• Священнослужители были всегда изобретатели оков, которыми отягчался в разные времена разум человеческий, они подстригали ему крылие, да не обратит полет свой к величию и свободе.
• Только тогда станешь человеком, когда научишься видеть человека в другом.
• Чем больше вникают в деяния природы, тем видима наиболее становится простота законов, коим следует она в своих деяниях.
• Чем выше человек восходит в познаниях, тем пространнейшие открываются ему виды.
• Яко упражнения в телодвижениях укрепляют телесны силы, тако упражнения в размышлениях укрепляют силы разумные.
• Я человеку нашел утешителя в нем самом: «Отыми завесу с очей природного чувствования – и блажен буду». Сей глас природы раздавался громко в сложении моем. Воспрянул я от уныния моего, в которое повергли меня чувствительность и сострадание; я ощутил в себе довольно сил, чтобы противиться заблуждению; и – веселие неизреченное! – я почувствовал, что возможно всякому соучастником быть во благодействии себе подобных.
«Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй»
В 1790 году вышла в свет знаменитая книга Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву», явившаяся гневным обличением всех мерзостей крепостничества. Екатерина II, не успев дочитать книгу до конца, велела отыскать сочинителя и посадить его в крепость. Императрица читала «Путешествие…» с пером в руках и делала на полях красноречивые пометки: «Тут царям достается крупно», «Царям грозится плахою», «Помещиков сочинитель казнит», «Надежду полагает на бунт от мужиков».
Екатерина еще дочитывала книгу, а ее автор уже сидел в Петропавловской крепости, и допрашивал его сам глава Тайной экспедиции Шешковский, пятнадцать лет назад учинявший допрос Пугачеву. Ему-то и было переслано дело Радищева, причем Екатерина высказалась весьма недвусмысленно: «Бунтовщик хуже Пугачева».
Среди мест, обративших на себя внимание судей, приговоривших Радищева к смертной казни, замененной императрицей ссылкой в Сибирь на десять лет, был и довольно необычный эпиграф: «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй». Причем указывалось, откуда эпиграф взят: «Телемахида, том II, книга XVIII, стих 514».
Что же все это значило? Стих этот, впрочем, Радищевым перефразированный, принадлежит известному поэту XVIII века Василию Кирилловичу Тредиаковскому. Был он написан в 1766 году и представлял собой перевод, сделанный Тредиаковским с латыни (поэма «Энеида» Вергилия). Примерно так Вергилий описывал циклопа Полифема, живущего в пещере и пожирающего людей.
Тредиаковский писал на церковно-славянском языке, и его строфа в переводе на русский язык означает «Чудовище тучное, гнусное, огромное, стозевное и лающее». Так Радищев назвал крепостническую и самодержавную Российскую империю.
Труд из-под палки и свободный труд
Радищев выступал в своей повести не только как путешественник, но и как человек и гражданин, объектом размышлений которого был весь мир, все человечество, а также и такие категории, как свобода и рабство, наука и мракобесие, свобода слова и цензурный гнет.
В главе «Хотимов» Радищев писал: «Всё, начинаемое для себя, всё, что делаем без принуждения, делаем с прилежанием, рачением, хорошо. Напротив того, всё то, на что несвободно подвизаемся, всё то, что не для своей совершаем пользы, делаем оплошно, лениво, косо и криво. Таковых находим мы земледелателей в государстве нашем. Нива у них чуждая, плод оныя им не принадлежит. И для того обрабатывают ее лениво, и не радеют о том, не запустеет ли среди делания».
Цензура – книжная инквизиция
В главе «Торжок» Радищев приводит фрагмент из сочинения своего современника, немецкого философа
Иоганна Готфрида Гердера (1744-1803), который писал в диссертации «О влиянии правительства на науки и наук на правительство»: «Розыск, то есть полицейское расследование, вреден в царстве науки: он сгущает воздух и запирает дыхание. Книга, проходящая десять цензур прежде, нежели достигнет света, не есть уже книга, но поделка святой инквизиции; изуродованный, сеченый батожьем узник с кляпом во рту, раб всегда.
В областях истины, в царстве мысли и духа никакая земная власть не может и не должна давать решений; не смеет делать того и правительство, а тем более цензор, независимо от того с темляком ли он, или же в клобуке».
В той же главе Радищев приводит «Краткое повествование о происхождении цензуры», утверждая, что цензуру изобрели инквизиторы, «то есть рассмотрение приказное книг до издания их в свет», и что «проходя протекшие времена и столетия мы везде обретаем терзающие черты власти, везде зрим силу, возникающую на истину, иногда суеверие, ополчающееся на суеверие».
Николай Иванович Новиков
Жизнь и деятельность Новикова
Николай Иванович Новиков родился 28 апреля 1744 года в дворянской семье, в родовом имении Авдотьино, близ села Бронницы Московской губернии. В 1755-1760 годах учился в дворянской гимназии при Московском университете.
Служил в лейб-гвардии Измайловском полку, а с 1767 года – в комиссии по составлению «Нового Уложения», работа в которой с сотнями различных документов превратила его в последовательного, непримиримого борца с крепостничеством. С 1769 года стал редактором и издателем разных сатирических журналов- «Трутень», «Пустомеля», «Живописец», «Кошелек», – споря с журналом «Всякая всячина», издаваемым Екатериной Великой. Он выпустил в 1772 году книгу «Опыт исторического словаря о российских писателях», в 1773-1775 годах издал десять томов «Древней Российской Вивлиофики» – свода исторических документов. В 1777-1780 годах издал первый в России философский журнал «Утренний свет». В поисках истины, веря в спасительность нравственного самоусовершенствования человека, Новиков стал масоном. В 1779 году он переехал в Москву, арендовав на десять лет университетскую типографию, организовал «Типографическую компанию» и развернул издание множества книг и журналов, учебников и переводных трудов Дидро, Руссо, Лессинга и других авторов. Его типография издавала треть всех книг, выходивших в России. На средства от продажи книг Новиков открыл в Москве библиотеку-читальню, аптеку, две школы, помогал крестьянам и городской бедноте. Екатерине сообщили, что Новиков вопреки закону печатает в своей типографии книги церковной печати, на что имела право только Синодальная типография. Тут же московский генерал-губернатор князь Прозоровский послал в село Авдотьино, имение Новикова, который был очень болен, целую команду гусар, арестовавших и привезших его в Москву. Начавшееся следствие тут же зашло в тупик, ибо ничего противозаконного Новиков не делал. Тогда для допросов арестованного в Москву выехал глава Тайной канцелярии Шешковский, но и он ничего не добился и отвез Новикова в Петербург. Там его допрашивали весь июнь и июль и, не сумев ни в чем изобличить, без суда, указом Екатерины, заключили на пятнадцать лет в Шлиссельбург. Он пробыл там до смерти Екатерины в ноябре 1796 года, и в первый же день царствования Павла был выпущен, но без разрешения продолжать прежнюю деятельность.
Новиков уехал в свое подмосковное поместье Авдотьино, в котором родился. Там же и умер 31 июля 1818 года.
Избранные мысли и изречения Новикова
• Иной русский разум гораздо превосходнее бывает заморского; но поелику оный не имеет еще столько уважения и одобрения, как иностранный разум, то он часто от того тупеет.
• Когда просишь милости, тогда правды говорить не надлежит.
• Кто привык лгать, тому всегда надобно за собою носить большой короб памяти, чтоб одну и ту же ложь не переиначить.
• Ничто не действует в младых душах детских сильнее всеобщей власти примера, а между всеми другими примерами ничей другой в них не впечатлевается глубже и тверже примера родителей.
• Процветание государства, благополучие народа зависят неотменно от доброты нравов, а доброта нравов неотменно от воспитания.
• Улыбка всегда хороша, ибо она приоткрывает простой внутренний мир человека.
• Человек, себя за ничто почитающий, не может к другим иметь никакого почтения и в обоих случаях являет низкость мыслей.
Николай Гаврилович Курганов
Жизнь и деятельность Курганова
В 1769 году в Петербурге появилась толстая книга в восемьсот страниц, названная «Письмовник», то есть грамматика, автором которой был Николай Гаврилович Курганов (1725-1796) – солдатский сын, «ученый подмастерье», ставший в тридцать девять лет профессором математики и навигации, одним из учеников которого был кадет Артиллерийского и Инженерного шляхетского корпуса Михаил Кутузов.
Нам Курганов оставил после себя много книг. Особенно известна «Универсальная арифметика», пришедшая на смену знаменитой «Арифметике» Леонтия Магницкого. Но подлинную славу ему принес «Письмовник», ставший настольной книгой в России второй половины XVIII – первой половины XIX веков. В «Истории села Горюхина» Пушкин писал: «Чтение „Письмовника“ долго было любимым моим упражнением. Я знал его наизусть и, несмотря на то, каждый день находил в нем новые незамеченные красоты».
Известно, что Пушкин хотел написать и биографию Н. Г. Курганова, но не смог этого сделать, так как материалы о его жизни оказались очень скудны. Зато богат оказался его «Письмовник».
Преимущества старого стиля перед новым
«Двое ученых, один русак, а другой прусак, спорили о старом и новом штиле. (Речь идет о григорианском календаре, принятом в Западной Европе, и юлианском календаре, принятом в Византии и перешедшем на Русь вместе с принятием русскими православия. В XVIII веке, когда был издан „Письмовник“ Курганова, разница между этими „штилями“ составляла одиннадцать дней, в XIX – двенадцать, в XX – тринадцать. Юлианский календарь был отменен декретом Совнаркома в 1918 году. – В. Б.) Пруссак многими доводами доказывал, что григорианское счисление вернее старого, говоря, что в 1592 году от искусных математиков найдено десять дней излишка в старом календаре, считая от Юлия Кесаря по сие время. „Тем для нас лучше, – отвечал русак, – ибо когда новое счисление верно, то последний (страшный. – В. Б.) суд будет у вас ранее, нежели у нас, и когда дойдет до нас, ад уже будет полон“.
Смерть придет – везде найдет
Матроса, идущего на корабль, отправлявшийся в Шпицберген, спросил философ:
– Постой, братец, скажи мне, где твой отец умер?
– В потоплении корабля.
– А дед?
– Потонул же, ловя рыбу в бурную погоду…
– А прадед?
– Также пропал с кораблем…
– Как же ты смеешь вдаваться морю, ведая, что все твои предки там погибли? Это признак безрассудной отваги.
– Господин мудрец, – отвечал матрос, – скажите, как ваши предки преставились?
– Весьма блаженно, на своих ложах.
– Ах, для чего же вы не боитесь ложиться на вашу постелю?
Порок и добродетель России и заграницы
Француз говорил, что многие русаки портятся в чужестранных землях. «Это правда, – отвечал русак, – но всякий иноземец исправляется в России».
Грустное воспоминание
Нередко худогласные и безграмотные певцы бывают великие охотники петь. Некто подьячий в Гурьев день пел на правом клиросе так жалобно, что сколь часто он ни возглашал, тогда пастух, будучи в церкви, принимался плакать.
Сие он приметя, думал, что, конечно, приятность голоса трогает простяково сердце и его прослезяет. И так по окончании обедни захотелось ему по любопытству у мужика спросить, для чего он так слезился.
«Ах, батюшка, – отвечал пастух, – как мне не плакать? У меня, бедного, недавно волки съели такого богатого козла, что я бы не продал его ни за какие деньги, и как я об нем ни вспомню, то прихожу в слезы. И потому-то, сударь, как вы запевали, то мне чудилось, что блеет та бедная животина, ибо ее голос совсем походил на ваш».
Судья и поэт
В «Письмовнике» Курганова записана история, которую современники относили к Ломоносову, хотя ее герои были вроде бы безымянными. Вот она: «Некоторому именитому судье, случившемуся быть на пиру с славным витием, который из подлого отродья произошел в известно достоинство через знатные свои заслуги Отечеству, весьма обидно оказалось, что он отважился противоречить его мнениям. „Ты бы, братец, – сказал гневный величавый, – прежде вспомнил свою породу!“ „Я очень ее помню, – отвечал ему мудрец, нимало не сумнясь, – и знаю, что ежели бы вы были сыном моего отца, то вы и поныне бы еще ловили с ним моржей или пасли у него свиней“.
Ибо подлая природа такого человека не унижает, но возвышает блистание его качеств.
Дмитрий Иванович Хвостов
О Дмитрии Ивановиче Хвостове – шурине Суворова – вы уже читали, но в историю России он вошел не потому, что безукоризненно служил великому полководцу, добывшему для него титул графа у короля Пьемонта, но потому, что слыл первым и непревзойденным графоманом, чем и знаменит был более всего.
О нем сохранилось немало литературных историй анекдотического свойства. Вот некоторые из них.
Хвостов, Дмитриев и Карамзин
Хвостов являлся членом Российской академии русского языка и литературы и знаменитого литературного общества «Беседа любителей русского слова», возглавляемого Г. Р. Державиным и А. С. Шишковым. Свои новые книги граф Хвостов всегда посылал Дмитриеву и Карамзину с дарственными надписями и просьбой написать, понравилась ли его очередная книга.
Добрый Карамзин отвечал: «Пишите! Пишите! Учите наших авторов, как должно писать!»
Дмитриев укорял его за то, говоря, что Хвостов станет перед всеми хвалиться запиской Карамзина.
– А как же ты ему отвечаешь? – спросил он Дмитриева.
– Я пишу очень просто, – ответил Дмитриев. – «Ваша ода ни в чем не уступает старшим сестрам своим!» Он и доволен, – добавил Дмитриев, – и между тем это правда.
Жажда славы
Рассказывали, что Дмитрий Иванович Хвостов, снедаемый страстью к славе, по дороге из Петербурга в принадлежавшее ему село Талызино Симбирской губернии, на всех почтовых станциях оставлял свои книги с одним условием: вырывать помещенные там его портреты и прикалывать к стене под портретом царствующего монарха, который обязательно был на каждой почтовой станции.
Невыносимое условие
Хвостов держал у себя в доме одного-двух спившихся чиновников, предоставляя им кров, стол и приличное денежное жалованье только за то, чтобы они в любое угодное Хвостову время слушали его стихи. Однако ни один из них не прожил у Хвостова более года.
Книготорговец и поэт
Хвостов был настолько бездарен, что подрядил известного издателя и книготорговца Ивана Васильевича Оленина (1789-1836), имевшего типографию и собственные лавки в Гостином дворе и на Невском проспекте, печатать написанные книги с полной предварительной оплатой за его, Хвостова, собственный счет.
Более того, не разошедшиеся экземпляры Оленин выкупал за деньги Хвостова, а потом продавал их все по цене старьевщиков для маляров, занимавшихся оклейкой стен под обои.
Судьба подарка
Будущий декабрист, а тогда директор Русско-Американской компании на Аляске Кондратий Федорович Рылеев не сумел уклониться от подарка Хвостова и вынужден был принять несколько сотен экземпляров поэмы «Потоп Петрополя 7 ноября 1824 года».
Рылеев отправил книги на Аляску, а оттуда их перевезли на остров Витку и там употребили на изготовление пыжей для патронных гильз.
ИСТОРИЧЕСКАЯ МОЗАИКА ВРЕМЕН ПАВЛА I
Литературные истории и анекдоты
«Не нашего прихода»
Вот еще одно старое, прочно вошедшее в наш речевой обиход выражение, родившееся в 70-х годах XVIII века. Имеется в виду выражение «Не нашего прихода». Оно появилось в 1778 году в сборнике «Отрада в скуке, или Книга веселия и размышления».
«В некоторой деревне священник, сказывая проповедь внятным слогом и чувствительными выражениями, привел в слезы слушающих его поселян, все плакали, исключая одного крестьянина. Его спросили, для чего он не плачет? На сие ответил он: „Я не здешнего прихода“.
Приходской называлась церковь, вокруг которой жили крестьяне или горожане, где они отправляли все требы – крещения, венчания, отпевания. Приходская община была довольно замкнутой, в ней все знали друг друга и старались поддерживать внутри прихода хорошие, дружеские отношения.
В 1825 году И. А. Крылов на тему приведенного выше анекдота написал басню «Прихожанин», осмеивавшую нравы «литературных приходов», – враждующих между собой мелких группировок литераторов, для которых узкие интересы своего «литературного прихода» были важнее дела всей литературы.
Метаморфоза эпитафии Хемницера
В 1779 году вышла небольшая книжечка «Басни и сказки в стихах». Ее автором был мало кому известный тридцатичетырехлетний армейский офицер Иван Иванович Хемницер (1745-1784). Книга, вышедшая с благословения Г. Р. Державина, имела шумный успех и была переиздана несколько раз.
Хемницер высмеивал кичливых аристократов, взяточников-чиновников, бесплодных псевдоинтеллектуалов.
В книге было немало блестящих поэтических строк, но парадокс заключался в том, что наиболее знаменитой фразой Хемницера стала не какая-либо его стихотворная строфа, а эпитафия, написанная им для собственной надгробной плиты: «Жив честным образом, он весь свой век трудился, но умер так же наг, как был, когда родился!»
Умер Хемницер в городе Смирне, в Турции, где занимал должность русского генерального консула. Затем его тело было перевезено в Россию. Однако автоэпитафия почему-то не понравилась устроителям похорон, и ее переделал поэт Василий Васильевич Капнист (1758-1823). Эпитафия Хемницера была изменена весьма незначительно, но все же изменена: «Жил честно, целый век трудился и умер гол, как гол родился».
«Печатный всякий лист быть кажется святым»
В 1795 году Иван Иванович Дмитриев (1760-1837) опубликовал сатирическое стихотворение «Чужой толк», в котором высмеивалось преклонение перед печатным словом.
Последняя строка этого стихотворения стала крылатым выражением, которое дало повод Пушкину сказать в заметке «Опыты отражения некоторых нелитературных обвинений»: «Я заметил, что самое неосновательное суждение, глупое ругательство получает вес от волшебного влияния типографии. Нам все еще печатный лист кажется святым. Мы все думаем: как может это быть глупо или несправедливо? Ведь это напечатано».
«На минуту позабудемся в чародействе красных вымыслов»
Одной из отличительных черт русского национального характера является непреодолимая вера в светлый идеал. Ее-то и подметил наряду с другими Николай Михайлович Карамзин и поэтически выразил в богатырской сказке «Илья Муромец», написанной в 1795 году:
Двоякое толкование одного и того же стиха
В Москве дважды прошла пьеса французского драматурга Жана Батиста Николе (1710-1796) «Сорена». В пьесе этой был такой монолог:
Московский главнокомандующий граф Яков Александрович Брюс (1742-1791) усмотрел в этих строках крамолу и, приостановив дальнейшую постановку пьесы, послал Екатерине II письмо с приложением этих стихов.
Екатерина ответила Брюсу так: «Удивляюсь, граф Яков Александрович, что вы остановили представление трагедии, как видно, принятой с удовольствием всею публикою. Смысл таких стихов, которые вы заметили, никакого отношения не имеет к вашей государыне. Автор восстает против самовластия тиранов, а Екатерину вы называете матерью». Очевидно, что Екатерина обыграла здесь то, что в последней строке автор сетовал на то, что «в монархе не всегда находим мы отца», а императрица ну уж никак не могла называться «отцом», оставаясь «матушкой-государыней».
Поделиться книгой: