— Люди Пула при постройке червоточины пользовались в основном материалом с Харона, — сообщила Гоб. — Харон — это всего лишь камень и водный лед. Добыть их просто, в особенности лед. Ничего не мешает: у Харона нет атмосферы или слоя азотного льда над водным. И гравитация там еще ниже.

Создатели червоточины добрались сюда на гигантском ненадежном GUT-корабле. Они подняли в космос лед и камень Харона и построили из них своеобразный четырехгранник, ставший границей раздела, «краем» червоточины. Одну границу оставили на орбите Плутона, а другую GUT-корабль с большим трудом отволок к Юпитеру, подзаправившись заодно все той же ледяной реактивной массой с Харона.

Такими вот грубыми средствами Майкл Пул и его люди открыли доступ в Солнечную систему.

— Клянусь реками Аида, они превратили Харон черт знает во что! — воскликнула Лвов. И почти увидела, как Гоб пожала плечами: ну и что?..

Поверхность Плутона представляла собой целый геологический комплекс, особенно здесь, в точке максимального давления. Девушка летела над пропастями и гребнями; местами казалось, что земля вдребезги разбита чудовищным молотом, такая она была растрескавшаяся и изломанная. Глубинные вещества валялись вперемешку с поверхностным льдом.

Кое-где виднелись скопления странных снежинок, которые Лвов уже замечала раньше. Возможно, они — одно из проявлений эффекта замерзания. Девушка снизилась, начиная подумывать о сборе образцов.

Реактивные двигатели скутера она заглушила в нескольких ярдах от поверхности, давая маленькому суденышку плавно скользнуть вниз под действием щадящей гравитации Плутона. Летательный аппарат мягко ударился о лед, повредив жаром поверхность не больше чем на пару футов.

Лвов сошла со скутера. Лед захрустел, и она почувствовала, как сминаются под ногами слои кристаллов, но крошащаяся поверхность выдержала ее вес. Девушка, подняв голову, взглянула на Харон. Алая луна была огромной, круглой, тяжелой.

И вдруг прямо над Лвов блеснула тонкая дуга — и мгновенно исчезла.

Она зажмурилась, пытаясь восстановить картинку. Линия, чуть изогнутая, вроде нити. Паутина, протянутая между Плутоном и Хароном.

Она посмотрела снова, установив максимальное увеличение оптики, но видение не вернулось.

Гоб девушка ничего не сказала.

— Кстати, я была права, — заявила Гоб.

— Что? — Лвов попыталась сосредоточиться.

— Насчет нестабильности червоточины, когда мы рухнули. Все дело в волне Алькубьерре.

— Что за волна?

— Отрицательная энергия участка границы раздела на секунду вышла из четырехгранника и исказила кусок пространства-времени. А в этом куске оказался флиттер — и мы.

С одной стороны флиттера, по словам Гоб, пространство-время сжалось. Вроде модели черной дыры. А с другой стороны растянулось, словно в повторении Большого Взрыва, расширения при возникновении Вселенной.

— Волна Алькубьерре — это фронт пространства-времени, — продолжила свои объяснения Гоб. — Границу раздела — с нами внутри — захватило и потащило. Нас вытолкнуло из района расширения к области сжатия.

— Как серфера на волне.

— Правильно. — Голос Гоб звучал возбужденно. — Этот эффект был известен теоретически чуть ли не с тех пор, как было сформулировано понятие относительности. Но не думаю, чтобы кто-нибудь наблюдал его прежде.

— Как нам повезло, — сухо отозвалась Лвов. — Ты говоришь, мы перемещались быстрее света. Но это невозможно.

— Ты не можешь двигаться быстрее света в координатах пространства-времени. Червоточины — один из способов обойти это условие; в таком туннеле ты проносишься по ответвлению обычных четырехмерных координат. Эффект Алькубьерре — другой способ. Сверхсветовая скорость рождается из искривления самого пространства; нас несло вместе с зоной искажения. Короче говоря, мы не превысили скорость света в пределах нашего пространства-времени. Это само пространство-время скрутилось так, что вышло за пределы нормального.

— Бред какой-то. Сплошное надувательство.

— Ну, подай на меня в суд. Или подучи математику.

— А мы не можем использовать этот твой эффект Алькубьерре, чтобы водить межзвездные корабли?

— Нет. Нестабильные, истощающие энергетические ресурсы системы запрещены.

Один из узоров-снежинок, практически неповрежденный, лежал совсем близко, просто рукой подать. Лвов наклонилась и вгляделась в него. Кристаллические хлопья были примерно фут в диаметре. Внутренняя структура сквозь чистый лед выглядела наслоениями множества трубочек и отсеков, расположенных абсолютно симметрично и по очень сложной схеме.

— Я наблюдаю весьма впечатляющий эффект кристаллизации, — сказала Лвов.

Она осторожно протянула руку и большим и указательным пальцами отщипнула от края снежинки короткую трубочку. Образец девушка положила на свою панель, и через несколько секунд перед ней предстали результаты анализа.

— Это в основном водный лед, с кое-какими вкраплениями. Но молекулярная структура необычна. Кристалл плотнее простого льда, он вроде стекла. Вода так замерзает под воздействием высокого давления — в несколько тысяч атмосфер.

— Возможно, это вещество из глубин, поднявшееся благодаря хтоническому смещению пластов в этом районе.

— Возможно. — Лвов уже чувствовала себя увереннее; более того, она была заинтригована. — Гоб, тут в нескольких футах еще один экземпляр, крупнее.

— Осторожней, Лвов. Девушка шагнула вперед.

— Все нормально. Я… Поверхность раскололась.

Левая нога Лвов провалилась в неглубокую дыру; под подошвой что-то хрустнуло. Нити ледяных кристаллов, странно переплетенные, поползли вверх, скручиваясь, обвивая ее щиколотку аккуратной синусоидой.

Падение, казалось, продлилось целый век; лед летел навстречу ей, как открывающаяся дверь. Девушка вскинула руки. Она не могла остановить падение, но могла смягчить его, уберечь лицевой щиток от удара. Лвов рухнула на спину и сквозь материал скафандра ощутила на своих икрах и ягодицах холод льда Плутона.

— …Лвов? Что с тобой? Задыхаясь, она выдавила:

— Все путем.

— Ты кричала.

— Неужели? Извини. Я упала.

— Упала? Как?

— Здесь была дырка во льду. — Она массировала левую лодыжку; кажется, нога не сломана. — Прикрытая дырка.

— Покажи.

Лвов неловко поднялась, с опаской шагнула к провалу и приподняла информационную панель. Дыра оказалась всего несколько дюймов глубиной.

— Думаю, на ней лежала своего рода крышка.

— Поднеси панель ближе.

Луч света, направленный Гоб, заиграл на стенках ямки.

А Лвов между тем отыскала осколок крышки — ледяной, но под поверхностью проглядывала особая структура: вмурованные в кристалл нити, связывающие лед.

— Лвов, — охнула Гоб, — взгляни-ка на это.

Лвов отвела пульт и нагнулась над дыркой. Стенки оказались совершенно гладкими, а на дне обнаружилась гроздь шаров размером с кулак. Лвов насчитала семь штук; при падении она раздавила все, кроме одного. Девушка подобрала целый и повертела его в руке. Шар был перламутро-во-серым, почти прозрачным. Внутри что-то находилось: что-то дисковидное, со сложной структурой.

Гоб задохнулась от возбуждения:

— Ты думаешь то же, что и я?

— Это яйцо, — ответила Лвов.

Потрясенная, она огляделась по сторонам — дыра, яйцо, узоры-снежинки — и внезапно разгадала значение картины, словно сам Плутон пролил свет на доселе неясное. «Снежинки» представляют собой жизнь, поняла она; они вырыли норы, отложили в них эти яйца, и теперь их тела, сотворенные из жидкого стекла, лежат, погруженные в сон или смерть, на древнем льду…

— Я спускаюсь, — решительно бросила Гоб. — Надо обсудить твою находку. Не говори ничего Внутренним; подожди, пока я не вернусь. Возможно, у нас большие неприятности, Лвов.

Лвов положила яйцо обратно в разоренное гнездо.

Она встретила Гоб у развороченной борозды на месте их посадки. Гоб лопатой, через загрузочную воронку для сырья, засыпала азотный и водный лед в модули жизнеобеспечения. Пилот подключила к модулям оба скафандра, свой и Лвов, подзаряжая их внутренние системы. Затем принялась извлекать из обломков флиттера GUT-привод. Его центральный цилиндр был компактен, не больше баскетбольного мяча, да и все остальные детали соответствующих размеров.

— Держу пари, я могла бы заставить его работать, — сказала Гоб. — Хотя он никуда нас не унесет.

Лвов присела на кусок покореженного корпуса и робко, сбиваясь, рассказала Гоб о паутине.

Пилот выпрямилась, уперев кулаки в бедра, и Лвов услы-шала, как в ниппеле ее шлема булькает всасываемый воздух.

— Пауки на Плутоне? Да ладно тебе!

— Это всего лишь аналогия! — вспыхнула Лвов. — Я не биолог, я всего лишь специалист по атмосфере. — Она похлопала по своей панели. — Это не паутина. Очевидно. Но если данная субстанция имеет нечто общее с настоящей паучьей шелковинкой, тут нет ничего невозможного. — Она принялась читать с экрана: — «Разрушающее напряжение для сети паука вдвое выше, чем для стали, но паутина в тридцать раз эластичнее. Она является своего рода жидким кристаллом. Коммерческое использование…» Ты знала, что ее используют? — Девушка провела пальцем по ткани скафандра. — Возможно, сейчас на нас именно паутина.

— А что насчет дыры с крышкой?

— В Америке водятся пауки-каменщики. На Земле. Помнится, когда я была девочкой… Пауки роют норы, выстилают их паутиной и навешивают крышку.

— А зачем норы на Плутоне?

— Не знаю. Вероятно, так яйца переживают зиму. Может быть, эти существа, «снежинки», активны лишь в период перигелия, когда атмосфера расширяется и обогащается. — Она ненадолго задумалась. — Да, все складывается. Вот почему люди Пула ничего не заметили. Команда строителей спускалась сюда в конце афелия. Год на Плутоне такой длинный, что мы сейчас лишь на полпути к следующему перигелию…

— Так как же они живут? — фыркнула Гоб. — Что едят?

— Здесь должно быть больше экосистем, не один вид, — признала Лвов. — Снежинкам-паукам необходим водный лед. Но на поверхности его мало. Возможно, существует какой-то биоцикл — растения или животные, роющие ходы под землей, которые выносят ледяное «стекло» из недр Плутона.

— Это бессмысленно. Слой азотного льда над водяным очень толст.

— Тогда откуда снежинки берут это стекло?

— Меня не спрашивай, — пожала плечами Гоб. — Это твоя дурацкая гипотеза. А паутина? Кстати, а была ли она на самом деле?

Лвов осеклась.

— Не знаю, — вздохнула она. «Хотя Плутон-Харон — единственное место в системе, где можно протянуть паутину между мирами».

Гоб вертела в руках деталь от двигателя.

— Ты кому-нибудь сообщила об этом? В смысле — кому-нибудь из Внутренней системы?

— Нет. Ты же сказала, что хочешь все обсудить.

— Верно. — Гоб прикрыла глаза; блики, пляшущие на передней пластине шлема, скрывали ее лицо. — Слушай. Вот что мы скажем. Мы ничего тут не видели. Ничего, что нельзя было бы объяснить эффектом кристаллизации.

Лвов опешила:

— Что ты такое говоришь?! А как же яйца? Зачем лгать? Кроме того, у нас есть панели… и записи на них.

— Информационные панели можно потерять, или уничтожить, или подправить их содержание.

Лвов не видела лица Гоб и очень жалела об этом.

— Зачем нам делать это?

— Подумай сама. Чуть только Земля обо всем этом услышит, твои снежинки-пауки будут защищены. Так?

— Ну конечно. И что тут плохого?

— Это плохо для нас, Лвов. Ты видела, что учинили люди Пула на Хароне. Если эта система обитаема, быстроходным GUT-кораблям не позволят приходить сюда. Запретят заправляться тут. Ведь это будет означать ущерб для естественных форм жизни.

Лвов пожала плечами:

— Подождем корабля помедленнее. Лайнеру, например, не потребуется забирать отсюда добавочную реактивную массу.

Гоб рассмеялась:

— Ты не слишком осведомлена об экономике GUT-транспорта, не так ли? Сейчас, когда всю систему пересекают червоточины Пула, сколько, как ты думаешь, лайнеров еще на ходу? Я вот уже проверила. Два. Два лайнера, способных на полет к Плутону и обратно. Один в сухом доке, второй направляется к Сатурну…

— Что на противоположной стороне системы.

— Точно. Ни один из этих кораблей не доберется до нас, скажем, еще год.

«А у нас запасов на месяц». Паника зашевелилась в животе Лвов.

— Еще не дошло? — сурово сказала Гоб. — Нами пожертвуют, если существует вероятность того, что наше спасение повредит здешней экологии.

— Нет. Не может быть.

— Известны прецеденты.

Гоб была права, и Лвов это понимала. Прецеденты действительно были: новые формы жизни обнаруживались в различных уголках системы, от Меркурия до отдаленных объектов пояса Койпера. В каждом случае территорию ограждали, сохраняя местные условия, чуть только где-то «там» распознавали жизнь или хотя бы внешнее подобие жизни.

— Пангенетическое многообразие, — сказала Гоб. — Глобальная охрана окружающей среды. Вот ключ ко всему; государственная политика и общественное мнение защищают все расы, всех жителей Солнечной системы ради неопределенного будущего. Жизни двух людей ничего не значат в сравнении с этим.

— Так что ты предлагаешь?

— Не сообщать Внутренним о снежинках.