В другой раз, может быть, и не зашел бы Касьян, отнекался, а тут, и не подумав даже, обрадованно и нетерпеливо пнул калитку, проворнее, чем следовало гостю, шагнул в сени и дернул дверь в жилье. Глянул в горницу, а там за табачищем - мать честная, вот они где, соколики! - и Леха Махотин, и Никола Зяблов, и Афоня-кузнец.

Леха ничего еще, а Никола тоже, вроде Касьяна, ушел из дома как есть, в одной красной майке. И только Афоня-кузнец был уже прибран, в сатиновой рубахе, запахнутой на все пуговицы, да еще пиджак сверху.

Мужики, разглядев, кто вошел, оживились, тоже обрадовались:

- Глянь-ка, еще один залетный!

- Было б запечье, будут и тараканы,- засмеялся дедушко Селиван. Он был без привычного картуза, и безволосая его головка маячила в дыму, как недозрелая тыковка, какие по осени не берут, оставляют в огородах.- Заходь, заходь, Касьянко!

Касьян с тем же радостным, облегчающим чувством крепко потискал всем руки.

- А мы тут... тово... балакаем,- пояснил Селиван.- От баб подальше. А то сичас такой момент, што токмо бабу и слухать, вытье ее. Далече, казал, скакал-то? Гляжу вон, и штаны в репьях.

- Да... телка искал,- уклонился Касьян от правды.- Забежал куда-то...

- Найдется! Давай, садись посидим.

Касьян охотно, присел на поднесенную табуретку и, обежав глазами холостяцкое жилье дедушки Селивана, неметеное, с усохшим цветком на подоконнике, достал и себе кисет с газеткой на курево.

- Да как бы собаки куда не загнали,- вернулся к прежнему Касьян, чувствуя, что надо что-то говорить, притираться к компании. Все хоть и свои, знакомые до последней метины, до голого пупка, но нынче у каждого такое, что и нe знаешь, что поперва сказать.

- А ну, дай-кось твоего,- потянулся к кисету Никола Зяблов.- Сколь у тебя закуриваю, а никак не раскушу, чего ты туда добавляешь.

Другие тоже соблазнились табаком, начали отрывать бумажки.

- А ничего особого и не добавляю,- Касьян польщенно пустил кисет по рукам.- Донничку самую малость.

- Белого или желтого?

- Любой сгодится. Но я белый больше люблю. А так ничего другого. Остальное сам по себе лист свое кажет.

- Лист и у меня самого такой.

- Такой, да не такой,- сказал Леха Махотин, раскуривая цигарку из Касьянова табака.

- Ох ты! А какой же? Я ж у него рассаду и брал, у Касьяна.

- Мало чего - брал.

- Рассада еще не завод,- трудно выбасил Афоня-кузнец, чисто выбритый, причесанный надвое, как на май.- Я вон нынче взял в Ситном, у свояка, капусты. Понравилась мне его капуста, сладкая. И сажали по уговору в один день, и земля моя не хуже, тоже низко копал, под горкою. Дак у свояка уже завилась, а моя - как занемела.

- От одних отца-матери и то дети разные,- согласно закивал Селиван.- А уж растенье и вовсе не знать, куда пойдет.

Мужики перекидывались с одного на другое, все по пустякам, не касаясь того главного, что сорвало их со своих мест, потянуло искать друг друга. Но и пустое Касьяну слушать было приятно: в неухоженной Селивановой избе среди сотоварищей, помеченных одной метой, сделалось ему хорошо и не тягостно, как бывало прежде перед праздником, когда в ожидании стола и чарки никому не хотелось попусту тратиться припасенным разговором, не спешилось ни о чем таком говорить походя, без повода и причины.

Касьян, однако, не знал, что было уже послано, и тем временем чарка объявилась и взаправду.

Хлопнула калитка, в сенях шумно затопали, и в избу ввалился Давыдко, да еще и с Кузьмой, своим шурином, длинным, сутулым мужиком по прозвищу Кол. Кузьма, кажись, был уже выпивши: зеленцовые его глаза волгло смаргивали, будто им не сиделось, было боязно глядеть с такой жердяной и ненадежной высоты. Давыдко, озабоченно-распаленный хлопотами, тут же извлек из камышовой кошелки и выставил на голый стол одну за другой три засургученные поллитровки. Потом пригоршнями стал зачерпывать магазинские пряники и обкладывать ими бутылки. Вслед за ним и шуряк, перегнувшись пополам, начал таскать из мешка съестное: кругляш горячего, еще парившего хлеба, хороший шмат сала, надрезанный крестом, несколько штук старой, еще от того года редьки в погребной земле, мятые бочковые огурцы и чуть ли не беремя луку, который в эту пору отдувался за всю прочую неподошедшую зелень.

- Ох, ловко-то как! - засуетился дедушко Селиван.- Ну ежели так-то, за хлеб за сальцо спляшем, а за винцо дак и песенку споем. Сичас, сичас и я у себя покопаюсь...

Он распахнул темный шкафчик и, привставая на носки, принялся шебуршить на его полках - достал старинную рюмку на долгой граненой ножке, эмалированную кружицу и несколько разномастных чашек.

- Все разного калибру,- виноватился старик, дуя в каждую посудину, выдувая оттуда застоялое время.- Дак ведъ и так еще говорится: не надо нам хоромного стекла, лишь бы водочка текла.- И он, озорно засмеявшись, снова обратился к своему ларю.- А вот вам, орелики, и ножик редьку ошкурить. Не знаю, востер ли? И сольца нашлася. Соль всему голова, без соли и жито трава. Да-а... Была бы жива старуха, была бы и яишанка. Ну да што теперь толковать... У меня теперича два кваса: один што вода а другой и того жиже.

Селиван опять посмеялся своим легким готовым смешком.

Увидев все это на столе, Касьян с неловкостью сознался:

- У вас тут, гляжу, складчина. А мне и в долю войти не с чем...

- Да уж ладно,- загомонили мужики.- Без твоей доли обойдемся. Нашел об чем. Не тот день, чтоб считаться. Давай, подсаживайся.

- На пятерых припасено, а шостый сыт,- присказал и хозяин.- Брат брату не плательщик. Отноне все вы побратимы, одного кроя одежка: шинель да ремень.

- Это уж точно, обровняли,- кивнул Никола Зяблов.

Мужики подвинули лавки, расселись вокруг стола, источавшего огуречный дух с едкой примесью редьки, и, пока Давыдко разливал по посудкам, уклончиво глядели себе под ноги. Не притрагивались и потом, когда было все изготовлено, не решались взять в руки непривычные эти чары: всякие питы - и крестины, и новоселья, и похороны, а таких вот еще не доводилось.

- Ну, помолчали, а теперь и сказать не грех,- подтолкнул дело хозяин.Есть охотники?

Мужики помялись, косясь друг на друга, но промолчали.

- Ну тади скажу я, ежели дозволите.

- Скажи, Селиван Степаныч.

- Ты хозяин, тебе и слово.

Селиван привстал, прихорошил ладошкой сивую бородку, пересыхающим ручейком стекавшую на рубаху, поднял граненую рюмку, задержал ее перед собой, как свечу.

- Ну да, стало быть, подступил ваш час, ребятушки. Приспело времечко и вам собирать сумы...

Дедко еще только начал, но тяжелы были его слова, и стало видно, как сразу отяготили они мужицкие головы, как опять пригнуло их долу.

- Думал я, когда ту кончили войну, што последняя. Ан нет, не последняя. Накопилась еще одна, взошла туча над полем...

Дедушко Селиван задержал взгляд на окне. Дрожавшая в его руке рюмка скособочилась, пролилась наполовину, но он не заметил того.

- Тут у нас все по-прежнему,- кивнул он в оконце.- Вон как ясно, тишина, благодать. Но идет и сюда туча. С громом и полымем. Хоть и говорится - велика Русь и везде солнышко, а теперь, вишь, и не везде...

Старик подвигал туда-сюда бровями, словно сметая в кучку остатние мысли, какие еще собирался вымолвить, но, смешавшись, махнул рукой.

- Ну да ладно... Хотел еще чево сказать, да што тут говорить... Ступайте с богом, держитеся... Это и будет вам мое слово. На том и выпейте.

Но мужики не враз кинулись расхватывать свои чарки.

Касьян продолжал теребить на штанах остатки въедливого репья, и Леха, обвиснув тяжелым чубом, замкнувшись лицом, следил за его пальцами. Налился подступившей кровью, сопел своими мехами Афоня-кузнец. Ржавым гвоздем согнулся, поник долговязый Кузьма и, чтоб не согнуться вовсе, подперся обоими кулаками. Давыдко исподлобья уставился куда-то в угол, где в полутьме перед погасшей лампадой одиноко висела простенькая дощечка с угодником. А Зяблов встал из-за стола и отошел к окну, загородив свет своею ширью.

И было в той тишине слышно, как в одичалом Селивановом дворе беспечно и обыденно чирикали воробьи.

- А-а, была не была! - наконец тряхнул головой Никола и, воротясь к столу, потянулся за кружкой. Давайте, братки. А то так и водка выдохнется.

И, будто пробудившись, мужики ожили, потянулись наперекрест, кто чем, нехоромной посудой, стукнулись и выпили молча и жадно. И пошли шариться по столу грубыми, нехваткими пальцами, разбирая, не глядя, нарезанное, накромсанное. И ели тоже молча, замедленно ворочая челюстями, жевали пополам с думой.

- Чего в магазине деется! - Давыдко зажмурился, покачал головой.Содом! Водку нарасхват. Из Ситного понаехали. Говорят, там уже растащили.

- Ну да к чево... Ясное дело.- Никола Зяблов потянул со стола пряник.У нас, почитай, полдеревни берут.

- Кой - полдеревни!

- И мы, видать, не последние...

- А кто после нас? Хворь одна.

- Как оно пойдет... От метлы щели нет...

- Дак, мужики, чево слыхал я в магазине-то. Будто сперва к конторе собираться. А потом уже оттудова все вместе пойдем.

- Ну и правильно. Так-то ладнее.

- И штоб подводы были. Сидора покидать.

- Подводы дадут, чего ж не дать. Не в гости к куме...

- Да вон Касьян, сам и запрягет, сколь надо.

- Это можно,- кивнул Касьян.

- Касьяну и самому итить.

- Ну дак што... Кто-нибудь потом лошадей обратно отгонит. Да хоть Селиван Степаныч.

- Об чем толк,- готовно согласился дедушко Селиван.- Отгоним, отгоним лошадок. За этим не станет.

- Ну да ладно. Это пустое,- перебил Никола Зяблов.- Пешие ли, конные все там будем. А вот забота: сено! Надо бы наказать Прохор Ванычу, штоб нашим бабам сенца дал, не обидел бы. Одни ведь остаются.

- Даст, раз обещался.

- Дак кто ж его знает... Время теперь такое... Овес вон забрали. И сено могут затребовать. Лошадей-то небось на войне тоже надо кормить. Они не виноватые.

- Сено! Хлеб неубранный остается.

- Да-а...- почесал за ухом Давыдко.- Не ко времени война зачалась. Что б ей погодить маленько? Ну хоть недельки с три-четыре. Пока б сено прибрали да хлеб. Управились бы, а тогда...

- Что и говорить, не в срок затеялась.

- А и когда война была нашему брату-пахарю в пору? - посмеялся дедушко Селиван.- Смерть да война незваны завсегда.

- А я уж было сарайку начал рубить,- сокрушался Давыдко.- Венца три до крыши не довел. Знато, дак уж лучше б не начинал, лежал бы материал в сухом.

- А у меня возле кузни три лобогрейки раскиданы,- покашлял в кулак Афоня-кузнец.- Прошка косится, да чего уж теперь... Делов там еще не на один день.

- Нам, татарам, все равно на Русь итить,- засмеялся дедушко Селиван.Завсегда дела находятся. То б надо, это бы... Дак вон и у Касьяна баба на последних сносях, пышкает, как квашня перед праздником. Тоже надо бы погодить с войной. Так ли, Касьянушко?

- Да уж скоро б должна родить,- потупился Касьян, почувствовав, как от этого напоминания какой-то тоскливый червь опять тошно соснул меж ребрами.

- Ах ты, осподи, грехи наши! - вздохнул и дедушко Селиван.- Погоди бить, дай пальцы в кулак возьму. Ох-хо-хо... Да што поделаешь? Огонь с соломой все равно не улежится. Так и война с нашими делами. А уж ежели занялось, годи не годи, а бросай все да иди. Тут уж тушить надобно, пока и сама изба не сгорела.

Давыдко снова расплескал по чаркам, мужики, оборвав разговор, согласно выпили и тоже согласно закурили.

Дым сизыми полостями заходил по избе, ища себе выхода.

- А я, ребята, от посыльного слыхал,- заговорил Никола Зяблов,- будто бригадир заявление в сельсовет подал.

- Какое заявление? - насторожились мужики.

- Ну, штоб, значит, взяли его на фронт. Вроде как по своей охоте.

- Да ну! Иван Дронов?

- Еще на той неделе, говорят, подал.

- Гляди ты... А - молчок. Никому ни слова.

- А чего б ему в дуду дудеть?

- Ну, криворотый! Лих, лих малый!

Мужики поудивлялись, покрутили головами, и было заметно, что им почему-то сделалось неловко друг перед другом от этого известия. С ними было такое, как если бы они вшестером тужились одолеть бревно, но так и не подняли, а пришел Иван Дронов, не шибко-то и казист с виду, но, долго не раздумывая, подхватил и понес. И стало оттого совестно и непонятно: как же, мол, так? И в оправдание своей нерасторопности начинала вертеться злая мысль, хотелось придраться, а нет ли тут чего, какого подвоха, по правилам ли сия ноша поднята?

И первым придрался Кузьма, уже заметно охмелевший.

- Да бросьте, не возьмут его! Кто ж будет бригадирить? Это он так, покрасоваться. На него небось уже и бронь наложена.

- Да не, на Ивана не похоже,- сказал Леха Махотин.- Не такой он мужик, чтоб козырнуть заявлением.

- А чего ж: подал - а доси дома?

- Что ж тебе, так вот и сразу? Поди, еще рассматривают бумагу-то. Наверно ж, не один наш Иван.

- Посыльной говорил, в Верхних Ставцах еще сколько-то таких,- уточнил Зяблов,- Да из Ситного учитель.

- Ну вот, вишь... Да по другим селам. В военкомате тоже теперь запарка. Ну-ка, всех учти, всех сосчитай, кого брать, кого погодить.

- Так-то, пока рассмотрят,- хмыкнул Кузьма,- дак я, нерассмотренный, поперед их там буду. Какая ж разница? Али за то пули им особые отольют, золоченые?

- А вот та и разница,- сказал Леха Махотин.- То ты сам, а то по повестке.