Едва он успел отойти, как перед нами материализовался стюард, толкающий тележку с прохладительными напитками. Проводив посла глазами, парень ухмыльнулся, сжал кулак, выставив вверх большой палец и выразительным жестом изобразил, что опрокидывает стаканчик. Потом он сгрузил на ближайший столик поднос с бокалами, соками и минеральной водой, лихо подмигнул и покатился дальше.

Мы подошли к столу и обслужили себя, а затем приступили к непременному предконцертному ритуалу.

— Ну ладно, — помолчав, начал я. — Вы знаете, и я знаю, что вся эта затея — полнейшая лажа, а проклятый Дорк — надутый индюк, лишенный даже той внутренней культуры, что присуща честной чашке свежего йогурта. Все мы закаленные профессионалы и знаем свой репертуар настолько хорошо, что каждому из нас грозит опасность уснуть от скуки во время представления. В высшей степени вероятно, что наша аудитория с куда большим интересом станет слушать грохот уличного движения, чем то, что мы намерены ей предложить… Но!

Я перевел дух и заглянул им прямо в глаза.

— Но мы профессионалы, а это значит, что не можем позволить себе опустить планку. Мы посвятили свою жизнь искусству и потому, выйдя на сцену, будем играть безупречно и от всей души, ибо музыка заслуживает только самого лучшего. Мы выйдем на сцену и будем играть блистательно, страстно и нежно, ибо все мы заслуживаем самого лучшего, что можем дать друг другу. Да, мы выйдем на сцену и заставим наши инструменты запеть ради еще одной горстки положительных баллов, приближающих тот магический, тот сладостный миг, когда мы сможем наконец сказать ВЗДС, чтобы она пошла подальше и удавилась.

Я торжественно протянул руку ладонью вверх.

— Так как же мы будем играть?

— Восхитительно! — хором ответили Майра и Рюб, положив свои ладони на мою.

— Как мы будем играть?

— Сногсшибательно! — последовал ритуальный ответ.

— Как мы будем играть? — вопросил я в последний раз.

— Словно от этого зависит наша жизнь!

Мы подержались за руки еще секунду, а потом занялись распаковкой инструментов и пюпитров. Мы уже закончили, когда объявился Дорк — с блистающими очами, полыхающим румянцем и сорокоградусным дыханием.

Пора было начинать.

Мы поднялись на сцену и были встречены жидкими неубедительными аплодисментами. Хлопали, разумеется, сотрудники посольства, делавшие это, скорее всего, по прямому приказу Дорка. Единственным исключением являлась великолепная мисс Торнтон, аплодировавшая Рюбу с таким жаром, что я почувствовал нечто вроде зависти, Должно быть, утром эти голубки расстарались на славу!

Что же до нашей публики…

Эта толпа могла бы привидеться Босху, перебравшему сверхмощных галлюциногенов.

Перед нами были сотни и сотни багрово-красных полупьяных ракомедведей, бурно размахивающих оранжево-черными одноразовыми кружками и смачными кусками хорошо прожаренных мр'ххг. Большинство ск'ррли повернули глаза на стебельках в нашу сторону и нетерпеливо пощелкивали клешнями. Там и сям несколько дюжин наюммибуммленных пар шумно занимались любовью. Остальные туземцы, по всей видимости, вели ожесточенные дебаты, не иначе как о политике или искусстве.

Обозрев со сцены сей сюрреалистический шабаш, Дорк заметно побледнел, и в его налитых кровью глазах промелькнуло боязливое выражение. Однако же он быстро встрепенулся, заученным жестом поправил серебряный зачес и, выдавив кисло-сладкую улыбку, вышел вперед к микрофону.

Первая попытка обратиться к почтеннейшей публике вылилась в душераздирающий вой обратной связи. Будь я одним из ск'ррли, шерсть моя наверняка встала бы дыбом, но вместо этого туземцы сразу перестали щелкать клешнями и со странно довольным видом уставились на посла.

Побагровев почти как ракомедведь, Дорк вперил уничтожающий взгляд в кучку сотрудников за сценой. Через секунду вой прекратился. Слушатели глухо зароптали, а их хитиновые усы разочарованно обвисли.

— Друзья мои! — с фальшивым воодушевлением воскликнул посол, и акустическая система выдала взамен громогласные аналоги туземного чириканья, сопения и ворчания. — Я уже не раз говорил вам, что на моей родной планете очень много замечательных вещей, о которых вы прежде и мечтать не могли. У нас есть самые разные товары и услуги, которые вы сразу же пожелаете иметь, как только увидите их и поймете, насколько они вам необходимы. Множество драгоценных даров получили вы от Земли через наше посольство, и сегодня я счастлив предложить вам еще один. Однако этот новый подарок — не просто предмет, а одно из главных культурных сокровищ Земли!

Выдержав многозначительную паузу, он одарил аудиторию дружелюбной улыбкой торговца подержанными аэромобилями.

— Я преподношу вам в дар великолепный пример тех культурных высот, которых вы когда-нибудь сможете достичь с нашей бескорыстной помощью путем честной и взаимовыгодной торговли!

Майра наклонилась ко мне и шепнула:

— Он это серьезно?!

— К сожалению. Расслабься и думай о положительных баллах. Тем временем посла понесло.

— Вы обязаны изменить свой грубый, никчемный образ жизни! — взвизгнул он, потрясая кулаком. — Вы можете подняться над вашим варварским, нецивилизованным, непристойным, оскорбительным для культурного человека состоянием!

— Вы можете позволить нам стены в спальне и сортире! — жалобно выкрикнул кто-то из посольских.

Спохватившись, Дорк поспешно натянул елейную улыбку.

— Но полагаю, эти вопросы лучше обсудить за столом переговоров… А сегодня мы будем только наслаждаться! И чтобы не оттягивать удовольствие, я без дальнейших проволочек объявляю… «ВРЕМЕНА ГОДА» ВИВАЛЬДИ!!!

Он подождал аплодисментов, не дождался и с застывшей улыбкой проследовал к трону. Мы встали и почтительно поклонились нашей ракомедвежьей аудитории. Затем я кивнул Майре, и та, включив микрофон на своем пюпитре, зачирикала и заурчала на родном языке ск'ррли. Маленький спич, который она старательно заучила, означал примерно следующее: Пусть то, что мы вам предлагаем, будет приятно на вкус/ощупь.

Потом мы сели, и я вызвал на дисплеи партитуру. Майра и Рюб кивнули, показывая, что готовы, я запустил обратный отсчет, и когда он закончился, мы заиграли.

Теперь мы вернулись к тому, с чего начали. Туземцы повели себя ужасно, помните? Что до меня, то я этого вечера никогда не забуду.

Мы играли уже три минуты — блистательно, нежно, страстно, и любая нормальная аудитория давно была бы очарована. Однако ск'ррли были кем угодно, но только не нормальной аудиторией, даже для нас.

Сразу после вступительных нот толпа приобрела неприятное сходство с гигантским осиным гнездом, которое неосторожно разворошили палкой. Ракомедведи беспокойно зашевелились, нервно задергали усами и принялись слоняться взад-вперед, яростно сводя и разводя клешневидные пальцы. Чем дольше мы играли, тем более усугублялось положение, и на третьей минуте публика стала наступать на сцену с достаточно угрожающим видом, чтобы весь персонал посольства с неприличной поспешностью заполз под платформу. Атмосфера настолько сгустилась, что даже Дорк не мог не заметить этого, невзирая на обволакивающие его бедные мозги густые пары джина и самовлюбленного эгоизма.

Его патрицианская физиономия вдруг сделалась совершенно восковой, а я, продолжая играть, повернулся к нему и прошипел сквозь зубы:

— Сдается мне, они не поклонники Вивальди! Растерянно моргнув, он слабо пролепетал:

— Но может быть, они просто…

В этот самый миг добрая дюжина ракомедведей полезла на сцену, и голос посла с жалким писком оборвался. Было совсем не похоже, что туземцы жаждут вручить нам букеты, скорее они преподнесли бы нам наши собственные головы, а такого я допустить никак не мог.

— Мы прекращаем концерт, — уведомил я Дорка, ничуть не заботясь, понравится ему или нет, но тот, по-моему, даже не услышал этих слов, так как пятеро ракомедведей были уже на сцене и надвигались на него со всеми своими клешнями и зубами. И зубов у них было слишком много.

Неудивительно, что ск'ррли ополчились на Дорка, устроившего это злосчастное представление, но я не без оснований подозревал, что рано или поздно они доберутся до нас. Повернувшись к Майре и Рюбу, я демонстративно отнял смычок от струн, и те с видимым облегчением немедленно последовали моему примеру.

— Спасите! Помогите!

Ск'ррли наконец добрались до Дорка, который забился в уголок кресла, как моллюск в раковину, и теперь пытались выколупать оттуда его вальяжные телеса. Вцепившись мертвой хваткой в подлокотники, посол отчаянно заверещал:

— На помощь! Сделайте же что-нибудь!

Бежать было некуда. Десятки туземцев уже вскарабкались на сцену, а на подходе маячили целые сотни.

— Отдай мне палочку, Мо!

Я буквально подпрыгнул на стуле.

— Быстрее, пока не поздно!

— Но зачем… — начал я, перепуганный и озадаченный одновременно, но Майра не дала мне договорить.

— Просто сделай это!

Один из туземцев шел прямо на меня, точь-в-точь как кровожадный монстр из старого ужастика, но только это было совсем не кино. В безумном страхе я резко ударил по тумблеру, и ловкие пальцы Майры запорхали над клавиатурой ее пюпитра. Через секунду Вивальди пропал с дисплея, и появилась новая партитура в сопровождении команды: УПРАВЛЯЕМАЯ МОДА ТРИ.

Какое-то мгновение я тупо взирал на экран, но в следующий миг уже лихорадочно щелкал переключателями инструмента. Готово! Теперь мой пюпитр, повинуясь исключительно нотации и ремаркам партитуры, начнет самостоятельно управлять уровнем громкости и темброголосами моей виолонты, синтезируя по ходу дела абсолютно все предусмотренные аранжировщиком спецэффекты.

Тем временем обратный отсчет подходил к концу, и у меня не осталось времени даже взглянуть на Майру и Рюба, а горячее дыхание ск'ррли, щедро сдобренное Юмми-Бумми и мр'ххг, уже коснулось моего лица. Я сделал глубокий вздох и занес над струнами смычок, не отрывая глаз от могучих клешнястых лап.

Отсчет закончился на полтакта раньше, чем эти клешни успели дотянуться до меня.

Древние скрипку, виолу и виолончель без всякого преувеличения можно поставить в ряд величайших созданий человечества. Эти хрупкие деревянные конструкции способны порождать в своем чреве звуки необычайной прелести и чистоты, однако их громкость, тембр и диапазон весьма сурово ограничены. К тому же старые струнные звучат наилучшим образом лишь в совершенно определенных атмосферных условиях, при мизерных отклонениях показателей температуры, влажности и давления от желаемого стандарта. Зато их современные кибронные аналоги — виолонта, виола ла бамба и челотта — начисто лишены подобных недостатков!

Взять, к примеру, диапазон. За пять планет до Ск'ррл нам пришлось выступать перед расой, использующей для коммуникации и навигации исключительно ультразвук. Электронные мозги наших инструментов транспонировали то, что мы исполняли (местным ужасно понравился «Полет шмеля»), на несколько десятков октав выше, и этакий сверхписк не уловило бы и собачье ухо.

Или тембр! Моя виолонта может продуцировать звуки, абсолютно неотличимые от уникального Гварнери или, скажем, электроламинарной Андерсона, но она совершенно не обязана звучать как скрипка. Сей инструмент способен обернуться органом или гобоем, флейтой-пикколо или вакуумной сиреной, поскольку его электронное обеспечение может синтезировать в буквальном смысле все, что угодно.

А динамический диапазон? Одни лишь магнитные усилители, встроенные в ее корпус, выдают без малого девяносто децибелл при абсолютном отсутствии нелинейных искажений. В паре же с Соникастером Клипш-Кляймана, как это было в тот памятный вечер, моя виолонта вполне способна размолотить солидную каменную стену!

Чертовски забойная штучка, скажу я вам.

Начальные такты избранной Майрой пьесы были чуть ли не самыми известными и узнаваемыми в земной музыке всех времен и народов, однако мой дисплей сообщил, что это произведение Чака Берри в аранжировке X. Пая.

У меня была сотая доля секунды, чтобы прочесть информационную строку, и ноль целых, ноль тысячных, чтобы ее обдумать, ибо отсчет как раз дошел до нуля, и мы немедля произвели запуск композиции. Думаю, это самое точное выражение, каким возможно передать воспоследовавший эффект: невероятной силы акустический взрыв сбил с ног и отшвырнул от сцены пару сотен ракомедведей, уже готовых ее штурмовать…

Даже если вы знаете наизусть эту музыкальную фразу, если даже вы ожидаете ее, брутально простое и варварски помпезное вступление «Патетической» Бетховена вполне способно захватить вас врасплох. А если эти звуки усилены субобертонами, и громкость их приближается к летальной… то знаменитая бетховенская фраза являет собой не что иное, как Музыку Массового Поражения!

Та-Та-Та Там-м-м-м-м!!! — каменной лавиной прогрохотала челотта Рюба, сотрясая планету на сотню миль в окрестности. — Та-Та-Та Ту-у-ум-м-м-м!!!

Забравшиеся на сцену туземцы окаменели, вздернув усы подобно антеннам древних автомобилей, а часть публики, размазанная акустическим ударом по земле, через секунду шевельнулась и дружно выбросила в нашу сторону глазные перископы.

Стиснув зубы, Рюб выдал фразу еще громче, мощнее и убедительней: ТА-ТА-ТА ТАМ-М-М-М-М! ТА-ТА-ТА ТУ-У-УМ-М-М-М!

Майра резво присоединилась к нему на следующей фразе, внеся свою лепту в громовой бедлам хриплыми воплями двенадцатитонной железной скрипки, вскрываемой ржавым тупым смычком.

Настал мой черед, и я поспешно врубился в партитуру, не слишком хорошо представляя, чего мне следует ожидать. Яростно взвизгнув, моя виолонта безумно взвыла электрогитарой, включенной непосредственно в мультимегавольтный источник питания, и тут я наконец сообразил, что играю, в то время как бешено вращающаяся музыкальная пила в миллион лошадиных сил косила ракомедведей направо и налево.

Да-да, мы от всей души раздраконивали «Прокатимся по Бетховену»! И делали это не хуже троицы Годзилл, вооружившихся сонарньми излучателями с единственным намерением сравнять местный Токио с землей.

Вы наверняка знаете эту вещь, она десятки раз переделывалась, переписывалась и осовременивалась с тех пор, как бессмертный мистер Берри сочинил ее для своего Оркестра Электрического Света. То, что мы тогда играли, была основанная на оригинале 1970-го аранжировка, сработанная в 2040-м основателем музыкального движения «ПОП В ГЛАЗ» Хидекео Паем, который объединил в ней самые убийственные эффекты предшествующих обработок (включая зубодробительный вариант «Мозгочистов» 2010 года) и вдумчиво оркестровал их в духе безграничного поп-полисимфонизма. Полученный результат гарантированно поднимет на ноги — или бросит на колени — какую угодно аудиторию!

Туземцы отпустили Дорка, и тот безутешно зарыдал, зажав ладонями уши, а его былые мучители задергались в экстазе, размахивая усами и прищелкивая клешнями в такт. Мы же продолжали пилить и наяривать с такой энергией, что наши смычки просто чудом не задымились. И уж поверьте, это совсем не та музыка, которую можно играть сидя на стуле!

В партитуре Пая есть несколько вставных сольных номеров (называемых в подобном репертуаре брейками или риффами), где солирующий инструмент возвращается к электронной версии природного голоса, дабы озвучить комбинированные пассажи и фиоритуры имени Бетховена-Берри. К началу своего соло я был уже на ногах, приплясывая, крутясь и вертясь, и принялся расстреливать аудиторию в упор виртуозными очередями моей виолонты.

Майра в восторге закрутилась юлой, она качалась и моталась, скакала белкой и ковыляла уточкой, а Рюб в обнимку с челоттой безумно вальсировал по сцене, то яростно сражаясь с ней, то страстно прижимая к груди.

Под конец, вернувшись к оригиналу Бетховена, мы разразились запредельным овердрайвом: невыносимый, сотрясающий разум бас виолончели слился с воплем боевой скрипки, яростно извергающей антиматерию, а моя виолонта зашлась в таком заоблачном визге, что стеклянный резервуар с Юмми-Бумми, завибрировав, лопнул и рассыпался на мелкие куски.

Потом наступила мертвая тишина.

Я всегда полагал, что это просто избитый оборот речи, и был не прав.

Сотни багровых фигур с рачьими усами и клешнями застыли в абсолютном молчании и неподвижности, сильно напоминая стоп-кадр из ночного кошмара подвыпившего рыбачка, уснувшего на голой земле у костра.

И эту звенящую тишину нарушил плаксивый голос Дорка.

— Боже мой, что это было?! — простонал он.

— Третье Бэ! — охотно сообщила Майра. — Вы должны это знать: Бах, Бетховен, Берри.

Я ухмыльнулся, глядя на несчастное лицо посла.

— Сдается мне, что этот Берри им понравился!

Ракомедведи потихоньку зашевелились и принялись трясти головами, словно пытаясь избавиться от остаточного эффекта коллективной акустической лоботомии.

— Ну а теперь, — продолжил я по-деловому, — самое время решить вопрос о положительных баллах, которые мы только что заработали.

Нахмурившись, Дорк кое-как поднялся на трясущихся ногах и высокомерно объявил:

— Не думаю, чтобы ваш кошмарный шум можно было назвать достойным выступлением!

— Что ж, воля ваша, — кротко ответил я и обернулся к Майре. — Палочка, конечно, остается у тебя, но вот этот джентльмен, как мне кажется, никак не может обойтись без Вивальди… Не продолжить ли с того места, где мы остановились?

Майра согласно кивнула.

— Мы здесь для того, чтобы угождать публике! Прошу вас, джентльмены, натуральная мода…

Мы быстро перестроили инструменты и по ее кивку начали с такта, на котором были прерваны разъяренными ск'ррли. Уже через пару секунд толпа угрожающе заворчала и сделала несколько шагов к сцене.

— Прекратите! — умоляюще вскрикнул Дорк. — Пожалуйста!

— Воля ваша!

Мы отняли смычки от струн, продолжая держать их в полной боевой готовности.

— Ладно, вы получите ваши баллы, — злобно прошипел он.

— По максимуму? — осведомился я.

— Это что, наглый шантаж?!