или меня наказывает Бог, или я свихнулась.Он промолчал.— Но ты меня обследовал. У меня все в порядке.— Сьюзен, да ведь мы только так, поскребли на поверхности. Очевидных нарушений нет, но кто знает? Ты же умная здравомыслящая женщина. Подобные галлюцинации безусловно сигналят — что-то в неисправности. Что-то, чего мы еще не выявили.Сьюзен позавидовала его уверенности.— Питер, ты не веришь в Бога?— Нет. Решительно.— Послушай, а может, ты и есть сумасшедший? Не могут же двести миллионов американцев ошибаться.— Могут. И ошибаются. По-моему, ты и сама прекрасно знаешь, Сьюзен… — Он взял ее за руку. — Ты не из тех женщин, кто подвержен нервным расстройствам. Натура ты сильная, нормальная. И раз у тебя такая бурная реакция, причина не эмоциональная, а физическая. Что-то дерьмовое… сорвалось…Ни разу за те два года, что она ходила к нему, Питер не ругался. Ругательство прозвучало странно симпатично — словно ее проблема наносит ему личное оскорбление.— Поверь мне, Питер, все происходит на самом деле. Не какая-то экстрасенсная чепуховина или кризис среднего возраста. Тут все — от и до — реальность.— Или представляется реальностью.До конца сеанса они проспорили, а потом Сьюзен, все еще тронутая его озабоченностью, поцеловала его в щеку и ушла, пообещав завтра придти снова. Но перед следующим сеансом у Питера ей предстояло перенести еще одну пытку. Похороны Джимми.На следующее утро Сьюзен, Лу и ее мать вошли в Риверсайдскую часовню, поднялись лифтом на третий этаж, где встретились с остальной семьей. Первой она увидела Иду, мать Джимми, та сидела в другом конце зала, застывшая, с красным лицом. Она медленно кивала всем, кто старался утешить ее. Кто-то плакал, она — нет. Гроб стоял в углу, за выступом в стене: кто хотел, мог подойти, других пощадили. Сьюзен разговаривала мало, боясь, что, увлекшись, выложит всем, что Джимми погиб не из-за того, что что-то совершил, а из-за нее. Как составная часть ее проклятия — кровь, кузнечики-акриды, смерть перворожденного.— Давай подойдем к Иде, — позвала мать. Сьюзен повиновалась, но когда Ида обняла ее, промолчала. Вскоре их проводили вниз, в небольшую приемную, смежную с часовней. Горе Сьюзен смешалось с невинными слезами других, но никто ни в чем не заподозрил кузину, на которую так сильно подействовала трагедия.Через несколько часов, еще в темно-синем траурном платье, Сьюзен приехала к Питеру.— Сьюзен, — сказал он, после того как они проанализировали похороны и она справилась со слезами. — Я хочу, чтобы ты сделала мне одолжение. Знаю, прошу многого, но, пожалуйста.— Что же? — удивилась она его настойчивости.— Я говорил тебе когда-нибудь про своего брата?— Гения Джека?— Вчера мы с ним обедали и он, как обычно, бахвалился…— А ты, как обычно, обижался?— На этот раз — нет. Мне кажется, Джек сумеет помочь тебе…— А-ах, я и забыла. Джек ведь тоже врач.— С большой буквы. Он — научный сотрудник довольно большого заведения на Лонг-Айленде. Там испытывают новый прибор — сканнер мозга. Джек считает, сканнер перевернет диагностику психики. Но действует аппарат просто — снимает изображения функционирования мозга, определяя, нормально тот действует или нет…— Вроде рентгена?— Нет, нет. Рентген показывает лишь строение, структуру, а не процессы. Послушай, как это делается: в тебя вводят глюкообразное вещество…— В меня?— Надеюсь, что да, — замялся он, — если ты разрешишь. Мне на голову пришлось встать, мелким бесом рассыпаться, чтоб уговорить Джека сделать тебе сканирование мозга. Это ведь не бесплатный рентген грудной клетки. Но нужны пациенты и…— А я — верный кандидат в больные, — добавила Сьюзен.— Если что-то не так, аппарат определяет.— А как сканнер действует?— На удивление просто. В основе своей вводимое вещество это пища, перерабатываемая мозгом при нормальном метаболизме, и пока мозг работает, фотографируются его сечения. В результате получается серия компьютерных снимков, отражающих точки поглощения сахара. И тут самое невероятное — различные участки мозга сахар поглощают по-разному — в силу физических или эмоциональных проблем. Что и фиксируется на снимках!— А как фотографируются сечения мозга? — Сьюзен уже рисовались скальпели-иголочки, которые втыкают ей в череп.— Глюкоза радиоактивно заряжена, — он заметил ее страх. — Но уровень радиации совсем низкий. Бояться нечего, разве что ты уколов не переносишь.— А если ничего не обнаружится?— А если обнаружится?И Сьюзен согласилась подумать.

Глава 9Утром Лу отправился к «Олину» за машиной, которую нанял, чтобы отвезти Сьюзен в лабораторию Джека Штеймана.Существо позвонило. Сьюзен, научившаяся уже не слушать его, закричала:— Я ничего не сделала! — Ей показалось, будто слова ее всосались в пустоту. — Отстань от меня! Я ничего не совершала дурного!Она бросила трубку и спустилась вниз, дожидаться Лу.— Милая? — окликнул ее Лу, когда они ехали в машине, Сьюзен машинально следила, как летит за окном безобразная лента шоссе.— Что?— Прости.— За что же?— Сама знаешь.Она и правда знала.— А, все в норме, — солгала она только наполовину и снова уставилась на заунывный скучный лонг-айлендский пейзаж.Джек был до того похож на Питера, что Сьюзен немедля прониклась к нему доверием. Встретил он их в главном вестибюле здания, больше похожего на университетскую библиотеку, чем на медицинское учреждение, и повел наверх, в приемную, где ненадолго оставил одних. Держался Джек довольно дружелюбно, но немногословно. Сообщил, что сканирование займет два часа, и Лу пока что может перекусить в кафе. А когда Джек вернулся, с ним пришли еще двое — доктор Джейн Метерннк и м-р Фокс. Доктор Метерник уверила Сьюзен, что тревожиться абсолютно нечего, и ее увели, бросив Лу на Фокса. Наверное, чтобы тот успокоил его.Сьюзен попросили лечь на носилки, конец которых крепился к прибору, самому большому и самому зловещему на вид. Носилки придвинули к круглому отверстию, где виднелось сверкающее пламя, точно в печи.— Будет ни чуточки не больно, — заверила доктор Метерник. — Огонь чуть тепленький. Вообразите, будто вы в Майами, нежитесь в Фонтебло.— Я на Майами ни разу не была, — ответила Сьюзен, чувствуя, как доктор Метерник трет ей руку заспиртованной ваткой.— Я — тоже. — Доктор взяла шприц с ближайшего столика. — Самое дальнее — в Бирмингеме штата Алабамы. К семье мужа ездила. Бывшего, благодарение Богу. После чего навсегда невзлюбила Юг. Сейчас я вас уколю. Пожалуйста, держите руку спокойно, всего секунда… — Игла ужалила, но не больнее, чем сотни других уколов раньше.Сьюзен ждала, что самочувствие ее как-то изменится, прореагирует на введенное лекарство, но ничего не произошло. Дыхание по-прежнему неглубокое, от страха, и по-прежнему, от страха же, слегка кружилась голова.— Теперь немножко подождем и начнем сканирование. Хм, а дети у вас, миссис Рид, есть?— Да. Дочка.— И сколько же ей лет?— Восемь.— Чудесный возраст. Моей — 19. Вот это уже ничего чудесного. Мне от нее достается — и старомодная я, и глупая…— Как же вас можно считать глупой? — Сьюзен была благодарна за человечность врача. — Только подумать, кем работаете!— Исследования? Занятие для идиотов, не слыхали разве?— Нищих идиотов, — добавил из угла лаборатории мужской голос.— Еще выступать будешь! У моей дочки 14 пар обуви. У меня — пять. Вот скажите мне, на что человеку 14 пар обуви?— Мамочку свою топтать, — разъяснил тот же мужской голос.— Вы его извините, — сказала доктор, — он знаком с моей дочкой.— Кем она хочет стать? — поинтересовалась Сьюзен, чувствуя себя лучше, радуясь, что лаборатория — частица реального мира, где матери воюют с дочерьми.— Помоги мне Боже, моделью! Я вас спрашиваю, за что такое наказание женщине с тремя учеными степенями? С чего дочке приспичило идти в модели? О кей, Сьюзен… — тон ее изменился, стал более властным, решительным. — Теперь ляг повыше, положи голову в отверстие. — Она помогла Сьюзен приподняться, подсунув под голову руку, пока Сьюзен не почувствовала мягкую надувную резину под шеей. Голова внутри гигантского прибора, глаза закрыты — блеск огня слепил, гулко заколотилось сердце.— Значит так, ты в Майами, вместе с другими богатыми дамами решаешь, какое новое платье купить. Хорошо, так и держи глаза закрытыми, все равно смотреть не на что. Листаешь «Вог», например, а там прехорошенькая куколка в отпадном платье. Платье — твое, куколка — моя… — Сьюзен услышала высокий вибрирующий звук, звон, щелчок… — Не надо! Не напрягайся, это сканнер… так, ерунда… А еще дети у тебя есть, Сьюзен?— Нет.— А у меня есть. Сынок. Ему 24. Живет в Маунт Синай. Терапевт.— Два доктора Метерника, — пробормотала Сьюзен, стараясь не слышать щелчков — теперь щелкало каждые несколько секунд.— Только его не так зовут. Я взяла свое девичье имя. Столько лет училась — зачем же всю честь отдавать экс-семье, верно?— А чем ваш экс-муж занимается? — Щелк.— Вдобавок к тому, что досаждает мне? Производит бесполезные вещи. Женские шляпки… — Щелк.— …так что Глория в него пошла… а Нийл — в меня… — Щелк.— …а мне кажется, шляпки миру нужны не меньше… — Щелк.— Сьюзен, а может, подремлешь немножко? Делать тебе сейчас ничего не надо, а слушать мое нытье не такое уж великое развлечение…Скоро Сьюзен и вправду задремала, не засыпая крепко, а просто подремывая, убаюканная теплом на лице и ласковым тихим насмешливым голосом доктора Метерник.

Глава 10Сьюзен убрала все телефоны через несколько дней после того, как Питер сообщил ей, что сканирование ничего не обнаружило. Она решила, что дом — ее, и никто не имеет права оскорблять ее в ее же собственном доме. Поэтому позвонила на телефонную станцию и договорилась, чтобы все телефоны сняли.А потом про это узнал Лу. Она на кухне готовила обед, когда вошел Лу — он вернулся домой, поиграл с Андреа, не замечая трех пустых пятен: одно у кровати, одно в гостиной и одно на кухне.— Что на обед? — наивно спросил он.— Котлеты! — Сьюзен не стала вдаваться в подробности, предчувствуя, что скоро разгорится ссора.— Телячьи? Из барашка?— Свиные.— Не дури. Свиные твоими традициями запрещены. — Лу приподнял крышку на сковородке. — Барашек! — возвестил он.Неожиданно, без всякой видимой причины, Сьюзен подумалось, что они уже несколько дней не занимались любовью.— Покричи, когда будет готово, — и Лу вышел из кухни.— Уж я покричу, не волнуйся, — прошипела она, теперь уже предвкушая ссору.Они ели, он по-прежнему пока что ничего не замечал. Когда Андреа уютно устроилась перед телевизором, Лу окликнул ее из спальни.Сьюзен вошла, плотно прикрыв дверь. Лу стоял у ночного столика, глядя на пустое пятно, и выражение его лица не сулило ничего хорошего. Они поссорились, как она и ожидала. Потом успокоились и пришли к соглашению. Лу ставит новый телефон для себя. Сьюзен подходить не будет, на все звонки отвечает только он.— И как долго это будет продолжаться? — осведомился Лу, запал у него иссяк.— Пока не закончится.— К Питеру ходить будешь?— Да.Лу попытался, было, обнять ее, но безуспешно — она быстро отшатнулась, угадав его намерение, и он ушел к Андреа. Сьюзен посидела немного на кровати и решила прогуляться, чтобы утихомирить разгулявшиеся нервы. Она шагала по Вэст-Энд-авеню мимо швейцаров, зашторенных окон, обшарпанных зданий, пока не очутилась у многоквартирного дома, припоминая, как часто забегала в его мраморный вестибюль, клонясь под тяжестью школьной сумки. Дом Дженни Финкельштейн.Дженни, которая здесь, в Нью-Йорке, Дженни, чьего сочувствия она еще не истощила.Сьюзен влетела в подъезд и наткнулась на запертые внутренние двери. Она посмотрела список жильцов и, к счастью, нашла — Финкельштейны, 6 «Р». Нажав кнопку домофона, стала ждать.Пожалуйста, будь здесь, Дженни! Ну, пожалуйста!— Алло? Да? — Женский голос окликнул ее.— Миссис Финкельштейн? — прокричала Сьюзен в микрофон. — Дженни дома?— А кто спрашивает?— Сьюзен Гудман, ее подруга по школе Хантер.— О, Боже! Сьюзи, это ты?— Да. На днях встретила Дженни. Она сказала, что у вас гостит.— Сейчас, сейчас, милая. Поднимайся. Нат, Сьюзи Гудман пришла… — Запор щелкнул, дверь открылась.Сьюзен прошла в вестибюль, и ей стало тошно от представшего зрелища. Стены грязные, краска лупится, деревянная полка над лжекамином исчеркана инициалами, ковер, когда-то красный и элегантный, засален, затерт. Когда дверцы лифта разъехались, Сьюзен увидела м-сс Финкельштейн — та нетерпеливо выглядывала из-за своей двери.— Боже! Поглядите-ка на нее! Бальзам для больных глаз!Ее провели в гостиную, принцессу из прошлого, и заставили пить кофе.— Нет, милая. Дженни неделю назад укатила обратно в Вашингтон, — сообщила м-сс Финкельштейн, когда они устроились в гостиной. — А как ты? Замужем?— Да.— А дети?— Дочка.— Дочка! — разулыбался отец. — Дочка! — И Сьюзен подумалось, что у этой пары, старящейся так болезненно, живущей осколками прошлого, один-единственный источник незамутненного счастья — их дочь.— Вы должны гордиться Дженни, — ласково заметила она. — Того гляди, услышим о сенаторе Финкельштейн.— Имя бы вот сменила, — вздохнула мать.— Еще молодая, — заметила Сьюзен.— Тридцать семь. Когда мне было столько, она уже в школу ходила.— Не жалуйся, — перебил муж. — Могло быть и хуже.— Да, наверное. А как твою дочку зовут, милая?— Андреа.— О-о, как красиво. Правда, Нат, красивое имя?— Очень, очень.— Вот твои родители радуются, наверное, что у них внучка…— Да, — коротко ответила Сьюзен.Она задержалась ровно настолько, чтобы допить чашку кофе, и тут же вежливо откланялась, оправдываясь, что ей надо спешить укладывать Андреа спать.— Слушай-ка, — прошептала ей мать у лифта, — а может, у тебя есть на примете знакомый симпатичный холостяк для Дженни? Не стесняйся, скажи ей, ладно?— О'кей. — Сьюзен покраснела.— Обещаешь?— Да, да.Она отправилась на Бродвей, все еще не желая возвращаться домой и сталкиваться с затаенным гневом Лу. Неспешно шагая, рассеянно поглядывая на витрины магазинов, она постигала глубинную правду. Так ей, по крайней мере, казалось. Все живут со своим ужасом: Финкельштейны заперты на враждебном острове, с которого не могут сбежать, Дженни и мать Сьюзен одиноки до конца жизни, и Тара, возможно, тоже. У всех свои беды. Но у них ужасы объяснимые. У нее — нет. И тут явился ее ужас.На углу Бродвея и 88-й стрит зазвонил телефон-автомат, совсем рядом. Сьюзен вздрогнула, оглянулась на него, подумала тут же, что оснований предполагать худшее — никаких, и, перейдя улицу, неторопливо зашагала дальше. Звонки прекратились.На углу 87-й — затрезвонили снова. На этот раз она даже не оглянулась на автомат.На 86-й стояло два. Оба трезвонили. Звали ее, вне всяких сомнений. Она поспешно проскочила мимо. И на каждом следующем углу ее подстерегал телефон — злобный, всевидящий, метя маршрут ее возвращения домой, давая знать недвусмысленно и ясно — спасения от Безмолвия нет.

Глава 11На следующее утро, когда Лу с Андреа ушли, Сьюзен неторопливо пила кофе. Как приятно посидеть в тишине, без людей и телефонных аппаратов. Она поймала себя на том, что напряженно смотрит на жженую умбру кофейной гущи в чашке, раздумывая, а может, бросить работу, с таким трудом отвоеванную? Ей просто не вынести больше сцен с Моди, в чьей встревоженности проскальзывает оттенок стервозности. И даже Тара, дорогая Тара, последнее время стала больше докукой, чем другом. Люди требуют от вас лучшего, напомнила она себе, моя чашку, глядя, как коричневое под струей воды превращается в оранжевое. Мучиться вашими проблемами — кому это нужно? Сопереживание потихоньку разъедается эрозией…В дверь позвонили. На секунду ей почудилось, будто звонит отключенный телефон. На пороге стоял Эйб с большим малиновым конвертом.— Почта, — сообщил он. — В ящик не поместилось, и я решил, пойду-ка отнесу…— Благодарю, Эйб, — выдавила Сьюзен.Пухлый, набитый конверт. Она открыла его. Внутри оказались конвертики поменьше, штук пятьдесят, с таким же окошечком, как на большом, с тем же обратным адресом. Счета от телефонных компаний.Сьюзен вывалила все на кухонный стол и, не постигая смысла, стала просматривать. Адресованы самым разным людям в Манхэттен, в пригороды, все — незнакомым. И тут до Сьюзен дошло — это шутка. Угрюмая, злобная шутка. Существо забавлялось с ней.На улице шутки продолжались. Бросив все письма в угловой почтовый ящик, Сьюзен оглянулась, сама не желая, на телефон-автомат, всего шагах в десяти от нее. Провод висел голый — трубка была срезана. Но пока она смотрела, произошло невероятное — телефон зазвонил!Не только она наблюдала это: мимо проходила, толкая коляску с ребенком, молодая женщина. Она остановилась, удивленно наклонила голову, ребенок, подражая маме, — тоже; потом женщина улыбнулась, сказала что-то ребенку, тот ничего не понял, но все равно засмеялся.И последняя шутка перед катастрофой.Они были в школе, она и Лу, ждали школьного спектакля Андреа «Викинги». На минуту, стоя в вестибюле с другими родителями, Сьюзен почувствовала тепло знакомых мгновений тихого счастья.— А кто Андреа сегодня? — спросила ее пухлая мама с кислым лицом.— Бабушка викинга. А Тимми?— Американский индеец с насморком. Надеюсь, не забудет захватить на сцену носовой платок.— А у индейцев уже были платки?— Этому лучше иметь. — И женщина вразвалочку отошла, наверное, выяснять, какие роли играют другие соперники ее сына.Для родителей стоял кофейник с кофе, и Лу налил две чашки для них, пока Сьюзен оглядывалась, ища взглядом телефоны, выясняя, много ли их тут. Прибыла, запыхавшись, ее мать.— Ида больше часа на телефоне держала. Наконец я сказала: «Послушай, Ида, если я не выйду из дома сию минуту, то пропущу спектакль Андреа». Но она все никак не могла угомониться, бедняжка. Лу, дорогой, этот кофе для нас?Сьюзен пришло в голову, что, несмотря на все трагедии, жизнь быстро возвращается к обычной нетерпимости.Другая бабушка, к счастью, увлекла миссис Гудман в сторонку, хоть на время. Лу также устремился на «пастбище позеленее»: к двум папашам, один был его приятель-юрист. И Сьюзен, оставшись одна, прогулялась мимо кафельных стен вестибюля, разглядывая картины учеников.Двери зала открыли двое горделивых ребятишек, родители осанисто вошли в зал, точно знаменитости, наносящие визит. Сьюзен села между Лу и матерью и начисто забыла обо всем, как только на сцене появилась Андреа: удивительно хорошенькая с накрашенными губками и припудренными тальком волосами. К концу спектакля Сьюзен почти плавилась от счастья. Такой счастливой она давно уже не была, и даже предложила отправиться всем в ближайшее кафе-мороженое и отпраздновать событие. Что они и сделали. Андреа, сидевшая перед горкой шоколадного соуса, сияла гордостью. Вот почему пакет, поджидавший их под дверью, не возбудил у Сьюзен ни малейших подозрений.— Эй, что это? — Лу подобрал его, осмотрел изящную шелковую ленту, нарядную подарочную бумагу и протянул Сьюзен.— Это мне? Да? — сказала Андреа.— Не знаю, может быть.Они отнесли пакет на кухню и открыли его. Внутри, ухмыляясь, пялился на Сьюзен черный, глянцевитый человекоподобный зверек-грызун.— Ой, ой! Телефончик — Микки-Маус! — запрыгала Андреа. — Это — мне!Позже, когда Андреа отнесла жуткого зверька к себе в спальню, Лу повернулся к Сьюзен, которая, плеснув себе неразбавленного мартини, уставилась на пятнистую фарфоровую поверхность кухонной раковины.— Ну, ты что? Не понимаешь? Шутка. Какой-то мерзавец старается досадить тебе, вся затея — шутка, розыгрыш. Теперь видишь?Видела она только пятна и рюмку, которую требовалось долить.

Глава 12— Сьюзен, тебя жаждет видеть Моди. — Секретарша коротко улыбнулась и ускакала, исполнив грязное дело.Сьюзен медленно прополоскала кисти, протянула, чтобы не растрепались кончики, через тряпочку, завинтила пузырьки с красками, молча сказала «прощай!» рисовальной доске, которая несколько месяцев назад представлялась ей пиршественным столом, оглядела обшитые деревом стены, эскизы, фото Андреа и Лу на пароме Файер-Айленд, гравюру Хоппера «Театр Шеридана», снимок междусобойчика в офисе. Она знала, увольнение ее Моди обставит красиво. Так оно и получилось.Моди улыбнулась Сьюзен из-за письменного стола. Улыбнулась и откинулась, принимая позу фальшивого спокойствия.— Входи, Сьюзен, — пригласила она, и Сьюзен отметила, восхищаясь, смесь дружелюбия и грусти в ее голосе. — Садись, дорогая.Дельце прокрутилось на поразительной скорости, учитывая, как трудно было для Мод отпускать кого-то, но уже через пять минут Сьюзен выкатилась из кабинета.Тара промолчала, когда Сьюзен сообщила новость. Она встала из-за рисовальной доски, пририсована усы женщине на эскизе, обняла подругу и прошептала только:— И когда же мы встретимся снова?— Утром.— Обещаешь?— Обещаю…— Тогда мотай отсюда поскорее!— Ты сумеешь быть дома завтра утром? — спросил за обедом Лу. — Придут устанавливать телефон. — Он старательно избегал смотреть на Сьюзен.— Теперь я всегда могу быть дома, — она повернулась к Андреа. — Поешь свеклы, родненькая, тебе полезно.— Не люблю свеклу!— Знаю, но все равно съешь.— И что это означает? — поинтересовался Лу, по-прежнему уткнувшись в тарелку.— Меня уволили.— Как это получилось? — Лу наконец взглянул на нее.— Тяжелые времена, — объяснила она (большего пока что не требовалось).— Жаль, — но вид у него был совсем не сожалеющий. — А ты? Огорчена?— В общем, нет. Андреа, ну-ка жуй, наконец!Больше они про это не заговаривали, и Сьюзен, раздраженная, злая, притворилась, будто забыла подать десерт, оставив эклеры в холодильнике. Туда ни Лу, ни Андреа сами не заглянут ни за что, всегда просят принести. Свой она съест позже, одна.Тяжко повис вечер. Лу сидел на кухне, просматривая киношный контракт, Андреа примостилась, как всегда, перед телевизором, выпросив разрешение лечь попозже, чтобы посмотреть фантастический фильм.Сьюзен в спальне переставила ночной столик на сторону Лу, попробовала читать, бросила и отправилась принимать горячую ванну.Пришло время укладывать Андреа, что-то она засиделась у телевизора.— Ну, еще минуточку, мама! — отчаянно попросила девочка.— Ладно, но только одну.Сьюзен уселась на кушетке и обняла Андреа.На экране космический корабль плыл в космосе на головокружительной скорости. Все члены экипажа, казалось, полны рвения. Сьюзен на минутку заинтересовалась молодым актером. Тут корабль устремился к чему-то в звездной черноте, чему-то огромному, беззвездному, непроглядно черному, круглому, зловеще притягивающему. Слишком поздно Сьюзен разглядела, что это — черная дыра, она видела рекламные ролики к фильму, ее от них переворачивало. Инстинктивно она поняла, что наблюдает нечто важное, нечто, имеющее отношение к ней. Зачарованная, Сьюзен не могла отвести от экрана глаз. Корабль все приближался и приближался к этой жути, его закрутила воронка, шанса на избавление не осталось ни для актеров, ни для нее. Потом они нырнули в созданный спецэффектами вакуум, вращаясь и вращаясь по концентрическим кругам черноты, головокружительно, стремительно, круг за кругом, на экране — карусель пятен: расплывчатые лица, чернота… задыхающиеся, застывшие во времени… чернота, лица, чернота, лица…Сьюзен оторвалась от экрана, чувствуя, что и ей не хватает воздуха.Что это было? И что происходит с ней?Глаза снова уткнулись в экран. Проскочив черную дыру, люди возникли где-то еще. Фигура, слишком квадратная для человека и слишком человекоподобная, чтобы быть кем-то еще, стояла наверху обрывистого холма. В отдалении высились еще холмы. Все искореженные, фантастических очертаний, не похожие ни на что в мире. Между ними плясали языки пламени, стлалась пелена дыма и пепла, воздух забит ватным, вяжущим туманом… Изображение ада. Сьюзен смотрела на ад. Киношный, но все-таки ад.

Глава 13Ночь прошла ужасно, почти без сна. Чтобы как — то отвлечься, Сьюзен решила пройтись по магазинам. Но это не помогло. Сердце сжималось от непонятной тоски, а ноги сами несли ее обратно к дому.Не успела Сьюзен открыть входную дверь, как сразу поняла — что-то случилось. Она ничего не слышала, но все равно знала. Оставив пакеты в дверях гостиной, Сьюзен заглянула в комнату: ничего необычного, прошла на кухню — тоже все в порядке, и направилась по длинному коридору в спальню. Подойдя к дверям, она услышала его.Звонок ада. Беззвучную Мерзость.Сьюзен торопливо вошла и увидела перевернутый столик, опрокинутый телефон со сбитой трубкой. Она быстро хлопнула трубкой об аппарат, отрезая его, изгоняя. А потом, сидя на полу рядом с кроватью, услышала другой звук — приглушенное рычание.— Ласкунчик Уильям? — окликнула Сьюзен.Рычание не смолкло.— Ласкунчик Уильям!Она стала искать, где же пес, и тут заметила, что дверь в кладовку приотворена.— Миленький, все о'кей, я дома. — Сьюзен распахнула дверь.Пес забился в угол, за обувную коробку, свернулся там, пасть и грудь забрызганы пеной, рычит, темные губы оскалены. Видны старые, в пятнах, зубы, уши прижаты: доведен до безумия. Он пробыл тут все время, вынужденный слушать Безмолвие, пока она носилась по магазинам.— Ох, миленький! — Сьюзен чуть не заплакала, глядя на пса. — Все в порядке. Мамочка дома, — и потянулась поласкать его. Старые, изъеденные зубы вонзились в руку как пики. От удивления и боли Сьюзен отпрянула, а собака ткнулась мордой себе в грудь. Рычание на миг перешло в грозный рык.Сьюзен побежала в ванную и подставила руку под холодную воду, стараясь унять боль. В точках укуса вздувались капельки крови, быстро набухали синячки. Когда она вышла из ванной, то сразу увидела пса. Он выбрался из кладовки, голова набычена, смотрит на нее безумным глазом, оскалив зубы, коричневые, пятнистые, с них свисает слюна, шерсть на загривке дыбом…— Ласкунчик Уильям… — едва выговорила она, в ответ челюсти его раскрылись, и ее оглушило рычание. — Ласкунчик Уильям… — умоляюще повторила Сьюзен, и морда у собаки опустилась еще ниже, оскал стал страшнее, обнажив клыки. Она начала медленно отступать, но он угадал ее намерение и оказался там первым: больше не любимый пес, а демон, упивающийся ее страхом.— Сиди, пес! — приказала Сьюзен, а он зарычал, делая к ней первый шаг, нагнув голову для атаки.— Ласкунчик Уильям, слушайся! — Сьюзен попятилась к приоткрытой двери ванной. Пес мгновенно обежал ее, рыча, давясь, отрезая ее от двери.— Ласкунчик Уильям, это же я!Он прыгнул, клацнув зубами в дюйме от ее ноги. Сьюзен, быстро отступив, наткнулась на кровать, взобралась на нее, подобрав ноги, вне досягаемости зубов.— Сиди, пес! Сиди!Он подскочил к кровати, оперся лапами и снова атаковал ее. Она отодвинулась, вжимаясь в стенку.— Ласкунчик Уильям, ты что! Это же я! Прекрати!Одним прыжком пес очутился на кровати и впился зубами ей в ногу. Они взвыли вместе: она от боли, он — от ярости.— Боже! — Она оторвала пса от себя и с силой, подстегиваемая болью, швырнула с кровати.Пес ударился об пол, взвыл и снова скакнул к ней на кровать, оскалив зубы, на них краснела ее кровь.Сьюзен мчалась через комнату, уже у двери услышала, как Ласкунчик Уильям ударился об пол, опять взвыл, и почувствовала его зубы на лодыжке. Она рванулась, волоча его за собой, стараясь раздвинуть его челюсти, плача, крича: «Перестань! Перестань!» — отбросила пса и захлопнула перед ним дверь. В коридоре Сьюзен опустилась на пол, глядя на ногу, слушая рычание, доносившееся из-под двери, потом царапание когтей — он пытался прорыть под дверью лаз к ней.Сьюзен вымыла ногу в ванной Андреа, обвязала полотенцем вместо повязки, тщательно замыла следы крови на полу и в раковине и стала решать — что же делать. Позвонить в полицию? Это означает — смерть Ласкунчика Уильяма, а она, хотя и боится его, но все-таки любит. Не он напал на нее, это Существо исподтишка плюется, изрыгает яд. Нет, Ласкунчик Уильям его жертва, так же, как и она. Первая жертва, подумала Сьюзен.Из спальни раздался звон и треск. Подбежав к дверям, Сьюзен прислушалась. Больше ни звука…— Ласкунчик Уильям? — она прижалась ухом к двери. — Ласкунчик Уильям? — Тишина.Медленно, прижимаясь к створке, Сьюзен приоткрыла дверь. Разбитое окно. Стеклянные стрелы углов указывают на рваную дыру посередине, дыра, через которую Ласкунчик Уильям выпрыгнул на цемент с одиннадцатого этажа, предпочитая смерть новой атаке на любимую хозяйку.Тара приехала после девяти, Лу ей позвонил и все рассказал. Сьюзен лежала на тахте в гостиной, уже с настоящей повязкой на ноге. Ее наложил Лу, хотя Сьюзен отказывалась разговаривать с ним, только бросила: «Это ты виноват. Я предупреждала!»— Не хочу, чтобы он входил сюда, — сказала Сьюзен, когда Лу ввел Тару.— Но, милая…— Не хочу, чтобы он был тут! — И Лу, поколебавшись, предпочел послушаться и выскочил из гостиной к себе в спальню.— Что стряслось? — Тара смотрела на бинт в розовых пятнах на ноге Сьюзен.— Еще щеночком взяла… — И Сьюзен, уткнувшись в подушку, разрыдалась, внезапно и бурно. — Ни разочка никого не тронул! Ни разочка… Даже белок в парке не гонял. Такой был ласковый… С животных все и началось. — Она вспомнила белку в парке. — Стоит им приблизиться ко мне… Оно убивает их.— Миленькая, успокойся! — Тара взяла ее за руку и только тут увидела укусы.— Тара! Я меченая! Меченая адом! — Давясь слезами, Сьюзен не могла ни говорить толком, ни думать.Тара побежала на кухню за джином и спросила у Лу, сидящего там:— Она еще ходит к своему психушному доктору?— Говорит, да, — и смешивая джин с вермутом, горько добавил: — Чего только она не говорит!— Как думаешь, отчего пес набросился на нее?Лу протянул Таре бокал.— Возможно, защищался.Тара подумала, что говорить так — гадость, пусть даже жена не разговариваете ним. Не сказав больше ни слова, она понесла бокал Сьюзен.— На, миленькая, выпей.Сьюзен с радостью отпила и подняла к Таре залитое слезами лицо.— Тара, я не сумасшедшая. Правда!— Никто и не говорит.— А зачем говорить? И так все понятно. О Боже, Тара, мне кажется, я ненавижу Лу!— Ну что ты! Рассердилась просто… — И Тара вспомнила злое замечание Лу. — У вас у обоих трудный период.— Но что, что мне делать?..Тара просидела с ней до полуночи. Одурманенная джином, Сьюзен решила, что, наконец, сумеет заснуть. Она проводила Тару до дверей, заперла за ней и прошла на кухню. Достав из ящика большие ножницы, тихонько вернулась в спальню. Лу спал под двумя одеялами, картонка, которой он заделал окно, почти не защищала от прохладного ночного воздуха. Крадучись, Сьюзен подошла к его стороне кровати и посмотрела на него. Неужели она действительно его ненавидит? Опустилась на колени рядом. Разве можно ненавидеть человека, которого всю жизнь любила? Ненавидеть всерьез? Можно, решила она. И с этими мыслями перерезала телефонный шнур, обезвредив оружие.На следующий день Сьюзен ушла из дома искать утешения в том, чем утешалась всегда — в черной работе. На Амстердам-авеню она разыскала стекольщика, который обещался придти между двумя и тремя, потом решила сделать покупки в маленьких магазинчиках, а не в супермаркете, зашла в скобяную лавку за не нужным ей товаром, и, наконец, истощив все надуманные дела, вернулась домой.Управляющий топтался в вестибюле, когда Сьюзен вошла: она поспешила к лифту, чтобы не встречаться с ним.— Миссис Рид… — окликнул он. Сьюзен не успела нажать кнопку и нехотя вставила ногу, удерживая дверцы лифта.— Да?— Я посоветовался с вашим мужем, — приглушенно выговорил он. — Сегодня днем пса увезут.— Спасибо, — она убрала ногу.— Да, еще с телефонной станции заходили.Двери уже закрывались, и ей пришлось поспешно нажать кнопку «стоп».— Почему с телефонной? Я ни за кем не посылала…— А он сказал — посылали. Я и впустил только потому, что вы же сами сказали — телефон у вас не работает… — Сьюзен надавила кнопку своего этажа, оставив управляющего оправдываться в пустом вестибюле.Она быстро вошла в квартиру, зайдя сначала на кухню: разгрузиться от пакетов. На стене сверкал новенький белый телефон. И в гостиной на столе стоял новенький. А самое худшее — отремонтированный телефон Лу в спальне стоял с ее стороны кровати.— Что ты надо мной издеваешься! — завизжала она.И они ответили.Она стояла в спальне, слушая глумливый металлический хохот, эхом перекатывающийся по квартире: Это всегда будет побеждать, независимо от того, что бы она ни предпринимала, куда бы ни обращалась. И все-таки Сьюзен упрямо достала из кухонного стола ножницы и угомонила их всех.Позже, когда она задремала, измученная всем происходящим, ее разбудили заливистые звонки телефонов. Они самостоятельно залечили себе раны.

Глава 14Дни текли в молчаливом отчаянии. Сьюзен ждала, сторожила признак очередной атаки. Телефоны молчали, всегда рядом.Как-то днем, не в силах изобрести больше никакой домашней работы, Сьюзен отправилась в офис забрать свои вещи. Встретила ее всеобщая искренняя печаль — из-за того, что ее уволили, или Тара им рассказала?— Будем скучать по тебе, детка, — бросил редактор живописи, когда она шла по длинному коридору к своему «кабинету». Она на минутку приостановилась, ответить на доброе слово.— Я тоже буду по тебе скучать. И по твоим грязным анекдотам.— Начну смешить тебя по телефону, — пообещал он.— Лучше по почте.Собственный ее закуток показался ей чужим: иллюстрация, над которой она работала, исчезла, на рисовальной доске прибрано. Сьюзен медленно собирала пожитки. Подняв глаза, она увидела Тару: та стояла в дверях с таким лицом, будто вот-вот расплачется.— Привет, — поздоровалась Тара.— Приветик.— Барахлишко собираешь?— Угу.— Можно я заползу в твою коробочку?— Буду рада.Войдя, Тара плюхнулась, как всегда, на рисовальную доску.— Угадай — что?— Что?— Я опять без мужика.— То есть?— Юрий откопал себе даму-ортопеда с частной практикой и грудями-бомбами.— Жалко. — Но сострадание Сьюзен уменьшало сознание, что печалилась Тара, оказывается, не из-за ее ухода.— Да-а, раз уж старая дева…Сьюзен обняла Тару и затормошила ее.— При стольких-то любовниках? Ты никак не дева…— Значит, гулливая старая дева…— Давай сбежим пораньше да надеремся?Тара наклонила хорошенькую головку, раздумывая.— Работы полно…— Брось до завтра.Повернувшись к Сьюзен, Тара улыбнулась и согласилась.— А, ладно! Твоя взяла!Они перебежали через дорогу в бар «Ворвик», заказали, как обычно, мартини и, уютно устроившись в уголке, приготовились поплакаться, каждая о своем, каждая по-своему.— Мне ведь он по-настоящему нравился, — говорила Тара, когда принесли выпивку. — Черт побери! Уж такая я была с ним хорошая! Правда, Сьюзен! Не откалывала всегдашних своих дерьмовых штучек… Нормальной, в общем-то, была, ей Богу. Какого им черта надо? — почти выкрикнула она, даже бармен на нее оглянулся.— Кто знает… Может, того же самого, но побольше.— Надо же! Дама-ортопед! Это что, женщина для взрослого мужика? — Тара захохотала. — Но хватит обо мне. Как у тебя?Пожав плечами, Сьюзен сжевала оливку.— Так погано?— Не блестяще. — Сьюзен рассказала ей про телефоны — троих оккупантов, поджидавших ее дома.— А может, Лу вызвал поставить? — заметила Тара, ища хоть какое-то объяснение.— Нет, Лу не вызывал. — Сьюзен уставилась на водоворотик в бокале. — Ты и сама знаешь!— Ничего я не знаю! — И вдруг пылко, рискуя снова привлечь внимание бармена. Тара выкрикнула: — Сьюзен! Такого просто не бывает!— Правда? А ты откуда знаешь?— Знаю и все.— Так вот. — Сьюзен тронула поверхность вязкой жидкости пальцем, поболтала, намочила палец. — Раньше я тоже знала.— А как теперь до тебя добираться? — тоскливо спросила Тара.— Звони. Телефон у меня всегда под рукой.Через несколько дней Тара и правда позвонила. Сьюзен сидела с Андреа. Вечера их были наполнены друг другом, телевизор быстро отошел на задний план. Сьюзен начала учить девочку рисовать. Ее переполняла потребность быть рядом с дочкой. Выражать любовь к ней, насыщаться ее обществом и насыщать ее своим на случай, если вдруг она внезапно исчезнет.Лу вошел через минуту после того, как Сьюзен услышала звонок.— Это Тара. Поговоришь с ней? — спросил он, заранее зная ответ.— Нет. — Он вышел, и Андреа подняла глаза от акварели, которую они рисовали вместе.— Мам, ты злишься на Тару?— Нет, доченька. Просто больше хочется посидеть с тобой, чем болтать по телефону. — И она погладила волосы дочки.Андреа дорисовала на лужайке дома собаку. Большую, толстую.— Ласкунчик Уильям, — сообщила девочка. — Он не умер.— Нет, дочка. Для нас — нет. — Сьюзен пошла в спальню, Лу как раз клал трубку.— Просила, чтобы ты зашла к ней завтра вечером. Важное что-то, — сказал он и отвернулся от нее к телевизору.На следующий вечер, в девятом часу Сьюзен поднялась на крыльцо и вошла в вестибюль дома Тары. Пока она стояла перед запертой дверью, до нее явственно доносился аромат соуса спагетти. Она нажала кнопку Гариного домофона.— Да-а? — окликнула Тара.— Это я.На лестнице соусом пахло вовсю и восхитительно, запах ослабел только, когда она миновала второй этаж, сменившись запахом домашнего хлеба. На минутку Сьюзен позавидовала людям, которые обедают так поздно: на окраине к восьми часам посуда уже вымыта, дети выкупаны, мужья устраиваются перед телевизором и расползается скукотища.На площадке последнего этажа маячила голова Тары.— Фу, тяжело без лифта… — посетовала Сьюзен, но не всерьез. Лестница, запахи, свобода — все так чудесно.— Что же важно? — поинтересовалась она, когда Тара налила ей рюмочку.— Подушки. Симпатичненькие?Сьюзен подалась вперед и оглянулась.— Шик! А важное-то что?— Миленькая… — Тара протянула ей коктейль. — Уж я старалась, старалась для тебя… За тебя! — Они отпили.— И все-таки? Скажи же наконец!— Не погоняй, не то продешевлю. А я через ад прошла, метафорически, разумеется, и разыскала одного человечка из телефонной компании. Подруга подруги еще одной подруги. Поговорила с ней вчера, и сейчас она придет беседовать с тобой.— Но для чего? — На Сьюзен нахлынуло раздражение.— Для того! Я звонила в телефонную компанию, прикинулась, будто все происходит со мной, и мне расхохотались в лицо…— Заранее тебе могла бы сказать.— Ну да! А вот Гарриэт не посмеялась. Это ее так зовут. Гарриэт Волгрин. Обеспокоилась всерьез.— Боже, снова завела! — Сьюзен отшвырнула ненавистные подушки. — То самец-экстрасенс, теперь — телефонный оператор…— Между прочим, она — вице-президент «Ма Белл», так что полегче на поворотах. Черт побери, да, Сьюзен, ты права! И буду начинать и начинать, пока это не закончится. Или тебе охота до конца жизни шарахаться от телефонных звонков? — сердито выговорила Тара.В 8:30, точно в назначенное время, зажужжал зуммер, и Тара объявила: — Гарриэт поднимается!— Надеюсь, она не слишком дряхлая, осилит твою лестницу? — заметила Сьюзен.Как выяснилось — нет. Гарриэт Волгрин была на несколько лет моложе Сьюзен и потрясающе эффектна. Вдобавок к красоте ей был присущ определенный стиль. Даже в небрежном наряде от нее исходил тонкий, но вполне различимый для любой женщины восхитительный аромат денег. Все вместе взятое немедленно настроило бы против нее Сьюзен, не прояви Гарриэт глубокого сочувствия.— Мне твоя история весь день покоя не дает, — объявила она за скотчем с водой. — Даже заперлась у себя в кабинете и курнула марихуанки. — Сияние улыбки не таило и тени смущенности.— А не осталось? — поинтересовалась Тара.— Ментол или настоящую? — Гарриэт полезла в сумочку и вытащила самокрутку. Они подымили, пустив ее по кругу, пока напряженность знакомства не сменилась дружелюбной теплотой.— Ты мне веришь? — спросила Сьюзен.— Конечно… Верю, что тебе кто-то звонит. — Вид у Гарриэт стал виноватый.— Ну хоть так.— Я проверила твои новые телефоны, — продолжала Гарриэт, показывая намерение помочь. — Заявки на них не поступало, и записи об установке тоже нет.— Само собой. — Откинувшись на спинку, Сьюзен прикрыла глаза. — И нет записи, что они сами себя починили.— Дерьмо! — тихонько ругнулась Гарриэт. — Это уже за гранью!— Ты такая милашечка, что стараешься мне помочь.— Милашечка? — переспросила Гарриэт и залилась хохотом. — Меня так мамочка моя называла. — И добавила серьезно: — Сьюзен, я хочу поставить на твой телефон «жучок».— Спасибо… — Сьюзен подумала, что толку от этого никакого. — А если звонок нельзя проследить? Что если они из мест, куда вам не добраться?— Это невозможно.— Ну, а вдруг?— Найдем для тебя «изгоняющего дьявола». — Гарриэт заметила страдальческое выражение на лице Сьюзен. — Милая, ну что ты! Такое ведь немыслимо! Слушай, давай завтра встретимся за ланчем и обсудим детали. В час, в «Мэйсон Франсез» на 56-й. О'кей?— Спасибо. — Сьюзен тепло попрощалась с Гарриэт.На следующий день в час Сьюзен вошла в «Мэйсон Франсез», назвала имя Гарриэт старшему официанту, и ее проводили к столику.— Что будете пить? — Официант держался слишком раболепно, смущая ее. Взяв скотч с содовой, она устроилась ждать Гарриэт.— Ого, роскошный костюмчик! — воскликнула та, скользнув на банкетку рядом со Сьюзен. — Извини, опоздала. Где раздобыла?— У «Сакса». — Сьюзен была довольна, что не зря принарядилась. — А ты свой?— От Ралфа Лоррена, но не надо меня за это ненавидеть. Подарок Ларри, моего мужа. Две недели мы обедали дома, чтобы за него расплатиться. Приветик, Джозеф! — Официант, хотя ему ничего не заказывали, принес ей коктейль, поставив бокал с теплой улыбкой восхищения. — Как Эдварду понравилась игра янки?— О, мисс Волгрин, он в восторге. Еще раз спасибо.— Ну… — Гарриэт подняла бокал. — …поздравляю. Твой телефон прослушивается.— Уже?— Мы в «Ма Белл» в игрушки не играем.— Какое небо тебя послало? — воскликнула Сьюзен.— Бруклинское.— Ты шутишь!— Нет, но я долго совершенствовалась, пришлось потрудиться. Послушай, мы должны составить план. Следующий раз, когда он позвонит…— Он?— Он, они — неважно. Пожалуйста, не вешай как можно дольше трубку.— Гарриэт, я не могу. Даже секунда у трубки наводит на меня ужас.— Но, Сьюзен, иначе мы не сумеем проследить звонок. Вот что — положи трубку у аппарата и уйди из комнаты: главное, не вешай. Это важно.— Ладно, — нехотя уступила Сьюзен.— А я буду звонить так: один звонок, потом кладу трубку и набираю номер снова. Ты уже будешь знать: это я.— Ох, Гарриэт! Бестолковая затея! Оно тебя отсоединит.— Но все-таки послушайся меня, о'кей?— О'кей.— И хватит смотреть так грустно. Мы его поймаем. «Ма Белл» победит кого угодно! В этом прелесть монополии. А теперь, как насчет того, чтобы подзакусить?Они ели, больше не упоминая о звонках, и жизнерадостной Гарриэт почти удалось заставить Сьюзен почувствовать себя такой же.Хотя бы ненадолго.

Глава 15Наняв машину, Сьюзен отправилась в Лонг-Айленд, на кладбище домашних животных, где похоронили Ласкунчика Уильяма.Тихогласный, почти карикатурно, служащий (в подобающем темном костюме) из главной конторы указал ей, где могила Ласкунчика Уильяма, пока еще без таблички. (Надгробие, говорил ей Лу, заказано, с надписью «Ласкунчик Уильям, спутник и друг».)Пока она шла к сектору «Д», ряд 14, участок 12 (супермаркет мертвых), ей пришло в голову, что Ласкунчику Уильяму тут понравилось бы. Пес скакал бы, бегал по тропинкам, возвращаясь к ней, исходя слюной, чтобы тут же умчаться снова, оглядываясь на нее, бросая вызов — догони! Сьюзен представилось, как он галопом мчится от нее, вдруг возвращается, заслышав ее зов, прыгает на нее, пачкая лапами, уши прижаты, когда она бранит его, морда вытянута для поцелуя прощения.Неподалеку от нее, у могилы ее любимца стояла пара, улыбаясь свежим цветам, женщина нагнулась выдернуть сорняк, оскорблявший место упокоения ее ребенка-суррогата. Сьюзен показалось унизительным, что она в их компании — наблюдает пустоту их жизни, выставляет напоказ собственную.Отыскав сектор «Д», она прошлась вдоль пронумерованных рядов.— Ах, черт бы тебя подрал, Ласкунчик Уильям! — увидела она себя много лет назад в первой своей квартире. В руке — туфля; вернее, то, что раньше было туфлей, до того, как ею завладел неуклюжий щенок.— Ну ты у меня получишь сейчас! — То была квартира-студия, бежать некуда, но щенок, прижав уши, поджав хвостик, заполз под кровать и свернулся там в совсем маленький клубочек.— А ну-ка, вылезай! Получи, что заслужил! — Сьюзен опустилась на четвереньки, грозя ему испорченной туфлей. Щенок смотрел на нее, огромные карие глаза полны раскаяния. Будь он человеком, наверняка заплакал бы.— Давай, давай! Вылезай! — Она попробовала дотянуться до него, но не сумела. — Чем дольше прячешься, тем крепче тебе достанется! — Опрокинувшись на бок, щенок поднял переднюю лапу, прося о пощаде.— Негодный ты пес! Я жалею, что взяла тебя…Он ткнул лапой в ее направлении, глаза, даже в темноте под кроватью, блестели от невыплаканных, невозможных слез.— Написал тут везде и изгрыз единственные мои приличные туфли… — Щенок заскулил. — Болван несчастный!К ней потянулась лапа, он положил голову на пол, кающийся проситель, тихонько поскуливая, словно сожалея о своей глупости, слабости, своей греховности.— Да ладно уж, вылезай! — поласковее, но еще сердито крикнула она. Щенок заскулил погромче, как бы прося Бога — «вмешайся же, наконец!»— Да вылезай уж, — невольно расхохоталась Сьюзен, — придурок маленький!Щенок подполз к ней (голова еще великовата для маленького туловища), глаза — жалобно-страдальческие.Тут-то в первый раз он и потянулся мордой, чтобы его поцеловали.— О, Господи! — Она взяла его на руки. — И во что я ввязалась?С воспоминаниями покончено, Сьюзен обнаружила, что тихонько плачет на могиле Ласкунчика Уильяма, ей ужасно хотелось поцеловать своего пса еще хоть разочек.Домой Сьюзен вернулась уже после двух. Не успела она закрыть дверь, как, зазвонили телефоны. Один раз. Сьюзен напряженно смотрела в сторону кухни (ближайший от нее телефон), ожидая паузы — сигнала, что дозванивается Гарриэт. Пауза наступила. Следом второй звонок. Сьюзен подождала, пусть позвонит несколько раз, медленно вошла на кухню, все еще страшась, что придется дотронуться до телефона, но затем, припомнив уверенность Гарриэт (в себе и окружающем ее мире), сняла трубку.— Гарриэт? — спросила она, держа трубку на отлете.— Пошла твоя Гарриэт на… — успела услышать она до того, как хлопнула трубку. Если это и произнес голос, то совсем не похожий на человеческий. В сгустке плотной тишины. Это мог быть только один субъект.Или Существо.— Я не могу описать! — Сьюзен по-прежнему трясло, хотя секретарша по просьбе Гарриэт уже принесла кофе. (Сьюзен, выскочив из дома, увела такси из-под носа какого-то прохожего; тот, увидев ее, побоялся даже спорить, и примчалась прямо на телефонную станцию, на 42-ю улицу. Дежурный послал за Гарриэт, срочно вызвав ту с заседания.)— Даже не пойму, был ли это голос, — прерывисто, стараясь замедлить поток слов, лившийся из нее, рассказывала Сьюзен. — Больше похоже на рычание зверя, что ли… сама не пойму…— Может, электроника какая?— Что?— Ну, через микрофон говорили.— Не знаю. Господи, Гарриэт, в жизни так не пугалась…— Понимаю, милая. Но успокойся, успокойся же!— Про тебя знает! Знает, как мы уславливались, чтоб ты звонила.Гарриэт хотелось разубедить Сьюзен, объяснить, что ничего тот не знает, но она сумела только выговорить:— Ладно, будет тебе! Успокойся!Через несколько минут, когда Сьюзен успокоилась, Гарриэт уже потребовала:— Послушай, ты должна сделать это. Как бы ни напугалась, но следующий раз, когда позвонят, не вешай трубку. Положи рядышком, уйди из квартиры, приезжай сюда, если захочешь, только не вешай! Мы бессильны что-то сделать, если снова повесишь!— Я понимаю. — Сьюзен было стыдно, что она не способна помочь единственному человеку, который взялся выручить ее из беды. — Не буду. Обещаю.— Вот и умница. — Гарриэт взглянула на часы. — Ох, дерьмо! 3:15! У меня кабинет битком набит подчиненными, которые ждут не дождутся наброситься на меня. Пора! Пойдем, провожу тебя до лифта.Они вместе дошли до лифта. Гарриэт заверила Сьюзен, что им все удастся. Непременно. Рано или поздно, а он (оно) будет пойман и посажен, куда следует.— Наверняка псих какой-то. Порой такие выползают из нор. Но им нельзя поддаваться!Сконфуженная дальше некуда, Сьюзен покивала, глядя вслед Гарриэт, торопящейся на заседание. Случись какая напасть с такой, она уж знала бы, как справиться! У Гарриэт было все, чего недоставало Сьюзен, среди прочего — храбрость.На полпути к вестибюлю Сьюзен вспомнила, что Андреа наверняка уже пришла из школы, сидит одна в квартире и ждет ее.Новый позор.Шанс им наконец представился. Произошло это на другой день утром. Только-только стукнули дверцы лифта — Лу увез Андреа на целый день.Звонок. Пауза. Второй. Сьюзен стояла на кухне с чашкой кофе в руках, чувствуя, что начинает дрожать, и уверенная — на другом конце провода ее поджидает Существо.Вспомнив наставления Гарриэт, она подошла к телефону, сняла трубку. Поднеся ее к уху, она услышала голос Гарриэт:— Послушай, ты должна сделать одно. Как бы ни напугалась, но следующий раз, когда позвонят, не вешай трубку. Положи ее рядышком, уйди из квартиры, приезжай сюда, если захочешь.— Гарриэт? — неуверенно спросила Сьюзен.— …только не вешай! Мы бессильны что-то сделать, если снова повесишь.— Гарриэт? Это ты?— Я понимаю. Не буду.Сьюзен узнала собственный голос.— Вот и умница…— Гарриэт? Гарриэт? — выкрикнула Сьюзен, как будто могла пробиться сквозь толщу разговора к настоящей Гарриэт.— …Ох, дерьмо! 3:15! У меня кабинет битком…— Прекрати!— …подчиненными, которые ждут-не дождутся наброситься на меня. Пора…— Черт побери! Я не повешу трубку!— …провожу тебя до лифта…— На этот раз ты не заставишь меня! Ни за что!— …а как тебе кабинеты наши? Шик, да?Сьюзен хлопнула трубку на кухонный стол с такой силой, что треснул наушник, и белый кружок пластика скакнул на пол, где несколько секунд повибрировал, а потом замер у ее ног. Сьюзен уставилась на него, и через минуту до нее дошло: из уцелевшей части трубки не раздается ни звука. Она бросилась в гостиную и сорвала трубку второго телефона.Лишь гудок набора.Кляня себя за глупость, Сьюзен твердила, что в следующий раз, когда позвонят, никакие трюки, никакие непристойности, самые неожиданные, не вынудят ее нарушить обещание.Пахло дымом. Запах преследовал Сьюзен весь день, и она тыкалась по всей квартире, ища источник. Лу ничего не чувствовал и раздражался все сильнее, наблюдая, как она без конца то открывает, то захлопывает дверцы шкафа. А запах держался. Три раза проверяла подсобные помещения, выглядывала в коридор; раз десять открыла дверцу плиты; принюхивалась к проводам лампы и двух телевизоров, даже крутила транзистор, принесенный из офиса. А едкий запах дыма не исчезал. Присутствовал он и в ее единственном сне в ту ночь.Снилось ей, будто Гарриэт — кукла, и кукла горит. Гарриэт горит, потрескивает от жара грива волос, каждая прекрасная черта лица обесцвечивается, платье стало коричневым, потом черным и рассыпалось пеплом.Сьюзен проснулась и впервые за последний месяц потянулась к телефону у кровати добровольно.— Гарриэт? — сказала она, дозвонившись. — Это Сьюзен.— О-о, ты? — отозвалась Гарриэт.— С тобой все в порядке?— Разумеется. А что?Сьюзен замешкалась на минутку, чувствуя себя преглупо, но все-таки выдавила вопрос:— А вчера вечером? Ничего не случилось?— А что?— Случилось, да? Был пожар?Опять заминка, по которой Сьюзен поняла ответ.— А ты-то откуда знаешь?Да, ее догадки правильны: предостережение, огонь из царства огня.— А что произошло? — сжалась в тошнотворном предчувствии Сьюзен.— С плитой что-то. Ларри подумал, я ее выключила, а я подумала — он. Но откуда ты узнала?— Почуяла дым.— Что?!— Гарриэт, пожалуйста, выслушай меня и сделай, как я прошу. Я хочу, чтобы ты сняла «жучки» с моих телефонов. Забудь, что вообще знакома со мной…— Сьюзен, да ты что?— Мне не требуется твоя помощь. Прошу, оставь меня в покое.— Но почему? Что я сделала не так?— Гарриэт, не в том дело. Я думаю, что может случиться с тобой, если не бросишь меня! Пожалуйста, ради тебя самой же…— Сьюзен, прекрати! Успокойся…— Все равно ты ничего не сможешь! Разве сама не видишь? Гарриэт, пожар — предостережение. Оно знает, что ты пытаешься мне помочь. Оно не допустит…— Сьюзен, что за нелепость! Подумаешь. В плите загорелось! Да у нас такое сплошь и рядом. А все почему? Если и есть в мире распустеха хуже Ларри, так это я…— Пожалуйста, Гарриэт! Ну пожалуйста!— Послушай… — Голос Гарриэт прозвучал неожиданно властно. — Это не просто любезность станции. Я служу в телефонной компании, и нам не нравится, когда нашими аппаратами пользуются, чтобы изводить людей. Миленькая, смирись. Нравится тебе или нет, но я на твоей стороне.— Прости, — после паузы произнесла Сьюзен. Она поняла, просить дальше бесполезно. — Прости, что впутала тебя.— Ай, не глупи!— Ты — изумительный человек. — Сьюзен заплакала.— Ты — тоже. Все мы замечательные люди, с одним вопиющим исключением. И мы застукаем его, Сьюзен! Обязательно! Обещаю! О'кей?— О'кей!— А когда застукаем, угостишь меня обедом в «Палас». Уговор?— Да.— Смотри, там бутылочка вина, самого простенького, в 75 долларов обходится! Так что знай, во что влипла.— Считай, ты уже на обеде. — Сьюзен, улыбаясь, шмыгнула носом.— А я пьянчужка еще та…— Ты женщина еще та.— Наша цель — угодить. А теперь вытри слезы да сбегай в киношку. Лично я всегда так поступаю.— Ладно. Спасибо тебе.— До встречи в «Палас».Сьюзен положила трубку и отодвинулась на свою сторону кровати.Зазвонил телефон. Оно было там, карауля ее, как она и предчувствовала.Сьюзен осторожно положила трубку на кровать и вышла из спальни. В кровати Андреа слышно ничего не было. Она лежала, гадая, сумеет ли выразить свою благодарность Гарриэт, свое восхищение и любовь. Но случая ей так никогда и не представилось…Гарриэт сидела у себя в кабинете за столом, глядя на телефон: она только что положила трубку.— Бедная детка, — пробормотала она про себя, и тут загудел селектор.— У-гу?— Тони с 22-го этажа. На третьей.Гарриэт нажала кнопку.— Мисс Волгрин, на линии Рид творится нечто дикое. На той, которую вы просили контролировать. Желаете взглянуть?— Поднимаюсь, — и она направилась к двери. — Мы засекли тебя, сволочь!На 22-м Гарриэт вышла из лифта, улыбаясь, вспоминая тот единственный раз, когда обедала в «Палас», и направилась по коридору в компьютерную. Набрав нужную комбинацию на двери-сейфе, толкнула тяжелую стальную створку. Внутри ее встретил обычный звук — миллионы отдельных щелчков, сливающихся в одно низкое гудение. Гул этот, властный, значительный, всегда доставлял ей удовольствие.— Привет, Тони! — поздоровалась она, входя в кабинетик, ютящийся позади машин-великанов. — Что тут у тебя?— Это вы мне скажите. — Он протянул ей распечатку.Гарриэт взглянула на длинные столбцы бледно-синих цифр, не говорящих ей ровно ничего.— Подожду, пока картинку сделают…— Вот, смотрите. — Взяв карандаш, Тони одним росчерком обвел номер Сьюзен: два — наверху списка, один — в середине, и один — внизу. — Отсюда следует, что звонят с магистральной линии — 01603.— Так. — Гарриэт чувствовала, что Тони кипит. — И что?— Значит, из Санта-Моники.— Ну и прекрасно.— Не особо. Я позвонил туда. У них звонков по номеру Рид не зарегистрировано. Более того, эта линия вышла из строя. 01603 не используется уже два дня. Так откуда же, черт побери, звонки?— Это невозможно!— Несомненно… если только не… — он помотал головой.— Если — что?— Если только не ведут направленную передачу через спутниковую систему. Он, что, Рид этот, важная персона? Пойдемте, миссис Волгрин! Покажу вам на выходе терминала. Поступает регулярно, как часы.Гарриэт последовала за Тони. Они прошагали мимо компьютерных банков и подошли к маленькому компьютеру. Встали перед ним, наблюдая, как на экране вспыхивают и гудят номера.— Видите? — указал Тони на экране. — Вот, опять.— Черт подери, — пробормотала Гарриэт.Гудение стало напряженнее.— Послушайте, мисс Волгрин, может, вы о чем-то умолчали?— К примеру?— Да откуда мне знать? Тест, может, какой? Или глушитель новый?— Тони, тогда при чем была бы я?Еще громче…— Не знаю, — замялся Тони. — Но творится что-то невообразимое. Господи…— Нет, это не шутка и не тест, Тонн.— Тогда что же?— Не представляю.Гудение, раза в три-четыре громче обычного, прервало их разговор.— Эй, Пэт, что там такое? — окликнул Тони парня в дальнем конце комнаты.— Сам в потемках.— Ну и гудит! Будто к нам тучи саранчи налетели! — высказался кто-то.Гудение нарастало. Вдруг завибрировали компьютеры. Все разом.— Что творится!— Похоже на землетрясение…— Какого черта…— Взгляни сюда! — позвал один техник другого, указывая на ряд терминалов, которые сотрясались, добавляя металлическое клацание к пулеметным очередям щелчков. А внутри терминалов ошалело затряслись резисторы, сотни тысяч.— Боже мой!— Нет, что творится?— Скорей! Звони наверх!Внезапно, в едином мощном вздроге, резисторы рванулись из терминалов. Они были нацелены на Гарриэт. И ударили одновременно. Гарриэт упала как подкошенная.

Глава 16Только спустя полчаса Сьюзен осмелилась войти в спальню. Спальня была заполнена Им.Она метнулась к кладовке, стараясь не слышать, не поддаваться, но тщетно. Руки ходили ходуном, и ей едва удалось сдернуть из шкафа одежду, нужную, чтобы сбежать из дома. Захлопнув за собой дверь спальни, она оделась на кухне, но сознание, что Оно там, заполняет спальню и может просочиться в коридор, мешало успокоиться. Ей показалось, будто она слышит Его, когда смыкались дверцы лифта, но была не уверена: голова шла кругом, могло просто почудиться.На углу Вэст-Энд-авеню и 77-й стрит телефон-автомат починили. Она сняла трубку. Оно было там.Сьюзен поймала такси и помчалась к Гарриэт. Подъехав, она увидела перед зданием «скорую помощь», а от дверей тихонько отъехал красный фургончик…— Боже! — слабо выдохнула Тара, в который уже раз после того, как Сьюзен, ворвавшись в ее кабинет, рассказала, что Оно убило Гарриэт. — Боже!Тара поверила. Наконец.Они составили план. Сама идея была ненавистна Сьюзен, и она боялась. Но уехать ей придется. Уехать одной. Устранить себя от Андреа и Лу. Тогда хотя бы они будут в безопасности.— Ты у меня храбрец! — Тара сжала ей руку. Было решено, что Сьюзен отправится к родителям Тары, в их деревенский домик, в двух часах езды по шоссе.— Может, там Оно тебя не найдет, — заметила Тара, не рассчитывая на ответ и не получив его.Они позвонили в «Олин» и заказали машину для Сьюзен. Тара набросала чертежик, как проехать к их дому, и наконец они собрались уходить. Тара заедет к родителям, возьмет ключ от дома, а потом встретит из школы Андреа. Сьюзен же заберет машину и поедет домой, чтобы собраться.В приемной она наткнулась на Моди.— Сьюзен, детка, ну как ты? — И Моди протянула руку с безупречным маникюром. — Уже уходишь. Тара? — на лице у нее мелькнула улыбка.— Да, уже ухожу, — парировала Тара, таща Сьюзен к выходу.Припарковав машину у подъезда, Сьюзен вошла в квартиру. Прошла на кухню за ножницами — белый телефон, по-прежнему мертвый, наблюдал за ней молчаливо, гневно — и быстро перерезала ему шнур.Теперь главное испытание — работающий телефон в спальне. Пока она медленно шагала по коридору. Безмолвие, таившееся там, еще больше уплотнилось и давило.Сьюзен перерезала шнур очень быстро, но все равно волна тошноты успела накрыть ее, и ее чуть не вырвало. Власть Существа возрастала.Поспешно упаковываясь, Сьюзен села в гостиной ждать Андреа. Андреа, которую она не увидит… сколько? Но что толку про это думать? Она поспешно отогнала мрачные мысли. Тара все устроит. С матерью, со школой, с Лу, с вечерами и выходными.Лу. Нет, решено. Пока она не готова встретиться с ним. Потом, когда вернется. А сейчас Тара все объяснит ему. В 3: 30 приехали Андреа с Тарой.— А куда ты уезжаешь? — раскапризничалась Андреа, хмуря бровки.— Родненькая моя, по делу. Всего лишь небольшая деловая поездка. Через недельку-другую вернусь…— А тебе обязательно ехать?— К сожалению. — И Сьюзен обняла дочку, беспомощно глядя через плечико девочки на Тару.— Я не хочу, чтобы ты уезжала.— Знаю, родная, но надо. С тобой останутся папа, бабушка…— Хочешь, пойдем в цирк, детка? — пришла на помощь Тара.Андреа крепче прильнула к матери, противясь соблазнам.— Не уезжай! Не хочу!— Я люблю тебя, цыпленок. Очень люблю.— Тогда не уезжай!— Надо, сладкая моя. Надо…Дом прятался в лесу, на скале над рекой. В три этажа, каменный охотничий домик, затейливый дом-фантазия из фильмов, какие она смотрела в детстве. Гостиная находилась на втором этаже, там же две маленькие спаленки, окнами на открытую террасу. Была и крытая терраса, с каменными арками, с видом на реку, и холм за ней. Пейзаж напомнил ей Швейцарию: ели и сосны, вдоль всей реки, насколько видит глаз. По соседству ни одного дома, ни признака цивилизации… кроме… Сьюзен передернуло: вдалеке над рекой чернели линии проводов. Телефонных.Она вернулась в дом и стала искать телефоны. Один нашелся в спальне с террасой, другой — в гостиной на пианино.Сьюзен спустилась вниз и прошла на кухню. Тут обнаружился третий телефон: на стене, рядом с холодильником. Она поразмышляла: может, обрезать? Но не решилась: все-таки гостья в чужом доме. Однако ножницы в ящике разыскала и положила наготове. Потом включила свет, принесла с террасы дрова и разожгла в камине огонь. Устроилась в бежевом кресле у огня, разглядывая неброскую деревенскую элегантность комнаты, прикрыла глаза и заснула.Проснулась Сьюзен поздно, и в солнечном свете дом показался еще красивее. Накануне она даже не разглядела толком всех украшений и мебели и сейчас, с чашечкой кофе в руках, прошлась по комнатам, заново все осматривая. Коллекция деревянных и глиняных уточек, негритенок с удочкой и широкой простодушной улыбкой, оправленные в рамки силуэты и цветы. Все прелестно.Сьюзен поиграла на пианино, безнадежно расстроенном и почувствовала, что очень проголодалась. Она выехала на ту же дорогу, повернула к Розендейлу и увидела на обочине кафе. Над прилавком висела вывеска: «Специальный завтрак — два яйца, апельсиновый сок, тосты, картофель — 1 доллар 35 центов». Нет, район точно заморозился во времени!Покончив с едой и послушав жизнерадостные голоса завсегдатаев кафе, Сьюзен вышла, забралась в машину и решила прокатиться по округе. Весь день она разъезжала по земле соседских ферм, по дорогам, где у обочин копались в садах хозяйки, готовясь к весне, мимо рек и водопадов, белых оштукатуренных таверн, деревьев, на вид столетних, полей с пасущимися коровами. Домой она вернулась в четыре. Умиротворенная, радостная, очищенная.Немножко подремав, Сьюзен проснулась в пять: ей захотелось погулять по лесу. Одевшись, она поняла, что, живя тут, вдали от города, находится в полной безопасности. Леса были такие, как она и ожидала: тихие, нетронутые, коричневые от опавших листьев. Она оглянулась на пронзительный взвизг: высоко над ней перебранивались две синие сойки. Быстро вылезали папоротники, раскручивая зеленые пушистые завитки. От всей этой красоты ей даже захотелось плакать. Вскарабкавшись на невысокий обрыв, Сьюзен с вершины увидела реку и лес на другом берегу. Там что-то мелькнуло. И раздался оглушительный грохот: по крутому лесистому склону другого берега что-то скатывалось, круша на ходу деревья. Застигнутая врасплох и немного напуганная, Сьюзен наконец разглядела — это скользит к реке олениха на разъезжающихся ногах. Всякий раз она проигрывала битву, и наконец ухнула в воду. Потом на подгибающихся ногах олениха выползла из воды и свалилась на каменистый берег, задыхаясь, издавая тихие шуршащие звуки. Никогда раньше Сьюзен не видела, как умирает дикий зверь, зрелище потрясло ее. Приподняв голову, олениха выгнула шею и обернулась, глядя через реку прямо на Сьюзен. Налитые кровью глаза, вывалившийся язык, ноздри, жадно ловящие воздух. А на морде, даже на таком расстоянии, Сьюзен узнала выражение Ласкунчика Уильяма в кладовке, обезумевшего, пока он ждал ее, и поняла — она привезла за собой Это.

Глава 17После обеда Сьюзен села на террасе, закутавшись в покрывало, наблюдая, как гаснущий дневной свет превращает цвет реки в лавандовый. Какое необъятное небо! Живя в городе, она едва замечала его. Что может сделать с человеком отчуждение от природы? Способно ли довести его до сумасшествия? Может, вот она, разгадка? Такая простая?По террасе скользнул желтый луч. Она подняла глаза, недоумевая, но еще не успев испугаться, и увидела: на дорожку въезжает машина, и из нее выходит Тара.— О, миленькая! — потянулась к ней Сьюзен, тыкаясь лицом в теплоту между шеей и плечом Тары. — Как я рада тебя видеть!Они пошли к камину, присели перед ним, видя друг друга в отблесках пламени.— Что-то случилось? — Сьюзен разглядела страдание в глазах подруги. Тара отвернулась, пряча взгляд.— Что?— Тебе придется уехать. — Тара по-прежнему избегала ее глаз.— Уехать? Но куда?— Куда-нибудь. — Слова выговаривались медленно, трудно. Взяв Сьюзен за руку. Тара крепко сжала ее. — Из нашего дома.— Но почему?Теперь Тара взглянула на подругу, и Сьюзен распознала стыд и страх, открывшие ей все.— Оно звонило тебе?— Да.— Ты слышала Безмолвие?— Да. — И Тара расплакалась.— Ну-ну, перестань! Тш-шш, — обняла ее Сьюзен.— Сьюзен, я напугалась! Так перепугалась…— Знаю, миленькая! Я-то знаю…— Все думаю и думаю про Гарриэт… Прости, Сьюзен! Хочу быть храбрее, но так напугалась…— Не плачь, знаю.— Оно знает, что ты здесь. Что я тебе помогаю. Иначе не позвонило бы. Боже, Сьюзен, когда я повесила трубку, меня вырвало! Буквально!— Оно знает все!Отойдя от камина, Сьюзен налила Таре рюмку белого вина.Тара залпом проглотила, успокаиваясь, потянулась к Сьюзен и поцеловала ее.— Но почему — ты. Сьюзен? Почему ему потребовалась ты?— Без понятия.— Ты когда-то что-то?.. — Тара подыскивала подходящее слово.— Нет, не думаю. — Они помолчали с минуту, и Сьюзен добавила: — Может, причины и нет. Может, тыкает наугад.— Что теперь будешь делать?— Пока не знаю.— Боже, Сьюзен, как не хочется, чтобы ты уезжала. — Тара, казалось, вот-вот расплачется снова.— Я знаю, знаю. Знаю… — Сьюзен потрепала ее по щеке. — Но тут уж мы ничего не можем поделать.— Я боюсь! — повторила Тара.— Уеду сегодня же.— Нет, нет. Завтра. Хоть переночуй здесь.— Ладно. Спасибо. — Сьюзен выдавила улыбку благодарности. — Закатим с тобой напоследок девичник.Тара беспокойно смотрела на огонь.— Нет, — тут же поправилась Сьюзен. — Конечно, нет. Тебе нельзя.— Но так хочется…— Нет-нет, возвращайся в город. Со мной все в порядке, и с тобой все будет в порядке.Тара поднялась, как будто только и ждала разрешения Сьюзен.— Окажи мне услугу, а? — попросила напоследок Сьюзен.— Конечно, если сумею.— Повидай Андреа, как вернешься в город. Помнишь, ты обещала сводить ее в цирк?Тара отвернулась от двери и снова расплакалась.— Я присмотрю за ней. Я люблю тебя.— Я тоже.Выскочив за дверь, Тара пробежала по лужайке и быстро прыгнула в машину. Сьюзен смотрела, как вылетел с дорожки маленький «вольво», потом вернулась к камину и медленно допила вино из рюмки Тары.Тара выехала на автостраду у Нью-Палтца и покатила к городу. Не прошло и минуты, как красный фургончик, мчавшийся ей навстречу, потерял управление, залетел на бордюр и врезался в «вольво», уничтожив машину. И Тару.

Глава 18Уже в сумерках Сьюзен разыскала небольшой мотель и попросила номер.— Миссис Рид? Да? — Клерк, пузатый человечек лет под 60, взглянувший на ее подпись через толстые бифокальные очки, повернулся к стопке бумаг рядом. — Вам только что звонили, просили передать сообщение. Минуты две назад.— Мне?— Вы ведь миссис Сьюзен Рид?— Да. — Он протянул листок.«Позвони Гарриэт Волгрин. 212–7334020»— Комната 214. Вот ключ. Миссис Рид?.. Вы меня слышите, миссис Рид? С вами все в порядке? — Клерк протянул ей ключ.— Я передумала. — Резко повернувшись, Сьюзен быстро вышла из мотеля.Еще почти час она ехала на север, зная — Оно следит за ней. Оно позвонило, как только она затормозила у мотеля, и настигнет ее опять, куда бы она ни поехала. И, конечно, не ошиблась.Во втором мотеле клерк, помоложе, поэнергичнее, протянул ей записку. «Позвони Гарриэт Волгрин. Срочно. 212–7334020».Сьюзен молча приняла ключи и поднялась в номер. Там, усевшись на одну из двуспальных кроватей, уставилась на телефон, зажав в руке чудовищное послание, набрала номер. И тут…— Сьюзен? Милая, слава Богу, ты позвонила. — Голос Гарриэт, ошибиться невозможно. — Я так беспокоилась о тебе. Знаю, как ты мучаешься… Но, Сьюзен, бояться нечего. Милая, пожалуйста, выслушай меня…Хватая ртом воздух, Сьюзен бросила трубку, и ее, как и Тару, вырвало.Больше Оно в тот вечер не позвонило, и Сьюзен спала глубоко, без сновидений, впервые за много недель. Утром она позавтракала в блинной на оживленной дороге, а когда допивала вторую чашку кофе, к ней подошла официантка.— Простите, ваше имя — Рид?— Да, — коротко ответила Сьюзен.— Вам звонят.— Не сомневаюсь, что звонят.— Вон там, — улыбнулась, указывая, официантка.— Скажите — меня тут нет. — Сьюзен вернулась к кофе. — Передайте, я только что уехала.Девушка, сконфуженная, повиновалась. Сьюзен допила кофе, дала девушке щедрые чаевые и уехала. Снова — в никуда. Раздраженная, настороженная, но больше не испуганная — страх пропал. Она решила встретиться со своими преследователями. На следующий звонок ответит обязательно.Он раздался ранним вечером, когда Сьюзен проводили в ее номер в довольно роскошном отеле у границы Массачусетса.Она сидела на плетеном диванчике, глядя из окна на бассейн у отеля, где две утки медленно загребали лапками, изредка окуная клювы в воду. Зазвонил телефон. Сьюзен сердито воззрилась на него, сознавая, что ни капельки не боится, и взяла трубку.— Сьюзен, пожалуйста, только не бросай трубку, — произнес голос Гарриэт.— Я и не собираюсь, — ответила она.— Благодарение Богу за это! — воскликнула Гарриэт.— Ты, дорогая, богохульствуешь. — Сьюзен уселась на кровать и закурила.— Да что с тобой, милочка? Ты злишься?— С чего бы?— Не знаю. Сьюзен, ну пожалуйста, я же звоню, чтобы помочь, только поэтому.— Правда?— Ну, конечно. Зачем бы еще?— И то верно. Ты всегда так здорово помогала мне, Гарриэт.— Почему ты иронизируешь?— И не думаю. Ты ведь мне помогала, так?— Старалась.— И очень успешно. А теперь хочешь помочь еще, да, Гарриэт? Потому без конца названиваешь?— Ну, конечно.— Гарриэт?— Да?— Иди ты на…Короткая пауза, и голос Гарриэт отозвался:— Почему ты ругаешься?— Не знаю.— Сьюзен, я тебе друг. Минутку. С тобой Тара хочет поговорить.Внутри у Сьюзен все заледенело.— Сьюзен? — Да, голос Тары. — Что происходит?— Тара? — переспросила Сьюзен.— Ну да. Гарриэт говорит, ты злишься на нее. Почему?— Тара, что ты говоришь?— Слушай, ты можешь просто послушать? Перестань убегать, слушайся нас…— Что?! — заорала в трубку Сьюзен.— Прежде всего, успокойся. Понятно? Бояться нечего, Сьюзен, клянусь. Клянусь жизнью, бояться нечего…— Что ты говоришь?— Все очень просто, когда поймешь по-настоящему. По телефону всего не скажешь. Возвращайся в город, встретимся втроем и все обсудим.— Нет!— Слушайся, наконец! Милая, пожалуйста! Мы стараемся помочь тебе…— Обе вы идите… — и Сьюзен хлопнула трубку на рычаг.Позже, после часа крепкого сна, Сьюзен очнулась от сформировавшейся страшной мысли.Оно воспользовалось голосом Гарриэт, но Гарриэт мертва. Теперь Оно пользуется голосом Тары…Сьюзен потянулась к телефону, ее трясло. Если бы можно было поговорить с Тарой, с Тарой настоящей, и увериться, что та невредима…Но Оно наверняка ожидает этого.Рука ее, не дотянувшись до трубки, упала. Лежа в полусне, Сьюзен пыталась сообразить — что же делать. Надо позвонить Моди, та скажет, что с Тарой. Сьюзен сняла трубку.— Если желаешь узнать про меня. Сьюзен, почему прямо не спросишь? — проговорил голос Тары, прежде чем она успела набрать номер. — К чему действовать за моей спиной?— О, Боже, не надо так…— Ничего мы тебе не сделаем… Помочь стараемся, и все.Сьюзен откинулась на подушку, глаза наполнились слезами.— Ты убило Тару? — заплакала она.— Милая, но ведь это и есть Тара…— И ее тоже?— Ты мой голос знаешь, миленькая.— Неужели у тебя совсем нет жалости? Никакой порядочности?— Сьюзен, хватит! Послушай меня. Вернись в город. Мы с Гарриэт можем помочь тебе…— Отче наш, да святится…— Сьюзен, вот этого не надо…— …царствие Твое грядет, спустишься Ты на землю…— Сьюзен, вряд ли это поможет кому из нас…— …дай нам наш хлеб насущный, прости нас…— Сьюзен, не прекратишь, мне придется положить трубку…— …и прости тех, кто посягает на нас…— Сьюзен, я не шучу… Прекрати!— …да не введи нас во искушение, но отврати нас от зла…— Хотела помочь тебе, а ты… Правда, хотела…— Отврати нас от зла!— Сьюзен!— Да святится имя Твое, мощь Твоя и царствие, и слава, во веки веков…— Позвоню позже, когда дурь слетит.Оно повесило трубку, а Сьюзен плакала уже по двум убитым подругам.

Глава 19Сьюзен решила остаться в отеле и ждать, сама не зная чего.Вечером она пообедала в ресторане отеля, выбрав столик подальше, в уголке, выходящем на пруд. Поискала в темноте уток, но увидела только черную гладь воды. Народу сидело мало — пожилая пара с молодым человеком, они никак не могли найти тему для разговора, мать с дочерью, потихоньку ссорившиеся, довольно молодой мужчина. Коротко взглянув на Сьюзен, он отвел взгляд.Ела Сьюзен с аппетитом, а потом решила пройтись перед сном вокруг пруда. На полпути она заметила темную фигуру, шагнувшую навстречу. Повернув назад, она заспешила в отель, но он нагнал ее.— Прекрасный вечерок, правда?Сьюзен взглянула и в свете фонаря узнала молодого человека из ресторана.— Да, ничего.— Надеюсь, не напугал вас? Вдруг появился из мрака. Прогуливался вокруг пруда.— Да, я тоже.— Пока не появился я. — Он улыбнулся, и она разглядела, что улыбка у него, как и лицо, красивая.— Нет, просто решила, туда далековато.Они вошли в вестибюль, и он протянул ей руку.— Боуэн Джессап. Или, как зовут меня друзья, Призрак. Простите еще раз, что напугал вас.— Да ну что вы! Ни чуточки, правда.— А жалко. — На лице у него снова заиграла обаятельная улыбка. — Тогда я просто обязан угостить вас рюмочкой на ночь. — Он указал на гостиную.— Сегодня — нет. Я, правда, очень устала.— Значит, завтра, — твердо заявил он. — Спокойной ночи, как бы вас ни звали.— Сьюзен Рид.— Спите крепко, Сьюзен Рид. — Отойдя, молодой человек присел за кофейный столик и потянулся за журналом «Яхты», а Сьюзен поднялась к себе в номер.Среди ночи ее разбудили звонки.— Ну как себя чувствуешь? Получше? — осведомился голос Тары.— Чего тебе надо? Оставь меня в покое! — сонно взмолилась Сьюзен.— Как же я могу? Я ведь твоя подруга. Хочу помочь.— Мои подруги мертвы.— Нет. Сьюзен, ты все неверно воспринимаешь. Пожалуйста, милая, ну давай мы с Гарриэт поговорим с тобой.— Гарриэт умерла.— Еще чего! Она вот тут, со мной. Не клади трубку, сама с ней поговоришь.— Сьюзен, милая? Это Гарриэт,— Ты дрянь.— Опять ты за свое. Сьюзен!— Не смей больше звонить мне, не то велю убрать все телефоны! Уеду туда, где нет ни одного! Не смей больше звонить! — И Сьюзен хлопнула трубку.На следующее утро она высматривала Боуэна. Спросила у дежурной, и ей ответили: он уехал на машине, но скоро вернется. Следуя его примеру, Сьюзен тоже села в машину и поехала покататься. К ланчу она вернулась. Боуэн сидел в зале, за тем же столиком.— Добрый день, — поздоровалась Сьюзен, нагло подходя к нему. — Теперь я, пожалуй, выпью ту рюмочку, если не возражаете.— А может, сначала поедим? — улыбнулся он.— С удовольствием.Они болтали обо всем, но, главным образом, о нем самом. Боуэн был биржевым маклером, холостяк, приехал из Нью-Йорка в короткий отпуск перед хлопотливым делом по объединению его маклерской фирмы с другой. До недавнего времени жил с чернокожей супермоделью, из-за которой он и его семья ссорились несколько раз. Последняя ссора случилась накануне его отъезда.— Ну, а ты, Сьюзен Рид? — спросил Боуэн, подливая ей в бокал. — Останешься таинственной незнакомкой? Или расскажешь о себе немножко?— С чего начать?— Может, с твоего обручального кольца?Сьюзен взглянула на кольцо и немедля решила сочинить себе образ.— Последний осколок моего вдовьего наряда.— О-о, сожалею.— Благодарю. Давно все случилось. Я уже оправилась. — И она раскрутила фантазию, неотрывно глядя в поразительно голубые глаза Боуэна. Для него она стала художницей, только что закончившей работу над фресками, ей потребовалось уехать куда-нибудь отдохнуть и отвлечься. Она ни с кем не связана, вольна вернуться в город в любой момент.Они допили портвейн, и Боуэн предложил продолжить прерванную прогулку вокруг пруда. Почти весь день они провели вместе: гуляли, заехали в местный антикварный магазинчик, вернувшись в отель, с часок поиграли в скрабл и почти прикончили бутылку анисовой водки, заказанную Боуэном. Когда, наконец, он выиграл, Сьюзен обрадовалась — теперь можно бросить игру. Она едва смогла подняться на ноги.— Боже мой, — Боуэн взял ее под руку, — ты так опьянела?— Вроде, да. Анисовая — не моя выпивка.— Хочешь глотнуть свежего воздуха?— Да, не прочь.— С доставкой на дом?Сьюзен расхохоталась, и они отправились в сад. На прохладном воздухе она немножко пришла в себя.— Извини. Ты, наверное, думаешь — я настоящая пьянчужка.— Завтра вечером будем пить только вино. — Он повел ее к черному пруду, обняв за талию. — Сьюзен, можно тебя кое о чем спросить?— Да?— Проведешь со мной ночь?Она ответила не сразу.— Боюсь, я не слишком в форме… после анисовки.— Просто поспим рядом. Обещаю, большего не попрошу.— Предупреждаю, я храплю!— Я — тоже. — И он повел ее к отелю.Боуэн оказался человеком слова. Сьюзен лежала рядом с ним, слушая, как он хранит, ощущая теплоту его тела, и одиночество, заполнявшее ее, таяло.На следующее утро Боуэну захотелось посмотреть окрестности, и они колесили и колесили по округе. Он разузнал о Стербридже, Виллидже, и несколько часов они провели в воссозданной колониальной деревне, восхищаясь всем, швыряя деньги на безделушки и сувениры, которые скоро утратят для них всякий интерес. Потом долгое прочесывание окрестных магазинов: антикварных, модных, фольклорных. Боуэн, казалось, был одержим страстью к прелестному и редкостному, и Сьюзен, измученная, сопровождала его — безотказный компаньон. Однако в пятом часу дня у нее уже подкашивались ноги и лопнуло терпение.— Все! Точка! — выдохнула она.— Ну еще в свечной магазинчик в Брели и назад, в отель! — попросил он, не выпуская руль.— Боуэн, с правой ногой у меня очень даже большие неприятности, а по левой я уже справляю шиву.— А что такое шива?— Это еврейское бдение по мертвым, которое придется совершать тебе у моего гроба, если тотчас не отвезешь меня в отель.— Ну всего на минуточку! На одну! В свечной?— Два дня у моего гроба!— У-у, зануда, — и он развернул машину.В отель они приехали уже после пяти, и Сьюзен отклонила предложение Боуэна выпить рюмочку портвейна, согласясь встретиться с ним в ресторане через час и пообедать.Наверху Сьюзен приняла душ, надеясь, что это взбодрит ее, прилегла ненадолго, потом встала, оделась, выругала себя, что связалась со взрослым бойскаутом, для которого отпуск — бесконечные автомобильные гонки, и спустилась в зал.— Пенистого? — Боуэн, взяв бутылку шампанского, наполнил ее бокал.— О-о! Шампанское! Что празднуем?— Друг друга.— Как мило, Боуэн. — Она подняла бокал и добавила: — За тебя и за то, чтобы нашел, чего тебе хочется.— По-моему, я как раз и нашел, — улыбнулся он.Они съели праздничный обед и прикончили шампанское. Голова Сьюзен кружилась от нежности и вина.— Два бренди! — бросил Боуэн официантке.— Ох, с меня хватит.— Бренди пойдет тебе на пользу. Приведет в порядок желудок.Они поболтали еще немного и решили сыграть в скрабл. За доской Сьюзен отчетливо ощутила тошноту и сообщила об этом.— Самое верное средство — анисовка. — И Боуэн махнул официанту.— Боже, Боуэн, вот уж чего совсем не требуется!— Доверься мне. Анисовку даже в таблетки добавляют как успокоительное для желудка.— А ты откуда знаешь?— Я — дитя потомственных алкоголиков. Добрый старый Уинстон гнет локоть каждый вечер с 6 до 11-ти, и мамочка не отстает. О свойствах крепких напитков мне известно абсолютно все!Против всякого желания Сьюзен согласилась на анисовку и послушно отхлебывала ее, понукаемая Боуэном. К счастью, игра в скрабл закончилась быстро.— Ну как? Получше? — осведомился Боуэн, укладывая фишки в коробку.— Вообще-то нет. Похоже, мне пора в постельку.— Ерунда! Прогулка по ночному воздуху поставит тебя на ноги.— Ох, вряд ли…— Сьюзен, доверься мне. Десять минут на прохладном свежем воздухе, и ты в пляс пустишься!— В пляс? Боже, Боуэн, дай мне заползти к себе в постельку.— На десять всего минуточек. А?— Сегодня — нет.— Пожалуйста. Десять минут, и обещаю, ты больше меня не увидишь до завтрашнего рассвета. Договорились?Она нехотя уступила напору и вскоре очутилась в машине, вымотанная до предела, ее тошнило.— Откинься, закрой глаза, — посоветовал Боуэн, когда они выехали на темную дорогу. — Капелька сна поправит тебя.Сьюзен послушалась и вскоре крепко заснула. Проснувшись, она обнаружила, что машина мчится по пустынному шоссе.— Где это мы?— Ау, спящая красавица! Проснулась, наконец.Взглянув на часы на приборной доске, Сьюзен увидела — уже второй час ночи.— Боже мой, почему ты не разбудил меня? Где мы?— На пути в отель. Я немножко заблудился, но потом наткнулся на массачусетское шоссе и понял, где мы. Кстати, а кто такая Тара?— Что?!— Ты разговариваешь во сне.— Правда?— Да уж! Кто же такая Тара? — повторил Боуэн.— Моя приятельница. — Сьюзен насторожилась. Она и не подозревала, что разговаривает во сне; ничего подобного не случалось, насколько ей известно. Но зачем Боуэну выдумывать?— Знаешь, раньше я никогда не встречал женщины, которая разговаривала бы во сне.— Это так странно?— Да уж, странноватенько. Знавал одного парня в Принстоне, тоже разговаривал. Всегда считал, свойство это чисто мужское.— Сейчас нам, женщинам, позволены все отклонения.Какой Принстон? Он же говорил, что учился в Йеле?Глаза Сьюзен поймали дорожный указатель впереди. Она успела разобрать: «Гудзон. Кетскилл». Но она же проезжала эти города, когда удирала в Массачусетс! Ужас накрыл ее волной, дыхание перехватило. Они не на массачусетском шоссе, как уверял он! Совсем нет! Они на нью-йоркской магистрали! В каких-то 93-х милях от Нью-Йорка, где ее поджидает Существо с голосами Тары и Гарриэт. Ждет, пока ее привезет Боуэн! И словно в знак подтверждения, вспыхнул с ее стороны указатель. «На юг». Во рту у Сьюзен пересохло. Задыхаясь, она прикрыла глаза, притворяясь, будто задремала, пытаясь придумать, как выбраться из машины.Опять указатели старались помочь ей: «Бензин. Еда. Две мили».— Может, завернем туда? — рискнула она.— Проголодалась?— Нет, дорогой. Кое-что посущественнее.Теперь они ехали молча. Впереди Сьюзен увидела бензоколонку и ресторан в стороне.— Выпей кофе, пока я марафет навожу, — с напускной игривостью, маскируя страх, бросила она.— Ладно, — проворчал Боуэн, выключил зажигание и сунул ключ от машины в правый карман куртки.Они вместе прошли по темной площадке. Ни единой машины! Не сбежишь!В дамской комнате Сьюзен напряженно думала. Убежать в лес? Попросить помощи у заправщика на станции? У официантки? У управляющего? Нет, все не то. Необходима машина.Правый карман куртки.Когда она вошла, Боуэн стоял у кассы с двумя стаканчиками кофе.— С молоком и сахаром, да, милая? — протянул он ей пластиковый стаканчик.— Да. — Сьюзен сняла крышку. От горячего кофе поднимался пар. Отлично! Она держала его в правой руке, а левой задела куртку Боуэна.— Как насчет шоколадных пирожных, транжира? Купим парочку?Когда кассирша потянулась за пирожными, Сьюзен запустила пальцы в карман Боуэна.— Ты что это делаешь? — Руку ее он заметил, когда она уже сжала ключи. Сьюзен завизжала, отчасти, чтобы разрядить дикое напряжение, отчасти — чтобы ошеломить его. И плеснув ему в лицо горячим кофе, рванулась к вращающейся двери, стиснув ключи в ладони. Едва она добежала до машины, как он вылетел из двери.— Сьюзен! — вопил он на бегу. — Не смей!Запершись в машине, Сьюзен путалась в ключах, нужный никак не находился…— Сьюзен, позволь поговорить с тобой! — Боуэн уже рвал дверцу. Ключ все не вставлялся. Она стала совать другой.— Сьюзен, дай мне объяснить! Ты все неправильно понимаешь!Ключ, тот самый, скользнул в прорезь, и она нажала на газ.— Сьюзен, не делай этого! — Он молотил по стеклу, стараясь разбить. — Выслушай меня! Да послушай же!Сьюзен вывернула на дорогу.— Я пытаюсь спасти тебя, как ты не понимаешь!Когда, набирая скорость, она уезжала, в заднем зеркальце маячил Боуэн: он ругался и топал ногами.

Глава 20До отеля Сьюзен добралась где-то в три ночи. Парадная дверь была уже заперта. Она разбудила управляющего, наскоро извинилась, бормоча что-то о небольшой аварии, и бегом поднялась укладываться.Телефон зазвонил, когда она запирала чемодан.— Сьюзен? Это Тара. Уделишь мне минутку? — теперь Существо сердилось.— Чего тебе?— Прежде всего должна сказать, по-моему, ведешь ты себя очень дурно. Бедняга Боуэн просто пытался помочь тебе!— Значит, я была права.— Насчет него — да. В остальном — нет. Ведешь себя, как ребенок. Позволь хотя бы мы с Гарриэт посидим с тобой, объясним все. Большего не просим.— Не просите?— Конечно, нет. Слушай, садись в машину и давай встретимся у меня.— Но почему? Почему ты не приедешь сюда, если я так сильно тебе нужна?— Невозможно. Миленькая… — Существо смягчило голос. — Доверься мне. Ты знаешь, как я старалась для тебя в прошлом. И не намерена бросать тебя сейчас.— Зачем мне непременно нужно приезжать в Нью-Йорк?— Так лучше.— Но почему?— Лучше, и все.— Почему?!Заминка.— Возвращение — это знак добровольного присоединения к нам.— Добровольного?— Конечно. Против воли, Сьюзен, никого не забирают. Вся эта чушь о жестокости и злобности, это…— Добровольно? К вам? Боже Всемогущий…— Сьюзен, угомонись!— Ты что ж, воображаешь, что я хоть когда-нибудь добровольно…— Ты ведь не станешь снова закатывать истерику, Сьюзен?— Да ты вообще спятил! Ты, наверное…— Сьюзен, если не прекратишь свои неуместные атаки на меня, я не смогу помочь тебе.— Бредятина!— Сьюзен…— Гнусный, подлый… — она уже плакала.— Сьюзен, я теряю с тобой терпение.— Чудовище!— Что ты себе позволяешь? Ты с кем, интересно, разговариваешь? — спросило Существо.— Боже, прекрати эту жуть!— Никто ничего не прекратит, пока не прикажу я.Сьюзен забормотала молитву.— Сьюзен, сию минуту перестань! Или я тебя в порошок сотру! — И голос пропал, сменившись Безмолвием.Дрожа всем телом, Сьюзен шлепнула трубку на рычаг, схватила чемодан и рванулась из комнаты к машине.Несколько часов мчалась она на восток, по темному скоростному шоссе, теперь действительно массачусетскому, забыв про ужас и усталость.Против воли никого не забирают.Защитит ли ее это? Или теперь Существо разозлилось так сильно, что нарушит собственные правила и заберет ее без ее согласия?Когда небо посветлело, Сьюзен увидела впереди боковую дорогу, свернула на нее и вскоре, к счастью, обнаружила у поворота небольшой мотель. Было почти семь утра, когда она подъехала к дверям. Заперты. За окном Сьюзен увидела бледно-желтый свет лампы и постучала. Вскоре ей открыла полусонная женщина.— Всю ночь ехали? — спросила она, пока Сьюзен с трудом выводила каракули подписи в регистрационной книге.— Да.— Зато приехали в самое правильное место. У нас самые мягкие постели в округе. Фрэнк Росс по-другому не умел. Фрэнк был мой муж. Умер в прошлом году.— Сочувствую. — Сьюзен наклонилась над чемоданом.— Во всем подавай ему совершенство, знаете ли. Все должно быть — высший класс. Подозреваю, именно это и доконало беднягу. Большие претензии, мало удовлетворенности. А поглядите на меня! Я буду жить вечно. С меня как с гуся вода. Вот, держите, милая. — Она протянула Сьюзен ключ. — Жизнь только так и надо воспринимать. Легко и приятно. Ваш номер — четырнадцать. Фрэнк покрасил его в зеленый. Симпатичный успокаивающий цвет. Вам надо хорошенько выспаться.— Да. — Сьюзен двинулась к двери.В номере она сбросила туфли и свалилась на кровать.Вдруг она услышала звук — слабенькое жужжание — и медленно повернулась. На комоде в дальнем углу стоял телефон, микрофон его вращался, отвинчиваясь. Последний оборот — и черный пластиковый микрофон свалился на комод. А за ним — металлический диск. Повибрировав немножко, они застыли. А из отверстия в трубке высунулась змея. Плавно выскользнула — черная, лакированная, фута четыре длиной, незакрывающиеся желтые глазки обшаривали комнату, ища Сьюзен. Их взгляды встретились. Змея открыла черную пасть, гордо обнажила ядовитые зубы. Язык стрельнул в направлении Сьюзен, а потом, повернув, змея волнообразно взобралась по стене, свалилась обратно на комод и продолжила поиски. Переместившись к краю кровати, Сьюзен медленно спустила ноги на пол, ни на секунду не отрывая глаз от змеи, и потянулась за сумочкой на ночном столике, Змея зашипела, опять блеснули ядовитые зубы, и свернулась кольцом. Приподняв ноги, Сьюзен перекатилась к дальнему краю, ближе к двери. Змея опустила голову, свернутое кольцами тело содрогалось, источая яд из мешочков. Она была готова к удару. Одним прыжком Сьюзен метнулась к двери. Маневр удался. Захлопнув дверь снаружи, она торопливо побежала к машине и, запершись в ней, расплакалась. А в номере 14 змея немигающими глазками смотрела на закрытую дверь, потом медленно вернулась туда, откуда выползла.В одиннадцатом часу Сьюзен услышала стук. Открыв глаза, она поняла, что заснула в машине.— Как вы? В порядке? — окликнула хозяйка мотеля через закрытое окно.— Да. Извините, заснула нечаянно.— Бедняжка, даже до комнаты не добралась. Ну-ка, марш со мной, юная леди! Приготовлю вам чайку.Сьюзен снова расплакалась.— Что такое? Что с вами?— Да нет, ничего, ничего… Я так долго не могла заснуть…— Ох, бедняжка! Мне известно, каково это. — Женщина взяла ее за руку. — У меня для этого кое-что имеется, не волнуйтесь. — Она провела Сьюзен в мотель и усадила на кухне. — Когда Фрэнк умер, я расстраивалась до нервного срыва. Правда, правда! — Налив чайник, она поставила его на плиту. — Вы тоже потеряли кого-то, дорогая?— Да. Мою… сестру.— О-о. Тяжело. Конечно, утрата близкого — большое горе, но распускаться нельзя. — Она искала что-то в шкафчике. Вынимала на стойку разные мелочи, вытащила пузырек, открыла крышку и положила перед Сьюзен голубую таблетку. — Это снотворное. Выпейте с чаем, уложим вас поуютнее — и до встречи за обедом.Сьюзен позволила проводить себя в номер. Миссис Росс помогла ей раздеться и лечь в постель.Оставшись одна, Сьюзен с трудом выпуталась из тугого одеяла, подошла к комоду, засунула телефон, на вид вполне безобидный, в ящик. Ящик подперла стулом и вернулась в постель. Через мгновение она крепко спала. И ей снились сны.— Ты передашь, наконец, самокрутку? — потребовала Тара, сидя в своей квартире, почему-то без стен.Сьюзен стояла, глядя на далекую улицу внизу. Рядом с ней мужчина — комбинация Юрия и Лу. Он взял у нее самокрутку.На улице подкатило такси, из него вышла Гарриэт. За ней — в клоунском гриме — Андреа, мать Лу, ее мать и даже Ласкунчик Уильям — на макушке пса был прикреплен цилиндр. Все остановились, глядя наверх, на нее.— Мамочка, а где лестница? — крикнула Андреа.Тут Сьюзен и сама заметила — лестницы нет.— Тара, почему ты не установишь лестницу? Подушек каких-то идиотских навалила, а лестницы нет.Сьюзен перешла в другую комнату, стараясь держаться подальше от края пола: стены убрали специально, чтобы подстроить ей ловушку.Она почувствовала запах дыма. Такси на улице, которое привезло Андреа и остальных, взорвалось, полыхая пламенем.Ей было видно, как обугливается рука водителя. А вдалеке — вой и звон пожарной машины.— Я поднялась на лифте, — сообщила Гарриэт, входя в комнату. — Мне нужно поговорить с тобой.Обернувшись, Сьюзен увидела в ее глазах ненависть.— Сьюзен, ты стерва! Мы с Тарой досконально обсудили и решили — ты самая настоящая стерва. И заслуживаешь того, что с тобой скоро случится.— Всего, — подтвердила Тара, входя в комнату. — Лу — чудо, он — святой. Ты, Сьюзен, недостойна его. — И они с Гарриэт стали приближаться к ней. Сьюзен знала — они задумали столкнуть ее вниз.— Я ничего не сделала! — закричала она.— Еще как сделала! Убиваешь людей направо-налево, точно они и не стоят ничего.В отдалении по-прежнему бил колокол пожарной машины.— Пытались помочь тебе, и полюбуйся, какую награду получили… Я тебя спрашиваю — так подруги поступают?— Я, правда, ничего не сделала!— Ох, ох! Судье объяснишь.— Всех нас будут судить рано или поздно, — прибавила Гарриэт.— Наступила твоя очередь, Сьюзен. Все просто, дорогая.Гарриэт с Тарой придвинулись ближе. И спихнули ее. Падая, Сьюзен слышала звук пожарной машины и какие-то глухие удары. Наверное, это ударяется о стенки ее тело, пока она летит к мостовой. Ласкунчик Уильям сделал такое ради нее.Сейчас я умру, думала она. Умру! И от ужаса проснулась. Кто-то бухал кулаком в дверь.— Дорогая! Вы проснулись? — донеслось из-за двери.А затем пожарная машина обернулась телефоном, надрывавшимся в комоде.Дверь распахнулась, с порога улыбалась миссис Бесси Росс.— Уже почти пять. Решила, может, вам хочется встать?Сьюзен предугадывала, что сейчас произойдет. Она тяжело подняла руку, останавливая женщину, мешая ей войти.— Я сварила кофе, — тут миссис Росс увидела комод. — Что тут творится?— Не надо, — хрипловато выговорила Сьюзен.— Это вы сделали? — Миссис Росс подошла к комоду.— Господи… не…— Зачем вам понадобилось? — Бесси отодвинула стул.— Не надо! — Сьюзен попробовала встать, но ноги запутались в простынях. — Нет!— Звонят ведь не вам, правда, милая? — Бесси выдвинула ящик и полезла внутрь.Микрофон телефона взорвался и, ударив хозяйку в плечо, прошел насквозь, отшвырнув ее на стенку. Бесси глянула на Сьюзен изумленно распахнутыми глазами и упала, обливаясь кровью. Из свесившейся трубки выхлестывал ураганный влажный ветер. Покрывало, простыни облепили Сьюзен, угол одеяла захлестнул горло. Взмыл в воздух стул и треснулся о зеркало, брызнули осколки. Взлетев, покачивалась над комодом телефонная трубка, наушник бешено вращался, и из него захлестал ветер. Сьюзен отодрала от горла одеяло, силой ветра ее вжало в стенку, волосы вздыбились устрашающим ореолом вокруг головы. Сдирались лентами обои, завиваясь на стенках. Сьюзен пыталась что-то сказать, но рот ей забивал ветер, угрожая задушить. Она подползла к хозяйке, потерявшей сознание. Дыбом у стенки встала кровать, чуть не на фут от пола. Ковер вздувался пузырями, трещал, рвался в клочья, и они зелеными змеями носились по комнате. Добравшись до Бесси, Сьюзен схватила ее за руку, скользкую от крови, и ползком потащила к двери. Ее саданул ящик из комода и сшиб на пол. Снова приподнявшись, Сьюзен поползла, волоком таща за собой тяжелое тело. А телефон медленно выплыл на середину комнаты и завис там, плюясь жарким зловонным газом.

Глава 21Сьюзен уже миновала Нью-Платц, до города и Андреа оставалось всего полтора часа. Еще рано, нет и 12-ти. Она знала в точности, как ей надо поступить.Флакончик с таблетками снотворного укромно лежит рядышком в сумочке. Таблетки спасут ее. Она умрет до того, как Существо сумеет завладеть ею. Но сначала нужно поговорить с Андреа. Скажет ей, как сильно она ее любит, как много дочка принесла в ее жизнь, как она горда и благодарна, что у нее есть такая девочка. Обнимет свою любимую дочку еще разок, а потом обдурит сам ад. Если есть ад, так есть и Небеса. Она снова увидится с Тарой и Гарриэт.Странно, но Сьюзен была спокойна. Только у неизвестности была власть пугать ее. Теперь все неизвестное прояснилось. Все, о чем говорили в детстве, оказалось правдой. Все молитвы, все доктрины и мифы. Правда — все!Это утешало ее. Знание на пороге смерти, что Вселенная проще, чем напридумывали люди: существует Добро и Зло, Бог и Ад, Любовь и Ненависть; все сбалансировано в упорядоченном и предсказуемом движении. Бороться против него — сеять хаос. Следовать ему — умножать порядок.Ее смерть правильна. А избрав ее по собственной воле, она избавится от Мерзости, которая требует ее к себе. После смерти она станет свободна, какой была до рождения. Космическая справедливость.Сьюзен бросила взгляд в зеркальце заднего обзора — не гонится ли за ней полиция или миссис Росс? Нет, маячит только красный фургончик, почти впритык. Сьюзен включила приемник, ей повезло — наткнулась на Моцарта, с ним она и проведет последние часы. Светлая ясность музыки укрепила ее намерения. Это первое обращение к религии, случившееся в конце жизни. Может, она и про это расскажет Андреа, и той будет на что опереться, когда мир станет уверять девочку, будто в жизни нет никакого смысла.Уже Харриман-парк, от дочки ее отделяет меньше часа езды. Снова всплыл вопрос о Лу. Нужно ли встречаться с ним? Попрощаться?В своем теперешнем спокойствии она решила — да, надо. Может, сумеет передать ему что-то от истины, которую познала, и ради него самого, и ради Андреа. Обиды она больше не чувствует. Он отвернулся от нее, как она отвернулась от Бога. Вины ни тут, ни там нет: совершено по невежеству, не по злому умыслу.Позади три машины. Красный фургончик прибавил скорость.Во втором часу Сьюзен припарковалась в квартале от школы, посидела минутку, собираясь с мыслями, зная, что последний ее поступок в жизни — самый трудный: она боролась с желанием плакать.Войдя в вестибюль, она поднялась в класс Андреа. Пусто. Наверное, дети ушли в кафетерий на ланч. В кафетерии стояла разноголосица шумных счастливых ребятишек, учителя, хотя и усталые, вели себя терпимо. Среди них Сьюзен искала личико Андреа. Она заметила учительницу Кэнди. У длинного центрального стола та раздавала картонки молока. Сьюзен направилась к ней.— Миссис Рид! — удивилась Кэнди. — Вы вернулись?— Да. Андреа тут?На лице учительницы мелькнула озабоченность. Взяв Сьюзен под руку, она отвела ее к стенке, подальше от детей.— Она наверху с медсестрой Расмасон.— Но почему? Что случилось?— Ничего. С ней все в порядке. Просто переволновалась.— Из-за чего?— Поговорите с Дженет сами. Второй этаж, комната…Но Сьюзен уже мчалась туда.Дверь к Дженет была закрыта. Сьюзен тихонько постучалась, и через минуту ей открыла молоденькая медсестра.— Миссис Рид! Вас разыскали!— Нет, я пришла сама. Что случилось?Медсестра вышла в коридор, прикрыв за собой дверь.— Меня вызвали в кабинет с час назад. С Андреа случился, насколько я могу судить, приступ истерики. Девочка рыдала навзрыд, была совершенно неуправляема.— Но почему? Причина? — в отчаянии допытывалась Сьюзен.— Истерика… Мы даже наверняка не знаем. Кто-то позвонил, девочку позвали к телефону, а когда она взяла трубку…Дальше слушать Сьюзен не стала. Она прикрыла лицо руками и прошептала:— Не надо, пожалуйста, не надо! Только не это! С ней — не надо. Она же совсем ребенок.Позже, когда сестра Расмасон убедилась, что Сьюзен владеет собой, она позволила ей пройти к Андреа. Девочка спала на кушетке. Даже во сне было заметно действие Безмолвия. Андреа изредка вздрагивала, личико искажалось от кошмаров, снившихся ей.Сьюзен опустилась на колени, обняла дочку. Стараясь сдерживать слезы, прошептала:— Тш-шш, сладкая. Не бойся. С тобой не случится ничего худого. Мамочка позаботится. Мамочка никому не позволит навредить тебе…Свободной рукой Сьюзен расстегнула сумочку и вытащила флакон с таблетками. По-прежнему обнимая Андреа, она выкинула его, вместе с надеждой, в мусорную корзину. Позже, когда личико спящей Андреа стало спокойным, Сьюзен поцеловала дочку и быстро вышла. У подъезда ждал красный фургончик с тонированными стеклами, что внутри — не рассмотреть никому. Сьюзен заметила его и все поняла.Наступила пора дать согласие.Подняв голову, она посмотрела на небо, запоминая его, глядя на то, что существовало всегда и будет существовать вечно — облака, солнце, деревья, людей.И потянулась к ручке машины…Нью-ЙОРК, ШТАТ Нью-ЙОРК. 14 июля, 19… г. — Лу Рид, 312 Вэст-Энд-авеню. Манхэттен, просит, если кто-то из наших читателей имеет сведения о местонахождении его жены Сьюзен Гудман Рид, пропавшей месяц назад, позвонить по телефону 212 555-4733. За приличное вознаграждение…«Дейли-Ньюс»Боб Рэндолл

Примечания

1

Харли-стрит — улица в центре Лондона, на которой традиционно расположены самые дорогие частные клиники.

2

«Евростар» — скоростной поезд, курсирующий между Лондоном и Парижем по тоннелю под проливом Ла-Манш.

3

Пилтон — пригород Эдинбурга, застроенный главным образом социальным жильем.

4

«Лишь натяни решимость, как струну, и выйдет все» — У. Шекспир «Макбет». Перевод Ю. Корнеева.

5

«Netflix» — американская компания, поставщик фильмов и сериалов на основе потокового мультимедиа.

6

«Суровое испытание» (1952 г.) — пьеса Артура Миллера, основанная на реальных событиях, произошедших во время судебного процесса над салемскими ведьмами.

7

Сверхтонкий ноутбук фирмы «Apple».

8

«Kindle» — торговая марка изготовителя электронных книг.

9

Мет — метамфетамин, наркотическое вещество.

10

Рюи Лопес (около 1540–1580) — испанский шахматист и шахматный теоретик.

11

Тринадцатый год — в Великобритании последний год обучения в школе перед поступлением в университет.

12

Нитол — снотворное в таблетках английского производства.

13

1 фут равен приблизительно 30 см, соответственно 15 футов — это около 4,5 м.

14

Формика — бумажно-слоистый пластик, облицованный меламиновой пленкой.

15

«Kickstarter» — сайт для привлечения денежных средств на реализацию творческих, научных и производственных проектов по схеме краудфандинга (то есть добровольных пожертвований).

16

«Примарк» — сеть магазинов недорогой модной одежды в Великобритании и других европейских странах.

17

«Livestrong» — благотворительный фонд, который за счет продажи брендированных желтых силиконовых браслетов и другой символики собирает средства для борьбы с раковыми заболеваниями.

18

Панини, или панино — итальянский аналог сэндвича, подается горячим.

19

Банши — фигура ирландского фольклора, женщина, которая, согласно поверьям, появляется возле дома обреченного на смерть человека и своими характерными стонами и рыданиями оповещает, что час его кончины близок.

20

Гамбит — общее название начальных шахматных ходов, когда одна из сторон по той или иной причине жертвует фигурой (обычно пешкой).

21

«О мышах и людях» (1937 г.) — повесть Джона Стейнбека.

22

Эндшпиль (от нем. endspiel — конец игры) — заключительная часть шахматной партии.

23

«Кэрри» (1974 г.) — роман американского писателя Стивена Кинга. Это история о затравленной школьнице по имени Кэрри Уайт, открывшей в себе способности телекинеза и впоследствии, после очередного унижения со стороны сверстников, жестоко расправившейся со всеми, кто находился в тот момент в школе.

24

Имеется в виду мера веса, равная 6,35 кг.

25

Академия Харриса — общеобразовательная школа совместного обучения.

26

«Сейнсберис» — вторая крупнейшая сеть супермаркетов в Англии.

27

Кролик Питер — персонаж из сказок английской детской писательницы Беатрис Поттер (1866–1943).

28

Принятое в англоязычных странах обозначение поцелуев в конце письма.

29

«Соль и перец» — американское женское хип-хоп-трио из Нью-Йорка (англ.).

30

Пол Смит (р. 1946) — английский модельер, получил известность благодаря выпуску мужской одежды.

31

«Хор» (англ. Glee — песня) — американский телесериал с элементами мюзикла, драмы и комедии. В центре сюжета — школьный хор из вымышленной средней школы в штате Огайо.

32

«Холлиокс» — британская мыльная опера, в эфире с 1995 года.

33

Мак Д — имеется в виду «Макдоналдс».

34

Disclosure and Barring Service (DBS) — служба информирования о судимостях и правонарушениях.

35

Criminal Records Bureau (CRB) — архив преступлений, прежнее название ДБС.

36

«Фактор икс» — телевизионный конкурс талантов.

37

В оригинале игра слов: «неудачная» фамилия Брей (англ. Bray) в переводе с означает «ослиный рев».

38

«Теско» — британская транснациональная корпорация, крупнейшая розничная торговая сеть в Великобритании.

39

Top of the Pops (TOTP, «Самые популярные хиты») — музыкальная программа британского телевидения, выходившая на Би-би-си и транслировавшаяся во многих странах мира.

40

Розмари Вест — серийная убийца, приговорена в 1995 году за убийство десяти человек, в настоящее время отбывает наказание. Иэн Брэйди и Майра Хиндли в период с июля 1963 года по октябрь 1965-го совершили серию убийств. Жертвами преступлений стали пятеро детей в возрасте от десяти до семнадцати лет.

41

Джеймс Кэгни младший (1899–1986) — один из наиболее известных актеров классического Голливуда; с успехом воплотил типаж «плохого парня».

42

«Инспектор Морс» — детективный телесериал, основанный на серии романов английского писателя Колина Декстера.

43

Финка — испанское название коттеджа в сельской местности.

44

Строки из детского стихотворения «Визит святого Николая», или «Ночь перед Рождеством», написанного американским поэтом и лингвистом Клементом Муром (1779–1863). Перевод О. Литвиновой.

45

Бродмур — психиатрическая больница в Великобритании с тюремным содержанием для приговоренных судом преступников, признанных невменяемыми.

46

Джордж Томас Сивер — знаменитый бейсболист семидесятых и восьмидесятых годов, питчер (подающий).

47

Квадфекта — в прямом значении: ставка в бегах, когда нужно правильно угадать первых четырех лошадей в забеге; в переносном значении: фантастическое стечение обстоятельств или комбинация из четырех факторов.

48

Игра, в которой монеты или металлические диски щелчком передвигают по девяти клеткам.

49

Герой мультсериала «Симпсоны».

50

Большое жюри — в судопроизводстве США расширенная (численностью от 12 до 23 человек) коллегия присяжных заседателей, которая определяет обоснованность и целесообразность предъявления кому-либо официальных обвинений. Названо так потому, что в нем участвует большее число присяжных заседателей, чем в суде присяжных, также известном как малое жюри.

51

Отдел по предотвращению и борьбе с преступностью.

52

Отсылка к известной цитате Ганнибала Лектора, героя Энтони Хопкинса из триллера «Молчание ягнят»: «Однажды меня попытался опросить агент по переписи населения. Я съел его печень с бобами и хорошим кьянти».

53

Имеется в виду британская торговая марка French Connection UK, получившая свое название в честь фильма «Французский связной» (1971). Широкую известность получила после эпатажной рекламной кампании 1997 года, когда один из креативных директоров предложил использовать аббревиатуру, составленную из первых букв названия, сыграв на визуальном сходстве этого буквосочетания с ругательством.

54

В школах США не практикуется жесткое разделение по классам. Ученики одного возраста (параллели) могут заниматься в группах различного уровня сложности по разным предметам, в зависимости от способностей и уровня подготовки ученика в каждом отдельно взятом предмете.

55

Соответствует 1 м 91 см и 118 кг.

56

Рашмор — гора в штате Южная Дакота, один из символов США. Гора известна тем, что в ней высечен барельеф высотой 18,6 м, состоящий из скульптурных портретов четырех президентов США: Джорджа Вашингтона, Томаса Джефферсона, Теодора Рузвельта и Авраама Линкольна.

57

Йо-Йо Ма — американский виолончелист китайского происхождения, начал выступать в пятилетнем возрасте.

58

Клифф Хакстебл — главный герой популярного американского ситкома 1980-х годов «Шоу Косби»; персонаж по сюжету глуповатый, но очень добрый и преданный своим родным.

59

В первый понедельник сентября в США отмечается День труда, и многие люди в дополнение к официальному выходному стараются взять еще несколько выходных дней.

60

Основателем бихевиоризма является американский психолог Джон Бродес Уотсон. 24 февраля 1913 года он прочитал в Нью-Йорке лекцию (манифест) «Психология с точки зрения бихевиориста». Есть также американский психолог Джон Гудрич Уоткинс, родившийся в 1913 году. Судя по всему, смешение намеренное.

61

Кларенс Дарроу (1857–1938) — выдающийся американский юрист, адвокат по уголовным делам, принимавший участие в ряде громких судебных процессов.

62

Перри Мейсон — герой одноименного американского телесериала о юристах.

63

Речь идет о приставках разных поколений — GameCube и Wii.

64

Закуска в виде корзиночки из теста со взбитым кремом и приправами.