Замысел дракона Панас в общем понял: Мораннонед действительно воровал овец у окрестных кметов. (А что ему еще оставалось делать? Голод – не тетка.) Но даже такой по слухам зловредной, коварной и враждебной роду людскому твари, как дракон, было совестно брать чужое. Ну не хотел Мораннонед ссориться с людьми и все тут! Однако многочисленные его попытки наладить хоть какие-нибудь отношения с пастухами доселе успехом не увенчались: пастухи либо бежали в беспамятстве и потом присылали какого ни то заезжего героя с сабелькой, либо просто бежали, крестясь и взывая к всевышнему: спаси, мол, и сохрани души наши, а также стада от хвостатой напасти.

Всевышний тут помочь вряд ли мог: дракон весил немало и отсутствием аппетита не страдал. А стало быть раз в два-три дня требовался ему баран, либо козочек пара, либо корова на неделю. На людей Мораннонед не нападал из принципа, сражался только с драконоборцами, которые являлись по его драконью голову, да и то прежде пытался увещевать и договариваться. Правда, безуспешно – до случая с Панасом.

Вот и вез несостоявшийся драконоборец Панас Галушка изрядных размеров мех с огненной драконьей горилкой поперек седла, да еще один малый при поясе. Дракон здраво рассудил, что в пути Панасу непременно захочется промочить горло беспохмельной драконовкой. Не потрошить же большой мех? Вот и дал маленький на дорожку. Горилку Панас должен был продать шынкарям, а на вырученные деньги купить на шмянской ярмарке нескольких овец и пригнать к Мораннонеду в лощину.

Подслеповатые оконца шынка «Придорожный» Панас почему-то заметил раньше, чем соломенные крыши окраинных хат. Однако дивиться сему прелюбопытному факту особо не стал – малый мех как раз опустел, а потрошить большой в такой близости от шынка мог только конченый пьянчуга или записной жадина.

В шынке было почти пусто: единственно храпел на лавке в дальнем углу дебелый бородач, прикрытый драным кожухом. Под голову бородач подложил собственный кулак; второй кулак (понятное дело, вместе с рукой) свисал с лавки чуть не до самого пола. Шынкарь, Сава Чупрына, пурался где-то на задах и зычно отчитывал нерасторопную дочку.

С мехом на плече Панас прошел к столу у окошка. Столешница почернела от времени еще во времена прадеда Савы, а к моменту когда отец Савы завещал сыну хозяйство и преставился, почерневшую столешницу посетители успели немало изрезать ножами, заляпать юшкой и полить горилкой.

– Сава! – заорал Панас. – Подь сюды!

Шынкарь на миг умолк, прислушиваясь. Потом осведомился:

– Кого там холера принесла в такую рань?

– Я те дам «холера»! – рявкнул Панас еще громче.

– А, это ты, Панас? – Сава вошел, вытирая руки о фартук. – Тут надысь болтали, что дракон тебя сожрал.

– Я сам кого хошь сожру! – непререкаемо заявил Панас, поглаживая усы.

Шынкарь истолковал жест по-своему:

– Горилка у меня только Червонодольская, звыняй. Трындычиха что-то не мычит, ни телится: еще позавчера обещала зятя прислать, а все нету.

– Хм, – Панас, с некоторым опозданием, но таки допер, что положение складывается очень даже выигрышное, хотя намеревался для завязки разговора сначала тяпнуть стопку горилки. – А у меня как раз с собой… Не желаешь ли… э-э-э… (тут Панас почему-то вспомнил умно изъясняющегося Мораннонеда) ознакомиться?

И выразительно встряхнул мех на плече. Мех булькнул – солидно, басом.

– Что, горилки привез? – оживился Сава. – Ну-ка, ну-ка! Манька, тащи флягу! Которую поутру чистила! И корчажку еще прихвати!

– Горилка, – назидательно изрек Панас, опять-таки вспоминая дракона, – в сравнении с этим – вода! О!

Сава недоверчиво прищурил глаз и наклонил голову:

– Так-таки и вода?

– Чтоб я лопнул!

– А вот сейчас поглядим!

Шынкарь, демонстрируя немалую сноровку, перелил содержимое меха во флягу – надо сказать, размер фляги он угадал очень удачно, вот что значит наметанный глаз. Остатки драконова пойла Сава вылил в корчажку, а последние несколько капель стряхнул на стол. Критически поглядел на скромную лужицу и плеснул еще из корчажки.

– Манька, огня!

Манька метнулась к очагу и вернулась с зажженной лучиной.

– Проверим, крепка ли! – заявил шынкарь и поднес огонек к каплям на столе. Те занялись не хуже соломы на ветру.

– Во как! – изумился Сава. – Ее что, из горючего масла гонят? Манька, воды! – И пробубнил под нос: – Неровен час еще стол займется…

Манька, повинуясь жесту Савы, залила огонек на столешнице, а Сава тем временем осторожно поводил носом над корчажкой. Нос, пористый и пятнистый, походил на носок старого растоптанного чобота.

– Осторожно, крепка, зараза! – честно предупредил Панас.

Шынкарь отмахнулся – мол, не учи ученого! – и секундой позже отхлебнул. Глаза его округлились еще во время первого глотка, а всего глотков Сава сделал три, прежде чем выронил корчажку и схватился за горло.

– Манька! Рассолу! – просипел он с таким видом, будто вознамерился прямо тут, на месте, упасть и помереть.

Панас Галушка очень шынкаря в данную минуту понимал.

– Я ж тебе говорил: крепка, зараза!

Сава, стоя на коленях, судорожно хватал ртом воздух: ни дать ни взять – карась на берегу.

Подоспела Манька с ковшом рассолу. Сава схватился за него, как утопающий за щепу, мигом выхлебал, жадно и шумно, облился, но к жизни таки воспрял.

– Холера! – сказал он. – Это ж не горилка, это ж огонь?

Панас, решив ковать железо пока горячо, хитро подкрутил ус и коротко осведомился:

– Берешь?

– Беру, хай им всем грець! – Сава вскочил. – Все беру! Еще будет?

– Будет, Сава, не серчай! Двадцать монет как с куста! И даже не думай торговаться, а то Трындычихе продам. Или Грицаю.

Упоминание главного конкурента, держащего шынок с названием «Зеленый гай», вразумило Саву. Он протянул Панасу лопатообразную ладонь и заявил:

– По рукам!

Секундой позже он возопил:

– Манька! Флягу в комору!

А сам полез в карман широченных шаровар.

Монеты божественно звякнули.

Одну монету Панас без зазрения совести пропил – там же, у Савы. На пятнадцать несколькими часами позже купил у Кондрата Чверкалюка по прозвищу Куркуль семь пузатых овец и два барана; а еще за монету выторговал половину забитого утром бычка. Куркуль бурчал, что его грабят средь бела дня. Панас ухмылялся. Он-то прекрасно понимал, что бычка всяко пустили бы на колбасу или в коптильню, причем за те же деньги, ибо пора стояла сытная и изобильная. Заскочил к дядьке на хозяйство, думал позычи́ть одноосный воз (не на себе же полбычка тащить!). Однако воза во дворе не было, а дед Тасик посоветовал смастерить из пары жердей волокушу. Сказано – сделано, благо дед, в свое время мастер на все руки, умело руководил процессом. Сообщив деду, что в «Придорожном» наливают чертову горилку крепче всякой крепости, Панас взобрался на впряженную а волокушу кобылу, гаркнул на овец и отправился к драконьей лощине, куда прибыл на самом закате.

Мораннонед встретил его, застывши от изумления.

– Что? Уже продал? – спросил он, едва Панас приблизился к пещере.

– А то! Во, гляди, овечки! Если не сожрешь всех разом, к весне они еще и ягнят принесут.

– Хм, – дракон, казалось, задумался. – А это мысль! Только придется, пожалуй, пастуха нанимать. Будет свое стадо, проблема питания решится…

– На, харчи пока вот это, – Панас спрыгнул с кобылы и откинул рядну с полутуши бычка. – Хватит пока?

– Вполне! – заверил дракон, выйдя из недолгой задумчивости. – Только испечь надо. Тут черемша где-то росла, нарвать, что ли?

Видать, дракон не только сырым мясом питался. Впрочем, накануне он ведь угощал Панаса бараном на вертеле, так что, если бы не смутные с похмела воспоминания, к этой нехитрой мысли Панас мог бы и раньше придти.

– Еще и денег немного осталось, – сообщил Панас дракону. – Три монеты. Одну я того… уж не обессудь… пропил.

– Пропил? – удивился Мораннонед. – Я ж тебе давал спирту на дорожку.

– Спирт в дорожке и кончился, – вздохнул Панас. – Должны же мы были с шынкарем сделку обмыть?

– Да я не в претензии, – дракон выразительно выставил передние лапы. – Пропил, так пропил. Эти три монеты можешь тоже себе оставить. Будем их считать менеджерским гонораром.

– Кстати, – заметил Панас. – Ежли твою горилку разводить травными настойками – такое питье получается, что мамку родную продать можно!

– Так вы с шынкарем мой спирт пили?

– Уже не твой, – ухмыльнулся Панас. – После сделки ить пили. Стало быть, Савы спирт. Но его, родимого, его… Только говорю ж, разводили.

Дракон схватился передними лапами за голову:

– Нет, я сейчас умру! Спирт продать, а деньги пропить! Только люди так могут!

В следующий миг Мораннонед рухнул, поджав хвост, на спину и комично заболтал в воздухе лапами. Из пасти его вырывались шальные клубы дыма; попутно дракон издавал гулкие раскатистые звуки, отдаленно напоминающие человеческий смех.

Панасу почему-то было совсем не обидно.

Спустя четыре дня он поехал продавать второй мех драконьей горилки. Продал уже за тридцать монет, причем не Саве, а Грицаю из «Зеленого гая». Грицай подстерег Панаса в десяти верстах от Шмянского; у Панаса даже дорожный мех еще не опустел.

Еще через четыре дня Сава Чупрына с двумя угрюмыми молодцами при сабельках перехватили Панаса с очередным мехом на середине дороги. Сава выразил обиду и попытался выторговать за сорок монет то, что Мораннонед впоследствии назвал непонятным словом «эксклюзив», хотя на деле Сава пытался убедить Панаса, продавать драконову горилку исключительно ему. Панас согласился, но только на ближайший месяц.

На обратном пути на Панаса напали с жердями сыновья Трындычихи, напугали кобылу, едва не намяли бока – хмельной Панас, вместо того чтобы разогнать этот шмянский сброд, сгоряча пустился наутек, даже сабелькой махать не решился. От внимания дракона Панасова помятость не ускользнула – пришлось рассказать. Мораннонед не на шутку разозлился, пыхнул дымком, изрек: «Я сейчас!» и, невзирая на сумерки, стремительно взмыл в небо. Позже Панас узнал, что кто-то спалил трындычихин сарай со всем запасами бражки и подручной утварью. По возвращении дракон некоторое время бормотал непонятные слова: «Я вам дам, никакой крыши… Давить таких конкурентов!»

В общем, дело наладилось. Панас привез двух племянников доглядать за стадом; в лощину их пускать не стоило – чего напрасно на дракона глазеть? Посторонние, как никак, хоть и родичи. На «гонорары» Панас купил добрую кобылу – молодую и сильную, а старую отдал пацанятам-пастухам, пущай доживает в сытости и спокойствии. Кроме того Панас приоделся, отчего даже огульно бражничать как-то перестало хотеться. Панас остепенился и начал подумывать, не построить ли хату поблизости с лощиной, не жениться ли – надоело спать в пещере на хворосте и лопать день за днем печеное мясо вместо борща с галушками или каких ни то вареников в сметане.

Сава с Грицаем некоторое время собачились, но потом все же сумели договориться – шынки их располагались далеко один от другого, так что не слишком-то Грицай и страдал, говоря начистоту. Хотя кое-кто специально повадился к Саве за драконьей настойкой хаживать. Посидев в «Придорожном» с обоими шынкарями Панас справедливо подумал: «А почему бы не возить два меха за раз? Один Саве, один Грицаю. Пусть дракон побольше своего спирту гонит, трудно ему что ли?»

Так Панас Мораннонеду и рассказал. Гони, мол, побольше спирту, спрос есть.

Дракон в ответ тяжко вздохнул:

– Гони… Ты хоть представляешь откуда я спирт беру, деревенщина?

– Ну… Гонишь, поди. Как Трындычиха… недавно, – предположил Панас в общем-то уверенно.

При упоминании конкурентши Панас довольно подкрутил ус. Все-таки ее крах должен был ощутимо «поднять» (по выражению дракона) их общее дело.

– Гоню… – Мораннонед опять печально вздохнул, а потом неожиданно приоткрыл пасть, направил ее в сторону от Панаса и выдохнул горячую алую струю. Пара молодых ёлочек занялись трескучим пламенем.

– Как ты думаешь, компаньон, – спросил дракон несколькими секундами спустя, – откуда берется огонь?

Панас, застывший с разинутым ртом (не от удивления – от неожиданности), встрепенулся и ошалело взглянул на дракона:

– Что значит – откуда? Ты огонь выдыхаешь… Оттуда и берется.

– А почему ты не выдыхаешь огонь? – не унимался дракон. – Чем ты отличаешься от меня? В смысле дыхания?

– Да как же мне огнем дышать? – даже подрастерялся Панас. – Я от дыма задохнусь и умру тут же.

– Если дымом дышать я тоже умру, – проворчал дракон. – Ладно, зайдем с другой стороны. Что ты перво-наперво делаешь, когда собираешься разжечь костер?

– Ну… огниво достаю…

– Бери раньше. Что ты собираешься поджигать?

– Ты ж сам сказал, – всплеснул руками Панас. – Костер!

Дракон тоненько пискнул и картинно закатил глаза.

– Да. Собственно, не с титаном словесности беседую, мог бы и догадаться, – пробормотал Мораннонед. – Разницы между «разжигать» и «поджигать» мы, разумеется, не усматриваем…

Панас догадался, что дракон опять принялся разговаривать сам с собой, как он периодически поступал в самые неожиданные моменты.

– Ладно, дружище, – сдался огнедышащий компаньон. – Я тебе подскажу. Огню нужен какой-либо горючий материал, субстрат, пища. Дрова – костру, масло – лампе. И так далее. Как ты думаешь, что именно горит когда я выдыхаю, как ты выражаешься, пламя?

– А что?

Панас на секунду задумался: «В самом деле, огня ведь без ничего не бывает. Что-то же должно гореть, черт забери!»

– Что? А ты угадай! – Дракон оглушительно чихнул, на этот раз в сторону Панаса и того обдало туманным облачком из мельчайших капелек, которые пахли остро, ощутимо, однозначно и очень знакомо.

Дабы изгнать последние сомнения Панас принюхался:

– Хм… Батькой клянусь – это ж горилка! То бишь – спирт твой злющий!

– Вот именно! – повеселевший Мораннонед воздел к небу палец, что твой дьяк Авдей Хмара на проповеди. – Горит именно спиртовая взвесь, которую вырабатывают специальные железы. А поджигает ее стрекательный орган, действие которого основано на каталитическом воспламенении…

Увидев безумно округляющиеся глаза Панаса, дракон торопливо закончил:

– Ну, у меня выделяется спирт, как у тебя – слюна. Понял?

– Угу, – Панас кивнул. – Полезное свойство.

Он подумал о том, что подхватывает многие словечки и обороты дракона буквально на лету. Пожалуй, братки-козаки многих слов из теперешнего лексикона Панаса попросту не поняли бы.