14.

И вот в его руке блеснула сталь. Явил ли он отчаянье? Едва ль; Лишь холодность, что даже храбрецу, Коль он людей жалеет, не к лицу. Пажа он ищет взглядом; как всегда, Тот здесь, и в нём боязни — ни следа; И всё же бледность саваном легла На лик его: луна ль виной была, Иль цвет зловещий позволял прочесть Не страх, но правду сердца, всю как есть? И это видит вождь; накрыл рукой Он руку юноши — и в миг такой В ней нету дрожи; паж молчит сейчас, Лишь молвит взор: «Разлука минет нас! Друзья изменят, рать падёт в борьбе — Прощай скажу я жизни, не тебе!» …Клич Лары на врагов швырнул отряд, И надвое расколот первый ряд, Ударом шпор направлен каждый конь, С клинков скрещённых сыплется огонь; Не мужеством — числом превзойдены, Они самим отчаяньем сильны; Струится в воду кровь; рассвет далёк, Не от лучей багряным стал поток!

15.

Где ломит враг, где свой бы дрогнуть мог, Там голос Лары, там его клинок — Поддержка и защита; в прочих он Вселил надежду — сам её лишён. Спасенья в бегстве нет; шагнувший вспять В сраженье устремлятся опять, Завидев, как во вражеских рядах Их вождь меж самых стойких сеет страх; То с войском, то один он рушит строй Противника, иль сплачивает свой, Он не щадит себя; вот, мнится, враг Готов бежать, и Лара подал знак, Взметнув свой меч — но что же вдруг поник? Стрелой он был пронзён в тот самый миг, Тем роковым движеньем грудь открыв! Смерть укротила гордых сил порыв; Победная в устах застыла речь, Воздетый было, опустился меч, Ещё зажат повисшею рукой, Но выпали поводья из другой; Схватил их Калед. Лара, оглушён, Сознанье потерял; не видел он, Как паж повёл его коня тотчас Из пекла боя, где за разом раз Отряд их устремлялся на прорыв; Разили — о сражённом позабыв!

16.

Луч восходивший трогал по пути Убитых и готовых отойти, Разбитый панцирь, сорванный шелом; Вот мёртвый конь в крови, с пустым седлом, Вот дёрнулась в последний раз рука Распластанного рядом ездока; Лежат иные возле самых вод, И влага дразнит пересохший рот, И губы страшной жаждою горят, Терзающий пред смертью всех солдат. Воды, воды! хоть каплю бы глотнуть Пред тем, как непробудным сном уснуть! Отчаянным усилием влеком, По дёрну обагренному, ползком, Ценой остатка жизни, — наконец Добрался до реки иной боец; Почуял свежесть волн, почти испил, Зачем же медлит? Жажду он забыл, Не утолив её; она была Последней мукой — и навек прошла!

17.

Под липой, в стороне от битвы той, Которой он один и был виной, — Простёртый воин. Лара обречён; С потерей крови жизнь теряет он. Лишь верный Калед остаётся с ним, И шарфом пробует унять своим Багряный ключ; но судорога вновь, И снова, всё черней, струится кровь; Слабей дыханье — и струя скудней, Да только жизнь равно уходит с ней. Нет сил для слов — и жестом говоря, Что помощь только множит муки зря, Участливую руку Лара сжал; Улыбкой грустной вождь пажу воздал, И мир исчез для Каледа в тот миг; Остались влажный лоб и бледный лик, И очи угасавшие: они Светили на земле ему одни.

18.

Враги победой не упьются всласть, Пока не сдастся Лара им во власть; Но вот он обнаружен — что с того? Презрением их встретил взор его; Оно с судьбой мирит его сполна: Живущих злоба мёртвым не страшна! Пред Ото — недруг, некогда в бою Проливший кровь его, теперь — свою; А он едва на Ото бросил взгляд, Как будто помнил-то его навряд; Позвал пажа… и больше ничего Не поняли слыхавшие его. Чужая речь звучала! Странно с ней Сплелась для Лары память прошлых дней, — О чём же? Изо всех, кто здесь внимал, Один лишь Калед это понимал; Он отвечал, а зрителям уста Сковала изумленья немота; Для тех двоих, казалось, пред концом Исчезло настоящее в былом; И не проникнуть окружившим их Во мрак судьбы, единой на двоих.

19.

Лишь голоса их выдают сейчас, Как много значит каждая из фраз; Но ты, внимая этим голосам, Подумал бы, что паж отходит сам; В тоске он выговаривал едва Устами побелевшими слова; И как спокойна Лары речь была, Пока в ней смерть хрипеть не начала! Немного наблюдатель бы постиг, Взглянув на этот отрешённый лик; Но на пажа, кончаясь, глянул он, И нежностью был взор его смягчён; И на восток тогда рука его, Поднявшись, указала, — отчего? Явился ли ему зари приход, Свет, облака пронзающий с высот, Иль то, что видел он в стране другой, Куда теперь указывал рукой, Была ли то случайность — паж не знал; Он сердцем это утро проклинал, И, видеть не желая ясный день, Смотрел на лик, где воцарялась тень. Но Лара был в сознанье — на беду! К дарящему спасение кресту, Что был ему поспешно поднесён, Не пожелал и прикоснуться он; Лишь усмехнулся — сохрани нас Бог! — Как будто скрыть презрения не мог. А паж молчал; от Лары он сейчас Не отводил в отчаянии глаз; Но руку, дар поднёсшую святой, Отбросил с нескрываемой враждой, Покой вождя желая сохранить, И знать не знал, что Лара мог бы жить, Но жизнью вечной, — а её врата Лишь тем открыты, кто признал Христа.

20.

А Лара задыхался всё сильней, И паутина чёрная теней Глаза всё больше застила — и вдруг В объятьях верных, хоть и слабых рук, Он вытянулся, страшно задрожал, И к сердцу руку Каледа прижал. Оно не бьётся — бесполезно ждать! Не верит паж, не хочет он прервать Пожатья леденящего — но нет, Не ощутит он трепета в ответ. «Оно стучит!» — безумные мечты! Лишь то, что было Ларой, видишь ты.

21.

Паж так смотрел, как будто прах немой С надменной не был разлучён душой. Когда же отдал он чужим рукам Умершего, потом был поднят сам, И в пыль земную, на его глазах, Упала прахом, отходящим в прах, Та голова, что на груди бы он Покоил вечно, охраняя сон, — Кудрей не рвал он, шагу не ступил, Стоял, смотрел, пока хватало сил, Но вот не вынес, рухнул, — недвижим, Как тот, который был им так любим. Кого любил… Да нет, груди мужской Дышать любовью не дано такой! Минута эта пыткою была, Что с правды до конца покров сняла. Ему спешат помочь и грудь открыть, И тайна перестала тайной быть; Вернувшись к жизни, паж не прячет глаз. И что до чести женской ей сейчас!

22.

Вдали от спящих предков Лара лёг; Глубок его затвор — и сон глубок, Хотя молитвой холм не освящён И в мрамор не одет. Оплакан он Единственной, кто всё ещё скорбит, Когда народом павший вождь забыт. Впустую ей вопросы задают, Угрозы в ход пошли — напрасный труд; Не вызнать, как она за тем пошла, В ком так немного видели тепла. За что могла любить его она? Да разве страсть от воли рождена! Он мог быть нежным: не глазам глупца Прочесть, как бьются сильные сердца, Когда полюбят; ведь суровый дух Едва ли станет изливаться вслух. Необычайно каждое звено В цепи, её приковывавшей — но Ей нестерпима б исповедь была, Другим же на уста печать легла.

23.

Он был зарыт — и кроме раны той, Что принесла душе его покой, Сплошные шрамы видели на нём. Добытые давно, в краю ином, Они одно гласили: спору нет, Стране борьбы он отдал свой расцвет; Там кровь лилась; но тайною для всех Его геройство будет… или грех? А Эццелину, кто ответ бы дал, В ту роковую ночь конец настал.

24.

В ту ночь крестьянин (вот его рассказ) Рубежной шёл долиною. Как раз На небе серпик Цинтии исчез, Зарёй поборот. Раб в господский лес Пришел набрать дровец, чтоб их продать — Не то пришлось бы детям голодать. Река, что земли Ото отсекла От графства Лары, перед ним текла; Вдруг — топот конский. То к реке спешил Из чащи всадник. Переброшен был Плащом накрытый груз через седло; Лицо ездок сокрыл, склонив чело; Нежданный вид, что страшен в час ночной! Не преступленье ли всему виной? И стал крестьянин, прячась, наблюдать, Как незнакомец спрыгнул, сдёрнул кладь, Как на берег втащил её с трудом И сбросил в воду; долго ждал потом, Смотрел — отворотился — прочь шагнул, Но бросил взор назад, и вдруг свернул Вослед теченью, точно взгляду мог Поведать слишком многое поток. Тут он нагнулся к скопищу камней, Оставленных разливом вешних дней, И те, что покрупнее, стал хватать, И в воду их, прицелившись, метать. Вперёд прокрался раб; незримый сам, Теперь он видел всё: его глазам Предстала грудь под пеленой воды, На платье точно вспыхнул луч звезды; Но, лишь крестьянин, пристальней взглянул, Ударил камень в труп, и тот нырнул, А выплыв, был почти неразличим В багровой мути, взвившейся за ним. Но вот он канул; взвихрилась вода, Разгладилась — и всадник лишь тогда Вскочил в седло; и вмиг ударом шпор Погнал он прочь коня во весь опор. Он в маске был; а что до мертвеца, То взгляд раба бежал его лица; Но на груди носимая звезда Была приметой рыцаря всегда; На платье Эццелина этот знак Видали в ночь, что завершилась так. Прими его Господь, коль он убит! А труп неузнанный был в море смыт. Поверь из Милосердья одного, Что всё ж не Лара умертвил его.

25.

И Лара — Калед — Эццелин — ушли, Надгробий им равно не возвели! Где вождь скончался, там и паж угас, За нею зря являлись много раз; Сломило горе гордый прежде дух, Был тихим плач — а чаще взор был сух; Но верила она, что Лара здесь, И все попытки прочь её увесть Одно лишь бешенство будили в ней: Тигрица, потерявшая детей! Коль все ушли — томиться здесь вольна, К виденьям обращается она. Печаль не устаёт их рисовать И в жалобах с мольбою к ним взывать. Она сидит под липой, где легло В колени ей холодное чело; И память возвращает ей назад Последнее пожатье — слово — взгляд. И срезанный когда-то чёрный жгут Своих кудрей — прикладывает тут К земле она, как будто вновь и вновь Бесплотному унять пытаясь кровь. То речь за них двоих ведёт одна, То вскакивает в ужасе она И вся дрожит: почудился ей вдруг Его гонитель, некий злобный дух. Она зовёт вождя скорей бежать — И наземь опускается опять; Закроет лик истаявшей рукой, Иль чертит знаки на земле порой… Близ Лары, наконец, она легла — Явила верность, тайну унесла. Перевод Марины Золотаревской.