Может быть, кто-то воображает, что убегать из дому бог весть как приятно?.. Дрогнешь в пустых сырых подворотнях, а за окошками, при свете, в тепле люди пьют себе чай с вареньем и с бубликами. И улыбаются: ни перед кем они не виноваты… А если даже тебе повезет: кто-то выставит на лестницу старое кресло, то и пригревшись в нем, все равно ощутишь внутри тоску и холод. Будто это не кресло, а необитаемый остров, к которому уже не придут корабли.
Я уснул лишь с рассветом, повернув кресло к стене.
Так начались те последние странные дни, когда я жил еще в родном измерении, но уже немножко в нем и не жил… Во всяком случае, родного дома у меня в те дни уже не было.
На следующее утро я столкнулся с Геркой.
— Наконец-то, Валет, — заорал он с ходу. — Бежим!
Он был в отцовых альпинистских сапогах с шипами, на шее болтался театральный бинокль. А бежать он собрался, конечно, на базу. Мне же все равно было теперь куда идти.
Я приготовился к долгой ходьбе — вчера мы брели минут так пятнадцать. И какой дорогой! От лазанья и прыжков до сих пор болели икры. Правда, теперь я даже радовался такому пути: все-таки отвлекает… Однако стоило нам вылезти на крышу, Герка как заорет:
— Нет-нет! Не туда. Давай за мной, сворачивай!
Мы свернули за чердачный козырек, сделали два прыжка — и вот он знакомый каменный мешок! Я только и мог сказать:
— Послушай! А их что? Две?
— Сто две!.. А ты не думал, Валет, что, может, сегодня рано-рано кто-то уже лазал здесь и отыскал этот ближайший путь?
Вот это да! Чтобы мой Герка — такая соня — да поднялся рано-рано?.. Впрочем, ему при его будущей специальности надо учиться преодолевать недостатки…
Но на базе не происходило сейчас ничего.
Единственное на что стоило глядеть, был Геркин заплывший глаз. Потрясающий синячище! Багровое переходило в оранжевое, оранжевое — в изумрудно-зеленое, и все замыкалось в черную рамку, точно как на картине "Рассвет в космосе". Это украшение навело на мысль о доме, и я спросил:
— А мои предки звонили вчера твоим?
Не хотел я про это ни думать, ни тем более спрашивать! Ну что с того, что, увидев дома искалеченный магнитофон, мама стала искать меня, обзванивая знакомых? Она делала так всегда…
— Да нет. Не слыхал. Не звонили.
Если бы не этот ответ, я, наверное, не вошел бы уже в свою квартиру ни разу…
Сперва я надавливал на звонок как всегда — отбежав на пол-этажа. Потом вставлял в замок ключ, а в мозгу роилось: "Почему она не звонила? Заболела? Отправили в больницу?" И пальцы дрожали, мешая отпирать. Припомнились папины слова: "А ты доведешь-таки мать до инфаркта!" Билась одна лишь мысль: "Господи! Да я больше ни за что!.. Никогда-никогда!.. Пусть бы только обошлось вот теперь…"
И обошлось. На стене в передней белела записка: "Валёк! Шуба уже зашита. Магнитофон починим. Не убегай больше. Целую. Мама".
Уф! Я вздохнул с облегчением… Мамина подушка пахла, как пахнет одна моя мама. Мамой пахло и в платяном шкафу, где в углу на гвозде висел ее белый запасной халат… В прошлом году, когда я убежал из дому в первый раз, мама не пошла даже на работу. Но больным врач нужен каждый день, а мама — врач в туберкулезном институте. Записки мама писала всегда ласковые. Я прямо видел, как при бледном утреннем свете у столика в прихожей уже в пальто мама стоя пишет мне на своем медицинском бланке…
Выскочив на кухню, я схватил со сковородки картофелину — не ел ведь со вчерашнего дня. Облизал пальцы. И набрал было номер маминого рабочего телефона, готовый сказать: "Мамуль! Это я…" Но тут в голову пришла одна мысль — и я бросился по комнатам, заглядывая в углы, распахивая шкафы, выдвигая ящики. Я искал… Ан нет, Володиного магнитофона не было нигде.
"Эх, дурень-дурень! — говорил я себе. — Если уж брать у Володи маг, так не вчера. Брать надо было сегодня!.." Я вспомнил, что как раз сегодня — двадцать девятого мая — день рождения Ники из нашего шестого «а». И на него непременно прибудет ее сестра Катерина.
Дело в том, что на Никин день меня в этот раз не пригласили. Когда мы были маленькие, тетя Инга — Никина мама всегда меня к ним звала. Но теперь распоряжалась сама Ника.
Однако если бы в руках у меня оказался настоящий репортерский маг… С ним можно и без зова прийти куда угодно. Я пришел бы, а Катерина бы сказала: "Ой, какой прекрасный маг!" А я сказал бы ей: "Здравствуй"…
А может, в крайнем случае, подойдет и немного сломанный маг? Я мог бы сказать потом: "Ах, а я не знал, что он сломался!"
Но магнитофона не было нигде-нигде: сдали уже, наверное, в ремонт. Между тем пошел уже пятый час — маме звонить поздно, она скоро придет сама…
Мысль эта меня испугала. Неужели вот сейчас придется встретиться с родителями с глазу на глаз? Я чувствовал теперь, что этого просто не смогу. Во всяком случае не так сразу. Может быть, чуть позже, когда соберусь с силами?
И, забыв данное себе обещание, я бросился прочь. Но все же задержался, чтобы начертать поперек маминой записки огромными печатными буквами: "Жив и здоров!"
Если бы Нина Александровна — тетя Нина с папиной работы — училась в нашем классе, ее бы так и звали: «Нравиться». Это было ее любимое слово, она произносила его в минуту раз пять. Но мама говорила, что смеяться над этим просто грех, ведь тетя Нина самый добрый человек в округе.
Так считала не одна только мама. Тетя Нина переехала к нам во дворы недавно, и у папы на работе она была тоже новенькая, но доброту ее признавали уже все.
Испытал ее на себе и я, хотя было это, правду сказать, не так уж приятно: тетя Нина притащила вдруг к папе на работу аквариум для моих будущих рыбок. (Папа считал почему-то, что для моего гармоничного развития необходимы рыбки. Но считал он так давно: когда я был еще в пятом классе. Тогда аквариума не достали.) И надо же было, чтоб мы с моим Геркой завернули на папину работу как раз в тот день! Хотели попросить на кино. Папы в отделе не было. А вокруг тети Нининого стола собралась небольшая толпа и говорила разом:
— Какая роскошь! Да это же целое море! Нина Александровна, вы ангел во плоти!.. Нина! Вы с ума сошли — такая хрупкая женщина и таскать такую тяжесть! Да я б никогда, ни ради каких разлюбимых детей!
Тут они заметили нас с Геркой и начали:
— А, сам герой дня! Он как почувствовал!.. Валя, ты только взгляни, что тебе принесла наша тетя Нина!
Аквариум был гигантский.
— Валя, ты рад? Хотел такой?
По правде сказать, рыбки мне были ни к чему. Я хотел собаку — ирландского сеттера, я назвал бы его Лорд…
— Рад. Хотел. Спасибо вам, тетя Нина.
И пришлось нам с Геркой вместо кино тащить на себе домой эту огромную банку… Но тетя Нина была тут ни при чем: откуда ей знать, что я хочу не рыбок, а Лорда?
Теперь тетя Нина помогала тете Инге печь именинный пирог. Через приоткрытую форточку слышно было, как они переговариваются на кухне: сперва обсуждали, сколько класть изюму, потом втыкали свечки — тринадцать свечей по числу полных Никиных лет…
А на улицу лился праздничный вкусный запах.
Есть в Никином дворе местечко под названием «Угол». Никакой это на самом деле не угол, а такая ниша в стене — архитектурный каприз. Из «каприза» и кустиков, посаженных вдоль стены, получился тайник: ты видишь оттуда Никин подъезд и все четыре подворотни, а тебя не видит никто.
Тут я и сидел на брошенной кем-то досочке. Родителям моим в Никин двор заглядывать не к чему: мама, как пришла, сразу, конечно, увидала мою записку. И успокоилась. Может быть, прилегла даже чуточку отдохнуть… "Наверное, и хорошо, что взял и не остался ждать маму, — думалось мне. — А то бы ей не отдыхать, а мне не сидеть бы в засаде".
Не сидеть здесь я не мог. Я держал под присмотром главный, уличный, вход. Ведь здесь сегодня под аркой из серого гранита появится Катерина.
Она не являлась. Шли и шли с цветами, с коробками девчонки из нашего класса, девчонки из параллельного. Мальчишек вообще как будто не звали. Интересно, что они делают там одни?.. Никина комнатушка выходила как раз в «каприз». И, подтащив мусорный бак, я шагнул с него на выступ стены…
Ника завязывала перед зеркалом кушачок и чему-то смеялась. Остальных видно не было.
Эта Ника — смешная, похожая на щенка — была для меня совсем особым человеком, как никто: ведь с ней шепталась обычно ее двоюродная сестра Катерина…
Вдруг кто-то больно схватил меня за лодыжку. Геркин голос рыкнул:
— Что? Шпионить?
— Чего ты? — спрыгивая, изумился я.
— А ничего! — он приблизил ко мне красное от злости лицо. — В лоб получишь, вот что!
— Да? А если я сам тебе врежу?
Драться с ним не хотелось. И, глядя на его выставленную челюсть, я только подумал про себя: "Неужели ему нравится Ника? Ну и дела!" И ушел от него, презрительно сплюнув.
Разве мог я тогда подумать, что вижу моего Герку в последний раз?
"Как на Никины именины испекли мы каравай…" — я услышал это нестройное пение и сразу понял, что пришествие Катерины было мною бездарно пропущено. Никина двоюродная сестра жила с их бабушкой, и с тетушками, и с детьми тетушек не у нас, а на Мытнинской улице. И похоже, что пока я ждал, когда Герка уберется со двора, они все прошли. Из окон доносился теперь хохот, поцелуи и общий гвалт. Катеринин голос, правда, не пробивался. Но Катерина и не станет орать. Стоит небось в сторонке со своей полуулыбкой и спокойно ждет, пока обратятся к ней…
Я подобрался ближе, выставил ухо:
— Спасибо, спасибо! Ой, какое спасибо! — щебетала Ника. — Погодите, а где же Катюшка?
Гвалт сразу пропал, будто его выключили. Осталось лишь покашливание Никиной (и Катерининой) бабушки. Оно было такое, будто бабушка хотела сказать: "Ах, лучше вы меня не спрашивайте!.."
— А ты еще не знаешь? — ворвался голосок одной из сестриц. — Очередное Катькино сумасбродство. Представь только…
Но бабушка перебила решительным баском:
— Катю не ждите. Тебе, Никуша, от нее поцелуи. Она на денек-другой в Москву отъехала…
Так я остался без дома, без Герки и без Катерины.
Записки моя мама писала ласковые и так же ласково отвечала по телефону: "Сынок! Ты где? Иди домой, а?.. Иди…" Боясь это услышать, я выпаливал скороговоркой: "Это я. Я жив!" — и скорее вешал трубку…
В вечер Никиного дня рождения я поступил именно так. (Между прочим, один из автоматов в Щербаковом переулке вот уже скоро два года соединяет безо всякой "двушки"…) Такой мой звонок давал надежду, что инфаркта у мамы не будет. А домой идти не стоило… Я вдруг ясно увидел: если исключить слепой родительский инстинкт (а папа сам говорил, что он вреден), такой сын, как я, моим родителям вовсе не нужен. Все во мне их раздражает: "Сын! Ты не умеешь себя поставить. Как можно допускать, чтобы тебе кричали «шкет», или: "Господи, Валя! О чем только вы говорите с твоим Геркой?! Слышала и краснела — такие махровые глупости…"
Ну и что? А я, может быть, хочу говорить глупости!.. А вы — прирожденные отличники, воспитанные, образованные, наслаждайтесь своим великолепием сами, я больше не стану вам мешать. Стану жить один, не пропаду. Я что-нибудь такое придумаю…
Так или примерно так я размышлял всегда — при каждом побеге. Но проходили сутки или чуть больше — и мысли эти куда-то испарялись… Испарились и на этот раз. Потянуло домой. Захотелось услышать, как мама напевает, а папа хохочет и как они перебрасываются шуточками, — пусть бы даже и на мой счет… Захотелось, лежа в постели, прислушиваться к их вечерним теплым голосам…
Вот тут-то до меня наконец дошло, как ужасно то, что случилось… и как непоправимо…
В самом деле, магнитофон — маленький, как мамина театральная сумочка, с чистым, каким-то даже звенящим чистотой звуком, с любопытным круглым микрофоном-ухом, готовым все уловить, запомнить, повторить… То есть все это он готов был сделать прежде…
Володя привез его не на плече, а в чемодане, в самой глубине, бережно завернутым в свитер, потому что в нашем городе есть люди, которыми еще восхитится будущее человечество, и надо точно записать их неповторимые голоса…
Он и записывал. Но успел ли все, что хотел? Навряд ли. И уже одного этого мне просто нельзя было пережить… Я так и слышал мамин возглас: "Как можно после этого людям в глаза смотреть?" И правда, как?..
Кстати, как журналист наш гость хотел еще записать на пленку шумы нашего города, нашего Невского и особый ленинградский говор — в трамвае, в магазине, в метро… Все под рубрику: "Ленинградцы. Атомный век"… Вот тебе и ленинградцы — вместо магнитофона в футляре одни "дребезги"!..
Мама уже конечно просто сходит с ума…. И верно, ну с чем Володя вернется теперь на свою работу?.. Насчет починки мага что-то сомнительно… Можно, конечно, сгоряча в записке написать, что, мол, магнитофон мы починим. Какая там починка! Если бы мама слышала этот звон!..
Думать об этом было нестерпимо. Тем более немыслимо — возвратиться домой. Из окна лестницы, что напротив, видна была часть нашей кухни. Зажигались огни, мама ходила взад-вперед, прикладывалась лицом к стеклу. И тогда я приседал, хоть и знал, что разглядеть меня нельзя… Дом, огни, мамина голова — все это медленно кружилось, ведь спал я мало и почти не ел.
Володя-гость уехал. Отправился без магнитофона? Или родители купили ему новый на деньги, что отложены на мамины сапоги?.. А если этот особый репортерский маг дала Володе его студия, а в магазинах таких не бывает совсем?
Голова кружилась все сильнее. Шел уже четвертый вечер моего бездомного жилья. Но когда в одиннадцатом часу мама вышла меня искать, я знал, что не найдусь никогда, ни за что…
"Тук-тук-тук" — стучали мамины каблучки в пустых дворах. Мама, похоже, собралась уже спать: волосы распущены, пальто накинуто прямо на рубашку. Полоска ночной рубашки в зеленую крапинку выглядывала при каждом мамином шаге. Мама, видно, собиралась, но не смогла заставить себя лечь. Папа всегда доказывал ей, что, мол, искать парня глупо, ничего с таким большим лбом не случится, а захочет есть — придет сам… Папа был, конечно, прав…
Мама шла, придерживая пальто у ворота, и всматривалась в тусклые окна лестниц. Однажды — это было давно — она разглядела так мою прижавшуюся в уголке тень. Поэтому я кинулся на свой надежный чердак и через минуту уже смотрел на маму с крыши.
Мама бродила внизу — я следовал за ней поверху. Я смотрел вниз и размышлял, что, может быть, родители не удержались бы и высказали бы мне все, что они обо мне думают, но вообще-то они хотят все забыть и простить. Вот только я-то сам… Если, например, мама осталась на зиму без сапожек… Или если Володю уволят за то, что он загубил казенный маг… Какое я тогда имею право возвратиться и жить себе дома хорошей жизнью?
Мама шла и звала тихонько: "Валёк… Валёк…"
Внезапно в проулок вывернулся какой-то пьяный. Он шарахался от стены к стене, угрожающе бормоча. А мама вот-вот должна была выйти в тот же проулок… Я с ужасом понял, что спуститься уже не успею, кинулся на чердак, где свалена была куча реек, а когда вернулся с "метательным оружием" в обеих руках, мама и пьяный уже встретились. Он надвигался, растопыривая огромные лапы.
— Ах ты, птичка-синичка!
Но мама была уже не одна; рядом с ней стояла вездесущая и добрая тетя Нина. И грозила пьяному: давай, мол, потише!
Поделиться книгой: