«Срок миновал, — сокрушался в душе пан Броучек, — а деньги с жильцов не получены… Возможно, господин советник причитающуюся с него сумму депонировал, но это сулит мне одни убытки; а остальные съемщики, разумеется, и не почесались. Только дурак раскошелится в отсутствие того, кому должен. Не часто так повезет!.. То-то благодать — ни сроков тебе, ни квартплаты, живи в свое удовольствие! Лопну от злости!.. То-то, наверно, довольны, ручки потирают… Портной с сапожником небось целый месяц баклуши бьют. А я как раз собирался с нового срока накинуть им квартирные — опять же убыток… А какой, наверно, кавардак в доме! Воображаю, как они там без меня хозяйничают! Свет еще не видывал, чтобы съемщики оставались без домовладельца! Представляю, как они распоясались и. заважничали, небось обивают штукаТУРКУ на углах и хлопают дверьми; на окнах, выходящих на улицу, развешивают перины и выколачивают ковры друг у друга над головой. А что, хотел бы я знать, вытворяет эта сви… сви… — прости, господи, прегрешения мои! — этот волосатый пачкун в шутовском. колпаке, которого я собирался по истечении срока вышвырнуть на улицу? Такого не бывало: задолжал за квартиру и хоть бы что, ни тебе крика, ни ругани! Поди на голове ходит от радости. Наверное, весь дом испакостил своим штукарством, а то еще и кроликов начал разводить прямо в комнате — этот прохвост на все способен! Да ведь он-то и есть главный виновник моего несчастья. Не допеки он меня тогда, я бы в жизнь не стал читать у Вюрфеля эту проклятую книжицу, развлекался бы себе вместе со всеми и не помышлял распроститься с Землей, а, стало быть, не сидел бы сейчас на Луне. Если мне удастся выбраться отсюда, то первым делом вышвырну этого мазилу прямо из окна вместе с его кистями и красками — всего и добра-то!» В негодовании пан Броучек затряс кулаком над головой селенита, — тот испуганно обернулся.
К счастью, голод, который опять дал о себе знать, сообщил мыслям пана домовладельца иное направление. Ему вдруг пришло в голову, что если б его падение продолжалось годы, месяцы или даже недели, то за это время он ввиду отсутствия пищи наверняка бы уже умер с голоду. Даже завзятые постники выдерживают всего четыре недели, да еще небось жульничают напропалую. А уж видок у них потом! Однако пан Броучек не замечал у себя никаких признаков похудания… Есть он хотел, но не больше, чем обычно по утрам после плъзенского, к тому же чувство голода легко можно было объяснить огромной затратой энергии при падении на расстояние стольких тысяч миль и при этой шальной лунной скачке. Вполне вероятно, что он долетел до Луны за один день, а может, и за один час, ведь, к примеру, свет преодолевает этот путь меньше чем за две секунды. Да, но как же быть с Землей в последней фазе? А, ерунда! Наверняка в книжке, там, где говорится о превращениях Земли на лунном небосклоне, все наврано! Откуда ученым знать, как выглядит Земля с Луны, если они там отродясь не бывали?!
«Тогда, может, срок уплаты еще и не прошел!» — утешал себя пан Броучек. Но утешение было слабым.
Ведь он скитается по Луне, откуда, может, вовеки не вернется на Землю, и если бы жильцы узнали о нынешнем местопребывании своего хозяина, то показали бы ему нос, охальники!
Ах, Земля, Земля! Пан Броучек вновь засмотрелся на ее полукружие, и ему показалось, что он различает контуры Европы. Глубоко растроганный, искал он место, где лежит Чехия, где находится Прага. «Ах, золотая Прага, драгоценная Чехия, дорогой шар земной! Только теперь я понимаю, что мы ежедневно должны благодарить за него господа бога. Пусть не все на нем в идеальном порядке, человек там как-никак среди своих, среди порядочных людей, а не среди полоумных, тощих, будто жерди, ломак, у которых на уме одно искусство. Да и чехи они какие-то липовые. Что это за чехи?! Прошло целых полдня, а пивом и не пахнет! Да и образованность, которой они без конца похваляются, тоже не ахти какая. Это видно уже по тому, что все друг другу «тыкают», как простолюдины. Я тоже хотел было начать «тыкать» Лазурному, раз он так со мной, но у хорошо воспитанного человека язык не поворачивается разговаривать так грубо. Ах, Земля, золотая моя Земля! Будь моя воля, на коленях приполз бы к тебе! Если, даст бог, попаду когда-нибудь в Прагу, буду тише воды, ниже травы, стану примерным домовладельцем, плату за квартиру не повышу ни портному, ни сапожнику, да, пожалуй, и этого… нет, о нем лучше не вспоминать! Буду сносить все безропотно. Словом не обмолвлюсь ни о магистрате, ни о налоговом ведомстве, буду поддерживать все мероприятия властей, и даже — Хвалить нашу политику! Ах, господи, только помоги мне вернуться на нашу прекрасную, единственную, дорогую Землю!» Броучек не совладал со своими чувствами и громко расплакался.
Селенит обернулся к нему со словами:
— Умоляю тебя, землянин, не надрывай мне сердце слезами! Ты же знаешь, что наперсника своей скорби я оставил на карниз! Если чувство твое к Эфирии столь сильно, то знай — я готов пожертвовать своей безграничной любовью и вырвать из кровоточащего сердца ее небесный образ!
— Отвяжитесь вы от меня со своей Эфирией! — проворчал наш герой. Слава богу, что мы убрались оттуда подобру-поздорову.
Поэт, видимо не расслышав его слов, продолжал:
— Откроюсь тебе чистосердечно: я благодарен судьбе за сей жестокий удар. Счастливая и безмятежная любовь не благоприятствует художественному творчеству. За те пятнадцать лет, что я томлюсь своей спокойной любовью, мною написано немало превосходных стихов, но лишь теперь моя поэзия достигнет подлинных глубин и высот, когда кровь моего истерзанного сердца брызнет опаляющими рубинами душераздирающих плачей.
При этих словах пан Броучек взглянул на часы, — не приспело ли время обедать? Но обнаружил, что часы стоят, чему, впрочем, после такой встряски удивляться не приходилось.
Поэтому он обратился к селениту: — А не полдень ли уже, пан Лазурный? Мои часы стоят.
— О, до полудня далеко! — ответил селенит. — Ведь еще только утро. Видимо, тебя сбивает с толку земное время. Наши лунные сутки длятся целый земной месяц, наш час продолжительнее вашего земного дня, а наша минута составляет примерно половину вашего часа.
«Ах да, я совсем забыл, что тут и время какое-то ненормальное!» подумал Броучек, а вслух произнес!
— Значит, здесь мало проку в моих часах,
— Разумеется. Они показывают лишь бесконечно малые отрезки времени. К тому же у нас есть общественные часы, которые видны с доброй половины Луны — поистине идеальные куранты, они висят прямо на куполе неба и обладают тем неоценимым достоинством, что их не нужно ни заводить, ни чинить, и идут они всегда с неизменной точностью.
— Часы на небе?
— Да, вон они! Ваша Земля — это наши часы. Ее круглый лик, ее затмение, первая и последняя фазы указывают нам на то, что наступили полночь, полдень, вечер, утро, и по тому, как постепенно округляется и тает земной диск, мы можем приблизительно определять и неторопливое теченве нашего лунного времени. Впрочем, небесный циферблат показывает и минуты. Нам вредетавияется, что он прочно укреплен в одной точке небосвода и неизменно остается на своем мeсте. Поскольку, однако, в течение суток, то есть за неполный наш час, Земля делает один оборот вокруг своей оси, пeред нашими взорами за это время неспешно сменяют друг друга все части земной поверхности. Например, в определенные моменты мы видим на диске Земли светлые очертания Европы, Азии и Африки в окружении темных морей. Потом эти контуры постепенно исчезают, и вместо них начинают вырисовываться другие, пока наконец за двенадцать часов вашего времени континенты Старого Света не скроются совсем, на смену им выступает Америка с многочисленными островами Тихого океана. Это изменение черт земного лика заменяет нам минутную, а по земной шкале — часовую стрелку и по точности может сравниться разве что с вашими земными хронометрами.
— Но позвольте, что это за часы, на которых видна половина, а то и четверть циферблата?! И как вы устраиваетесь в пору новоземия, а?
— В самом деле, я запамятовал об этом изъяне наших небесных часов. В пору «новоземия» минутная стрелка нам изменяет. Но в первой и последней фазе, хотя виден лишь серп или полукруг, наше зоркое и изощренное око в состоянии даже на таком клочке проследить чередование различных земных рельефов.
Тут-то пана Броучека и пронзила мысль, от которой у него волосы встали дыбом. Он прервал селенита вопросом: — Слушайте, надеюсь, вы обедаете не только в свой лунный полдень? Надеюсь, не ограничиваетесь трехкратным питанием в течение вашего дня продолжительностью в четыре недели?
— Слова «обедать» и «питание» в лунном языке отсутствуют, — ответил Лазурный. — Но, учитывая твой земной материализм, я заключаю, что вопрос твой касается процедуры, именуемой у нас «ренессансом» и «возбодрением» тела.
— Как бы оно ни называлось, главное, что вам это известно.
— Этот акт мы действительно совершаем главным образом в полдень, объявил селенит, — и, с гораздо большей. воздержанностью, утром и под вечер.
— О, горе мне! Горе! — в отчаянии простонал пан Броучек. — Только этого не хватало! Выходит, пообедать мне удастся лишь через неделю, а следующего обеда изволь ждать еще целый месяц! Черт бы побрал этот лунный рацион!
И в припадке ярости пан домовладелец со всего размаху швырнул на простиравшуюся внизу лунную равнину часы, которые все это время держал в руке, и те, должно быть, разбились вдребезги.
Дав выход своему гневу, пан Броучек несколько поостыл. Ему стало жаль прекрасных часов, хотя он и буркнул: — Черт с ними, на кой они мне здесь нужны!
VIII
Новые надежды в пане Броучеке пробудил большой город, фантастические башни которого засверкали на горизонте. «Уж в городе-то наверняка будут рестораны, — размышлял он, — где посетителям подают горячие завтраки до самого полудня».
«Да, но за деньги!..» — спохватился пан Броучек и полез в карман за бумажником. Он не брал с собой по вечерам в трактир больших денег, вследствие чего сумма, оставшаяся в его бумажнике после затрат у Вюрфеля, была весьма скромной, ее едва хватит на два дня.
«Теперь это весь твой капитал, — с горечью сказал себе наш друг, — на Земле ты был состоятельным человеком, а здесь, чего доброго, пойдешь по миру с нищенской сумою. На Луне под твой земной дом ни один ростовщик не даст ни гроша».
Но следующей его мыслью было: «А ведь я наверняка не смогу тут истратить даже этой мелочи, кроме разве серебряного талера. Бумажные же деньги годны лишь на растопку. Поди знай, есть ли у австрийского государства кредит на Луне. И потом, неизвестно… знают ли… Да нет, это само собой разумеется!..» Но на всякий случай пан Броучек осведомился у Лазурного: — Вы ведь здесь все знаете немецкий?
— Немецкий? А что это такое?
— Как?! Бог ты мой, вы даже не знаете, что такое немецкий язык! Нет, быть этого не может! Вы меня разыгрываете.
— А, по-видимому, вы на Земле говорите на нескольких языках? Мы объясняемся только по-чешски.
— По-чешски? Только по-чешски? И вам неизвестно, что на свете существует немецкий?
Пан Броучек никак не мог взять этого в толк. Лазурному пришлось подтвердить столь невероятный факт.
«Куда я попал?! — сокрушался несчастный землянин. — Что это за чехи, которые понятия не имеют о немецком языке?! И они еще имеют наглость разглагольствовать о своей образованности. Да, теперь эти бумажные деньги можно преспокойно выбросить вслед за часами. Если здесь не знают немецкого, то уж венгерского — и подавно! Прав был перчаточник Клапзуба, когда в трактире «У петуха» распекал депутатов, не сумевших добиться, чтобы на деньгах стояло хотя бы два слова по-чешски. Теперь из-за этого я лишусь трех порций жаркого и доброй дюжины пива!» Немецкий не давал пану Броучеку покоя, и он снова обратился к своему спутнику с вопросом: — Скажите, милейший, так у вас и в университете экзамены держат не на немецком? И не говорят понемецки ни дамы на улице, ни актеры за кулисами, ни молодые дипломированные специалисты, которые готовятся стать государственными деятелями? На каком же языке говорят у вас железнодорожные служащие, и как обстоит дело с накладными и платежными ведомостями, с заголовками протоколов и почтовыми штемпелями?
— Я в этом не разбираюсь, но уверяю тебя, что у нас все только на чешском.
— Только на чешском! Но ведь все это без немецкого просто невозможно! Воображаю, какой тут у вас кавардак! А как же обходятся без немецкого почтенные муниципальные власти?
— У нас нет никаких властей.
— Ни… никаких властей? Помилуйте, да как вы можете жить без властей?
— У нас имеются лишь критические трибуналы, которые, руководствуясь соответствующими параграфами различных эстетик, пригвождают к позорному столбу и казнят литературные произведения.
— Но налоговые-то ведомства у вас есть?
— Я не знаю, что это такое.
— О, счастливейший человек! Я поверить этому не могу! — воскликнул пан Броучек и про себя добавил: «Вот единственно разумная вещь на Луне, которую, ей-богу же, следовало бы перенять и нам, землянам!» Затем он спросил: — А как же, скажите на милость, армия? Весь армейский лексикон, а? Не станете же вы меня уверять, будто офицеры тоже изъясняются по-чешски?
— У нас никакой армии нет, ведь мы сражаемся исключительно перьями и проливаем не кровь, а чернила.
«Тоже недурно! — подумал пан Броучек. — Чeрнила и гусиные перья куда дешевле пушек и человеческой крови».
Между тем они уже парили над самым городом.
Если голубятня лунного философа повергла Броучека в изумление, то теперь от зрелища, открывшегося внизу, у него закружилась голова. Глазам Броучека предстало вавилонское смешение самых причудливых форм и стилей, настоящая оргия архитектурного произвола.
Пану домовладельцу вспомнилось, как иногда глубокой ночью на пути от Вюрфеля или из «Петуха» домой у него бывали весьма странные зрительные галлюцинации, невиданным, диковинным образом преображавшие всю Прагу: дома валились набок, один — туда, другой — сюда, окна хаотически перетасовывались, точно игральные карты после азартной баталии, балконы навещали друг друга через улицу, фронтоны неимоверно вытягивaлись кверху, крыши вспучивались верблюжьими горбами, и дымовые трубы сновали по ним наподобие обезьян; Каменный мост[11] извивался змеей, и скульптуры на нем играли в пятнашки; Карлова улица, преображенная в туннель, медленно удлинялась, как подзорная труба, устремленная в бескрайние дали; староместская ратуша обращалась со своей достопримечательной башней, как подгулявший ночной страж — с алебардой. Но все это были игрушки по сравнению с фантастической вакханалией лунного города.
Здесь вам могла бы привидеться дикая, буйная гохика с хаотической мешаниной почерневших контрфорсов и стрельчатых арок, прихотливейших орнаментов и страшилищ, самых диковинных из всех, каких породила необузданная фантазия средневековья; там — чарующее великолепие мавританского стиля или сказочная роскошь индийского зодчества; тут — чудеса рококо; рядом — живописный фрагмент древней Венеции; чуть дальше — уголок Царьграда… Я говорю — могла бы привидеться, потому что при более пристальном рассмотрении вашему взору предстали бы лишь немыслимые выверты и вывихи всех этих стилей; причем кое-где из отдельных их элементов была сляпана сущая архитектурная абракадабра, каковой являлся, например, готический кафедральный собор с романским порталом и вазами позднего рококо вместо резных каменных цветков. Здесь, в этом городе, лунная архитектура большей частью совершенно нe укладывалась в рамки привычных стилевых реминисценций и, давая волю фантазии, переносилась в царство невероятного, где, кстати говоря, охотно возводят свои сказочные чертоги и наши пииты, тем болeе охотно, что для этого им вовсе ни к чему изучать историю искусства и другие неблагодарные дисциплины. И каждая башня в этой мешанине уходила в необозримую высь; каждая арка поражала необычайной дерзостью, каждый купол был величественным, каждый портик — головокружительным, каждый переход — таинственным, перспектива — волшебной, все-великолепно, грандиозно, ошеломительно, сказочно.
И, подобно самим селенитам, их город тоже был воздушным, кисейным и походил скорее на бесплотное сияние фата-морганы, чем на реальный город из камня и кирпича. В заключение следует добавить, что он буквально кишел кариатидами, сфинксами, крылатыми львами, грифонами и прочими скульптурными изображениями, а также водостоками в виде всевозможных чудищ, ажурными каменными цветами, вазами, флюгерами самых фантастических очертаний, что каждый дюйм штукатурки покрывали радужно сверкающие фрески и что весь этот Вавилон, казалось, неистово отплясывал под звуки неслыханной музыки. Более того, можно было подумать, что сам город — это один гигантский музыкальный инструмент.
Слышались величавые аккорды органа, гудели могучие колокола; тут с балкона доносились звуки лютни, там у раскрытого окна тосковала флейта; где-то щелкали кастаньеты и звенел тамбурин; в другом месте громыхал тамтам, звучали свирели и цимбалы, арфы и волынки, лиры и барабаны, каждый дом вносил ощутимую лепту в общий грандиозный концерт, сквозь разноголосицу которого прорывались хоралы в исполнении сотен певцов и душераздирающие арии.
О, бедный слух, презренный пасынок среди наших чувств!.. Тысячу раз думал я об этом и, кажется, гдето уже об этом писал. Но я готов писать еще и еще, пока наконец мачеха-общественность не обратит внимание на сей факт. Судите сами! Блюстители общественного порядка ревностно оберегают наше зрение от безнравственных картинок и окровавленных туш на тележках мясников; наше обоняние в приличном обществе надежно защищено от дурных запахов; но кто, скажите, убережет мой слух, пусть даже в самом изысканном салоне, от музыкальных непристойностей, по доводу которых я же еще должен расточать восторги?! Да, воистину наш слух абсолютно беззащитен, он отдан на растерзание любой девчонке, вздумавшей заделаться знаменитой примадонной, любому влюбленному флейтисту, любому юнцу, которому взбредет в голову пиликать своим топорным смычком с утра до вечера над моим ухом. К примеру, могу ли я сейчас сосредоточиться на лунном городе и подобающим образом описать все его чудеса, коль скоро прямо под моими ногами прекрасная незнакомка со второго этажа задалась целью повторять какой-то вальс Штрауса до тех пор, пока не сыграет его без ошибок, чему, как видно, не бывать никогда?!
Я горячо рекомендую своим товарищам по несчастью учредить общество охраны слуха и всеми законными средствами добиваться того, чтобы в миле от каждого населенного пункта была устроена специальная музыкальная колония, куда на вечные времена были бы спроважены все треногие и двуногие, опас. ные для человеческого слуха, индивидуумы.
Если же кто-то из этой теплой компании сошлется на лунный город, какофонию которого я описал выше, — да будет тому разъяснено, что у нас, землян, барабанные перепонки устроены иначе, чем у обитателей Луны, доказательства чего читатель найдет в одной из последующих глав этих путевых зарисовок.
Пегас летел теперь довольно низко, и пан Броучек имел возможность наблюдать с птичьего полета будничную жизнь городских улиц. Правда, бегло обозрев панораму, он подметил лишь несколько наиболее броских черт. Особенно его удивила праздничная экстравагантность лунных нарядов; одетый в солидный земной костюм, пан домовладелец с презрительным состраданием взирал на пеструю толпу, в которой не увидел ни одного порядочного сюртука, ни одной наглухо застегивающейся куртки, ни одного плаща или фрака; всюду мелькали лишь ни на что не похожие разноцветные ризы и хитоны, которые на Земле любой образованный и почтенный человек просто постеснялся бы на себя надеть. «Все ж таки мы, земные чехи, здешним не чета! — подумал он с гордостью. — У нас даже в самой убогой деревне можно увидеть добротную портновскую работу, и дурацкие чамары,[12] слава богу, уже почти вывелись, а таких вот шутов гороховых полиция в два счета сгребла бы на улице!» нa первый взгляд, немного походили на земные шляпы головные уборы лунянок, но стоило присмотреться получше — и то, что вы приняли поначалу за дело рук современных модисток, оказывалось всевозможными раковинами, полипами, грибами, бабочками, птичьими гнездами, огромными соцветиями повилики и анютиных глазок, пучками разноцветных перьев и даже, целыми птицами и: прочими причудами моды. Подобно мужчинам, лунянки тоже носят несуразные облачения местного покроя, как правило, белоснежные или златотканые, колыхающиеся на них волнами замысловатых оборок и бахромы.
С неудовольствием отметил пан домовладелец отсутствие у лунных дам пикантных турнюров и челок.
Вообще их прически были весьма небрежны. Хотя волосы у лунянок сплошь вьющиеся, их не укрощают ни гребнями, ни заколками, и кудри ниспадают, как им заблагорассудится, на плечи, шею и грудь темными ручьями или трепещут вокруг головы наподобие золотистого нимба.
Примечательно, что все у селенитов постоянно находится в движении: кудри неизменно развеваются, губы трепещут, грудь вздымается, одеяние струится.
И если еще учесть, что селениты ввиду своей крайней субтильности, свойственной в первую очередь особам женского пола, то и дело подпрыгивают, пританцовывают и воспаряют, то вы поймете, что поток гуляющих не лунаым Пршикопам[13] являет собой зрелище совершенно особого рода; Да и в остальном облик лунных улиц сильно отличался от земного.
В Праге, например, привычную физиономию улиц наряду с большими магазинами определяют колбасники, лоточники, булочники, мясники, аптекари, мучники, кондитеры и прочие торговцы снедью; главным же образом рестораны, трактиры, пивные, где качают пльзенcкое, кофейни, винные погребки и тому подобные заведения, каковых у нас, пожалуй, больше, чем адвокатских контор. Но в лунном городе тщетно высматривал пан Броучек что-либо в этом роде; вместо съестных лавок и распивочных он видел одни лишь цветочные магазины, салоны по продаже картин и скульптур, нотные магазины и бесконечное множество книжных. Чуть ли не в каждом втором доме помещалась книжная лавка, возле которой стояли толпы любопытствующих и двери которой едва справлялись с потоками входящих и выходящих покупателей.
— Ну и давка же у ваших книжных лавок! — удивлялся пан Броучек. — У нас такого столпотворения не было, даже когда продавалась биография убийцы Шепека!
— О, такое паломничество к нашим книготорговцам каждый день, — молвил селенит, — они работают с утра до ночи и все-таки не успевают доставить заказанные литературные лакомства в оборудованные при магазинах читальни и обслужить всех покупателей.
— Э, да вы тут потребляете литературу, как у нас в Праге — пльзенское в разлив, — смеялся землянин.
— Мы все здесь жаждем духовной пищи, — внушительно и серьезно заметил его проводник. — Уже с ночи у входа в книжные магазины собираются толпы алчущих, дабы сразу же поутру упиться циклом сонетов; и, едва поглотив его дома, снова спешат в магазин, чтобы посмаковать какую-нибудь эпическую поэму…
— Хорош завтрак!.. — буркнул себе под нос Броучек.
— Более того, многие просиживают в читальнях целыми днями и задерживаются далеко за полночь, — продолжал селенит. — Но поскольку слишком усердные книгочии, захмелев от чрезмерного употребления стихов и романов, порой учиняют по ночам скандалы, сейчас во всех почтенных книжных заведениях выдача литературы прекращается ровно в полночь; правда, случается, что какой-нибудь ненасытный клиент, заказав в последнюю минуту сразу пять стихотворных сборников, не сдвинется с места, пока не опорожнит все до последней строчки.
— Умоляю, хватит!.. Да хватит же вам! — воскликнул пан Броучек, который так хохотал, что едва держался на Пегасе. — Что некоторые пивовары закрывают свои подвальчики в полночь и что иные питухи велят подать сразу пять кружек, об этом я знаю не понаслышке, а по собственному опыту; но чтобы книги… по пять книг зараз… ой, лопну от смеха!..
— А мне плакать хочется оттого, что ты смеешься над нашими благородными страстями, — молвил селенит и действительно начал всхлипывать, — в этом явственно отражается грубый материализм всех вас, нищих духом землян, тянущихся лишь к низменным усладам плоти.
Эти слова вновь заставили пана Броучека вспомнить о своем бедном желудке. Наш герой и в самом деле испытывал изрядный голод.
— Можете меня оплакивать сколько угодно, — строптиво возразил он, — но даже самым что ни на есть прекрасным стихам на свете я предпочту сейчас плотный завтрак. Может, нам сделать остановку и немного подкрепиться?..
— В этом нет необходимости, — ответил селенит, — вон там готов принять нас под свою сень дворец досточтимого мецената Божидара Чароблистательного, чье безграничное гостеприимство, даст бог, утолит твою невоздержанность, которая, право же, повергает меня в изумление…
«Хорошенькое дело, — подумал Броучек, — его, видите ли, повергает в изумление моя невоздержанность!.. Уж не думает ли он, что я насытился стишками его Эфирии?!» — Небось опять будут пичкать философской тарабарщиной! — обронил он.
— О, у Чароблистательного всегда найдется для гостей сытная материальная пища, — заверил Броучека селенит, — к тому же, мне кажется, что мы еще успеем к утренней трапезе, которую наш меценат совершает чуть позже других. Погоди, я взгляну на небесные часы!
Он обратился лицом к серпу Земли на небосклоне и при этом невольно посмотрел назад.
— Стой! Взгляни! — вскричал он.
Броучек обернулся в направлении, куда показывал Лазурный, и увидел в воздухе нечто вроде большой бабочки, летевшей к городу..
— Ничего не говорит тебе твое сердце? — спросил селенит. — Не узнаешь ее? Не узнаешь Эфиршо, что на своих мотыльковых крыльях и на крылах любовной тоски мчится тебе вослед?
— Кошмар! — скорбно возопил пан домовладелец. — Гони же, гони, авось удастся от нее улиануть!
Селенит стегнул Пегаса длинным стеблем белоснежной лилии, служившей ему хлыстом, и крылатый конь, мигом домчав их к огромному сверкающему, дворцу, опустился вместе со своими седоками у его порога.
IX
Лазурный привязал Пегаса к лазуритовой колонне великолепного портала и вместе с паном Броучеком стал подниматься по хрустальной лестнице, которая вела внутрь дворца. Все кругом излучало столько сказочного блеска, что землянин, не выдержав ослепительного сияния, вынужден был взбираться по лестнице с зажмуренными глазами.
Между тем Лазурный объяснял ему назначение великолепного здания: Чароблистатепьный назвал свой шедевр Храмом искусств, и с полным правом. Как ты, очевидно, заметил сверху, дворец по его указанию построен в виде звезды, и каждый луч этой звезды отведен для определенного вида искусства. В одном он разместил самых знаменитых поэтов, в другом — выдающихся живописцев и их творения, в третьем — ваятелей, целый луч предоставлен музыкальному искусству и его прославленным представителям, и так далее. Словом, в этой звезде, как в магическом кристалле, сосредоточен весь блеск лунных искусств. А в центре звезды находится резиденция самого великого мецената, который излучает вовсе концы своего дворца живительный свет щедрости и безбрежной благожелательности. Впрочем, вот и он сам.
Они уже поднялись в помещение, служившее, по всей видимости, главным вестибюлем, и глаза пана Броучека настолько освоились, что в сверкании бриллиантов, жемчугов и гранатов он смог разглядеть хваленого мецената. Тот хотя и отличался довольно-таки солидной комплекцией, как, вероятно, все меценаты вселенной, однако его внешность была столь же благородной и утонченной, кан и у остальных селенитов; которых пану Броучеку довелось повстречать.
— Добро пожаловать, золотоголосая горлинка варгентинская![14] — возгласил Чароблистательный, судорожно схватив Лазурного за обе руки и с жаром целуя его в лоб. — Какое счастье, что я могу принять под своим кровом сладкозвучного дрозда нашей эротической лирики! А кто твой товарищ? — добавил он, с любопытством поглядывая на незнакомца.
Он был крайне удивлен, когда Лазурный представил ему гостя — подумать только! — с далекой Земли.
Затем хозяин воскликнул: — Разумеется, земной поэт? — И прежде чем пан Броучек успел негодующе отвергнуть это смехотворное предположение, Чароблистательный продолжал в радостном возбуждении: — О, несомненно, тебя заворожил мой Храм искусств — несомненно, свет этой звезды муз проник даже в твой далекий мир. О, идем же, я с радостью покажу тебе все ее лучи. Сначала мы заглянем к пиитам. Жаль только, что большинство моих соловьев еще не вернулось с утренней прогулки на пегасах, а остальные уединились, ибо как раз в это время беседуют со своими музами; было бы преступлением отрывать их от работы над бессмертными творениями. Однако вскоре певчая братия слетится к утренней трапезе. Я провожу вас в пиршественную залу.
Приложив паяец к губам и бросая на гостей предостерегающие взгляды, чтоб они сохраняли полную тишину, меценат на цыпочках запорхал впереди них по длинному коридору мимо бесчисленных дверей, за которыми то и дело слышались шелест бумаги, скрипение перьев и вздохи.
Теперь мне следовало бы описать чарующее великолепие вестибюля, коридора и пиршественной залы, но слабосильное перо выскальзывает у меня из пальцев.
О вы, рубины и сапфиры, смарагды и топазы, опалы и гранаты, которыми наши расточительные поэты и романописцы столь щедро украшают свои стихи и княжеские покои, вы, потолки, высеченные из глыбы лазурита, вы, нефритовые колонны, вы, самоцветы инкрустации, вы, бриллианты, затмившие все алмазы мира, вы, сказочно чистые жемчужины величиной со страусиное яйцо, вы, султаны из самых редкостных радужных перьев, — о, придите мне на помощь, дабы я смог запечатлеть на бумаге хотя бы бледную тень лунного великолепия!
Пан Броучек, хотя и был ослеплен, однако бормотал себе под нос: «Как знать, как знать, может, нас ожидает аристократическое застолье, где уйма серебра и не больно-то густо на серебре, а слуги уносят твою тарелку раньше, чем ты возьмешься за вилку. Знаем мы эти угощения!»
— Отдохните пока здесь, — пригласил гостей меценат, — а меня прошу великодушно ненадолго отпустить! О, нелегки обязанности мецената! Всюду нужно поспеть, ни минуты покоя. Я как раз вспомнил, что меня дожидается самый маститый из моих художников, он пишет мой портрет, размеры которого намного превосходят натуру; придется перенести сеанс на другое время. Кроме того, нужно дать кое-какие указания скульптору, ваяющему монумент, которым я буду увековечен еще при жизни. Затем я хочу предложить моим музыкантам сочинить к открытию монумента торжественную кантату. И еще одно: ночью меня осенил изумительный сюжет для эпической поэмы, разработку которого, пока он не выветрился из памяти, я должен поручить моему первому стихотворцу, Солнцевиту Облачному; ввиду важности повода я решусь оторвать его от вдохновенных трудов и уж заодно приглашу поспешить со мной насладиться вашим обществом. А минут через пятнадцать все мои соловьи слетятся к утренней трапезе.
— Из слов мецената ты можешь понять, что приобщение к его Храму искусств имеет свои теневые стороны, — сказал Лазурный после ухода Чароблистательного. — Его подопечные большую часть времени тратят на воспевание своего благородного покровителя и на выслушивание его советов. Вследствие этого ему не удается привлечь достаточное количество поэтов первой и второй величины, и он сплошь и рядом довольствуется низшим сортом. Знай, что наша лунная поэтическая братия представляет собой иерархию, в которой все стихотворцы четко подразделяются на несколько разрядов, и у каждого из них свой особый титул и свои привилегии. Поэты первого разряда величаются «гениальными», второго — «высокоталантливыми», третьего» одаренными», четвертого — «популярными», пятого — «заслуженными». Перед поэтами первого разряда падают ниц, поэтам второго разряда кланяются, третьего — снисходительно улыбаются, «популярных» уже никто не замечает, а «заслуженных» каждый может лягнуть. Меня несправедливая критика причислила к поэтам второго разряда, но, по правде говоря, со мной не может сравниться ни один лунный поэт и уж тем более нищий духом Солнцевит Облачный, эта банальная посредственность; который благодаря приятельской критике и сомнительным вкусам публики втерся в число поэтов первого разряда.
Он еще долго просвещал Броучека, но пан домовладелец думал о другом. «Опять бог знает сколько ждать! — досадовал он. — Еще даже не накрыто!» На длиннющем столе, окруженном многочисленными стульями, красовались в большом количестве декоративные вазы с роскошными цветами, на которые пан Броучек уже не мог смотреть без отвращения и злости; против каждого стула стояло по вазе, а рядом с ней — хрупкий фарфоровый сосуд замысловатой формы и тончайшей художественной работы. Перечницы или горчичницы?
Поделиться книгой: