Галина Панизовская

ДВА ВАЛЬКИ МОТОРИНА

повесть

ПИСЬМО

"Милые мамочка и папа! Вы только не волнуйтесь. Я жив, и все в порядке. Просто перенесся нечаянно в другое измерение. Больше пока объяснить не могу. Обсудим, когда вернусь. Вы только поймите, что вам совершенно не о чем беспокоиться. Жизнь тут вовсе не плохая. Если бы еще не было так скучно. Скучаю по вас, по моему Герке и по всем-всем… А вы только не болейте. Увидимся скоро.

Валя".

Я брел по дворам, а письмо потихоньку шуршало в кармане. Давно бы мне догадаться его написать. Что там творится с родителями — страшно подумать!.. Я жил в этом другом измерении уже вторую неделю…

Одно за одним загорались окна. Но от стола для пинг-понга все еще доносились стук мячика и голоса ребят. Счастливые — они были у себя, никто их никуда не переносил…

— Валет! Где пропадаешь? Иди к нам! — замахал издали Герка.

Но ведь Герка был другой…

У Вити-восьмиклассника, наверное, сидели гости. Оттуда слышались мелодии Битлсов — острый, захватывающий ритм: "Хой-хейт! Хой-хейт!". Битлсы в обоих измерениях были совершенно одинаковые… Ноги сами задвигались в такт. И этой танцующей походкой понесли меня в соседний подъезд, откуда был ход на чердак и на крышу.

* * *

Про этот глубокий каменный колодец-двор не знал никто. Его составляли глухие, без единого окошка стены домов: четыре глухие стены в пять этажей высотой. Посреди двора виднелись две башни с куполками, стоящие на треногах. В куполках открывались порой люки, и оттуда что-то выдвигалось, вращалось… А были ли здесь люди и как они попадали в этот каменный мешок, разглядеть не удавалось. Да и сам колодец и куполки можно увидеть лишь с крыши дома с изразцами, если влезть на нее по пожарной лестнице с крыши двухэтажного флигелька, да и то только с единственного места: у третьей трубы, считая от второго чердачного окна, если прижаться к трубе с той стороны, где пятно, похожее на собачью морду.

Я двигался осторожно, хотя знал тут уже каждый выступ. Где-то били часы: "бум… бум… бум…" На ночных крышах все звуки громче. "Шесть, семь… десять", — считал я. Это происходило сразу после одиннадцати. Если, конечно, происходило вообще. Потому что частенько я ждал напрасно. Ждал, и коченел, и чуть не умирал при мысли; "А что, если это не произойдет больше никогда-никогда?"

Но тут внутри у меня екнуло — на ближайшем куполке поднялась и начала расти знакомая тень… Я видел это уже раз двадцать. И все равно каждый раз было немного странно. Больше всего тень была похожа на громадного грифа, такого как в зоопарке. Гриф вытянулся вверх, развернув огромные крылья, и будто хочет взлететь, но не просто так, а строго вертикально, как стартует космическая ракета… Хочет взлететь, но не взлетает, а медленно поворачивается вокруг себя, опираясь о купол острым хвостом. А из центра грифа — из туловища — выходит и дрожа поворачивается вместе с ним голубоватый лучик.

Вот он — самое для меня главное, моя надежда — лучик! Я не отвел бы от него глаз, даже если бы рядом выстрелили из пушки!.. Лучик полз ко мне. Медленно. Но ко мне. Ближе. Еще ближе… Вот он коснулся края крыши, на которой я стоял. Но на этом краю не удержался бы и воробышек… Я свесился навстречу, придерживаясь за трубу вытянутыми руками… Стоило лучу коснуться меня хоть на миг — как я очутился бы в моем измерении на моих крышах. Я шептал:

— Подползи еще! Ну пожалуйста! Ну хоть чуть!

Но гриф замер, минуту постоял неподвижно и двинулся в обратном направлении. А с ним и луч… Я просто рычал от досады. А ведь, казалось, не слишком и надеялся, ведь так происходило всегда с тех самых пор, как я сюда попал: лучик не доползал — в том и загвоздка! Чаще всего он не дотягивался и до крыши, полз лишь по стенам… Потому-то, не надеясь, что он скоро изменит свои привычки, я и написал домой письмецо…

Непослушными пальцами я достал его, упакованное в конверт вместе с камешком: чтобы не отнесло ветром. Осталось швырнуть его в уползающую голубую полоску. Но тут я засомневался: "В самом деле, откуда известно, что луч может доставить письмо домой? Ну а если не доставит? Тогда оно останется висеть над этим странным двором? Внутрь двора не проникало ничего — это-то я уже знал. А может быть, оно попадет в чьи-то чужие руки, и что из этого выйдет — неизвестно… Нет-нет, надо сперва проверить «почтальонские» свойства луча"…

Я быстро вытряхнул содержимое своих карманов: карандаш, резинка, фантик от барбариски…

Вот это было зрелище! Фантик с завернутой в него резинкой луч просто схватил на лету, будто поймал в ладошку. Потом, плывя в блеклом луче, фантик распрямился. Резинка парила рядом. И оба завертелись вокруг в голубоватом мерцании, как щепки в водовороте. Будто всасывались в невидимую воронку. И всосались — исчезли.

Тогда, прицелясь как можно точнее, я поручил лучу и свой конверт. Луч подхватил его, понес… В голову пришло, что может быть он поймает на лету и меня? Может, взять и прыгнуть?.. Но луч был уже далеко.

ДВОЙНИК

Мой ключ подходил к дверям других Моториных… Даже странно, как похожи могут быть два мира: наш и другой! Хотя я читал уже о таком в фантастике, там это называлось, кажется, "параллельные измерения"…

На дверях и нашей и другой квартиры прибиты одинаковые дощечки: «Моторины». И внутри другой квартиры все точь-в-точь как у нас.

Я вошел и, не зажигая света, повесил куртку. Но другая мама услыхала и позвала:

— Валек, ты?

Эта мама тоже называла меня Валек… Я жил тут вместо их сына — другого Вали Моторина вторую неделю, но они не замечали подмены. Неужели мы так похожи?.. И куда он мог деваться, этот мой двойник?

— Я, мамуль, — отозвался я, — спи!

— Там молоко. Возьми в холодильнике.

Я жил здесь уже вторую неделю и знал, что другого Валю Моторина тоже поили на ночь молоком. И из такой же желтой кружки. Но только этот другой здешний Валя не имел, видно, привычки чуть что убегать из дому, а то его мать не отнеслась бы к моим поздним прогулкам так спокойно.

Моя мама в моем измерении не легла бы спать, пока не вернулся сын. Она волновалась бы, искала бы уже по дворам… Что я убегу, она опасалась всегда. По утрам спрашивала:

— Валек, скажи… все будет в порядке?

Это означало: "Валек, ты нынче не исчезнешь?"

— Да-да. Не беспокойся, мам.

Я думал, что говорю правду.

Исчезать я не собирался никогда. Это выходило вдруг. Что-то вселялось в меня и давило, и жгло, и идти домой я просто не мог… Случалось это, когда мне не везло… Дело в том, что родители мои — люди чрезвычайно везучие,

"Везучие" — если бы это слышал папа, то сказал бы, что это совсем не то слово и что таких людей не бывает вообще, а бывают талантливые, трудолюбивые и добрые… Можно подумать, что сам выбираешь, каким родиться тебе…

Мой папа, например, читал серьезные книги с трех или даже, кажется, с двух лет. Зато как он меня запрезирал, когда я в четыре года не справился с простыми слогами!

— Ах ты неуч! Неграмотный несчастный кретин!

В тот раз я еще не убежал, а только залез под тахту. Там во тьме было спокойнее. И, подавив в горле слезы, я объявил оттуда: ничего, мол, ты, папка, не знаешь, а я уже в девятом классе!.. Должен же я был чем-то его поразить!.. Но тут вмешалась мама,

— Антон, не кипятись, — засмеялась она. — Ребенок имеет право на фантазию!..

Нет, у меня прекрасные мои мама и папа. Но когда на контрольном опросе по географии выясняется, что я недопонял про широту и долготу… Или когда на классном часе встает вдруг Ирочка Петрова и предлагает кандидатуру Моторина в редакторы стенгазеты отклонить, поскольку он — Моторин — человек в общем малоавторитетный… Вот тут как-то сразу понимаешь, что с моими родителями такого не было и не могло быть. И так ясно представляются их лица — пренебрежительно-удивленные…

А с другим Валей Моториным ничего такого, видно, не случалось. Или, может быть, случалось очень редко, да и тогда он умел собой управлять… Во всяком случае, он был меня положительнее. Но зато его папа…

— Валек! Выпей молоко сейчас. Не оставляй.

Голос у другой мамы был не такой, как у моей, — хрипловатый и грустный. Сейчас это было особенно заметно. Грусть, сгустившись, будто висела в воздухе…

Я уже знал, что это может значить. И, бросив взгляд в угол, убедился, что прав: под вешалкой сиротливо стояли мамины лодочки, а папиных полуботинок там не было…

Нет, как этот положительный человек — мой двойник — допустил, чтобы его папа ходил-гулял где-то в первом часу ночи?..

От возмущения я захлебнулся молоком, брякнул кружкой о тумбочку и нырнул под свое одеяло. Что другой папа исчезал не по делам, было абсолютно ясно, потому что в моем родном мире мой собственный папа и на работе задерживался, и в командировки уезжал, и куда-то еще, но грусть в квартире от этого не поселялась.

Меня бил озноб. Но я заставил себя не дрожать и сказал: "Чего это ты расстраиваешься из-за чужих Моториных? Пусть живут как хотят. Ты все равно что-нибудь да придумаешь и возвратишься к своим…" Это было резонно, если бы не слышать поскрипывание маминой тахты. Другая мама не могла уснуть и прислушивалась, не хлопнет ли входная дверь, и глядела в темноту измученными глазами.

Папа пришел через час. Лязгнул замок, папа постоял в прихожей и на цыпочках двинулся в ванную. Пол у нас (и у них) скрипит. Если идти на цыпочках, скрипит еще сильнее. Но мама затаилась, будто не слышит, а спит. А папа разыгрывал, будто верит, что она спит, И так они оба притворялись… Мне хотелось завыть.

Я сунул голову под подушку и не слышал, да и не хотел слышать, как он там мылся, как укладывался… Только успокаивал себя: "Это не мои родители. Не мои!"…

И тут пришла мысль, которая, собственно, должна бы была явиться с самого начала: раз я перенесся в этот мир, значит, другой, здешний Валя, очутился в моем. Мы поменялись… Скорее всего, закон природы, которого еще никто пока не знал, но который управлял нашими с ним перемещениями, не разрешал, чтобы мы оказывались в одном мире — оба вместе… Стоило лишь представить, как мы являемся с ним в школу — два совершенно одинаковых рыжих и патлатых Вали — и просим хором: "Эльфрида Григорьевна! Разрешите отработать за промотанную практику?" Вот была бы потеха…

Я даже хихикнул, И услышал вдруг ответный звук. Он шел с полу, будто там тоже кто-то давился смехом… Может быть, кот? Соседский кот Пит запрыгивал иногда ко мне в форточку.

— Кис-кис-кис, — такого приглашения хватило бы, чтобы Пит прыгнул на меня всеми лапами.

Прыжка не последовало… Но странный звук возник опять. Теперь он был ближе, кроме смешков слышалось шуршание, будто кто-то полз…

— Кто?.. Кто здесь? — Я сел. И замер: у моих тапочек, подмяв коврик, лежал я сам!.. Нет, мое отражение — другой Валька Моторин.

* * *

Не так уж мы были и похожи: он выглядел лет так всего на одиннадцать, а ведь я (это признают все) мог иногда сойти за семиклассника. И лицо у него было не совсем мое — нос глядел вбок.

— Слушай, — шепнул он, — я вырвался к тебе на секундочку. Луч пока не доползает… А ты вот что, ты не бросай больше писем… Хорошо еще, что поймал я сам…

Он держал в руке мой конверт — значит, все-таки дошло…

— Учти, если под лучик попадет только кто-то один, то мы все равно переместимся оба. Это называется "пространственная пара"… За твой разбитый магнитофон досталось, кстати, мне…

"Почему он ползает?" — тупо думалось мне. Это почему-то заинтересовало меня больше всего, я раскрыл было рот, чтоб спросить. Но губы, оказывается, одеревенели и не шевелились… А двойник все лежал на сбитом коврике и бубнил:

— Еще прошу, ты не бегай больше из дому… Нет, правда… А то, знаешь, моя мама…

Ну, это уж было слишком! Во-первых, в чужом мире я и вообще не бегал еще ни разу. А во-вторых, подумаешь какой выискался заботливый сынок!.. Я бы так ему и сказал, а он как зашепчет вдруг быстро-быстро:

— Валь! Вспомни!.. Помнишь вокзал? А там папа и нервная… как ее?.. Лидия… Лидия…

Лидия? Это имя не говорило мне ничего. Но он пытался, видно, припомнить еще и отчество и очень торопился. За его спиной возник откуда-то и пополз длинный лучик…

— Это важно, слушай… Лидия… Ли…

Луч коснулся Валиного затылка. И оба исчезли: и Валя, и луч. На месте, где только что лежало его тело, остался лишь мятый коврик.

С ЧЕГО ВСЕ НАЧАЛОСЬ

Проснувшись чуть свет, я долго глядел на складки половика, они будто обрисовывали мальчишескую фигуру… История с чужим магнитофоном, о которой говорил мой двойник, произошла со мной еще в моем измерении, а в этом другом измерении с другим Валькой ничего такого, видимо, не случилось. Вот почему никто здесь об этом даже не вспоминал. А история была жуткая. И то, что я угодил в этот другой мир, вышло в конечном счете именно из-за нее.

* * *

Началось все с того, что Герке купили магнитофон, То есть это был не совсем чтобы настоящий «маг» — приставка к приемнику марки «Нота-М». И купили ее, может быть, не только Герке. Но так или иначе у единственного друга, у Герки, появился все равно что магнитофон. Лента, правда, была пока одна. Геркин папа записал на ней песню "Темная ночь" в собственном исполнении. На другой день мы с Геркой, как только вернулись из школы, поставили приставку на подоконник и распахнули рамы. К нам ворвался очень свежий воздух — плюс два градуса Цельсия. А во двор вырвалась "Темная ночь", усиленная нашей приставкой раз в сто…

И сразу под окнами возникли восьмиклассники — Витя и Сережа, У этих ребят просто чутье на магнитофоны… До сих пор они глядели на нас с Геркой, будто на стенку, в крайнем случае орали: "Эй, шкет!" А тут оба запрокинули головы. И Витя сказал Герке:

— Исполать тебе, хозяин! С обновочкой!

Герка был ошеломлен такой честью. К тому же, наверное, не знал, что такое "исполать!". И потому сказал лишь:

— Хм…

— Спасибо на добром слове, — в тон Вите ответил я.

Но Витя будто и не слышал. Он продолжал спрашивать Герку:

— И когда приобрел?

— Хм, — повторил тот: он не привык к слову "приобрел".