- Не хотите ли выпить стаканчик, сэр? - предложила мисс Токс, когда явился Тудль.

- Благодарю вас, сударыня, - сказал Тудль, - уж коли вы угощаете...

- И вы с радостью оставляете свою славную жену в таком прекрасном доме, не так ли, сэр? - продолжала мисс Токс, украдкой кивая ему и подмигивая.

- Нет, сударыня, - сказал Тудль. - Пью за то, чтобы она опять была дома.

При этом Полли еще сильнее заплакала. Посему миссис Чик, которая, как и подобает матроне, обеспокоилась, как бы чрезмерная скорбь не причинила ущерба маленькому Домби ("молоко пропадет, пожалуй", - шепнула она мисс Токс), поспешила на выручку.

- Ваш малютка, Ричардс, будет превосходно себя чувствовать с вашей сестрой Джемаймой, - сказала миссис Чик, - а вам нужно только сделать усилие, - в этом мире, знаете ли, все требует усилий, Ричардс, - чтобы быть совершенно счастливой. С вас уже сняли мерку для траурного платья, не так ли, Ричардс?

- Да-а, сударыня, - всхлипывала Полли.

- И оно будет прекрасно сидеть на вас, я уверена, - сказала миссис Чик, - потому что эта же молодая особа сшила мне много платьев. И из лучшей материи!

- Ах, вы будете такой франтихой, - сказала мисс Токс, - что муж вас не узнает. Не правда ли, сэр?

- Я бы ее узнал в чем угодно и где угодно, - проворчал Тудль.

Было ясно, что Тудля не подкупишь.

- А что касается стола, Ричардс, - продолжала миссис Чик, - то к вашим услугам будет все самое лучшее. Ежедневно вы будете сами заказывать себе обед; и все, чего бы вы ни пожелали, тотчас вам приготовят, словно вы какая-нибудь леди.

- Да, разумеется! - с большою готовностью подхватила мисс Токс. - И портер - в неограниченном количестве, правда, Луиза?

- О, несомненно! - отвечала в том же тоне миссис Чик. - Придется только, милая моя, слегка воздерживаться от овощей.

- И, пожалуй, пикулей, - подсказала, мисс Токс.

- За этими исключениями, моя дорогая, - сказала Луиза, - она может руководствоваться своими вкусами и ни в чем себе не отказывать.

- А затем вам, конечно, известно, - сказала мисс Токс, - как она любит своего собственного дорогого малютку, и я уверена, Луиза, вы не осуждаете ее за то, что она его любит?

- О нет! - воскликнула миссис Чик, полная великодушия.

- Однако, - продолжала мисс Токс, - она, естественно, должна интересоваться своим юным питомцем и почитать за честь, что на ее глазах маленький херувим, тесно связанный с высшим обществом, ежедневно черпает силы из единого для всех источника. Не правда ли, Луиза?

- Совершенно верно! - подтвердила миссис Чик. - Вы видите, моя дорогая, она уже совершенно спокойна и довольна и собирается весело и с улыбкой попрощаться со своей сестрой Джемаймой, своими малютками и со своим добрым честным мужем. Не правда ли, дорогая моя?

- О да! - воскликнула мисс Токс. - Разумеется!

Несмотря на это, бедная Полли перецеловала их всех с великой скорбью и, наконец, убежала, чтобы ускользнуть от более нежного прощанья с детьми. Но эта хитрость не увенчалась заслуженным успехом, ибо один из младших мальчиков, угадав ее намерение, тотчас начал карабкаться - если можно применить это слово с сомнительной этимологией - вслед за нею на четвереньках по лестнице, а старший (известный в семье под кличкой Байлера * - в честь паровоза) отбивал дьявольскую чечетку сапогами в знак своего огорчения; к нему присоединились и все прочие члены семейства.

Множество апельсинов и полупенсов, посыпавшихся на всех без исключения юных Тудлей, успокоили первые приступы горя, и семейство было поспешно отправлено домой в наемной карете, которую задержали специально для этой цели. Дети под охраной Джемаймы теснились у окна и всю дорогу роняли апельсины и полупенсы. Сам мистер Тудль предпочел ехать на запятках среди торчавших гвоздей - способ передвижения для него самый привычный.

ГЛАВА III,

в которой мистер Домби показан во главе своего домашнего департамента как человек и отец

Похороны скончавшейся леди "состоялись", к полному удовольствию владельца похоронного бюро, а также и всего окрестного населения, которое обычно расположено в таких случаях к придиркам и склонно возмущаться каждым промахом и упущением в церемонии, после чего многочисленные домочадцы мистера Домби вновь заняли соответствующие им места в домашней системе. Этот маленький мирок подобно великому внешнему миру отличался способностью быстро забывать своих умерших; и когда кухарка сказала: "У леди был кроткий нрав", а экономка сказала: "Таков наш удел", а дворецкий сказал: "Кто бы мог это подумать?", а горничная сказала, что "она едва может этому поверить", а лакей сказал: "Это похоже на сон", - событие окончательно покрылось ржавчиной, и они начали подумывать о том, что и траур их порыжел от носки.

Ричардс, которую держали наверху в почетном плену, заря новой жизни казалась холодной и серой. У мистера Домби был большой дом на теневой стороне темной, но элегантной улицы с высокими домами, между Портленд-Плейс и Брайанстон-сквер. Это был угловой дом с просторными "двориками" *, куда выходили погреба, которые хмуро взирали на свет своими зарешеченными окнами и презрительно щурились косоглазыми дверьми, ведущими к мусорным ящикам. Это был величественный и мрачный дом с полукруглым задним фасадом, с анфиладой зал, выходивших окнами на усыпанный гравием двор, где два чахлых дерева с почерневшими стволами скорее стучали, чем шелестели, - так были прокопчены их листья. Летом солнце заглядывало в эту улицу только по утрам, примерно в час первого завтрака, появляясь вместе с водовозами, старьевщиками, торговцами геранью, починщиком зонтов и человеком, который на ходу позвякивал колокольчиком от голландских часов. Вскоре оно вновь скрывалось, чтобы больше уже не показываться в тот день, а музыканты и бродячий Панч *, скрываясь вслед за ним, уступали улицу самым заунывным шарманкам и белым мышам или иной раз дикобразу - чтобы разнообразить увеселительные номера; а в сумерках дворецкие, когда их хозяева обедали в гостях, появлялись у дверей своих домов, и фонарщик каждый вечер терпел неудачу, пытаясь с помощью газа придать улице более веселый вид.

И внутри этот дом был так же мрачен, как снаружи. После похорон мистер Домби распорядился накрыть мебель чехлами, - быть может, желая сохранить ее для сына, с которым были связаны все его планы, - и не производить уборки в комнатах, за исключением тех, какие он предназначал для себя в нижнем этаже. Тогда таинственные сооружения образовались из столов и стульев, составленных посреди комнат и накрытых огромными саванами. Ручки колокольчиков, жалюзи и зеркала, завешенные газетами и журналами, ежедневными и еженедельными, навязывали отрывочные сообщения о смертях и страшных убийствах. Каждый канделябр, каждая люстра, закутанные в полотно, напоминали чудовищную слезу, падающую из глаза на потолке. Из каминов неслись запахи, как из склепа или сырого подвала. Портрет умершей и похороненной леди, в рамке, повитой трауром, наводил страх. Каждый порыв ветра, налетая из-за угла соседних конюшен, приносил клочья соломы, которая была постлана перед домом во время ее болезни и гниющие остатки которой еще сохранились но соседству; притягиваемые какой-то неведомой силой к порогу грязного, сдающегося внаем дома напротив, они с мрачным красноречием взывали к окнам мистера Домби.

Апартаменты, которые оставил для себя мистер Домби, сообщались с холлом и состояли из гостиной, библиотеки (которая была, в сущности, туалетной комнатой, так что запах атласной и веленевой бумаги, сафьяна и юфти состязался здесь с запахом многочисленных пар башмаков) и оранжереи, или маленького застекленного будуара, откуда видны были упоминавшиеся выше деревья и - иной раз - крадущаяся кошка. Эти три комнаты были расположены одна за другой. По утрам, когда мистер Домби завтракал в одной из первых двух комнат, а также под вечер, когда он возвращался домой к обеду, раздавался звонок, призывавший Ричардс, которая являлась в застекленное помещение и там прогуливалась со своим юным питомцем. Бросая по временам взгляды на мистера Домби, сидевшего в темноте и посматривавшего на младенца из-за темной тяжелой мебели - в этом доме много лет прожил его отец и в обстановке оставалось немало старомодного и мрачного, - она стала размышлять о мистере Домби и его уединении, словно он был узником, заключенным в одиночную камеру, или странным привидением, которого нельзя ни окликнуть, ни понять.

Уже несколько недель кормилица маленького Поля Домби сама вела такую жизнь и проносила сквозь нее маленького Поля; и вот однажды, когда она вернулась наверх после меланхолической прогулки в угрюмых комнатах (она никогда не выходила из дому без миссис Чик, которая являлась по утрам в хорошую погоду, обычно в сопровождении мисс Токс, чтобы вывести на свежий воздух ее с младенцем, или, иными словами, торжественно водить их по улице, словно в похоронной процессии) и сидела у себя, - дверь медленно и тихо отворилась, и в комнату заглянула маленькая темноглазая девочка.

"Должно быть, это мисс Флоренс вернулась домой от своей тетки", подумала Ричардс, еще ни разу не видевшая девочки. - Надеюсь, вы здоровы, мисс?

- Это мой брат? - спросила девочка, указывая на младенца.

- Да, милочка, - ответила Ричардс. - Подойдите, поцелуйте его.

Но девочка, вместо того, чтобы приблизиться, серьезно посмотрела ей в лицо и сказала:

- Что вы сделали с моей мамой?

- Господи помилуй, малютка! - воскликнула Ричардс. - Какой ужасный вопрос! Что я сделала? Ничего, мисс.

- Что они сделали с моей мамой? - спросила девочка.

- В жизни не видала такого чувствительного ребенка! - сказала Ричардс, которая, естественно, представила на ее месте одного из своих детей, осведомляющегося о ней при таких же обстоятельствах. - Подойдите поближе, милая моя мисс. Не бойтесь меня.

- Я вас не боюсь, - сказала девочка, подойдя к ней. - Но я хочу знать, что они сделали с моей мамой.

- Милочка, - сказала Ричардс, - вы носите это хорошенькое черное платьице в память своей мамы.

- Я помню маму во всяком платье, - возразила девочка со слезами на глазах.

- Но люди надевают черное, чтобы вспоминать о тех, кого уже нет.

- Где же они? - спросила девочка.

- Подойдите и сядьте возле меня, - сказала Ричардс, - а я вам что-то расскажу.

Тотчас догадавшись, что рассказ должен иметь какое-то отношение к ее вопросам, маленькая Флоренс положила шляпу, которую держала в руках, и присела на скамеечку у ног кормилицы, глядя ей в лицо.

- Жила когда-то на свете леди, - начала Ричардс, - очень добрая леди, и маленькая дочка горячо любила ее.

- Очень добрая леди, и маленькая дочка горячо любила ее, - повторила девочка.

- И вот, когда бог пожелал, чтобы так случилось, она заболела и умерла. Девочка вздрогнула.

- Умерла, и никто уже не увидит ее больше на этом свете, и ее зарыли в землю, где растут деревья.

- В холодную землю? - сказала девочка, снова вздрогнув.

- Нет! В теплую землю, - возразила Полли, воспользовавшись удобным случаем, - где некрасивые маленькие семена превращаются в прекрасные цветы, в траву и колосья и мало ли во что еще. Где добрые люди превращаются в светлых ангелов и улетают на небо.

Девочка, опустившая было голову, снова подняла глаза и сидела, пристально глядя на Полли.

- Так вот, послушайте-ка, - продолжала Полли, не на шутку взволнованная этим пытливым взглядом, своим желанием утешить ребенка, неожиданным своим успехом и недоверием к собственным силам. - Так вот, когда эта леди умерла, куда бы ее ни отнесли и где бы ни положили - все равно она пошла к богу, и стала эта леди молиться ему, да, молиться, - повторила Полли, очень растроганная, ибо говорила от всей души, - о том, чтобы он научил ее маленькую дочку верить этому всем сердцем и знать, что там она счастлива и любит ее по-прежнему, и надеяться, и всю жизнь думать о том, чтобы когда-нибудь встретиться там с нею и больше никогда, никогда не расставаться.

- Это моя мама! - воскликнула девочка, вскакивая и обнимая Полли за шею.

- А девочка, - продолжала Полли, прижимая ее к груди, - маленькая дочка верила всем сердцем, и когда услыхала о том от незнакомой кормилицы, которая и рассказать-то хорошенько не умела, но сама была бедной матерью, только и всего, - дочка утешилась... уже не чувствовала себя такой одинокой... плакала и рыдала у нее на груди... пожалела малютку, лежавшего у нее на коленях и... ну, полно, полно! -говорила Полли, приглаживая кудри девочки и роняя на них слезы. - Полно, бедняжечка!

- Вот как, мисс Флой! Ну, и рассердится же ваш папенька! - раздался резкий голос, принадлежавший невысокой смуглой девушке, казавшейся старше своих четырнадцати лет, с вздернутым носиком и черными глазами, похожими на бусинки из агата. - Да ведь вам строго-настрого было приказано, чтобы вы не ходили сюда и не надоедали кормилице.

- Она мне не надоедает, - последовал удивленный ответ Полли. - Я очень люблю детей.

- Ах, прошу прошенья, миссис Ричардс, но это, видите ли, ничего не значит, - возразила черноглазая девушка, которая была так резка и язвительна, что, казалось, могла довести человека до слез. - Быть может, я очень люблю съедобных улиток, миссис Ричардс, но отсюда еще не следует, что мне должны подавать их к чаю.

- Ну, это пустяки, - сказала Полли.

- Ах, вот как, благодарю вас, миссис Ричардс! - воскликнула резкая девушка. - Однако будьте так любезны припомнить, что мисс Флой на моем попечении, а мистер Поль - на вашем.

- Но все же нам незачем ссориться, - сказала Полли.

- О да, миссис Ричардс, - подхватила задира. - Вовсе незачем, я этого не хочу, не для чего нам становиться в такие отношения, раз при мисс Флой место постоянное, а при мистере Поле - временное.

Задира не делала никаких пауз, выпаливая все, что хотела сказать, в одной фразе и по возможности одним духом.

- Мисс Флоренс только что вернулась домой? - спросила Полли.

- Да, миссис Ричардс, только что вернулась, и вот, мисс Флой, не успели вы и четверти часа провести дома, как уже третесь мокрым лицом о дорогое траурное платье, которое миссис Ричардс носит по вашей маменьке!

После такого выговора молодая задира, чье настоящее имя было Сьюзен Нипер, насильно оторвала девочку от ее нового друга - словно зуб вырвала. Но, казалось, она это сделала без всякого злого умысла, а скорее от чрезмерного служебного рвения.

- Теперь она опять дома и будет счастлива, - сказала Полли, кивая ей головой, и ободряющая улыбка появилась на добродушном ее лице. - А как же она обрадуется, когда увидит вечером своего дорогого папу!

- Эх, миссис Ричардс! - воскликнула мисс Нипер, тотчас подхватывая ее слова. - Полноте! Увидит своего дорогого папу, как бы не так! Хотела б я на это посмотреть!

- А разве она его не увидит? - спросила Полли.

- Э нет! миссис Ричардс, ее папенька чересчур уж много занят кем-то другим, да и покуда еще не было кого-то другого, она никогда не была любимицей; в этом доме девочек ни во что не ставят, миссис Ричардс, могу вас уверить!

Флоренс быстро переводила взгляд с одной няньки на другую, словно понимала и чувствовала, о чем идет речь.

- Вот тебе на! - воскликнула Полли. - Неужто мистер Домби не видал ее с той поры...

- Ну да, - перебила Сьюзен Нипер. - Не видал с той поры ни разу, да и раньше по месяцам почти не глядел на нее, и вряд ли признает в ней свою дочь, если завтра встретит на улице, а что до меня, миссис Ричардс, хихикнув, добавила задира, - то я подозреваю, что он не знает о моем существовании.

- Милая крошка! - сказала Ричардс, имея в виду не мисс Нипер, а маленькую Флоренс.

- О да, здесь сущий ад на сто миль кругом, смею вас заверить, миссис Ричардс, не говоря, разумеется, о присутствующих, - сказала Сьюзен Нипер. Желаю вам доброго утра, миссис Ричардс, ну-с, мисс Флой, извольте идти со мной и не упирайтесь, как непослушный, капризный ребенок, который не умеет вести себя примерно.

Несмотря на такое увещание и несмотря также на подталкивания Сьюзен Нипер, грозившие вывихом правого плеча, маленькая Флоренс вырвалась и нежно поцеловала своего нового друга.

- Прощайте! - сказала девочка. - Благослови вас бог. Скоро я опять к вам приду, и вы ко мне придете. Сьюзен нам позволит. Позволите, Сьюзен?

В общем, задира была, по-видимому, добродушной маленькой особой, хотя и принадлежала к той школе воспитателей юных умов, которая считает, что детей, как и деньги, следует хорошенько встряхивать, тереть и перетирать, чтобы придать им блеск. Ибо, услышав эту просьбу, сопровождавшуюся умоляющими жестами и ласками, она скрестила ручки, покачала головой, и взгляд ее широко раскрытых черных глаз стал мягче.

- Нехорошо, что вы меня об этом просите, мисс Флой, вы ведь знаете, что я не могу вам отказать, но мы с миссис Ричардс подумаем, что тут можно сделать, если миссис Ричардс пожелает... мне, видите ли, миссис Ричардс, может быть, хочется прокатиться в Китай, но, быть может, я не знаю, как выбраться из лондонских доков.

Ричардс согласилась с этим заявлением.

- Не такое уж веселье царит в этом доме, - сказала мисс Нипер, - чтобы человеку захотелось большего одиночества, чем то, какое поневоле выносишь. Ваши Токсы и ваши Чики могут вырвать у меня по два передних зуба, миссис Ричардс, но это еще не причина, почему я должна предложить им всю челюсть.

Это заявление было также принято Ричардс, как не вызывающее сомнений.

- Так будьте уверены, - сказала Сьюзен Нипер, - что я готова жить в дружбе, миссис Ричардс, покуда вы остаетесь при мистере Поле, если удастся что-нибудь выдумать, не нарушая открыто приказаний, но, господи помилуй, мисс Флой, вы до сих пор еще не разделись, непослушная вы девочка, ступайте!

С этими словами Сьюзен Нипер, прибегнув к насилию, налетела на свою юную питомицу и вымела ее из комнаты.

Девочка, тоскующая и заброшенная, была такой кроткой, такой тихой и безответной, столько было в ней нежности, которая, казалось, никому не была нужна, и столько болезненной чуткости, которую, казалось, никто не замечал и не боялся ранить, что у Полли сжалось сердце, когда она снова осталась одна. Простой разговор между нею и осиротевшей девочкой растрогал ее материнское сердце не меньше, чем сердце ребенка; и так же, как ребенок, она почувствовала, что с этой минуты между ними возникли доверие и близость.

Несмотря на то, что мистер Тудль во всем полагался на Полли, она вряд ли превосходила его в области приобретенных познаний. Но она была наглядным образцом женской натуры, которая в целом может лучше, честнее, выше, благороднее, быстрее почувствовать и проявить большее постоянство в нежности и сострадании, самопожертвовании и преданности, чем натура мужская. Хотя она ничему не училась, она могла бы с самого начала дать мистеру Домби крупицу знания, которое, в этом случае, не поразило бы его впоследствии как молния.

Но мы уклонились в сторону. В настоящее время Полли помышляла только о том, как бы укрепить завоеванную благосклонность мисс Нипер и придумать способ, чтобы маленькая Флоренс могла быть с нею, не нарушая запретов и не проявляя непокорности. В тот же вечер представился удобный случай.

Как обыкновенно, она по звонку сошла вниз в застекленную комнату и долго прогуливалась с ребенком на руках, как вдруг, к великому ее изумлению и испугу, появился мистер Домби и остановился перед ней.

- Добрый вечер, Ричардс.

Все тот же строгий, чопорный джентльмен, каким она увидела его в тот первый день. Джентльмен с таким суровым взглядом, что она невольно потупилась и сделала реверанс.

- Как поживает мистер Поль, Ричардс?

- Растет, сэр, здоров.

- Вид у него здоровый, - сказал мистер Домби, всматриваясь с величайшим вниманием в крохотное личико, которое она приоткрыла, и, однако, притворяясь в какой-то мере равнодушным. - Надеюсь, вы получаете все что хотите?

- Да, сэр, благодарю вас.

Однако она с таким замешательством дала этот ответ, что мистер Домби, который уже отошел от нее, остановился и снова повернулся к ней с вопросительным видом.

- Мне кажется, сэр, чтобы развлечь и развеселить ребенка, ничего не может быть лучше, как позволить другим детям играть около него, - набравшись храбрости, заметила Полли.

- Когда вы поступили сюда, Ричардс, - нахмурившись, сказал мистер Домби, - я, кажется, высказал желание, чтобы вы как можно реже виделись со своей семьей. Будьте добры, продолжайте свою прогулку.

С этими словами он удалился во внутренние комнаты, а Полли догадалась, что он совсем не понял ее намерения и что она впала в немилость, отнюдь не приблизившись к цели.

На следующий вечер, сойдя вниз, она увидела, что мистер Домби прогуливается по оранжерее. Она остановилась в дверях, смущенная этим необычным зрелищем, не зная, идти ли ей дальше, или отступить; он подозвал ее.

- Если вы действительно считаете, что такое общество полезно ребенку, сказал он отрывисто, словно только что услышал предложение кормилицы, - то где же мисс Флоренс?