— Уходи к шимпанзе!

Поднялся хохот. Шутка была злая. Шимп зарычал, замахнулся копьем, швырнул на землю. Они отворачивались, уходили — вдоль кромки оврага, в глубь страны охотников. Он посмотрел им в спины. Двинулся было следом, но, словно угадав это движение, все разом остановились и повернулись — вместо лиц Шимп видел одни только пятна и не понял, кто звонко крикнул:

— Иди победи Главного Шимпа!

Вновь он услышал смех и даже издалека разглядел мальчишку, который, гримасничая, изображал походку Вожака, медленную и неуклюжую. Вскоре Шимп видел уже только темные лохматые головы, потом и они исчезли.

Все это время Шимп стоял неподвижно — рот открылся, глаза то и дело мигали. Охотники уже почти скрылись из виду, когда он наконец шелохнулся. Он поднял копье, вонзил в землю, выдернул. Пробежал, потом проковылял несколько шагов. Медленно опустился на колени, ощупал не глядя лодыжку. Он все смотрел туда, куда ушли охотники. Оперся руками о землю, наклонился. Лбом коснулся земли. Заплакал. Завыл. Выл и раскачивался из стороны в сторону в смятой траве, а когда выплакался, лег, раскинув ноги, уткнувшись лицом в смятые стебли.

Его подняли тени и крики птиц. Птицы возвращались к гнездам, рассказывая друг другу о делах минувшего дня. Зов их был настойчив и ясен. Шимп рывком поднялся на колени, посмотрел на красный разлив заката. Одним движением поднялся на ноги, повернулся так резко, будто за спиной стоял леопард, вновь повернулся и заковылял прочь. Было тепло, но по телу бежали мурашки. Шимп, оскалившись, стиснул зубы, разжал, и зубы выбили дробь. Он побежал вслед охотникам, остановился, побежал, забегал кругами. Снова остановился, обхватил руками плечи. По лицу потекли слезы, но Шимп не издал ни звука. Что-то было не так и с ним, и со всем окружающим миром, все переменилось, но он не знал для этого слов, не умел принимать решения. Он не был стар, не был болен; но он остался один.

С другой стороны неба, над горами против заката, показалось белое плечо. Она поднималась далеко за равниной — как обычно, над Местом Женщин. Шимп знал, что сегодня она ждет ребенка, и не боялся. Она не звала, не грозила, а просто делала свое дело, разрешая мужчинам охотиться. Но Шимп настороженно вглядывался в залитую новым светом траву, где уже раздались голоса проснувшихся при ее появлении животных. Им она тоже разрешала охотиться. Неловко Шимп побежал в высокой траве. Не раздумывая — словно его гнал неведомый прежде инстинкт, — он направлялся туда, откуда лился молочный свет, туда, где земля поднималась вверх, овраг выходил к огромному озеру и где начинались скалы. По ноге постукивали камешки болы, а древко копья Шимп сжимал, словно руку друга. Небесная Женщина поднялась и свободно плыла по небу. Далеко на равнине вскрикнула пойманная зебра, нога подвернулась, Шимп захромал, но шага не сбавил. Небесная Женщина равнодушно лила на него свой свет. Шимп зашатался, остановился, опустился в траве на колени. Он весь взмок от пота, рот широко открылся. Шимп вслушивался в темноту, но услышал лишь стук собственного сердца. Он упал, прижавшись щекой к земле, взметнув дыханием легкое облачко пыли. Глядя прямо перед собой, Шимп увидел, как над горами — там, где только что скрылось солнце, — гасли последние красные пятна. Синева и зелень померкли. Гиены и дикие собаки вышли на охоту. Он слышал их, видел. Эти глаза были всюду — словно искры холодного огня. Он поднялся и вновь двинулся вперед. Не побежал — рванулся что было сил, потом остановился, прислушался и осмотрелся. Земля в этом месте резко спускалась вниз, к озеру, и, подойдя поближе, он услышал вдруг шорох, плеск, фырканье, а потом топот и гул копыт убегавшего стада. Он задрожал и сжал зубы.

Но хотя Шимп этого не понимал, он оказался здесь в безопасности. Он принес с собой то, чем был страшен весь род этих светло-коричневых существ, которые умели убивать издалека; и потому для тех, в чьем сознании никогда или почти никогда не рождалась мысль, одного его появления было достаточно, чтобы кинуться в бегство. Он был здесь в безопасности, но, не зная об этом, крадучись, бесшумно двинулся вперед и вверх, в тень огромных камней и деревьев, и еще дальше — в тень высокой скалы. Скала уходила ввысь — крутая, но все-таки не отвесная, — и Шимп наконец поднялся к расселине, где при виде его птицы с пронзительным криком хлопали крыльями или же, понимая свою беспомощность перед пришельцем, срывались с гнезд и, тяжело поднявшись, исчезали в молочном свете.

III

В поселке, как и на равнине, никто не спал. Не только потому, что выспавшиеся днем дети сейчас шумели, играя в лучах заходящего солнца, — они шумели так каждый вечер. Но потому, что Пальма и все здесь знали, как будет выглядеть Небесная Женщина, когда поднимется над горами. В поселке она появлялась позже, чем у Леопардов, — из-за горы, тень которой накрыла источники. В синем сумеречном свете женщины в ожидании прогуливались по берегу. Ходили, собравшись по нескольку человек, но разговоров было почти не слышно. Только время от времени в сумерках раздавались взрывы смеха. Женщина в шалаше теперь ухала чаще и исступленней.

Пальма опять поднялась к верхнему котлу, где кипела вода и стоял пар. Она смотрела вверх, на гору, край которой четким темным контуром вырисовывался в густой синеве вечернего неба. Снизу, от реки, где по двое, по трое, обняв друг друга за талию или за плечи, или же просто рядом, сбившись тесными группками, стояли женщины, доносились смех и хихиканье, но Пальма не обращала на них внимания. Перед шалашом роженицы ярко горел костер — Пальма не замечала ни криков, ни пламени. Она стояла возле кипящего котла, отступив на расстояние меньше своего роста. Кулаки были сжаты, исполненный ожидания взгляд устремлен к темному контуру.

Дети на берегу подняли крик. Они так устали, что уже не замечали усталости. Они дрались и плакали. Пальма услышала голоса взрослых, которые пытались их утихомирить. Хныкал младенец, рыдал какой-то балбес-мальчишка. Смех оборвался, теперь от реки доносились лишь строгие слова женщин. Пальма слышала, как они успокоили, собрали детей, отвели к скалам. Дети, вконец изнемогшие после нечаянной ссоры, быстро затихли. Вскоре из всех человеческих голосов в ночи продолжал звучать только голос роженицы. В хижинах, в шалашах, под навесами детям настрого запретили выходить до рассвета, потому что, когда наступает ночь ночей, кругом бродят сны. Пальма, сгорая от нетерпения, смотрела на гору; она тяжело дышала, рот раскрылся.

В небе что-то переменилось. Над темной линией, в том самом месте, куда и смотрела Пальма, синева осветилась. Пальма смотрела до тех пор, пока взгляд не затуманился, тогда она качнулась назад и смигнула слезы. Половина равнины и гор были залиты молочным светом, который все ближе и ближе подступал к реке и к поселку. На берегу вновь показались женщины. Пальма смотрела, как пополз по воде свет — быстро; так же шли девушки с сетью, — как проснулась река и зажглись, побежали по ней пятна и кольца. Свет коснулся ближнего берега. Листья деревьев вокруг Места Женщин стали похожи на бледные, в матовых брызгах раковины. Под деревьями молча стояли женщины и ждали, когда побегут от их ног тени. Пальма отвернулась, подняла взгляд. Над кромкой горы появилось крошечное белое пятнышко, белый изгиб плеча. Она высоко подняла руки и крикнула — раз и другой. Белизна пролилась вниз, раковины на смуглой шее засверкали, глаза засияли как лед. Женщины под горой ждали, бледный свет освещал их лица. Небесная Женщина поднялась и поплыла свободно.

Пальма опустила руки. Лунный свет падал в бурливший котел, танцевал, ломался, сливался в пятна, снова ломался, словно вода здесь была не горячей, чем в реке. Женщины засмеялись и заговорили. Пальма услышала пронзительный, почти истерический смех, тихий вскрик, взвизг, смешки. «Они думают, все в порядке, — сказала она себе. — Что ж, пусть облизываются…»

И тотчас же вернулось ощущение неизбежного. Яснее, чем пятна, танцующие на воде, увидела она раковину с темным неотвратимым напитком. Ощутила запах, от которого перехватило дыхание. Он был нигде и везде, он был рядом, и в нем крылась тьма. Пальма закрыла глаза и рот, стиснула кулаки. Ее затрясло. Снова заухала роженица.

Уняв дрожь, Пальма открыла глаза; темная скорлупа исчезла вместе со своим запахом. Пальма подняла глаза вверх, к Небесной Женщине, и вновь ее коснулось мрачное предчувствие, подобное холодному ветру. И как всегда, когда касался ее этот ветер, она облизнула губы и заговорила, обращаясь к себе самой:

— Небесная Женщина — это просто Небесная Женщина. И все. По-другому думают только одни молодые… И мужчины…

И она отвернулась к поселку. Свет добрался до Жилища Леопардов, заиграл на леопардовых черепах. Он высветил только первый ряд, но Пальма знала, что в глубине есть еще три, неполных, где лежат трофеи постарше — пожелтевшие, развалившиеся оскалы. И тот час — словно холодный ветер, коснувшийся кожи, сделал что-то с глазами — она увидела это место таким как есть, и ни презрение, ни страх, ни насмешка больше не заслоняли истины. Здесь был тоже котел, такой же, как все, только пустой. Когда-то котел рос и рос, как растут котлы, вода опускалась все ниже, слой за слоем открывая бело-желтые каменистые стенки; а потом, по веленью земли, вода — может быть, потому что остыла, — прорыла себе выход — там, где теперь висела в узком проходе леопардовая шкура. Но тогда был еще не конец, потому что внутри, в глубине, в дальнем конце Жилища, появился и начал расти новый котел, но позже рост все равно остановился, и вода ушла вверх, перелившись в источники. Видение было настолько ясное и отчетливое, словно Пальма, проснувшись, увидела перед глазами соломины изголовья.

Женщина в шалаше громко заухала. Усилием воли Пальма вернула себе изящество и улыбку. Слегка раскачиваясь, двинулась она от кипящего ключа вниз. С раскинутыми для равновесия руками, с разлетавшимися на ходу прядями длинных волос, она спустилась на берег. К ней подбежали женщины:

— Пальма! Пальма! Когда же мы начнем?

Грациозно прошла она к Месту Женщин, на ходу улыбнувшись всем поочередно:

— Тогда, когда будет имя.

Девушки заговорили наперебой, но она оставила их взволнованную речь без ответа. Старшие не произнесли ни слова, но внимательно следили глазами, как Пальма направилась к деревьям и скрылась в тени. Пальма подошла к пологу, сделанному из кожи и вышитому раковинами, к пологу, от одного вида которого любой мужчина в страхе попятился бы назад. Она приподняла полог и прошла вглубь. Здесь, под густыми кронами, было темно, но с одной стороны открывался берег, и оттуда тихо лился отраженный от воды свет. На берегу, на фоне серебристой реки, четко вырисовывались силуэты двух женщин, склонившихся над каким-то сооружением. Оттуда шел неприятный запах. Сооружение было треножником из крепких веток, на котором висела наполненная темной жидкостью шкура. Женщины помешивали в ней палками и тихо напевали. Увидев Пальму, они отступили на шаг в сторону. Пальма подошла, наклонилась, понюхала, от запаха запершило в горле, и она вновь задрожала. Варильщица подала палку:

— Готово.

Сдавленно Пальма пробормотала:

— Подождем еще.

Пчела подняла на нее глаза:

— Вот как? И когда же начнем?

Сдавленно, чувствуя, как заколотилось сердце и подступила тьма, Пальма сказала:

— Когда будет имя.

Женщины переглянулись, но промолчали. «Может быть, нужно остановиться? — пронеслось у нее в голове. — Может быть, зацепиться за что-то? Может быть… Хотела бы я, чтобы это было не так… Но я должна! Да, я должна!»

Она помешала варево палкой, раздвинула пену и пузыри и жадно вгляделась в темную жидкость, так похожую на темноту, в которой висела скорлупа. Пчела икнула и хихикнула. Пальма подняла на нее глаза.

— Попробуй на вкус, Пальма. Ты должна попробовать!

Варильщцица наклонилась, зачерпнула половинкой кокосовой скорлупы зловонного варева и протянула Пальме:

— Попробуй.

«В конце концов, — подумала Пальма, — я обязана это сделать. Это мой долг. Нет ничего проще. Даже если я не услышу имени, все равно я должна попробовать, чтобы узнать…»

Изящно она поднесла к губам скорлупу, отпила небольшой глоток. Вновь неотвратимое было с ней, было ясно, и даже было благосклонно.

— Хорошее питье.

Обе женщины рассмеялись. Обе держали по половинке кокосовой скорлупы.

— Да, хорошее. Очень хорошее.

Она запрокинула голову и выпила все до дна. Она почувствовала тепло и спокойную радость. Она услышала громкий крик, долетевший из шалаша, и вдруг поняла, что, хотя Небесная Женщина всего только Небесная Женщина, это не имеет никакого значения, все равно имя будет, да, будет, а потом и полуночный праздник. Не успел крик затихнуть, как Пальма двинулась к пологу, уже зная, что это крик рождения и теперь все будет хорошо. Она быстро вышла из-под деревьев, и вновь взгляды женщин устремились к ней, но никто не произнес ни слова. Быстро направилась она к шалашу, заглянула, вошла. Женщина лежала, откинувшись назад, влажное лицо ее было бесстрастно, меняли его лишь блики огня. Рядом с одной стороны стояла помощница и вытирала ей лоб, с другой — стояла вторая и занималась ребенком и отгрызенным узловатым жгутом. Услышав, как вошла Дающая Имена, она повернулась, протянула новорожденную. Пальма взяла ее — девочку, — перевернула, подержала за ноги, осмотрела, прикинула. Опустилась на землю, села, положила девочку себе на колени. Девочка корчилась, издавая звуки, похожие на мяуканье. Помощница подала щепку. Пальма подержала ее над огнем и водила вспыхнувшим язычком пламени перед темными рассеянными глазами, пока не увидела, что ребенок пытается за ним следить. Тогда она бросила щепку в огонь и взяла девочку на руки. Грудь ее затрепетала и заболела. Пальма рассмеялась, прижалась лицом к пушистой головке. Маленькая рука отыскала мизинец, схватила покрепче. Пальма вновь засмеялась и повернулась к матери:

— У нее есть имя! Слышишь, Ветреница? У твоей дочери есть имя! Ее зовут Маленькая Пальма!

Она наклонилась, передала ребенка в протянутые руки матери. По влажным губам Ветреницы скользнула улыбка. Та, Кто Дает Женщинам Имена, качнулась, рывком поднялась и, отодвинув полог, вынырнула из шалаша. Снаружи толпились женщины. Они молча ждали.

— Маленькая Пальма! — воскликнула она, уже зная, что имя само выбирает себе ребенка. — Ее зовут Маленькая Пальма!

Вокруг послышались смех и пение. Одни заторопились к площадке на берегу, другие двинулись вверх к горячим котлам, третьи топтались вокруг матери и новорожденной.

Затаив дыхание, Пальма шла сквозь толпу назад, к Месту Женщин, туда, где варилась зловонная жидкость, в которой таились счастье и тьма. Грудь заболела, и она засмеялась. Она сказала:

— Я еще не так стара, я могу родить ребенка.

IV

В залитой лунным светом стране охотников животные тоже занимались делами. Правда, в лесу на холмах дел у них было мало, еще меньше — на голых скалах. Жизнь кипела в кронах деревьев, где шумно суетились птицы и обезьяны. Но в скалах все словно умерло — птицы либо вернулись в гнезда, либо взмыли в светившийся воздух и улетели вниз, к озеру, где смешались с пернатыми жителями равнины. Жизнь оставалась заметна только в одном месте — две искры вспыхивали там всякий раз, когда Шимп поворачивал голову. Шимп скорчился на карнизе, куда добраться могли только птицы, но птицам он был не нужен. Копье стояло рядом, возле правой руки; костяную флейту он положил на камень, словно теперь она значила для него не больше обыкновенной палки. То и дело Шимп поворачивал голову и, поглаживая лодыжку, вглядывался в темноту. Он так еще и не понял, что должен что-то решить. Он только чувствовал гнев и горечь. Инстинктивно он попытался было найти утешение в еде. Скорчившись, сгрыз он сушеную рыбу, приготовленную на дорогу женщинами. Разумеется, это была не еда, а просто средство унять голод, которое хранилось на крайний случай. Съевший ее охотник признавал тем самым собственное бессилие и уже не считался мужчиной. Так что и Шимп не насытился, а лишь почувствовал новое унижение. Вкус рыбы ему не понравился, Шимп быстро забыл о нем и снова не понимал, что делать. Мысль об охотниках одновременно притягивала и отталкивала. Он закричал.

«Люди-Рыбы! Вы еще попадетесь девушкам в сети!» — подумал он, насмехаясь над теми, кто был сейчас на равнине, потому что гнев переносить много легче, чем унижение. Девушки вырастят огненный цветок, по-мужски думал Шимп, и украсят его ожерельем, сделанным из охотников. Он представил себе эту картину с неожиданной ясностью и с новой силой ощутил свое горе. Он раскачивался из стороны в сторону и стонал, будто горе причиняло ему физическую боль. Но подумать о чем другом Шимп не мог: мысль, единожды обратившись к чему-то, не умела отвлечься. Шимп видел разведенный костер и разодранную, изжаренную тушу, слышал смех и пение. Видел, как Яростный Лев забил в свой барабан, как Сутулый Орел ударил по струнам трехструнного своего лука. Видел среди них счастливого Шимпа, который дудел в костяную флейту. И это смешение — Шимп там и в то же время здесь, счастливый там и несчастный здесь, — превратило боль в невыносимое страдание, от которого он завыл так, что сидевшая неподалеку в гнезде птица вскрикнула и захлопала крыльями. Он видел, как поют охотники, слышал их песню: «Мы выйдем на охоту, мы выйдем на охоту!»

Шимп, который был здесь, повернул голову влево и оглядел даль равнины, лес и склоны холма в поисках искры огня или струйки дыма. Ощупью нашел флейту, поднес к губам и снова положил на место. Весь мир вместе с Небесной Женщиной поплыл в навернувшейся на глаза влаге. Он услышал, как Старейший из Старейших запел своим глубоким, полным радости голосом под звуки флейты. И все дружно захлопали, запели, закричали победную песню о Небесной Женщине:

Не прямая и не злая, Ты не станешь лежать и стонать, Белозада и белочрева, небесная мать, Покинь нас опять!

И потом снова:

Мы выйдем на охоту, мы выйдем на охоту! Ра! Ра! Ра!

А потом, сытые, они возвращались в объятия сна и друг друга. Светляк, который совсем недавно еще был мальчишкой, Спелое Яблоко, Прекрасная Птица, Могучий Слон, Который Упал Ничком У Ног Антилопы, и спокойный, властный Старейший из Старейших, и еще двое других Старейших, которых всегда видели только вместе…

Шимп, который был здесь, застонал, и вновь по его лицу потекли слезы. Шимп, который был там, протянул руку к Стрекозе, и тот улыбнулся в ответ; но Яростный Лев оттянул славного мальчика за лодыжку. Прекрасная Птица неловко поднялся и заковылял походкой Главного Шимпа, и Старейший из Старейших расхохотался. Шимп стукнул себя по коленям кулаками. В голове словно грохнула грозовая туча — шквал ветра, вспышка огня. Он запел от разрывавшей его боли:

— Я — Леопард, Который Бьет Водяной Лапой!

Он был Леопард Леопардов, огромный и гибкий. Он был из огня и лунного света. Он шел по лесу, подрагивая хвостом, оскалив клыки, и глаза его были подобны молниям. Он возник перед ними в темноте, и они заскулили от страха. Они попадали на колени, прося пощады, но увидели, что бесполезно, и побежали. А Стрекоза так и остался стоять на коленях — Стрекоза до того испугался, что не мог даже убежать. Он снова стал мальчиком, ласковым, скромным и боязливым. Леопард Леопардов схватил его, и тот закричал от страха. Леопард не стал гнаться за охотниками, которые тряслись, укрывшись среди деревьев, и унес мальчишку с собой в темноту…

Могучий Слон был самый могучий на свете. Его стадо было самое большое на всей равнине. Оно признало его вожаком. Он был Главный Слон. Он возвышался среди других — как мужчина среди мальчишек, как Старейший из Старейших среди женщин. Голова его была видна надо всеми. Уши его закрывали солнце, бивнями он выворачивал огромные деревья. Когда он трубил, ему отвечали горы, а все живое смолкало. Ноги его наводили ужас на любых тварей с клыками и с когтями. Даже Леопард Всех Леопардов, Леопард Водяная Лапа крадучись уходил прочь, едва заслышав грозную поступь. Могучий Слон решил идти и очистить мир. Он вышел из леса. Он отшвырнул огромные ветки, и глаза его засверкали огнем, когда он увидел, кто стоит на равнине. Это были охотники, маленькие людишки, убийцы — Могучий Слон сразу заметил возле костра отрубленные коровьи копыта. Он затрубил, и ему отозвались горы. Он вырывал деревья, прокладывая себе дорогу, раскалывал скалы. Старейший из Старейших влез на дерево и заверещал от страха, но он вырвал дерево с корнем и зашвырнул вместе со Старейшим за горы. Он раздавил Прекрасную Птицу и Яростного Льва! Стрекоза упал перед ним ничком, дрожа и плача от страха. Могучий Слон оставил его напоследок. Он раздавил дубовыми своими ногами Светляка и Бегущего Носорога. Наступил на последнего оставшегося перед ним охотника, человека с посиневшей лодыжкой и зажатой в руке флейтой! Кровь хлынула горлом…

Шимп, который был здесь, подпрыгнул и заверещал так, будто сел в колючки. А потом он падал, падал, падал, вниз, вниз, вниз, ударяясь о камни, срывая кожу. Он хватался за скалы и чувствовал, как выступает кровь. Ноги нашли наконец опору, и он остановился, прижавшись щекой к скале. Вокруг с криками носились птицы.

Постепенно птицы угомонились, наступила тишина, остались лишь камни и молочный свет. Он облизал разодранные пальцы, осмотрел окровавленные колени. Внизу, под ним, на ветках кустарника — куда он смахнул их случайным движением — лежали копье и флейта. Он спустился, сунул флейту за пояс, взял в левую руку копье. Подождал, оглядел равнину и лес. Небесная Женщина лежала на самой вершине небесного дерева. Он тотчас вспомнил, что где-то там, внизу, есть охотники, далекие и равнодушные. Понял, что он один, что он — Шимп, Который Остался Здесь. Нахлынувшие чувства распирали ему живот так, словно там завелся ребенок. Он не знал, как с ними справиться. Он услышал свой голос и застонал, завыл, обращаясь к горам и к Небесной Женщине, к лесам и равнине, словно он был не Леопард, а пес. Он забыл про опасность, по щекам полились слезы. Он выл и выл, а скала насмешливо выла в ответ. Он ударил себя по лицу кулаком, но не почувствовал боли. Даже птицы внимали его горю молча, не отозвавшись ни звуком, ни взмахом крыла. Птицы спокойно сидели в своих гнездах, слушая вой пса и подвыванье скалы.

Наконец он не смог даже выть. Он скулил, и голос его плыл по поверхности скорби, такой же глубокой, как прежде. Потом чувства вдруг прояснились, обрели смысл, словно что-то должно было вот-вот явиться на свет. Из них родилось знание, определенность. Неуклюже он побежал вдоль скал; и скулил на бегу:

— Ма! Ма!

V

Небесная Женщина уже наполовину спустилась со своего дерева, но была до того яркая, что все небо принадлежало ей, кроме одной точки, одной искры света высоко над горами, там, где вечером село солнце. Шимп бежал трусцой, медленно, продолжая время от времени скулить. Шимп перешел на трусцу, когда на ум стали приходить воспоминания, — сначала он вспомнил, как детей отправляли в хижины до утра, если Небесная Женщина выходила с большим животом, а матери и девочки постарше занимались тогда всю ночь какими-то непостижимыми делами. Потом вспомнил, что у него самого матери не было, она умерла — случайно, конечно, — такое часто случалось с этими странными и загадочными существами. Всю жизнь смерть матери значила для него немного, и только сейчас впервые он остро ощутил ее отсутствие, хотя не понимал, что же такого могла бы она сделать, чтобы унять его боль. Не было у него и своей женщины, что тоже случалось, правда нечасто. Но если когда-нибудь кто-то из охотников, кто жил один, и задумывался об этом, то думал только как о редкой удаче. Да, сорвавшись с места от горя, Шимп побежал именно к женщинам, но потом — когда притерпелся к боли, как притерпливаются к ране, — почувствовал то же, что чувствует человек, подбирающийся к берлоге. За Шимпом бежала тень, правая нога перестала подламываться на бегу. Это было странно, но объяснимо. Шимп бежал вдоль скальной гряды. Крутые, терявшиеся вдали склоны поднимались справа налево. И больная нога обрела здесь неожиданную опору. Это тоже гнало вперед, самым непостижимым образом заставляя стремиться туда, куда попадать ему уже и не очень хотелось.

Наконец он увидел повисшее над Горячими Ключами облако пара. Он замедлил бег, отчего хромота стала заметней. Он держал копье так, словно готов был защищаться от женщин. Он направился в сторону реки, к полоске, на которой днем играли дети. Все было тихо, все было спокойно. Он подошел совсем близко, так что услышал журчанье воды.

В шалаше захныкал ребенок, где-то закашлялся старик: кх, кх, кх. Шимп остановился, скорчился на белесой от света земле, кожа вновь покрылась мурашками. Он облизал губы, медленно огляделся, увидел деревья, окружавшие Место Женщин, отвернулся и встал. Сделал шаг-другой, будто собираясь вернуться в безопасную тьму равнины, потом остановился. Вдруг, неизвестно почему, вспомнил Назывательницу Женщин, и волосы у него стали дыбом.

В облаке пара над Горячими Ключами что-то происходило. Раньше Шимп не увидел ничего странного, но что-то было не так уже тогда, когда он бежал, — что-то было, а Шимп не заметил. Небесная Женщина роняла свой свет на ключи, на облако и сквозь облако, она роняла свой свет на все. Но облако освещалось снизу, как будто там самым непостижимым образом прямо на воде горел костер. Словно другой закат, он окрашивал его в тускло-розовый цвет — такой тусклый, что глаз улавливал новый оттенок, только когда костер вспыхивал. Потом — словно слух его вместе со зрением устремился к котлам — Шимп уловил слабый звук, высокий и многоголосый. Шимп не поверил своим ушам, ибо звук был так же немыслим, как и костер. Шимп отступил на шаг и поднял копье. Шимп двинулся вперед, ступая осторожно, как на охоте. Шимп сделал судорожный вдох и побежал в лес, к той самой тропе, вдоль которой тянулись котлы, и в первом покачивалась белая Небесная Женщина. Шимп беззвучно поднимался вверх, от котла к котлу, и в каждом танцевала белая Небесная Женщина. Он быстро шел вверх от котла к котлу, пока не добрался до открытой площадки перед Жилищем Леопардов; на лицо упал розовый отблеск, и Шимп вздрогнул.

Леопардовые шкуры, охранявшие Жилище Леопардов, лежали на земле. Тот самый звук, который Шимп посчитал немыслимым, все-таки оказался смехом. Шимп шагнул через порог, и волосы встали дыбом, будто он увидел там разъяренного носорога.

На полу, в центре котла, горел огонь, а вокруг лежали, сидели и полулежали женщины. Бросив взгляд — взгляд быстрый, как вспышка молнии, — Шимп заметил двух девушек — юных, почти девочек, — которые обеими руками держали у рта черепа Леопардов. Шум, крики, визг, смех, болтовня взметались в воздух веселее пламени. Прямо напротив входа, на месте черепов, опершись спиной на котел, сидела Та, Кто Дает Женщинам Имена, Назывательница Женщин, Та, Чье Сердце Хранит Имена. В правой руке она держала череп. Она держала его вверх ногами, через край выливалась какая-то жидкость. Она полулежала, облокотясь на руку. Она смеялась, и свет костра отражался в ее глазах, блестевших сквозь спутанные пряди волос. Она увидела Шимпа и рассмеялась громче. Она подняла череп и по-женски неловким движением бросила в Шимпа. Череп упал возле котла, не долетев до Шимпа расстояние больше роста мужчины. Шимп крикнул, в страхе и ярости:

— Нет!

Но к нему уже поворачивались лица — лица с отблесками костра, лица, залитые луной, лица со сверкающими глазами, утонувшие в спутанных прядях. Визг, смех, слова — все слилось в едином возгласе:

— Мужчина! Мужчина!

Они спотыкались друг о друга, падали, отвратительная жидкость лилась из опрокинувшихся черепов на землю, в огонь, и костер наконец зашипел и погас. Были лица и вопли, в Шимпа вцепились руки. Он замахнулся копьем, уронил, неловко шагнул назад и побежал. Он промчался мимо кипящего источника, обогнул, бросился дальше вниз. Но у следующего котла его снова встретили смех и белые лица — Шимп повернул назад. Врезался в тугую сплетенную плоть. Поднялся гвалт, со всех сторон его окружили тугие, будто ремни болы, руки. Женщины что-то визжали, обращаясь к нему и друг к другу. Ремень и кусок кожи, прикрывавший чресла, упали, словно сами собой. Его повалили на землю, где вновь была мягкая плоть. Нагие бедра вызвали страх и ненависть; но руки были умнее — руки были умные, ловкие и жестокие. Сквозь гвалт он услышал собственный голос, собственный крик боли, взлетавший все выше и выше:

— Оу-у-у-у-у!

Его голос поднимался все выше — над болью, оставшейся в низу живота, от которой сводило тело. Он лежал распростертый, под ним были мягкая плоть, влажность и страшные зубы. Часть его рвалась прочь, подальше от этого ужаса, этой тяжести вцепившихся рук; но другая — извивалась и дергалась, как животное с раненым позвоночником. Потом, с женской безымянностью вместе, они вошли в страшное место, где закричали вдвоем, и мелкие зубки тотчас вонзились в его ухо. Но как раз в таком месте и могли, должны были оказаться страшные мелкие зубки, и хотя тело, часть его, не желало вернуть волю, он все же заставил себя оторваться. На мгновение руки выпустили добычу, но тотчас поймали снова.

— А я! А я!

Вопли, смех, болтовня и безжалостная ловкость рук…

— Оу-у-у-у-у!

Ничего ему не оставалось, только ринуться вновь в средоточие тьмы и влаги. Он лежал — в ушах гудело — среди белых, распростертых на каменных скалах женщин, одолеваемых икотой и смехом. Он почувствован кровь на шее и на губах. Женский запах набился в ноздри, он был всюду — этим запахом пропахла кожа, пропахли усы и борода. Он попытался встать, но цепкие пальцы потянули вниз за руки и за ноги. К лицу медленно плыл, приближался белый леопардовый череп, и Шимп, почувствовав мерзкий запах, отвернулся. Череп прижался к его губам, и Шимп стиснул зубы, сжал рот. Сзади протянулась рука, зажала двумя пальцами обе ноздри, и, задохнувшись, он широко разинул рот, чтобы вздохнуть. В ушах зазвенело так, что он едва различал смех; в горло полилась отвратительная жидкость. Он захлебнулся, закашлялся, попытался вырваться — прочь от тугой плоти, но жидкость лилась и лилась, так что горло наконец сжалось и на грудь выплеснулась струя. Потом он откинулся назад, чувствуя цепкие прикосновения, поцелуи, укусы и ласки, слушая смех и бессмысленную болтовню. Ниоткуда протянулась рука и отерла ему лицо прядью волос.

Наступила тишина, звон в ушах умолк. Он икнул, как белая девушка, и открыл глаза. Кто-то приближался к нему по камням, сбоку мягко лила свой свет Небесная Женщина. Дающая Имена подошла, раскачиваясь из стороны в сторону, травяная юбка трепетала, раковины на груди тихо позванивали. Один раз она оступилась, но тотчас вновь двинулась вперед. Прядь волос, зацепившаяся за ракушки, закрыла половину лица. Она смеялась беззвучно, а глаза словно тянули мозг из его костей. Она подошла ближе, и державшие его женщины захихикали так, будто ждали теперь новой шутки. Она медленно опустилась на колени между его ступней. Беззвучно смеясь, подалась вперед, оперлась на левую руку, и длинные волосы коснулись его бедра.

Он закричал:

— Нет!

Хихиканье перешло в смех, руки держали крепко. Правая рука ее вылетела вперед, как змея.

— Оу-у-у-у-у!

И когда с этим криком он откинулся вновь назад, на руки и камни, что-то произошло. Но не между ног. От мерзкой жидкости в животе стало вдруг тепло. Она грела, она почти жгла. Пламя вырвалось и поднялось к голове. Возник еще один леопардовый череп, прижался к губам, еще одна рука зажала нос. Он пил глоток за глотком, пока его снова не вырвало. Вспыхнул огонь, и в голове разгорелось пламя. Неожиданно он подумал, что никогда раньше не замечал, как прекрасна Дающая Имена, какой изысканный и волнующий запах исходит от нее, какое белое и молодое у нее тело, какие умные и зовущие у нее руки! Женщины отпустили его, смеясь, он услышал, как смеется сам, а пламя бьется внутри в голове, спускается вниз, согревая, и разрастается между ног. Она тоже отпустила его, и, смеясь, он схватил ее за руку, чтобы вернуть на место. Но она лишь мягко оттолкнула его и поманила пальцем. Появился еще один череп, Шимп мотнул головой, но она не приняла отказа. Нежное лицо с огромными глазами приблизилось к нему, в горле мягко заклокотал смех, и голосом глубже, чем у других, она сказала:

— Выпей, малыш Леопард!

Слова были так похожи на шутку, голос звучал так мягко, что ему ничего не оставалось, только выполнить просьбу. Он пил и пил, захлебываясь и кашляя. Потом они смеялись вместе, потом она взяла его за руку и повела за собой. Он шел рядом с ней, внутри жгло, и весь мир вокруг ходил ходуном. Даже сообразив, куда она привела, он не почувствовал страха. Словно между ним и страхом, который всегда вызывал один вид Места Женщин, пролег овраг. Пошатнувшись, она прислонилась к нему, и он обнял ее за талию, словно это было самым обычным делом. Они засмеялись вместе, и он решил, что она смеется оттого, что оступилась. Они подошли к кожаному пологу, который был вышит ужасными раковинами, и он закричал и ударил по ним кулаком. Она подняла полог, и он шагнул внутрь. Она встала у него за спиной, повернула к себе. Приблизилась, и смех ее стал похож на журчанье источника. Он не видел ничего, кроме мерцания воды и Той, Кто Дает Имена Женщинам, а она была так прекрасна и молода, и контур ее так красиво вырисовывался на сверкающем фоне. Она поцеловала его, и он почувствовал ее губы, язык. Она прикоснулась грудью к пятну крови, высохшему на груди. Губы его потянулись навстречу, но она ускользнула, и он ее не нашел. Он оглянулся, но вокруг не было никого и ничего, кроме странного сооружения на берегу у самой воды — оттуда шел тот самый отвратительный — правда, уже не такой сильный — запах. Потом он увидел, как рядом с треножником появилась ее темная фигура. Она запустила обе руки внутрь, что-то подняла, поднесла к лицу и выпила. Оторвалась, швырнула — опять по-женски — в реку. Она повернулась, и хотя лицо ее было в тени, он знал, что она смотрит прямо на него. Ее тело задвигалось, как у змеи, от ступней до головы, так что, даже не видя, он ощутил его нежность, влажность и теплоту. Он видел контур травяной юбки, которая легла вокруг ее ног. Она переступила через нее и растворилась в темноте. Он огляделся:

— Где ты?

Вновь зазвучал тихий смех, похожий на журчанье ручья. Вода бежит ровно, без бульканья, она льется, танцует сама с собой ночью и днем, несет поток чистоты и жизни всем цветам и травам.

— Я здесь.

Он опустился на колени. Услышал запах — запах женских волос и шеи. Теплые руки гладили спину, не было никаких зубов — только темная близость, в которой он затрепетал и утонул. Мысли ушли, ушла самая вероятность страха. Конец был похож на начало и медленно перелился в сон.

VI

Небесная Женщина опустилась вниз, унося свой свет, и рябь на реке осветилась теперь с другой стороны. В деревьях около Места Женщин какая-то птица принялась кричать на одной и той же ноте. Проснулись витютени и скалистые голуби. Заплескалась рыба. Солнечный свет подобрался к деревьям, коснулся кожаного полога, пролился внутрь и засверкал на отполированной поверхности грубой полки — обследовал все корешки, связки растений, сосуды из кокосовой скорлупы и коры. Свет коснулся земли, добрался до ступни, до больной лодыжки. Нашел вторую, согрел ногу, бедро. За кожаным пологом день вовсю занимался делами. Солнечный свет добрался до лица.

Шимп отвернулся от света. Он знал только то, что очнулся от темноты без снов, потом ощутил во всем теле легкую незнакомую боль, словно слишком долго пролежал на солнце. Он еще ничего не вспомнил, но это ощущение заставило открыть глаза. Едва проморгавшись, Шимп широко разинул и рот. Рядом с ним была явно женская спина, спутанные черные волосы. Он сел рывком, и под черепом тут же рванулась боль и замкнулась в кольцо. Шимп вскочил на ноги.

Дающая Имена застонала, что-то произнесла и перекатилась набок. Села, смахнула с лица спутанные волосы. Она была не молода и не красива. Лицо — в пыли, спутавшиеся волосы похожи на вереск. Она сощурилась, коснулась рукой лба, потерла виски. Снова открыла глаза и медленно огляделась. Глаза остановились на Шимпе, и он отодвинулся назад, прикрыв ладонями низ живота. Она посмотрела на треножник и замерла, словно увидела ядовитую змею. Она облизнула губы и пробормотала:

— Дело сделано!

Она посмотрела на Шимпа с такой ненавистью, что мурашки побежали по коже:

— Ты, голая обезьяна!