-- Ты-то сгинь, придурок!..

-- Не смей трогать его! -- пронзительным голосом закричала Дэниз.-- Не прикасайся к нему!

И я оторопел, услышав озлобленность и в этом голосе.

-- О, о, о! -- передразнила Пэгги.

-- Это ты, гадина, заманила меня сюда! -- Дэниз медленно надвигалась на Пэгги.-- Только амазонки свободны!.. А я не хочу быть амазонкой, слышишь, ты, я хочу любить! Я хочу любить,-- раздельно, по слогам, сказала она, снизу вверх глядя в лицо Пэгги.-- И не смей называть меня этой собачьей кличкой!..

-- Хватит истерики, идиотка,-- прошипела Пэгги.-- Никуда ты с острова не денешься. Или ты настолько разбогатела, чтобы позволить себе расторгнуть контракт?! Захотела вернуться в свои трущобы? Так вон, пожалуйста, корабль уже на подходе -- катись.-- Она повернулась и пошла к воротам.

Дэниз нервно оглянулась назад и вдруг побежала вслед за Пэгги.

И я увидел на воде что-то огромное, серое, щетинистое, никак не походившее на соусницу. Мне стало до того жутко от вида этого монстра, который вдобавок еще придвигался к острову, что ноги будто сами подхватили меня и понесли прочь.

Этот день стал для меня днем возрождения моих чувств.

Меня допрашивал какой-то грузноватый коротышка -- жидковолосый, особенно на лбу и на затылке, с вислыми щеками и кислой миной. Он сидел, глубоко вдвинувшись в кресло, и глядел мне в живот. Сержант, тщательно выбритый, что, однако, его нисколько не украсило, а, наоборот, еще больше изуродовало,-- у него словно морщин добавилось на изжеванном лице, челюсть выдвинулась вперед, и нижняя губа наползла на верхнюю, а мешки под глазами набрякли еще сильнее, делая выражение лица каким-то плаксивым и обиженным,-подобострастно тянулся перед коротышкой, уважительно величая его "сэр", через каждую дюжину слов. Даже когда он говорил вислощекому "майор", и тогда это звучало чуть ли не заискивающе. Подражая сержанту, тянулся перед креслом и я, хотя мне это было не очень удобно -- приходилось упираться подбородком в грудь, чтобы видеть майора.

Майор сначала выслушал сбивчивый, обильно сдобренный междометиями доклад сержанта, приказал ему заткнуться и спросил:

-- Кто ты?

-- Солнечный Ветер.

Он поднял на меня немного удивленные глаза и усмехнулся одними губами.

-- Как ты попал на остров?

-- Не знаю. Меня нашли.

-- У тебя есть имя?

-- Мое имя -- Солнечный Ветер.

-- Индеец?-- Я не понял этого вопроса и промолчал.-- Где ты родился?

-- На пляже,-- повспоминав, ответил я.-- На песке. Я открыл глаза и стал видеть.

Майор помолчал какое-то время, потом оглядел меня с башмаков и, глядя мне в лицо, потребовал:

-- Отвечай, откуда на тебе форма военнослужащего Соединенных Штатов?!

Сержант как-то пояснил мне, что две буковки на отво-роте моей рубахи являются начальными слов. Я еще тогда не мог понять, как буквы могут означать целые слова.

-- Я родился в ней,-- вспомнил я слова Дэниз.

-- Да ты вообще хоть что-нибудь помнишь?! -- неожиданно прокричал майор, даже привстав в кресле, упершись руками в подлокотники.

Я вспомнил такое движение и стал рассказывать майору, что мне привиделось на берегу, пока я наблюдал за морем.

-- Майор Кравски?-- перебил майор, до этого слушавший меня рассеянно, видно не доверяя моему рассказу.-- Кто это?-- спросил он у сержанта.

Сержант отрицательно завертел Головой.

-- Кто такой майор Кравски?-- повторил коротышка для меня.

-- Я помню это имя.

-- Сержант, свяжи меня с Центром! -- недовольна и зло приказал майор.

-- Так э-э-э... я говорил,-- забормотал сержант,-- передатчик...

-- Почему до сих пор он не налажен?!., А, впрочем, черт с ним,-голосом спокойнее добавил он,-- все одно подлежит ликвидации.-- И он снова стал вялым, скис и задвинулся в кресло.

-- Сэр, он все о какой-то катастрофе тут говорил,-- будто ябедничая, сказал сержант.-- Я приемник слушал -- а там ничего. А он будто сам видел ядерные взрывы. Это было?..

Майор снова с удивлением посмотрел на моля, потом на сержанта:

-- Какие еще взрывы, сержант? -- с издевкой переспросил он -- Ты что?!.. Чертовщина в мире творится, но она другого порядка. Знаешь, кто прибыл с нами на судне?.. Русские. Они будут наблюдать, как будет производиться ликвидация базы "Печальная вдова".

-- Как это -- ликвидация?-- вырвалось у сержанта. - А я?..

-- А вот до тебя мне дела вовсе нет,--отмахнулся майор короткопалой круглой ладошкой.-- У меня самого этот рейс и инспекция последние. В отставку выгоняют.

-- Да как же так? -- Сержант уже не тянулся -- размяк, раскис. Челюсть отвисла, он быстро-быстро моргал, будто глаза песком запорошило.-- Контракт же...

Майор тяжело поднялся с кресла, придвинулся вплотную к сержанту.

-- Какой там, к чертям, контракт, когда в армии идет повальное увольнение. И в первую очередь списывают таких, как мы с тобой... Ну все, все,-- успокаивающе похлопал он ладонью по груди сержанта.-- И вот еще что,-- майор на какое-то мгновение задумался.-- Выдай этому,-- он глянул на меня,-- старую свою форму, только нашивки сдери, и пусть оп вместе с девицами дует на корабль. Не хватало еще русским увидеть здесь офицера атомных войск наших первых союзников. Да, и сдай его медикам.

5

С медотсека на инспекционном судне началась моя долгая госпитальная жизнь.

Судовой врач, длинный, тощий и нескладный, привычный больше резать, причем чаще всего мелкие болячки, вроде фурункулов и флюсов, осматривал меня недолго. Дольше он ворчал на майора, что тот привел к нему "племенного быка", "мордоворота, от которого не то что людям боязно, но и болячкам жутко". Тем не менее майор настоял, чтобы я находился в медотсеке на карантинном режиме.

Я не скучал: почти все время около меня была Дэниз -- на нее, понятно, карантин не распространялся. Да и майору и судовому врачу было на руку, чтобы одному зря не тратить время на здорового больного, а другому собрать через Дэниз побольше сведений о странном визитере острова. Дэниз сведений из меня не вытягивала, она без умолку щебетала сама, рассказывала мне о городах, о странах, о людях, какие они бывают. Я был благодарным слушателем и старался запоминать все, о чем она мне говорила.

Однажды, слушая внимательно Дэниз, глядя на ее живое лицо, время от времени вспыхивающее улыбкой, я неожиданно почувствовал в себе какое-то странное напряжение. Это напряжение возрастало. Что-то нужно было делать, вообще, что-то мне нужно было, а я никак не мог понять, что именно. Впервые после моего возрождения я ощутил такое. Было тревожно и как-то неуютно от того, что мне не удавалось понять причину.

-- Быстро же ты, малыш, взрослеешь,-- сказала Дэниз, заметив мою встревоженность. И я не понял: сказано это было в упрек или в одобрение.

Два раза заглядывал в медотсек сержант и все жаловался на свою судьбу, называя меня почему-то сынком. От него я узнал, что на острове была оставлена лишь взлетная полоса -- для заблудившихся самолетов,-- а все остальные постройки вместе со всем добром, что в них было, смешали сейчас с камнями. Еще сержант жаловался, что ему не разрешили взять на корабль пса, а у него рука не поднялась пристрелить его. "Сколько пес протянет на одних крабах-то?"-- горевал сержант.

-- Так и не вспомнил, как тебя зовут?-- спросил у меня как-то майор. Я ему сказал, что уже устал отвечать на такие вопросы.-- Тогда слушай и запоминай,-- сказал он.-- Тебя зовут Пит Уоттер. Родился ты в шестьдесят пятом в провинциальном городишке Глендайв штата Монтана. Учился в Сиэтле, там же завербовался в армию. Последнее место твоей службы -- штат Даллас, лейтенант-оператор Центра контроля. Исчез при невыясненных обстоятельствах с боевого дежурства. Спустя три года семь месяцев найден в расположении базы "Печальная вдова" в бессознательном состоянии. Запомнил?..

-- Конечно,-- сказал я.-- Только вот зачем? Я не Пит Уоттер.

-- Меня эти твои задвиги не касаются. По фотографиям и отпечаткам пальцев и по твоим же воспоминаниям твоя личность идентифицирована. Отвечай, где ты был три с половиной года?! Каким образом исчез из шахты Центра, как перенесся за две тысячи миль от места службы?! Отвечай быстро!

Мне совершенно одинаково было -- отвечать быстро или медленно: я пожал плечами...

Неделю я пробыл на судне. Потом меня посадили в вертолет -- я даже не успел ни с кем попрощаться -- и переправили на авианосец. Час полета на перехватчике. Аэродром. Закрытая машина. Долгая дорога. Большое, казенного типа здание, окруженное добротным забором и лесом с трех сторон. Палата-камера -- светлая, чистая, просторная, с решетками на окнах. Душ с дороги. Сытный обед. Небольшой отдых... И потянулись вереницы людей в военной форме, в белых халатах. И снова допросы, перемежающиеся с медосмотрами: психодиагностика, тесты, очные ставки...

Тогда я и услышал, что во мне больше от робота, чем от человека. Впрочем, я такого успел наслушаться о себе, что ничему уже не удивлялся.

Военные меня обвиняли в государственной измене в пользу враждебных государств. Часто спрашивали, не был ли я похищен иноцивилизацией; искали во мне чужеродную программу. Какая-то девица долго разглядывала меня сумасшедшими глазами: оказывается, она могла распознавать инопланетян. Она угомонилась только после того, как я назвал ее дурой, скрепив это красочными эпитетами из лексикона сержанта. Детекторы лжи при мне не работали...

Гораздо занятнее и познавательнее мне было выслушивать людей в белых халатах. Старые, моложавые и молодые, полные, нормальные и тощие -- эти люди с одинаково постным выражением на лоснящихся здоровьем и чахоточных, бритых и бородатых, в очках и без них, лицах занудно выясняли при мне свои отношения. На удивление единодушны они были только в одном: что моя память до момента X -- все называли время с моего исчезновения из Центра контроля и до появления в расположении базы "Печальная вдова" моментом X -- утеряна полностью, а после момента X стала с необычайно высоким уровнем развития. Будто амнезия, очистившая мозг от прошлых событий, дала ему новое уникальное качество -- гипермнезию: способность запоминать с фотографической точностью -- эйдетической -- все увиденное, услышанное, прочувствованное. Людей в белых халатах удивляло, что патология привела меня к такому чудесному приобретению. Но вот разнотолки возникали, едва только речь заходила о моих видениях: ведь я, обладатель эйдетической памяти, воспроизводил в деталях то, чего на самом деле не было. По такому поводу я наслушался следующих слов: криптомнезия, конфабуляция, псевдоремисценция. Этими терминами означалось, что я, во-первых, воспринимаю чужие мысли, прочитаные или услышанные, как собственные, во-вторых, провалы в моей памяти замещаются вымыслами, которые я будто бы воспринимаю за достоверный материал, и, в-третьих, память моя может обманываться, смещая события во времени, и тогда я могу принимать выдуманное событие за уже свершенное и имевшее место в прошлом. Какой-то толстощекий рыжебородый доктор с маленькими и глубоко сидящими, словно бы потайными, глазками сказал, что у меня синдром Мюнхаузена, а возможно, даже и Агасфена -- психопатии в виде склонности к псевдологической фантазии. Другой врач желчно возразил, что у больного отсутствует страсть к лечению, которая является исходной для этих синдромов, и добавил в свою очередь, что у меня, вероятнее всего, разновидность синдрома "Алисы в стране чудес": будто бы именно при этом синдроме у больного происходит раздвоение личности, деперсонализация, и у него возникают иллюзии и псевдогаллюцинации, он извращенно воспринимает пространство и время.

Люди в военной форме чаще всего называли меня дезертиром и симулянтом, а врачи -- больным, и только майор Кравски сказал: "А разве того, о чем рассказывает Пит, не могло быть?.."

Кравски я узнал сразу, едва увидев его в приоткрывшейся двери в мою палату-камеру. Меня не сбила с толку гражданская одежда, что была на нем -серый с редкими блестками костюм, обычная рубашка с расстегнутым воротом, на ногах -- не армейские, но такие же грубоватые туфли на толстой платформе,-я хорошо помнил его лицо: широкое, смуглое, маловыразительное; разве что взгляд его слегка раскосых глаз, придававших лицу выражение усталости и какой-то грусти, запоминался отчетливее, был своеобразной меткой памяти. Я без труда вспомнил эти глаза, и уже по ним определил входящего ко мне Кравски.

-- Хэллоу, Пит! -- Мне показалось, что я услышал в этом приветствии радость от встречи.-- Ты, оказывается, жив и невредим,-- подойдя к кровати, сказал Кравски,-- а мне наговорили, что тебе совсем плохо.

Я сел на кровати. Кравски по-приятельски похлопал меня ладонью по плечу, не церемонясь, плюхнулся на табурет и потребовал:

-- Ну, давай рассказывай!

-- Здравствуйте, майор,-- сдержанно ответил я.-- Вы тоже допрашивать меня будете?

Лицо Кравски полыхнуло на мгновение гневом: дрогнули ноздри, резко обозначились мышцы на скулах.

-- А мы с тобой еще хотели повенчать наших детей,-- с укоризной сказал он.

-- Я не помню этого, майор,-- сказал я.-- И разве у меня есть дети? Мне об этом ничего не говорили.

Кравски внимательно посмотрел мне в глаза, и снова взгляд его был усталым и печальным:

-- Ты еще хотел, чтобы именно у тебя был сын, а я пытался выспорить это право для себя...

-- И этого я не помню, майор,-- перебил я его.-- Я даже не знаю вашего имени.

Короткая усмешка тронула губы Кравски:

-- А собирался своего сына назвать моим именем -- Майкл.

Никогда бы не подумал, что наши отношения с Кравски могли быть такими дружескими, чтобы вместе не только служить, работать, но и обдумывать судьбы своих еще не родившихся детей, роднить их. И тут же в моем сознании мелькнуло, что это были не мои отношения, что я-то видел майора всего раз в жизни.

-- Майор,-- сказал я,-- меня зовут Солнечный Ветер, я не тот, за кого вы меня принимаете. Мы никогда с вами не были знакомы...

-- Оставь, Пит. Нас всех тогда здорово контузило. Я с год еще потом заикался, а Гении -- он ближе всех был к тебе -- оглох. Но всем нам повезло, считали мы, хоть живы остались, а ты пропал, будто растворился...

-- Как это было? -- спросил я. Кравски немного оживился.

-- Ну вот,-- сказал он,-- вспомнил?.. Мы с тобой работали на одном терминале, контролировали информацию со спутника "Йорк-III". Все шло нормально, как вдруг он выдал тревогу, обнаружив на контролируемой территории серию вспышек в районах ракетных баз противника. И тут ты сделал глупость: вместо того, чтобы запустить систему оповещения, ты ввел для спутника режим профилактики и автодиагностики. Я даже поначалу опешил, когда с моего дисплея вдруг вся информация исчезла, будто корова языком слизнула, и собирался уже спросить, что с твоим дисплеем, но вовремя заметил высветившуюся надпись "Регламентные работы". Я, помнится, еще выругался в твой адрес: пошел счет на миллисекунды -- противник уже выпустил серию ракет, а у нас даже еще оповещение не прошло. И не успел я до клавиш коснуться, чтобы исправить твою ошибку, как в модуле вдруг что-то лопнуло со страшной силой. Не взрыв, не звук пушечного выстрела, а вот именно хлопок, когда лопается что-то огромное, туго наполненное... Знаешь,-- Кравски оперся локтями о колени, немного подался ко мне,-- я даже глаза закрыл, ожидая действия взрыва. Мне вдруг так ясно представилось, как взрывная волна выдирает меня из кресла, несет на стену, расплющивает о нее. Как все мое разбрызгивается на плоскости, как струями стекает по сразу побуревшей стене и в потоке крови белеет слизь -- все, что осталось от моего мозга. Эта жуткая картина заставила меня открыть глаза...

Майор замолчал, слепо уставившись в одну точку. Неожиданно правая бровь его дернулась и выгнулась дугой: видимо, его снова настиг вопрос--"Что же это было?"

-- Взрыв был? -- спросил я.

-- Нет-нет, только звук,-- торопливо проговорил он, будто спохватившись.-- Только звук,-- повторил он, и бровь опустилась на место.-Как бы гром, но не с небес, а вокруг тебя, внутри тебя... Слышал когда-нибудь хлопок после того, как самолет протыкает звуковой барьер? -- Я отрицательно завертел головой.-- Нет? -- чему-то снова удивился он.-- Так вот, позади самолета остается хлесткий звук, как от удара гигантским бичом.

-- Протыкает барьер,-- неожиданно для себя повторил я слова Кравски.-Барьер...

Что-то знакомое мне послышалось в этих словах, даже не в самих словах, мне уже доводилось их слышать, и они проходили у меня под номерами в первой тысяче, а в их сочетании. "Прокол барьера". У меня сразу застучало в висках, я даже напрягся весь, силясь высвободить из своей памяти то, что было связано, что тянулось за этим ключевым сочетанием.

-- Вспомнил? -- насторожился Кравски.-- Хлопок. Бьет по перепонкам, рвет их, изнутри взрывает голову. Кажется, что лопаешься ты сам... Все забирает в себя туман: ты -- слепнешь.

Майор хотел мне помочь. Он подсказывал, он требовал, чтобы я обязательно вспомнил, нетерпеливо ждал пробуждения моей памяти. Похоже, ему было крайне необходимо, чтобы я согласился с ним. Но сделал обратное: спугнул то далекое, зыбкое, еще совсем неразличимое, зависшее на паутинке ключевых слов, за которые ухватилось было сознание.

-- Нет, не помню.

Он снова сник, обмяк, опустил плечи, монотонно забубнил:

-- Не сразу я начал видеть. Сначала проступило белое, потом на белом раскрылись пятна, стали насыщаться серым, темнеть, заполнять какие-то формы... Я увидел Гении, уткнувшегося лицом в пульт. Из уха струилась кровь, капала на пульт. Руки его безжизненно свисли, казалось, пытаясь удержать разъезжающиеся ноги. Но, видимо, не смогли удержать: где-то нарушилось равновесие, колени раздвинулись шире, тело стало потихоньку сползать с кресла. Гении долго падал, в несколько приемов: сначала пробороздил лицом по клавишам пульта, уперся головой в экран дисплея, потом его повлекло назад, на какое-то время падение задержалось и только после он рухнул, ударяясь о стойку под дисплеем то коленями, то плечом, то головой, которая болталась, как у тряпичной куклы. Наконец он утвердился на полу, голова, с маху боднув высоко поднятые колени, откинулась на сиденье кресла. Гении застыл, будто для передышки, и снова нарушилось равновесие -- он стал медленно-медленно заваливаться набок.

"Да помогите же вы ему!" Мне казалось, что именно это я и кричал, только не слышал звука собственного голоса: я давился языком, крик застрял в мозгу. Я дернулся, собираясь помочь Гении. Однако и это оказалось только попыткой: я не смог даже привстать с кресла, как меня вывернуло всего наизнанку и с силой бросило на место.

Я боролся с тошнотой. И злость меня пробрала вдруг от носков до макушки, словно электроразряд кто влепил мне,-- даже тошнота отступила. "Почему никто не пытается помочь мне, Гении?! Что они -- заморозились, что ли?!" Повернул голову влево. Увидел сначала руки, мертвой хваткой вцепившеся в подлокотники, потом искаженное гримасой лицо Роя...

Кравски прервал рассказ, взглянул на меня.

-- Помнишь Роя? Лейтенанта Роя Эттика? -- без особой надежды спросил он.-- Который тебе ящик виски проиграл в компьютерный теннис?.. Не помнишь. Ни черта ты не помнишь! А с Роем ты в одной спецшколе учился.-- Он вяло чертыхнулся и продолжил прерванный рассказ:

-- Роя корежило от судорог. То, что я поначалу принял за гримасу, было лишь проявлением этих судорог на лице. Он на миг затихал, по потом на пего накатывала волна, лицо перекашивалось в диком оскале. И вот только увидев Роя, увидев кровяные полосы на его шее, идущие от ушей, я испугался. Да,-повторил Кравски,-- испугался. От мысли, что началась война, а контузия наша -- от подземной ударной волны... А мы не смогли дать оповещение... Тогда-то и поглядел в твою сторону. И увидел два пустых кресла. Одно, из которого так долго выпадал Генни, и следующее -- твое. Гении лежал на полу, весь изогнутый, головой в лужице крови. Рядом с твоим креслом никого не было. Тогда я осмотрел весь модуль: все было на месте, кроме тебя. Ты исчез бесследно, растворился. И только пилотка осталась, висела там, на движке тумблера, где ты ее обычно пристраивал...

-- Майор, зачем вы мне все так подробно рассказывали? -- спросил я после долгого молчания Кравски.

-- Зачем? Затем, что я уже, во-первых, не майор, а штатский, пенсионер, инвалид. А во-вторых, я не хочу, чтобы на мне стояло клеймо помешанного. Комиссия, проводившая расследование этого случая, сочла нас такими: будто после контузии всех нас постигло умопомрачение. Не мог ты исчезнуть, не снимая блокировки с дверей лифта, не открывая люков. Да и хлопка, от которого мы получил контузию, никто больше в Центре не слышал ни в одном модуле. Я очень надеялся на тебя, Пит, но ты даже не помнишь того, что помним мы... Знал бы ты, как я радовался твоему воскрешению. А ты даже себя не помнишь...

-- Но я помню, что Пит все же вышел на поверхность. Вы еще хотели остановить его, когда он шел к лифту, однако он не послушался. А Генрих сказал, что это Пит угробил мир...

-- А ты ответил, что именно поэтому ты и идешь,-- подхватил Кравски, нисколько не удивляясь.-- И тебе, выходит, снился такой сон.

-- Почему сон? Я все это видел,-- сказал я. Кравски невесело усмехнулся и сказал:

-- Не ты один, все мы видели такой сон.

-- Но мне это не снилось! -- воскликнул я.

-- Однако и войны не было,-- спокойно ответил Кравски.-- Комиссия заключила, что это были галлюцинации или остаточные проявления их. И ты знаешь, мы вполне согласны с этим заключением. Такого, что мы видели во сне, не было на самом деле: не было никаких вспышек на территории противника, оповещения никто не получал, не сбоил компьютер на борту "Фиксатора-8", не было ответного удара. Ничего этого не было. И приснилось нам такое, пусть и совпадающее во многих деталях, всем в разное время. Мне, например, где-то спустя педелю после случая в модуле, а Генни увидел этот сон лить годом позже, и то не полностью, как мы, а до того момента, когда был дан упреждающий удар.

-- Я этого не помню,-- сказал я.-- Мне запомнились только последние слова Пита: "Это конец. Понимаете вы -- это конец всему!" Да перед этим кто-то сказал, что какой-то щит пропустил две боеголовки.

-- Тоже, значит, кусками смотришь.