Он давно понял, что матушка не хочет растолковать впрямую. Наталкивает исподтишка, чтобы заодно проверить и себя – верно ли разложила партию.

Но последнего доворота ключа у князя что-то сегодня не выходило. Да и на кой оно ему сдалось, когда у него совсем другой ключ в голове – от одной турецкой крепости в устье Южного Буга?

– Мы как говорили, Гриша? – Екатерина зацепила щепоть песку из чернильного прибора и стала просеивать сквозь пальцы. – Александр Павлович будет у нас российским императором. – Екатерина поежилась. – Константин Павлович – греческим царем. А Павлуша? Внуки пристроены, а сын…

– А что Павлуша? – Потемкин подумал, что напрасно отказался от второй бутылки.

– А куда его? Как Иоанна Антоновича – в Шлиссельбургский равелин? Что из этого получается – известно…3

Стряхнув с пальцев остатки песка, царица поднялась.

– Что такое в России обиженный наследник престола? – сказала она. – Плевать мужики хотели на букву закона: по моей монаршей воле Павлушу обидели или не по моей. Русский мужик – это тебе не прусский пехотный полк.

– Матушка, да ты на что намекаешь?… – Потемкин присел на ручку кресла и интимно обнял поврежденную спинку. – А то ведь это у меня быстро.

– Дурак! – сказала Екатерина, останавливаясь. – Чтоб я такой грех на душу… Ты когда кого невзлюбишь, у тебя мозги, словно телега немазаная, все какие-то гадкие звуки производят…

– Да раньше-то мы же… – сбитый с толку, начал князь.

– А раньше у нас с тобой впереди было много времени, – перебила Екатерина. – Понимаешь, фельдмаршал? Не будет покоя, и все тут, – подытожила царица.

Она вновь мягко пошла по кабинету, с усилием потирая рукою горло.

– Не ты ли мне доносил, что иезуиты4 вокруг Павлуши сети плетут? – терпеливо приступила она с другой стороны.

– Дак и я же тебе про это самое.

– Что Кутайсов ему нашептывает: а не худо бы на крайний случай корону подыскать, пусть завалящую – да все лучше, чем в крепости томиться?

"Во дает баба!" – подумал Потемкин.

– Ничего себе завалящая корона! – сказал князь, чтобы что-нибудь сказать. – Великий магистр суверенного, как его… ордена больницы? Так-так-так. – Потемкин, подняв с пола деревянную маковку, пытался присобачить ее на место. – А народ?

– Гриша! Да что с тобой сегодня?

Потемкин вдруг снова вскочил, отшвырнув в сердцах деревянный шарик.

– Ты что, не понимаешь, что я к армии еду? – почти выкрикнул князь. – Где судьба России решается? А ты мне про какой-то хрен моржовый, прости Господи…

– Фельдмаршал – он и есть фельдмаршал, – тихо сказала Екатерина, глядя на князя. – И правильно. И с Богом.

Потемкин пошел пятнами, рубец на брови побагровел.

– С каким Богом? – со сдержанной яростью сказал он.

– Ты-то? С православным. А вот Павлуша – тот с католическим…

Потемкин с минуту тупо смотрел на императрицу и вдруг опустился обратно в кресло. Он все понял.

Князь провел рукою наискось по шраму, словно пытаясь восстановить стереоскопичность зрения. "Если Павел Петрович Романов сделается магистром ордена, хоть иезуитского, хоть Мальтийского, – он должен будет перейти в католичество. А за католика русские мужики никогда не пойдут бунтовать. Будь он хоть трижды раззаконный наследник престола…"

Случайные кусочки моментом сложились в простую, как удар шпагой, мозаику.

Екатерина мягко подошла, остановилась перед светлейшим и, сцепив руки внизу живота, кивнула головой.

До Потемкина долетел запах ее любимых "Пиров Шамахана" – душистых пачуль, привезенных по его приказу из каспийской орды.

– Я-то ведь своего окна в Европу еще не прорубила, – сказала она.

– И это будет уже не изгнание наследника, а почетная государственная миссия, – тихо добавил Потемкин, напомнив Екатерине лучшие годы, когда мысли их неслись взапуски, обгоняя и дополняя друг друга.

Потемкин расстегнул пуговицу на мундире. "А я-то со своим дурацким Очаковом! Матушка Очаков давно взяла, и крепость отстроила, и плывет дальше на всех парусах, – с горечью думал он. – С севера Европы – русские Кронштадт и Выборг, с юга – русские Греция и Мальта. Потом Менорка и Гибралтар. Европа в клещах Великой России…"

– Посла, значит, на Мальте не примут… – заговорил Потемкин, словно стараясь перебить давешнюю тупость запоздалой прозорливостью.

– А как к Гибралтару подберемся – пусть англичане в Индию через Северный океан ходят, – подхватила Екатерина. – Поостынут, с японцами подружатся. Это у них будет серьезный союзник…

Потемкин только тут заметил, что все еще держит смятый черновик царского письма.

Он расправил лист, поднес к лицу и еще раз пробежал.

– Посла нашего на Мальте принять не смогут – папы римского испугаются, – сказал князь. – Отказать побоятся – у нас теперь в Черном море флот. – он сверкнул глазом на царицу.

– Ну, ты бы как? – Екатерина стала вновь прохаживаться по кабинету.

– В большом откажем – посла не примем, – сказал Потемкин. – В малом уступим – капитанчика для Балтийской эскадры пришлем. Авось русские и не обидятся…

– Вот тут Очаков нам и не помешал бы! – вдохновенно добавила Екатерина. – Пока Волконский на "Святом Николае" до Мальты дойдет – ты как раз и… Ты уж постарайся. На Мальте понимают только один язык – морских флагов. Как только турки нам проливы отдадут…

– Ну уж, сразу и проливы…

– Так я тебя для чего к армии командирую?

Потемкин поднялся. Полный злобной похмельной энергии при входе в кабинет, теперь он стоял перед ней опохмеленный по всем правилам целительства. Ему не увидеть Великой России. Он просто уже не способен видеть дальше победы – после стольких побед. Требуется зрение поострее. А он… Он возьмет Очаков и поставит последнюю потемкинскую веху на границах любимой державы.

– Вечером заглянешь? – спросила Екатерина, глядя в сторону. – Никого не будет, – быстро добавила она. – Я уж тогда и благословлю на дорожку.

– Очаков, говорите, ваше величество? – Потемкин, встрепенувшись, задорно поглядел на нее. – Эхма, дам прикурить! Напоследок…

– Не зарекайся. Ненароком в лес пошел, да невзначай топорище вырубил, – сказала Екатерина, подошла вплотную и, твердо взяв руками за седые виски, поцеловала прямо в губы.

4

Сдав в шесть утра караул, Джулио по широким и мелким ступеням улочки Святого Павла направился в верхнюю часть Валетты.

Мутное январское солнце едва показалось над морем, за фортом Рикасоли. День обещал быть жарким и желтым.

Торговцы уже повысыпали на улицы, запах из пекарен вкусно стелился по бодрому зимнему воздуху. Крахмальные раковины стоячих женских капюшонов – "джонелл" – с треском сталкивались в переулках. Перлы женских личиков внутри хозяйственно устремлялись захватить хлеба для "хобзиз-биззейт" – гигантского мальтийского бутерброда с постным маслом, каперсами, тунцом и целым деревом салата. Без этого циклопического завтрака ни один уважающий себя мальтиец не начнет промыслового дня.

И торговцы, и хозяйки, и даже зверские мальтийские коты, едва завидев рыцаря, робко жались по стенам.

Крупная фигура Литты, с длинными руками, производила двойственное впечатление силы и нескладности. А привычка перебирать плечами наводила на мысль, что графу неуютно в собственном теле. Когда рыцарю неуютно – не знаешь, чего ждать. Впрочем, даже если уютно – все равно лучше не связываться.

Джулио, которому Мальта представлялась одним величественным храмом, брезгливо глядел на торговцев, женщин и котов, бессовестно набившихся в церковь.

До утреннего рапорта адмиралу флота Лорасу оставалось два часа. Пойти домой позавтракать? Граф вспомнил, что так и не поужинал. Да еще эти ступени высотою в пиццу! Семенишь, как нотариус…

Ступени вывели на валеттский рынок перед собором Святого Иоанна.

– Пастицци, ваше сиятельство! – опасливо пролепетал ближайший лоточник.

– С фасолью, ваше сиятельство! А то с сыром, – смелее откликнулся другой.

– Авокадо, ваше сиятельство! Для настоящих мужчин! – обнаглев, кричал третий.

Но Джулио только презрительно выпячивал грудь, продвигаясь в толпе как линкор среди алжирских плоскодонок. Эти деревенские замашки – завтракать на улице – он бросил, не успев приобрести, еще в юности, когда дерзко вырвавшись из расписания миланского дворца, схватил жесточайшее отравление.

Вал голода внутри огромного тела, однако же, неутолимо нарастал, раздраженный запахами и бессонной ночью.

"Робертино увидит – не простит, – думал он, сглатывая слюну. – Интересно, чем завтракают на русском судне?"

Джулио остановился перед каменным прилавком с выпечкой. Покупатели моментально рассосались: рыцарь на рынке – это даже звучит странно.

– Кальцоне, – сказал он, указывая на пиццу, свернутую в соблазнительный конверт.

– Фромаджио? Жбейна? – торговец услужливо заподхватывал лоснящиеся тела пицц с разными сортами сыра.

– Литта! – тихо сказали сзади.

Джулио расправил плечи.

– В другой раз, – сказал он, спокойно отводя руку лоточника, и не спеша обернулся.

Перед ним стоял барон Лорас собственной худой персоной. Адмирал флота, кавалер Большого Креста5, начальник негласной Тайной канцелярии ордена. Правда, одетый в штатское.

– Интересно, – сказал Лорас, окидывая взглядом лоток за спиной Джулио и впиваясь на секунду в лицо торговца.

Джулио молчал.

– Очень интересно-с, – добавил Лорас, цепко осматривая теперь Джулио.

Жесткое лицо Лораса, словно запечатлевшее родные Апеннинские предгорья, внушало трепет даже членам Конвента.

Джулио переступил с ноги на ногу. Публика любопытно взирала с разных сторон. Джулио спиною чуял подавленную усмешку. Только что такой важный, огромный и неприступный, он стоял теперь навытяжку перед мелким Лорасом, известным на острове под кличкой Мангуст.

Лорас даже подсвистывал похоже, словно мангуст за мгновение перед тем, как впиться гадюке в скользкую шею.

– Из караула-с? – быстро спросил барон.

"Что он здесь делает в такой час? – думал Джулио. – Соглядатаям не доверяет? Обходит владения сам?"

– Русский фрегат, ваше превосходительство, – сказал Литта громким своим, гудящим голосом.

– Да вы не кричите, брат. – Лорас беспокойно повел глазами по сторонам. – Пройдемте-с. – он взял Джулио под руку. – Русские? – он поднял тонкую бровь.

– Просят заход, – снова пробасил Джулио.

Лорас поморщился.

Толпа расседалась перед рыцарями, как масло под горячим ножом, и смыкалась далеко позади.

– Захода им не будет, – сухо сказал Лорас. – Письма велите передать с патрульными.

Джулио повел плечами так, что Лорас невольно ступил в сторону.

– Они подняли имперский флаг, – сказал Джулио.

– Посол? – удивился Лорас и замедлил шаг.

Джулио промолчал. В животе беспощадно урчала несъеденная "кальцоне-фромаджио".

Лорас окинул сбоку высокомерный профиль Литты, при всей суровости напоминавший Пиноккио.

Словно фуганком выструганный красавец нос, триумфальные арки бровей, выписанные щедрым углем по загорелому лицу, высокомерный подбородок из твердого ливийского кедра… Только черная родинка, перекочевав из материнского рода Висконти в сильно приподнятый угол губ, смягчала деревянное впечатление.

"Доносят, что мальтийки с ума сходят, – думал Лорас, глядя на кокетливую родинку. – Где мужчину раздражает несообразность, женщину привлекает контраст. Интересно, есть ли у торговца пиццей дочка?"

– Сколько пушек? – спросил адмирал.

– Тридцать по левому борту.

Лорас походил желваками.

– Распорядитесь насчет писем с борта и отдыхайте, – задумчиво сказал он.

5

Волконский с самого утра, как только подняли флаги, ходил по палубе "Святого Николая", словно зверь по клетке. "Какая наглость, – думал граф, с ненавистью вглядываясь в бастионы форта Святого Эльма. – Карантин! Лгут, собаки. Скавронский в Неаполе ясно объяснил: карантин на Мальте – для кораблей из варварских стран. Мы идем из Неаполя. Или они русских считают за сарацинов?"

Дмитрий Михайлович вынул хронометр. "Даю время до трех пополудни", – геройски решил он, спускаясь в каюту.

В каюте переоделся в полевой полковничий мундир.

Граф Волконский имел секретную инструкцию императрицы. Канцлер Безбородько, вручая ее при официальном пакете, сказал: "Смотри не горячись. Но и флага российского уронить не давай. Зрозумив?"

В дверь каюты постучали.

– Дмитрий Михалыч! – капитан вошел, не дожидаясь разрешения. – Пушки в нашу сторону заворачивают, по бастионам забегали. Это что же – турки мы им разве?