Максимилиан Волошин
ГОДЫ СТРАНСТВИЙ
Стихотворения 1900–1910
I. ГОДЫ СТРАНСТВИЙ
Якову Александровичу Глотову
…И мир, как море пред зарею, И я иду по лону вод, И подо мной и надо мною Трепещет звездный небосвод… ПУСТЫНЯ
Монмартр… Внизу ревет Париж — Коричневато-серый, синий… Уступы каменистых крыш Слились в равнины темных линий. То купол зданья, то собор Встает из синего тумана. И в ветре чуется простор Волны соленой океана… Но мне мерещится порой, Как дальних дней воспоминанье, Пустыни вечной и немой Ненарушимое молчанье. Раскалена, обнажена, Под небом, выцветшим от зноя, Весь день без мысли и без сна В полубреду лежит она, И нет движенья, нет покоя… Застывший зной. Устал верблюд. Пески. Извивы желтых линий. Миражи бледные встают — Галлюцинации Пустыни. И в них мерещатся зубцы Старинных башен. Из тумана Горят цветные изразцы Дворцов и храмов Тамерлана. И тени мертвых городов Уныло бродят по равнине Неостывающих песков, Как вечный бред больной Пустыни. Царевна в сказке, — словом властным Степь околдованная спит, Храня проклятой жабы вид Под взглядом солнца, злым и страстным. Но только мертвый зной спадет И брызнет кровь лучей с заката — Пустыня вспыхнет, оживет, Струями пламени объята. Вся степь горит — и здесь, и там, Полна огня, полна движений, И фиолетовые тени Текут по огненным полям. Да одиноко городища Чернеют жутко средь степей: Забытых дел, умолкших дней Ненарушимые кладбища. И тлеет медленно закат, Усталый конь бодрее скачет, Копыта мерно говорят, Степной джюсан звенит и плачет. Пустыня спит, и мысль растет… И тихо всё во всей Пустыне: Широкий звездный небосвод Да аромат степной полыни… 1901
Ташкент — Париж
В ВАГОНЕ
Снова дорога. И с силой магической Всё это вновь охватило меня: Грохот, носильщики, свет электрический, Крики, прощанья, свистки, суетня… Снова вагоны едва освещенные, Тусклые пятна теней, Лица склоненные Спящих людей. Мерный, вечный, Бесконечный, Однотонный Шум колес. Шепот сонный В мир бездонный Мысль унес… Жизнь… работа… Где-то, кто-то Вечно что-то Всё стучит. Ти-та… то-та… Вечно что-то Мысли сонной Говорит. Так вот в ушах и долбит и стучит это: Ти-та-та, та-та-та… та-та-та… ти-та-та… Мысли с рыданьями ветра сплетаются, Поезд гремит, перегнать их старается… Чудится, еду в России я… Тысячи верст впереди. Ночь неприютная, темная. Станция в поле… Огни ее — Глазки усталые, томные — Шепчут: «Иди…» Страх это? Горе? Раздумье? Иль что ж это? Новое близится, старое прожито. Прожито — отжито. Вынуто — выпито… Ти-та-та… та-та-та… та-та-та… ти-та-та… Чудится степь бесконечная… Поезд по степи идет. В вихре рыданий и стонов Слышится песенка вечная. Скользкие стены вагонов Дождик сечет. Песенкой этой всё в жизни кончается, Ею же новое вновь начинается, И бесконечно звучит и стучит это: Ти-та-та… та-та-та… та-та-та… ти-та-та… Странником вечным В пути бесконечном Странствуя целые годы, Вечно стремлюсь я, Верую в счастье, И лишь в ненастье В шуме ночной непогоды Веет далекою Русью. Мысли с рыданьями ветра сплетаются, С шумом колес однотонным сливаются, И безнадежно звучит и стучит это: Ти-та-та… та-та-та… та-та-та… ти-та-та… Май 1901
В поезде между Парижем и Тулузой
КАСТАНЬЕТЫ
Е. С. Кругликовой
Из страны, где солнца свет Льется с неба жгуч и ярок, Я привез себе в подарок Пару звонких кастаньет. Беспокойны, говорливы, Отбивая звонкий стих, — Из груди сухой оливы Сталью вырезали их. Щедро лентами одеты С этой южной пестротой; В них живет испанский зной, В них сокрыт кусочек света. И когда Париж огромный Весь оденется в туман, В мутный вечер, на диван Лягу я в мансарде темной, И напомнят мне оне И волны морской извивы, И дрожащий луч на дне, И узлистый ствол оливы, Вечер в комнате простой, Силуэт седой колдуньи, И красавицы плясуньи Стан и гибкий и живой, Танец быстрый, голос звонкий, Грациозный и простой, С этой южной, с этой тонкой Стрекозиной красотой. И танцоры идут в ряд, Облитые красным светом, И гитары говорят В такт трескучим кастаньетам, Словно щелканье цикад В жгучий полдень жарким летом. Июль 1901
Маllorса. Valdemosa.
VIA MALA
Там с вершин отвесных Ледники сползают, Там дороги в тесных Щелях пролегают. Там немые кручи Не дают простору, Грозовые тучи Обнимают гору. Лапы темных елей Мягки и широки, В душной мгле ущелий Мечутся потоки. В буйном гневе свирепея, Там грохочет Рейн. Здесь ли ты жила, о фея — Раутенделейн? 1899
Тузис
ТАНГЕЙЗЕР
Смертный, избранный богиней, Чтобы свергнуть гнет оков, Проклинает мир прекрасный Светлых эллинских богов. Гордый лик богини гневной. Бури яростный полет. Полный мрак. Раскаты грома… И исчез Венерин грот. И певец один на воле, И простор лугов окрест, И у ног его долина, Перед ним высокий крест. Меркнут розовые горы, Веет миром от лугов, Веет миром от старинных Острокрыших городков. На холмах в лучах заката Купы мирные дерев, И растет спокойный, стройный Примиряющий напев. И чуть слышен вздох органа В глубине резных церквей, Точно отблеск золотистый Умирающих лучей. 1901
Андорра
ВЕНЕЦИЯ
Резные фасады, узорные зданья На алом пожаре закатного стана Печальны и строги, как фрески Орканья, — Горят перламутром в отливах тумана… Устало мерцают в отливах тумана Далеких лагун огневые сверканья… Вечернее солнце, как алая рана… На всем бесконечная грусть увяданья. О пышность паденья, о грусть увяданья! Шелков Веронеза закатная Кана, Парчи Тинторето… и в тучах мерцанья Осенних и медных тонов Тициана… Как осенью листья с картин Тициана Цветы облетают… Последнюю дань я Несу облетевшим страницам романа, В каналах следя отраженные зданья… Венеции скорбной узорные зданья Горят перламутром в отливах тумана. На всем бесконечная грусть увяданья Осенних и медных тонов Тициана. <1902, 1910>
НА ФОРУМЕ
Арка… Разбитый карниз, Своды, колонны и стены. Это обломки кулис Сломанной сцены. Здесь пьедесталы колонн, Там возвышается ростра, Где говорил Цицерон Плавно, красиво и остро. Между разбитых камней Ящериц быстрых движенье. Зной неподвижных лучей, Струйки немолчное пенье. Зданье на холм поднялось Цепью изогнутых линий. В кружеве легких мимоз Очерки царственных пиний. Вечер… И форум молчит. Вижу мерцанье зари я. В воздухе ясном звучит: Ave Maria! 1900
Рим
АКРОПОЛЬ
Серый шифер. Белый тополь. Пламенеющий залив. В серебристой мгле олив Усеченный холм — Акрополь. Ряд рассеченных ступеней, Портик тяжких Пропилей, И за грудами камений, В сетке легких синих теней, Искры мраморных аллей. Небо знойно и бездонно — Веет синим огоньком. Как струна, звенит колонна С ионийским завитком. За извивами Кефиза Заплелись уступы гор В рыже-огненный узор… Луч заката брызнул снизу… Над долиной сноп огней… Рдеет пламенем над ней он — В горне бронзовых лучей Загорелый Эрехтейон… Ночь взглянула мне в лицо. Черны ветви кипариса. А у ног, свернув кольцо, Спит театр Диониса. 1900
Афины
ПАРИЖ
1 С МОНМАРТРА
Город-Змей, сжимая звенья, Сыпет искры в алый день. Улиц тусклые каменья Синевой прозрачит тень. Груды зданий как кристаллы; Серебро, агат и сталь; И церковные порталы, Как седой хрусталь. Город бледным днем измучен, Весь исчерчен тьмой излучин, И над ним издалека — По пустыням небосклона, Как хоругви, как знамена, Грозовые облака… И в пространство величаво, Властной музыкой звуча, Распростерлись три луча, Как венец… (Твой образ — Слава!) И над городом далече На каштанах с высоты, Как мистические свечи, В небе теплятся цветы… <1904–1905>
2 ДОЖДЬ
В дождь Париж расцветает, Точно серая роза… Шелестит, опьяняет Влажной лаской наркоза. А по окнам, танцуя Всё быстрее, быстрее, И смеясь и ликуя, Вьются серые феи… Тянут тысячи пальцев Нити серого шелка, И касается пяльцев Торопливо иголка. На синеющем лаке Разбегаются блики… В проносящемся мраке Замутились их лики… Сколько глазок несхожих! И несутся в смятеньи, И целуют прохожих, И ласкают растенья… И на груды сокровищ, Разлитых по камням, Смотрят морды чудовищ С высоты Notre-Dame… <Февраль 1904>
3
Как мне близок и понятен Этот мир — зеленый, синий, Мир живых, прозрачных пятен И упругих, гибких линий. Мир стряхнул покров туманов. Четкий воздух свеж и чист. На больших стволах каштанов Ярко вспыхнул бледный лист. Небо целый день моргает (Прыснет дождик, брызнет луч), Развивает и свивает Свой покров из сизых туч. И сквозь дымчатые щели Потускневшего окна Бледно пишет акварели Эта бледная весна. <1902>
4
Осень… осень… Весь Париж, Очертанья сизых крыш Скрылись в дымчатой вуали, Расплылись в жемчужной дали. В поредевшей мгле садов Стелет огненная осень Перламутровую просинь Между бронзовых листов. Вечер… Тучи… Алый свет Разлился в лиловой дали: Красный в сером — это цвет Надрывающей печали. Ночью грустно. От огней Иглы тянутся лучами. От садов и от аллей Пахнет мокрыми листами. <1902>
5
Огненных линий аккорд, Бездну зеркально-живую, Ночью Place la Concorde,[1] Ночью дождливой люблю я. Зарево с небом слилось… Сумрак то рдяный, то синий, Бездны пронзенной насквозь Нитями иглистых линий… В вихре сверкающих брызг, Пойманных четкостью лака, Дышит гигант — Обелиск Розово-бледный из мрака. <1903–1904>
6
Закат сиял улыбкой алой. Париж тонул в лиловой мгле. В порыве грусти день усталый Прижал свой лоб к сырой земле. И вечер медленно расправил Над миром сизое крыло… И кто-то горсть камней расплавил И кинул в жидкое стекло. Река линялыми шелками Качала белый пароход. И праздник был на лоне вод… Огни плясали меж волнами… Ряды огромных тополей К реке сходились, как гиганты, И загорались бриллианты В зубчатом кружеве ветвей… <Лето 1904>
На Сене близ Мэдона
7
Анне Ник. Ивановой
В серо-сиреневом вечере Радостны сны мои нынче. В сердце сияние «Вечери» Леонардо да Винчи. Между мхом и травою мохнатою Ключ лепечет невнятно. Алым трепетом пали на статую Золотистые пятна. Ветер веет и вьется украдками Меж ветвей, над водой наклоненных, Шевеля тяжелыми складками Шелков зеленых. Разбирает бледные волосы Плакучей ивы. По озерам прозелень, полосы И стальные отливы. И, одеты мглою и чернию, Многострунные сосны Навевают думу вечернюю Про минувшие весны. Облака над лесными гигантами Перепутаны алою пряжей, И плывут из аллей бриллиантами Фонари экипажей. <2 июля 1905>
В Булонскoм лесу
8
На старых каштанах сияют листы, Как строй геральдических лилий. Душа моя в узах своей немоты Звенит от безвольных усилий. Я болен весеннею смутной тоской Несознанных миром рождений. Овей мое сердце прозрачною мглой Зеленых своих наваждений! И манит, и плачет, и давит виски Весеннею острою грустью… Неси мои думы, как воды реки, На волю к широкому устью! 1905
9
В молочных сумерках за сизой пеленой Мерцает золото, как желтый огнь в опалах. На бурый войлок мха, на шелк листов опалых Росится тонкий дождь, осенний и лесной. Сквозящих даль аллей струится сединой. Прель дышит влагою и тленьем трав увялых. Края раздвинувши завес линяло-алых, Сквозь окна вечера синеет свод ночной. Но поздний луч зари возжег благоговейно Зеленый свет лампад на мутном дне бассейна, Орозовил углы карнизов и колонн, Зардел в слепом окне, златые кинул блики На бронзы черные, на мраморные лики, И темным пламенем дымится Трианон. 1909
10
Парижа я люблю осенний, строгий плен, И пятна ржавые сбежавшей позолоты, И небо серое, и веток переплеты — Чернильно-синие, как нити темных вен. Поток всё тех же лиц — одних, без перемен, Дыханье тяжкое прерывистой работы, И жизни будничной крикливые заботы, И зелень черную, и дымный камень стен. Мосты, где рельсами ряды домов разъяты, И дым от поезда клоками белой ваты, И из-за крыш и труб — сквозь дождь издалека Большое Колесо и Башня-великанша, И ветер рвет огни и гонит облака С пустынных отмелей дождливого Ла-Манша. 1909
11
Адел. Герцык.
Перепутал карты я пасьянса, Ключ иссяк, и русло пусто ныне. Взор пленен садами Иль де-Франса, А душа тоскует по пустыне. Бродит осень парками Версаля, Вся закатным заревом объята… Мне же снятся рыцари Грааля На скалах суровых Монсальвата. Мне, Париж, желанна и знакома Власть забвенья, хмель твоей отравы! Ах! В душе — пустыня Меганома, Зной, и камни, и сухие травы… 1909
ДИАНА ДЕ ПУАТЬЕ
Над бледным мрамором склонились к водам низко Струи плакучих ив и нити бледных верб. Дворцов Фонтенебло торжественный ущерб Тобою осиян, Диана-Одалиска. Богиня строгая, с глазами василиска, Над троном Валуа воздвигла ты свой герб, И в замках Франции сияет лунный серп Средь лилий Генриха и саламандр Франциска. В бесстрастной наготе, среди охотниц-нимф По паркам ты идешь, волшебный свой заимф На шею уронив Оленя-Актеона. И он — влюбленный принц, с мечтательной тоской Глядит в твои глаза, владычица! Такой Ты нам изваяна на мраморах Гужона. 1907
В ЦИРКЕ
Андрею Белому
Клоун в огненном кольце… Хохот мерзкий, как проказа, И на гипсовом лице Два горящих болью глаза. Лязг оркестра; свист и стук. Точно каждый озабочен Заглушить позорный звук Мокро хлещущих пощечин. Как огонь, подвижный круг. Люди — звери, люди — гады, Как стоглазый, злой паук, Заплетают в кольца взгляды. Всё крикливо, всё пестро… Мне б хотелось вызвать снова Образ бледного, больного, Грациозного Пьеро. В лунном свете с мандолиной Он поет в своем окне Песню страсти лебединой Коломбине и луне. Хохот мерзкий, как проказа; Клоун в огненном кольце. И на гипсовом лице Два горящих болью глаза. 1903
Москва
РОЖДЕНИЕ СТИХА
Бальмонту
В душе моей мрак грозовой и пахучий… Там вьются зарницы, как синие птицы… Горят освещенные окна… И тянутся длинны, Протяжно-певучи Во мраке волокна… О, запах цветов, доходящий до крика! Вот молния в белом излучьи… И сразу всё стало светло и велико… Как ночь лучезарна! Танцуют слова, чтобы вспыхнуть попарно В влюбленном созвучии. Из недра сознанья, со дна лабиринта Теснятся виденья толпой оробелой… И стих расцветает цветком гиацинта, Холодный, душистый и белый. 1904
Париж
«К твоим стихам меня влечет не новость…»
Балтрушайтису
К твоим стихам меня влечет не новость, Не яркий блеск огней: В них чудится унылая суровость Нахмуренных бровей. В них чудится седое безразличье, Стальная дрема вод, Сырой земли угрюмое величье И горько сжатый рот. 1903
Москва
«Концом иглы на мягком воске…»
Графине Софье И. Толстой
Концом иглы на мягком воске Я напишу твои черты: И индевеющие блестки Твоей серебряной фаты, И взгляд на всё разверстый внове, И оттененный тонко нос, И тонко выгнутые брови, И пряди змейных, тонких кос, Извив откинутого стана, И нити темно-синих бус, Чувяки синего сафьяна И синий шелковый бурнус. А сзади напишу текучий, Сине-зеленый, пенный вал, И в бирюзовом небе тучи, И глыбы красно-бурых скал. 1909
Коктебель
«К этим гулким морским берегам…»
Ел. Дмитриевой
К этим гулким морским берегам, Осиянным холодною синью, Я пришла по сожженным лугам, И ступни мои пахнут полынью. Запах мяты в моих волосах, И движеньем измяты одежды; Дикой масличной ветвью в цветах Я прикрыла усталые вежды. На ладонь опирая висок И с тягучею дремой не споря, Я внимаю, склонясь на песок, Кликам ветра и голосу моря…
