И я была права, поступая таким образом. Лучший проводник по Парижу – сам Париж. Сколько у него заготовлено сюрпризов! Сколько он показывает нам удивительных вещей, которые я уже страстно полюбила! Его чудные набережные, его торжественные Елисейские Поля, его Люксембург, его Вандомская площадь и Монмартр! Я поднялась на него в одно свежее и ясное утро. Это была одна из первых моих прогулок. Оттуда весь Париж мне открылся: неопределенный, таинственный, огромный, четкий. Так вот он, этот Париж, где я буду наконец жить, который свободно предоставит мне все свои радости, большие и малые! Ах, Жером, – подумайте только! – иметь возможность смотреть, когда только захочешь, на улыбку Джоконды или на шикарных манекенов с улицы Мира!
Как ни хорош, ни соблазнителен показался мне Монмартр, жить я буду не там. Я не богема, не артистка, я средняя, приличная дама, которой нужно спокойное и удобное помещенье. Может быть, я поищу в хороших старых кварталах на левом берегу Сены. В настоящую минуту я ничего еще не решила. Я еще целиком увлечена образом жизни, который я Вам описываю. В нем много прелести, но скоро я "остепенюсь" и буду вести себя как особа, полная собственного достоинства и заботящаяся об уважении к себе. Я постараюсь не говорить о том, о чем рассказываю Вам, нескольким старым дамам, с которыми я знакома и которых нужно заставить принять меня в новом моем положении. Вот почему через некоторое время я решусь прекратить свое бродяжничество и посвящать несколько часов в день необходимым визитам. Признаюсь, что до сих пор у меня не хватало храбрости принудить себя к этим формальностям. Я была слишком влюблена в Париж, чтобы регулировать свое соединение с ним. Однако первый шаг в этом отношении я сделала третьего дня и навестила в святой Доротее почтенную свою тетушку де Брежэн. Подвиг этот я совершила не без некоторых предварительных предосторожностей. Прежде всего я своему визиту предпослала письмо, очень почтительное, достаточно подробное, очень скромное и, по-моему, довольно хорошо написанное. В нем я изложила тетушке без обиняков и без самохвальства важное событие, имевшее место в моем существовании. Я воспроизвела обстоятельства этого события правдиво, но с известною сдержанностью и со всяческой благопристойностью. В конце я осторожно дала понять, что для появления в приемной я жду изъявления желания меня видеть. Прежде всего мне было важно появиться там не в качестве непрошеной гостьи или виноватой.
Я еще и теперь не могу удержаться от смеха при мысли, какой переполох должно было произвести мое письмо среди превосходных матерей святой Доротеи. Предметом каких обсуждений, каких споров послужило мое письмо! Представьте себе, мой бедный друг, ведь для славных этих женщин я, в сущности, паршивая овца, несчастная, сбившаяся с пути, потерянная душа. Как! бывшая воспитанница монастыря святой Доротеи теперь разведенная жена! Не ужасно ли? Какой скандал! Сколько раз при известии об этом семейном позоре бедная тетушка должна была воздевать очи к небу поверх своих очков! Не она ли, содействовав принятию меня воспитанницей в святую Доротею, наложила печать бесчестия на общину? Хорошие, наверное, были совещания насчет линии поведения по отношению ко мне! Не скрою от Вас, что ответ на мое письмо заставил себя немного подождать. Однако он пришел. Он был образцом благоразумия и недоговоренности. Естественно, что о главном вопросе в нем не упоминалось. Тем не менее, после бесконечных предисловий и множества общих рассуждений, я была приглашена навестить свою тетушку в приемной. Для этой поездки я сделала себе туалет, который был верхом хорошего вкуса. Что-то среднее между вдовой и молодой девушкой с еле заметным оттенком дамы среднего возраста. Для этого случая вместо простого извозчика я наняла карету в одну лошадь. В назначенный час скромный и удобный экипаж этот остановился у ворот монастыря святой Доротеи. Я постаралась поставить ступню на подножку с благоразумной медлительностью, так как за мной наблюдала сестра привратница, которая с любопытством на меня взирала и с которой скромно я поздоровалась по обычаю. Потом я степенно перешла мощеный монастырский двор. В передней я получила пропуск. Оттуда меня провели в большую приемную. В ней было пусто, и, признаюсь, я была этому очень рада, так как не без волнения снова увидела серую деревянную обшивку и кресла, обитые зеленым репсом, что стоят в этой большой комнате. К воспоминаниям прошлого, дорогой Жером, присоединилась мелькнувшая мысль о Вас. Ведь здесь Вы удостоили меня впервые своим вниманием! Но у меня не было времени задерживаться на нежных чувствах. В отдаленных шагах по вощеному паркету я узнала медленную походку тетушки своей де Брежэн, в иночестве сестры Вероники. Я поднялась и пошла ей навстречу. Минута была рискованная, и нужно было приблизиться к тетушке не слишком поспешно, не слишком медленно. Мать Вероника чувствительна к мелочам и, будучи ума тонкого и ограниченного, из всего делает бесконечные выводы.
Несмотря на мою предупредительность, прием, как я и ожидала, был, скорее, холодным. Я не упрекаю в этом бедную тетушку. Наверное, она получила наставления по этому поводу и была слишком послушной инокиней, чтобы им не следовать. Ее сдержанность по приказу была вполне объяснима. В сущности, повторяю Вам, я составляла позор для обители. Проступок мой не имел оправданий. Подумайте: девушка, которой благодаря превосходному воспитанию, полученному в святой Доротее, благодаря репутации этого благочестивого заведения в обществе, выпало исключительное счастье выйти замуж без приданого, после пяти лет замужества приезжает из Америки разведенной, притом разведенной без серьезной вины со стороны мужа! Этот оттенок, да и многие другие, тетушка с самого же начала дала мне почувствовать хотя бы манерой держаться от меня на некотором расстоянии. Да разве она и не обязана была выказать справедливую строгость по отношению к особе, которая не только потеряла свое положение в обществе, но, очевидно, пострадала и материально, потому что – что же я теперь буду делать?
Относительно последнего пункта я легко могла успокоить мать Веронику, и с этого и начался наш разговор. Тетушку, по-видимому, вполне удовлетворили мои заверения. Она облегченно вздохнула, будто я сняла у нее тяжесть с плеч. После этого она сложила руки на своем круглом животике и посмотрела на меня довольно благосклонно. Конечно, я все-таки была разводка, находилась вне лона церкви, но, по крайней мере, я не была разводкой нищей. Даже для благочестивых душ в этом есть маленькая разница, и тетушка не была к ней нечувствительна. Несмотря на ее слова, я отлично замечала, что я не производила на нее чересчур невыгодного впечатления. Мои манеры и костюм свидетельствовали, что я не вполне еще потеряла свои французские свойства приличия и такта. Тетушка приготовилась, что увидит на мне кричащий туалет, которым слишком часто щеголяют мамаши американских воспитанниц, когда наносят свои заморские визиты в приемной святой Доротеи. Вместо того я была одета просто и со вкусом. Какая жалость, что я разводка! Наверное, мать Вероника очень жалела, что благовременное вдовство не спасло меня от сделанной мною глупости. Увы, дорогой Жером, мать Вероника охотно принесла бы Вас в жертву интересам религии и нравственности!
Сообщив эти предварительные сведения, я очень скоро увидела, куда она клонит. Ее беспокоил второй вопрос. Собираюсь ли я или нет выйти второй раз замуж? Тетушке было очень важно иметь на это точный ответ. Конечно, развод всегда представляет из себя тяжкое нарушение божеских законов, но есть развод и развод, и в том, что супруги расходятся, когда это прикрыто предлогом взаимного удобства и обоюдного согласия, могут заключаться скрытые объяснения, извиняющие этот проступок. Мужчины такие обманщики, такие грубияны! Хотя добрые сестры сами плохо их знают, однако неважного о них мнения. Иногда бедным женщинам приходится много страдать, и супружество не всегда бывает раем! Бывают случаи, когда вина разведенной очень смягчается и ее можно почти простить. Непростителен только второй брак. В этом случае к скандалу присоединяется еще скандал. Разведенная женщина, вступившая вторично в брак, рискует увековечить свой грех, укрепив его потомством.
Снова я успокоила мать Веронику, и успокоила ее совершенно искренне. Сначала она, по-видимому, была очень довольна моим заявлением, потом мало-помалу снова начала мрачнеть. В первый раз в самого начала нашего разговора она внимательно посмотрела на мое лицо. Она рассматривала его так внимательно, что мне стало неловко. Что она открыла вдруг в моих чертах? Носила ли я на лбу печать отверженных? Судя по гримасе доброй женщины, я могла еще предположить, что я ужасно подурнела с тех пор, как папаши воспитанниц засматривались на меня в приемной. Нет, это не то; наоборот, бедная тетушка в глубине души сожалела, зачем Господь сохранил мне еще некоторые, довольно приятные, свои дары. Что же я буду теперь делать с этими суетными приманками, которые к тому же не послужили мне на пользу, раз им не удалось заставить моего мужа закрыть глаза на мои нравственные несовершенства и согласиться на все мои капризы с тем, чтобы сохранить за собою исключительное право пользоваться моею красотой? Теперь к чему, собственно, может послужить то, что у меня прекрасные глаза, свежие губы и густые волосы? Преимущества эти делаются для меня источником опасностей. Все это можно было прочесть в недоверчивых взглядах матери Вероники. Я Вас уверяю, что она была бы только в восторге, если бы я была кривой, хромой или плешивой. Она бы, конечно, предпочла видеть меня калекой, чем такою, как я теперь, потому что разве не в высшей степени вероятно, что слабые мои прелести могут снискать похвалу и бесчестные предложения со стороны мужчины? И ничто не указывало, что я не поддамся их лести. Женское сердце чувствительно к мужскому восхищению, и тщеславие, которое женщины при этом испытывают, может подсказать им немало глупостей. Тетушка Вероника в тайном своем судилище удостаивала меня чести считать меня способной на самые отъявленные сумасбродства.
В самом деле, славная тетушка боялась за мою добродетель и, видимо, сомневалась, что я смогу сохранить ее нетронутой. Что же, тогда у меня будут любовники! Любовники! Она поджимала губы при такой оскорбительной мысли, но не посмела поделиться со мною своими предположениями. И на этот счет я могла бы ее успокоить, но, право, для первого посещения я и так надавала уже достаточно заверений, и я не устояла против искушения дать немного поработать бедной ее голове над этим вопросом и даже подразнить ее, введя в разговор упоминание о Мадлене де Жерсенвиль. Я сообщила, что только что провела как раз полтора месяца у нее в имении Герэ.
При этом имени и при этой новости у тетушки сделался необычайно раздосадованный вид. Как, только что приехав из Америки, находясь в положении, требующем крайней осмотрительности, я, как близкая, вожусь с Мадленой де Жерсенвиль! Мать Вероника положительно переживала мучения. Любовь к ближнему запрещала ей открыть любовные сумасбродства Мадлены; и та же любовь к ближнему приказывала ей предупредить меня о гибельности этих сношений. Что было ей делать? Разрешение этого вопроса не было предусмотрено в инструкциях, данных матери Веронике от начальства. Между тем я, боясь, как бы тетушка сама, по своему почину, не начала предупреждать меня об опасности, и не желая выслушивать не совсем удобные вещи о Мадлене, сослалась на недостаток времени и попросила позволения удалиться. Тетушка была довольна, что тема разговора изменилась и у нее будет время снестись по этому поводу с кем нужно. Когда мы прощались, она потрепала меня ласково по щеке и сказала: "Ну, Лаурочка, я очень рада, что повидала тебя. Заезжай иногда послушать советов старой тетки…" И добавила: "Это лучше будет, чем слишком часто видеться с Мадленой де Жерсенвиль. Говорят, что она – немного кокетка…"
Мадлена – немного кокетка! Не правда ли, Жером, прелестная мягкость выражения? В конце концов, как видите, визит прошел очень хорошо, так что даже через несколько дней я получила от тетушки письмо, где сообщалось мне, что мать-настоятельница надеется, что, несмотря на трудность моего положения, сношения между мною и монастырем не прекратятся. Она не сомневается также, что при случае я не откажусь от участия в благотворительных делах, возглавляемых общиной. Эти любезности означали, что я скоро получу лист для пожертвований! К счастью, дорогой Жером, Ваша щедрость дает мне возможность исполнять широко эти маленькие обязательства. Она уже позволила мне сделать себе подарок – вещицу, которую я заметила на улице Мира в одну из первых моих прогулок и о которой я с тех пор часто думала. Это сердечко из мелких камней, не особенно драгоценных, но превосходно оправленных. Когда я повесила его себе на шею, мне показалось, что сам Париж подарил мне его, как поздравление с приездом. Не обижайтесь на любезничанье большого города. Покуда я буду иметь только такие ухаживанья, мать Вероника может спать спокойно. Кстати, когда же Ваш вторичный брак? Можно подумать, что Вы жалеете о Вашем друге
Отель "Манфред", улица Лорда Байрона
Дорогой Жером!
Меня очень обрадовало счастливое известие, заключавшееся в Вашей каблограмме.
Вот Вы, наконец, женились, и желание милой мисс Гардингтон исполнилось. Подумайте, вот она – жена самого элегантного, самого приличного мужчины в Сан-Франциско; теперь, когда Вы уж совсем не мой муж, а муж другой, я Вам могу это сказать.
До сих пор, хотя мы были разведены по закону, между нами существовала еще какая-то связь, не позволявшая мне разговаривать с Вами совершенно откровенно. Это придавало моим письмам какую-то деланность и связанность, которых, я чувствую, в них больше не будет. Теперь от нашего прошлого действительно осталось только откровенное и честное товарищество. Я думаю, что это не оскорбит Вашу новую жену. Она достаточно развита и поймет, какое удовольствие доставляет мне писать Вам письма. Надеюсь, что она будет смотреть на меня как на верного и преданного друга.
Я уже доказала ей это и, кроме того, готова предоставить себя в ее распоряжение для поручений к портнихам или модисткам. Мы приблизительно одного роста и фигуры, так что я могу примерить на себя. Передайте ей мое предложение.
Что же касается Вас, дорогой Жером, я не откажусь и Вам переслать отсюда последние образцы шляп и фасоны модного портного. Но это для Вас не имеет значения. Новая жена Ваша Вас обожает, и, будете ли Вы одеты в невероятное рубище или в грязные лохмотья, отношение ее к Вам не изменится. Меня приводит в восторг подобное отношение, так как для человека приятно, когда его без памяти любят. Это его освобождает даже от обязанности быть любезным; к Вам это, конечно, неприменимо. Тем не менее, так как я желаю от всего сердца, чтобы чувство Алисии к Вам было прочнее, позвольте представить Вам на усмотрение несколько маленьких размышлений, которые могут сойти за советы.
В любви у Вас есть большие достоинства, дорогой Жером, и я с удовольствием это подтверждаю. Понятно, обхожу молчанием те, настаивать на которых было бы признаком дурного вкуса и которые тем не менее имеют свое значение. Но кроме этих достоинств, слишком интимных, для того чтобы говорить о них, у Вас есть и другие. Вы откровенны, честны, старательны. Я могла бы продолжить перечисление, но остановлюсь. В противовес Вы страдаете одним недостатком, который я хочу отметить, так как он может быть опасным для Вашего супружеского счастья. Вы невнимательны, Жером.
А между тем внимательность – такое свойство, к которому женщины всего более чувствительны и за которое они скорее всего могут быть благодарны. Я говорю, конечно, не о той внимательности, которая входит в правила вежливости и которая обозначается выражением "оказать внимание". Оказывать внимание женщине – это очаровательно, мило и небесполезно. Это служит выражением естественного ухаживанья, что имеет свою заслугу и ценность. Женщины за это признательны мужчинам. Но эти "знаки внимания", которые они с удовольствием принимают, имеют очень отдаленное отношение к той внимательности, которой они, иногда бессознательно, требуют от всякого, кто играет роль в их жизни.
Да, Жером, для женщины, для жены недостаточно, чтобы ей оказывали внимание, нужно быть к ней внимательным. Под этим я разумею, что нужно стараться день за днем, час за часом понять ее, отдать себе отчет в изменениях ее характера, ее темперамента. Нужно подробно наблюдать ее и дать ей почувствовать, что она окружена бдительной атмосферой. К этому впечатлению, что вы поняты, окружены душевными заботами, имеете поддержку, женщины очень чувствительны. Это дает им драгоценную помощь, чувство благополучия и надежности. Они чувствуют
Вот этой-то бдительности, этого внимательного и наблюдающего ясновиденья у Вас, дорогой Жером, и не хватало по отношению ко мне. Этого Вам недоставало, и я, не признаваясь Вам, страдала от этого. Всякая женщина на моем месте страдала бы так же, так что не смотрите на эту требовательность как на особенности моей природы. От этого наши жизни, несмотря на всю видимость счастливого союза, взаимно разобщались и мало-помалу разошлись. Не отдавая себе точного отчета, мы довольно быстро дошли до того, что перестали интересоваться друг другом; я имею в виду чувства и страсти. Мы оставались соединенными видимыми связями, но без действительной прочности. Связи эти должны были уступить усилиям, вызванным жизнью. В сущности, мы одинаково желали получить обратно нашу свободу, и тот, и другой. Получилось такое впечатление, что я предупредила Вас в этом желании сызнова начать жизнь, но оно было у обоих одновременно. Мы думали, что сплелись наши корни, меж тем как просто-напросто наши ветви касались друг друга. Пришел момент, когда обоюдным усилием мы освободились. Явление было неизбежно, и мы не могли его избежать. К счастью, кризис не носил в себе ничего трагического. Оба мы его перенесли весьма благополучно.
Я не хочу сказать, что бы мы не любили друг друга. Что касается до меня, то Вам известно чувство, которое я испытывала по отношению к Вам. Его можно назвать любовью, если не довольно для него названия помеси симпатии, уважения, дружбы и чего-то еще. Я знаю, что все это не составляет любви такой, как ее определяют романисты, но такою ее чувствуют многие порядочные люди, довольствующиеся ею за неимением лучшего. Что касается до Вас, я не сомневаюсь, что по-своему и Вы меня любили. Вы удостоили меня неистового желания, настолько неистового, что оно даже, хотя бы на время, заставило Вас забыть о других интересах. Я думала об этом в приемной святой Доротеи, когда посещала свою тетушку де Брежэн. Ожидая, пока она не вышла, я вспомнила, как Вы вошли в эту же приемную пять лет тому назад. Вы пришли, чтобы исполнить скучную обязанность. Вдруг случайно Вы взглянули в угол, где находилась я. Там была скромная воспитанница в плохом форменном платье, но под этим плохо скроенным платьем Вы угадали стройное тело, в этой воспитаннице Вы увидели девушку; в этой девушке – женщину, и внезапно Вы ощутили сильное желание, чтобы эти глаза на Вас взглянули, эти руки к Вам прикоснулись, этот рот позвал Вас. Потом обладание этим существом, еще сейчас Вам незнакомым, показалось Вам необходимым, и внезапно Вы решились на все, чтобы удовлетворить это желание.
Да, дорогой Жером, на Вас, такого рассудительного, такого серьезного, нашел Ваш час любовного безумия. Вы стали похожи на тех калифорнийских искателей золота из героических времен Брет-Гарта, которые с пистолетом или ножом в руках оспаривали друг у друга золотоносную жилу, предмет их вожделений. Вы похожи были на американских охотников, что умыкают дочь начальника на своих быстрых мустангах. К счастью, скромная особа, о которой идет речь, не требовала таких усилий. Она была вполне доступна и только того и ждала, чтобы последовать за Вами. К тому же она отлично понимала, что Вы испытываете. Это чисто калифорнийское бешенство ей льстило. Вдобавок стесненность моего материального положения располагала меня принять Ваше предложение. Но последнего соображения недостаточно было бы для моего решения. Вы нравились мне, Жером, и я позволила себя уговорить!
Так Вы увезли на край света скромную воспитанницу, к большому удивлению добрых сестриц святой Доротеи. Самое любопытное в нашем приключении это то, что, удовлетворив Ваше желание, Вы продолжали любить меня или, скорее, воспоминание о сильном волнении, которое я заставила Вас пережить. Вы были счастливы, и так как я не казалась несчастной, то всё Вы сочли превосходным в этом превосходнейшем из миров. Я сделалась для Вас приятной привычкой, женщиной, которую Вы с удовольствием находили у себя дома каждый вечер, возвращаясь после занятий. Потеряв для Вас притягательную силу первых месяцев нашего супружества, я продолжала представлять для Вас ценное развлечение, но Вам и в голову не пришло заниматься мною, в глубоком значении этого слова. Да, Вы оказывали мне деликатные знаки внимания, но не оказывали той бдительной внимательности, о которой я только что Вам говорила. В Вас никогда не пробуждалось любопытства к переменам, которые могли со мной произойти. А между тем я изменилась помимо Вас, потому что все меняется, и в этом жизнь. Вот почему, Жером, видя, что я Вам больше не нужна, я мало-помалу взяла себя обратно. Вы оставались все с той же Лаурой де Лерэн, на которую Вы обратили внимание в приемной монастыря. Вы не замечали, что она превратилась совершенно в другое существо. Это последнее, казалось, не имело к Вам никогда отношения и было Вам чуждым. Вас не интересовало его присутствие, не беспокоили его стремления, мечты, нужды. В комедии нашей жизни Вы играли роль не "безразличного", но "невнимательного".
Такова была история наших чувств, дорогой Жером. Если я пишу о ней, это вовсе не значит, что я жалуюсь. То, что произошло, должно было произойти. Вы плохо угадали мое стремление к независимости и свободе! Но оставим это. Особенно не думайте, что объяснения мои имеют целью установить какое-то мое превосходство над Вами в силу моего ясновиденья. Никоим образом; все, что я говорю, я говорю только для того, чтобы предупредить Вас о возможной опасности. Ваша Алисия очаровательная сожительница, но не повторяйте с ней ошибки, которую Вы сделали со мною. Она тоже изменится; характер ее будет видоизменяться. Женщины наименее устойчивые из всех существ. Тщательно наблюдайте за Алисией. Не оставляйте ее изменяться без Вашего участия, не то она ускользнет от Вас. Будьте внимательны, Жером. Советую Вам это как друг… Не смотрите на это как на сожаление, но лишь как на простое выражение участия к прочности Вашего счастья.
Для окончания этого письма мне хочется Вам повторить то, что я Вам уже писала. Я очень довольно моим новым существованием. Жизнь, какую я веду в Париже, прелестна, и я могу ее посоветовать всем, кто имеет склонность к независимости и одиночеству. Нигде, как в Париже, нельзя до такой степени удовлетворить эти вкусы, и между тем я сама собираюсь нарушить эти условия. Не смейтесь над этими противоречиями – они свойственны женщинам. Да, я собираюсь покинуть мой дорогой маленький отель "Манфред", где я засела с приезда из Герэ и где сделалась старожилкой, не по возрасту, слава Богу, но по продолжительности моего пребывания в нем. С завтрашнего дня я серьезно пускаюсь отыскивать себе квартиру и решаюсь начать культурную жизнь, потому что до сих пор я жила в Париже, как дикарка. Вот почему для того, чтобы подготовить себе положение в обществе, я храбро решила обойти с визитами несколько старинных подруг моей матери, которые еще остались, причем иные из них проявляют даже кое-какой интерес к моей участи. Это – формальность скучная, но совершенно необходимая, потому что репутация наша зависит от старых дам. К счастью, скука этих посещений до некоторой степени искупится комическим зрелищем, которое они, наверное, представят мне. Я опишу Вам, как меня примут эти Парки. Это позабавит Вас, и Алисию также. Я живо себе представляю, как она пожмет своими красивыми плечами и несколько раз воскликнет со своим благоразумным и положительным видом: "Эти француженки какие-то сумасшедшие!"
Для большинства случаев она права, но совсем не права, если это относится ко мне. Мои намерения, наоборот, весьма благоразумны. Решив жить в Париже, я собираюсь бывать в лучшем обществе. Для этого я должна вести безукоризненный образ жизни, не дающий повод ни к каким неблагоприятным сплетням. Я знаю, что положение мое немного двусмысленное, но можно же, черт возьми, не иметь мужа и не быть из-за этого женщиной легкого поведения! Одинаково возможно и обратное. Например, добрейшая Мадлена де Жерсенвиль. Я еще не видалась с нею. Из Герэ она поехала прокатиться в Монте-Карло. К тому же, как я Вам уже говорила, я собираюсь видеться с нею очень осторожно и не слишком часто показываться в ее чересчур свободном обществе. До свиданья, дорогой Жером. Дружеский привет Алисии. Любящий Ваш друг
Отель "Манфред", улица Лорда Байрона
Дорогой Жером!
Со времени предыдущего моего письма произошло много событий; главное, что я подыскала наконец квартиру.
Прежде всего: она не находится ни в одном из тех мест, которые мне нравятся в Париже больше всего. Итак, я не поселилась ни в одном из прекрасных домов Вандомской площади, чей благородно выдержанный стиль Людовика XIV так мне нравится. Не буду жить я и в одном из старых особняков времени Людовика XIII, что окаймляют площадь Вож. Ни высокие каменные фасады, ни живописные кирпичные павильоны не приютят моей особы. Не буду я иметь помещения и в симпатичных домах, окружающих сад Пале-Рояль, балконы которых с лепными вазами возвышаются над ним. Не следует Вам меня представлять в каком-нибудь достойном и мрачном здании на набережной Малакэ или в какой-нибудь просторной и элегантной постройке на авеню Булонского леса. Лаура де Лерэн не устроит свой очаг ни в окрестностях Люксембурга, ни в центре Сен-Жерменского предместья. По многим причинам я не сделала этого, главным образом потому, что подобные помещения слишком чувствительно отозвались бы на моем бюджете. Установив это, я принуждена была заняться более скромными местами жительства.
Так как я колебалась между правым и левым берегом Сены, то одну минуту у меня явилась мысль разрешить это колебание, поселившись на острове Сен-Луи. Признаюсь, что меня довольно-таки привлекало очаровательное своеобразие этого старинного квартала. Я часто там гуляю, и это одно из тех мест, куда я возвращаюсь охотнее всего. Я очень люблю его. Он образует в Париже какую-то островную провинцию, с своеобразной и особенной прелестью. Я не могу себе представить, что остров Сен-Луи подчинен городскому управлению. Я не могу отказаться от мысли, что остров Сен-Луи, как отдельное государство, имеет привилегии и самоуправление. Для меня он вроде "Валь-д'Айдоры" {Оперетка Галеви и Сен-Жоржа.}, республики Сан-Марино, княжества Монако. Он должен иметь собственный свод законов. Там должны жить по чисто местным нравам и обычаям. Меня не разубедят в том, что на острове Сен-Луи есть губернатор, и губернатор этот живет в особняке Лозэна, есть епископ, и что местожительство этого епископа – в особняке Ламбера, и главный судьи, заседающий в особняке де Бретонвилье. У всех личностей должен быть особый костюм и особые знаки отличия. Они должны возглавлять таинственные церемонии и тайные пиршества. Ночью по молчаливым улицам острова, несомненно, двигаются шествия, фантастические процессии. Потом, наутро, все входит в обычный порядок, и остров, потерявший власть волшебства, снова принимает обыкновенный свой вид, полубуржуазный, полупростонародный, со своими старомодными особняками, старыми домами, лавками. Конечно, Жером, если бы я поселилась на острове Сен-Луи, я бы открыла там множество любопытных вещей, и "Женщина без головы", что находится на углу улицы Ле Регратье, рассказала бы мне странные вещи! Но я приехала в Париж не для того, чтобы мечтать, а для того, чтобы жить здесь, призраки же – не общество! Поэтому, несмотря на соблазнительность этого квартала, несмотря на прекрасные виды на Сену, несмотря на печальное достоинство древних домов, я отказалась от мысли сделаться островитянкой. Я не буду женским Робинзоном острова Сен-Луи. Я не узнаю его секретов, мне не откроются его тайны!
Квартал, выбранный мною, гораздо менее романтичен, но гораздо более подходит к образу жизни, который я собираюсь вести. Он не слишком изящен, не простонароден, не пустынен, не шумен. Улица, где я буду жить, носит название приличное, легко произносимое и запоминаемое. Последний пункт очень заботил меня. При теперешней мании давать улицам названия по именам более или менее великих людей, можно рисковать провести свою жизнь под покровительством какого-нибудь господина, фамилия которого состоит из сочетания таких слогов, что вам не понравятся или даже просто приведут в ужас. Эти звуки обозначения Вам придется произносить десять раз на дню, слышать, как их произносят ваши друзья, сообщать их вашим поставщикам, надписывать наверху вашей почтовой бумаги. Весь день вы зависите от какого-то милостивого государя, которого вы не знаете, к которому не чувствуете никакого уважения или симпатии и который навязывает вам звучности неприятные, ненавистные или смешные.
Вы скажете, это пустяки. Да, но эти пустяки имеют свое значение, и подобные мелочи играют большую роль в приятности или неприятности нашего существования. Они имеют свое место, незначительное, но действительное, в нашем счастье. Я бы ни за что не хотела забираться на житье в улицу, название которой мне слишком не нравилось бы. Наоборот, прелестно быть, так сказать, гостем любимого художника или писателя. Я очень хорошо себя представляю живущей на улице Мариво, Альфреда де Виньи, Евгения Делакруа или Ватто, но не могу себя вообразить на улице Ипполита Флаша или на бульваре Распайль.
Лучше всего, не правда ли, было бы выбрать улицу, название которой не привлекало бы внимания, не будило никаких определенных воспоминаний, имело бы вид, что никому не принадлежит и не представляет собою нечто нереальное, воображаемое? По этим ли соображениям или по другим каким причинам, но я остановилась на улице Гастон-де-Сен-Поль.
Улица Гастон-де-Сен-Поль! Не правда ли, тут есть достаточная неопределенность? Гастон-де-Сен-Поль! Будто фамилия бального кавалера, записанная в старую записную книжку. Гастон-де-Сен-Поль! Гастон – фамильярно и мило, Сен-Поль – элегантно и аристократично. Теперь, кто же на самом деле был этот Гастон де Сен-Поль? Я Вам потом скажу, когда сама разузнаю на этот счет. Сохрани меня Бог, чтобы я относительно этого Гастона не имела какой-нибудь досадной неожиданности, так как от этого я очень способна менее полюбить мою квартирку. Она удобна и очень хорошо расположена. Комфортабельный дом не принадлежит к тем новейшим постройкам, что кажутся сделанными из картона. Не будучи старинным, он уже подвергался испытаниям. Другое преимущество – помещение было до сих пор не занято. Для меня это существенное условие, так как знать людей, которые жили до нас, вспоминать их лица – какое отвращение! Знать, какая у них была мебель, как была расставлена! В этой смене помещений есть что-то тошнотворное. Это у меня отняло бы всякую охоту устраиваться. Между тем как въезжать в пустое помещение – совсем другое дело. Знаешь только, что до тебя тут были человеческие существа, вот и все. Улитка уже ушла из раковины. Достаточно поскрести, почистить, помыть, покрасить – и можно думать, что вы самые первые жильцы. Иначе мои сны были бы наполнены призраками лиц, подлежащих налоговому обложению, и постояльцев.
Другая тема, имеющая для меня важность и о которой мне хочется Вам рассказать, Жером, это визиты, которые я нанесла старым подругам моей матери. Если бы пять лет тому назад, когда Вы на мне женились, Вы не увезли меня в Америку с такою поспешностью, которая никак не предвещала положения, в каком мы теперь находимся, я бы Вас представила этим почтенным дамам, и мне не пришлось бы Вам их описывать и почтою посылать Вам их портреты. Но Вы меня так быстро и так ревниво умчали из-под венца на пароход, что мне пришлось письменно известить этих отставных придворных дам о течении моей участи. Я отлично знаю, что участь моя особенно их не интересовала. К тому же они несколько потеряли из виду мою мать, удалившуюся после смерти папы в Ниццу. Мне тогда было семь лет; когда мы вернулись в Париж, мне было четырнадцать. На следующую зиму мама умерла, и моя двоюродная тетушка де Брежэн поместила меня в монастырь святой Доротеи. В течение года, предшествовавшего этим событиям, я и познакомилась с несколькими подругами моей матери, с которыми она виделась, между другими с г-жою Брюван и с г-жою де Феллетэн. Эти две и заинтересовались несколько моею участью. Для других я была "маленькая де Лерэн", и ничего больше. Я даже не знаю, вспоминали ли они обо мне? Сомневаясь в этом и желая по вышеизложенным причинам войти в сношение с ними, я сочла за нужное освежить себя в их памяти. Поэтому я для них составила род окружного послания, где я напоминала им о себе и просила их соизволения представиться им. Для большего благоразумия и во избежание всяких недоразумений я вкратце объяснила им свое положение.
Признаюсь, дорогой Жером, что все ответы на мое окружное послание были благоприятны, исключая одного. Особа, которая послала его и об имени которой я умолчу, дала мне понять, в выражениях очень неласковых, что она не имеет никакого желания меня видеть. Она делала осторожный, но определенный намек на мой развод. Правда, особа эта, по слухам, так мучила своего первого мужа, что несчастный решил пустить себе пулю в лоб, что дало возможность вдове выйти замуж за своего любовника. Хотя методичная ведьма эта сумела отравить ему существование, он решил не покушаться на ее жизнь, удовлетворившись тем, что вознаграждал себя от времени до времени устройством своей дражайшей половине избиения хлыстом. Я имею эти сведения от бедной мамы. Она не скрывала, что ее забавляла мысль, как это г-жа Б., такая чопорная и высокомерная, с накладкой и вставной челюстью, периодически подвергается супружеской порке!
Не считая этой неудачи, которая не слишком меня расстроила, остальные мои послания были приняты благосклонно, и я тотчас приступила к объезду. Я не буду Вам описывать всех моих визитов, потому что многие, при всей своей полезности, не представляют никакого интереса, но хочу Вам рассказать о некоторых из них, которые, может быть, Вас позабавят. Я поведу Вас за собою к герцогине Порник-Люрвуа, приему которой я придавала некоторое значение. Родители мои не прерывали сношений с нею, так как отец мой служил адъютантом при генерале герцоге Порник-Люрвуа. После смерти отца герцог и герцогиня не переставали оказывать известное уважение моей матери. Потому мне очень было важно снова сойтись с ними. Герцогиня как раз только что вернулась в Париж из своего замка Люрвуа на Эре и снова устроилась в особняке на улице Бон. Крупным своим почерком, вроде почерка деревенских священников, герцогиня писала, что готова принять меня в любой день около двух часов.
Я приехала в назначенный час.
У особняка действительно внушительный вид с его портиком, украшенным двумя сфинксами, круглым двором, накрест пересеченным мостовой из серых плит. У здания в стиле Габриеля благородная внешность, но смотреть на него следует с некоторого расстояния. Разочарование начинается прямо с сеней, просторных и хороших пропорций. Герцогиня Порник-Люрвуа, одаренная всеми добродетелями, наделена зверским вкусом, благодаря которому ей удалось насколько возможно испортить это прекрасное здание. Страннее всего, что, совершая это преступление, она считала, что исполняет семейный долг. Действительно, не довольствуясь тем, что она герцогиня Порник, она еще более гордится, если только это возможно, тем, что она урожденная ле Ребюфар де ла Верлад, дочь графа ле Ребюфара, министра внутренних дел при французском короле Луи-Филиппе. Подчиняясь этому чувству, она загородила особняк на улице Бон ужасною мебелью, полученной в наследство от этого старого мошенника ле Ребюфара. Всех ужасов я не буду описывать. Они позорят комнаты, в которых расставлены в невероятном количестве, так же как портреты во весь рост этой знаменитой и гадкой личности. Его можно видеть во всех костюмах его чинов, с тем же сухим и глупым выражением на худом и угрюмом лице. Что касается изображений Порник-Люрвуа, они, очевидно, не в большом почете. Я могла это заметить, проходя уже по двору особняка. Дверь в сарай была приоткрыта, и кучер с ухватками ризничего чистил вроде как святой водой облупившийся лак какого-то древнего экипажа. Мимоходом я заглянула в этот сарай. Каково же было мое удивление, когда я увидела в глубине, на стене, висящий без рамы, безо всего, квадратный великолепный конный портрет маршала Люрвуа, победителя принца Евгения и Мальборо. Старый маршал, в парике, кирасе, плаще, с голубою лентой и в больших, воронкой, ботфортах, руководил мановением жезла с лилиями битвой, символом которой являлась граната, разрывающаяся между ног у его лошади. У него было совсем другое лицо, у Люрвуа из сарая, чем у Ребюфара из гостиной.
Самое комичное, что герцогиня немногим лучше обращается со своим мужем, чем с его военными предками. Бедному генералу де Люрвуа нелегко жилось с супругой, так что он счел за лучшее потихоньку выжить из ума. Началось это, еще когда он был деятелем, если можно так выразиться, и отец мой искусно облегчал ему его занятия. Тем не менее он принужден был выйти в отставку. Последний раз, когда я его видела, он был в жалком состоянии. Мать моя в то время была уже больна. Она взяла меня с собою к герцогине, которая, увидя, что мне скучно, послала меня поесть в столовую. Генерал там занимался тем же в обществе своего лакея. Он сидел, и, как у детей, салфеточка у него была завязана вокруг шеи. Лакей поил его шоколадом с ложечки и иногда дергал за нитку славного паяца, одетого зуавом, что очень занимало герцога. Свое удовольствие он выражал тем, что хлопал в ладоши и пачкал салфетку.
Что касается герцогини, то она невозмутима и, несмотря на свои верные семьдесят лет, все та же. Она очень маленького роста, почти карлица, с большой головой и огромными руками. Тщедушное тело ее закутано в какую-то хламиду. На голове у нее башня седых волос с двумя длинными локонами. При моем приходе она сидела на низеньком стулике, сложив свои огромные руки на круглом животе, на этом животе, который составлял несчастие ее жизни, так как он не мог дать потомка роду Порник-Люрвуа, так же как и продолжить интересного семейства ле Ребюфаров. В этом, казалось, горько ее упрекал портрет во весь рост министра, под раздраженным взглядом которого мы с герцогиней и вступили в беседу.
Я не буду вдаваться, дорогой Жером, во все подробности этого исторического разговора. Я передам в сокращенном виде только главные его пункты. Прежде всего мне нужно было узнать, как смотрит герцогиня на мое положение разводки. Принимает ли она меня в некотором роде как инкогнито или будет меня считать в числе своих признанных знакомых? В сущности, мне должно было бы заранее быть известно, что меня ожидает… Что мог значить в глазах герцогини Порник-Люрвуа брак с каким-то Картье, поселившимся в Америке? Какое могло иметь значение, жила я или не жила с этим господином? Развод же мой дал мне хотя бы то преимущество, что я перестала быть г-жою Картье и снова сделалась Лаурою де Лерэн. Последний пункт был самым важным. Благодаря разводу ко мне вернулась приличная фамилия, которую приятно носить. Я снова сделалась особой, которую, не стесняясь, можно назвать в аристократическом салоне. Это, конечно, лучше, чем оставаться г-жою Картье. В общем, восстановление прежней моей фамилии обеспечивало мне благосклонное покровительство герцогини. Она дала мне понять, что если я буду послушна и услужлива, то меня можно будет легко использовать для какой-нибудь серьезной мастерской и допустить участвовать в хорошо организованных благотворительных продажах. Конечно, она не представляла себе меня в роли дамы патронессы или заведующей учреждением, но в виде помощницы я буду очень мила!
После этих уверений я покинула герцогиню. В общем, свидание дало результат очень ценный. Я, так сказать, снова стала существовать в глазах герцогини. Да, я была еще чем-то очень маленьким, пылинкой, зародышем, но я существовала, что очень много значит и чего, дорогой Жером, не могла бы добиться г-жа Картье! Поэтому на прощанье я не преминула выразить свою благодарность герцогине. Ей, по-видимому, понравилось мое поведение, и оно так расположило ее ко мне, что она поговорила со мною еще добрых четверть часа о колотье, которое у нее было прошлою ночью. Решительно я делала успехи в сближении с нею, и я уже думала, что она не отпустит меня, не представив всем Ребюфарам, которые строили гримасы со стен гостиной. Честь, конечно, была бы велика, но я предпочла бы засвидетельствовать свое почтение славному маршалу де Люрвуа, который таким молодцом висел в глубине своего сарая. Увы, я его не увидела, когда шла обратно! Дверь была закрыта… В ту же минуту большая коляска, в которую запряжена была старая лошадь, колыхнулась. Я видела, как, развалясь на подушках, герцог выехал на ежедневную свою прогулку… Он показался мне очень ослабевшим, бедный старик, и я боюсь, без игры слов, что он далеко не уедет!
Такова была, дорогой Жером, первая кариатида моего будущего положения в свете; вторая не менее заслуживает, чтобы я Вам набросала ее портрет. Дело идет о г-же Грендерель, жене Грендереля, известного директора "Соединенных банков". Особняк герцогини Порник-Люрвуа находится на улице Бон, а особняк г-жи Грендерель – на улице Монсо. Я не знаю, как моя мать познакомилась с Грендерелями, но я отлично помню, что раза два у них бывала и что г-жа Грендерель однажды навестила меня в монастыре. Этого было достаточно, чтобы я занесла ее в свой список.
Во всяком случае, г-жа Грендерель встретила меня очень любезно, и признаюсь, что визит мой имел для меня свою приятность: не то чтобы мне доставляло большое удовольствие болтать с г-жою Грендерель, но, разговаривая с нею, я все время имела перед глазами четыре удивительные картины Шардена, украшающие большую приемную особняка. Это четыре натюрморта; на одном изображены хлеб и лимон, на другом – котел с фруктами, на третьем – дичь, на четвертом – рыба. Эти четыре Шардена у г-жи Грендерель имеют вид семейных картин, так как г-жа Грендерель происходит из старого буржуазного рода. Они приобретают значительность эмблем. Действительно, г-жа Грендерель создана, скорее, чтобы ходить на рынок, чем для того, чтобы выезжать в свет. Какой отличной рыбницей, какой булочницей была бы она! Она высокого роста, сильная, коренастая, широкоплечая, квадратная. У нее красивые, крупные черты лица, большие, красивые глаза. Тело у нее сколочено на славу. Повторяю, совершенный тип лавочницы. Посмотреть на нее, то можно подумать, что она только и занята хозяйством и материальными заботами. Ну так Вы очень ошиблись бы, подумав так. Под крепкой этой оболочкою и внешностью хозяйки г-жа Грендерель скрывает романическую и забавную душу и полную неспособность вести дом.
Несмотря на воинственный свой вид, г-жа Грендерель мечтательна и ветрена. Ее неприспособленность к делам текущей жизни исключительна. Она в них ничего не понимает. Она знает это, и от этого на нее напала особенная робость. Спорить с поставщиками, отдавать приказание прислуге для нее сущее наказание. Потому всем в доме распоряжается Грендерель, заказывает кушанья, следит за расходом, делает покупки. Он довел это даже до того, что наблюдал за туалетами своей жены, и часто можно было видеть, как после какого-нибудь длинного заседания, где обсуждались финансовые интересы огромной важности, он останавливал свой экипаж у дверей какой-нибудь модной портнихи или известной модистки.
От такого супружеского вмешательства г-жа Грендерель имеет преимущество быть наиболее странно одетой и имеющей наиболее странные головные уборы парижанкой, но особняк Грендерелей находится в образцовом порядке. У г-на Грендереля сохранились традиции пышных откупщиков прежнего времени. Этот щупленький человечек, в чем душа держится, в очках, кажущийся полуживым и полуслепым, на самом деле является одним из выдающихся знатоков искусства. Он умеет обращаться с деньгами, но умеет обращаться и с редкими безделушками. Коллекция г-на Грендереля – одна из самых замечательных и хорошо составленных в Париже. Конечно, г-же Грендерель запрещено прикасаться к чему бы то ни было. Г-жа Грендерель рассеянна, и у нее несчастливая рука. Таким образом, не занимаясь ни хозяйством, ни туалетами, добрая г-жа Грендерель имеет много свободного времени в своем распоряжении. Она заполняет его чтением фельетонных романов.
В конце концов, эти фельетоны подействовали немного ей на голову. Жизнь для г-жи Грендерель представляется полной козней и опасностей. Потому она не выезжает из Парижа, под Парижем же она подразумевает богатые кварталы столицы, в частности квартал Монсо. В других местах вы не можете поручиться за безопасность. Главной темой разговоров г-же Грендерель служат опасности жизни. Говорят, что она к кучеру на козлы сажает полицейского агента, переодетого выездным лакеем. Что касается до путешествий, то г-жа Грендерель отказалась навсегда выезжать за черту города. Поехать дальше городских валов кажется ей неслыханною дерзостью, подвигом, достойным, чтобы люди сломали себе шею или им прострелили голову.
Чувство это содействовало тому, что г-жа Грендерель прониклась ко мне большим уважением. Подумайте: особа, отправившаяся в Америку и, что еще забавнее, – вернувшаяся оттуда! Разве это не чудо? Это изумление я могла прочесть на лице у доброй г-жи Грендерель, когда я явилась оказать ей долг вежливости. Она смотрела на меня взволнованно и удивленно. Как, такая молодая, и уже переезжала Атлантический океан, исколесила весь материк и из этого ужасного предприятия вернулась жива и здорова, с обоими глазами, ушами и четырьмя конечностями! Каких страшных опасностей я избежала! Мудрено ли в такой стране лишиться мужа! Развод – ничтожное приключение для человека, которому приходится испытывать столько других приключений. Я должна благодарить судьбу, что так дешево отделалась!
Добрая и нелепая г-жа Грендерель ни на минуту не могла себе представить, что эти пять лет я прожила там в изящном и комфортабельном коттедже, в окрестностях большого города, и что Берлингем представляет собою что-то вроде калифорнийского Сен-Джемса. Она не могла понять, как с меня не сняли скальп краснокожие и что я проводила время не в том, чтобы перестреливаться из револьвера с ковбоями, уметь обращаться с томагавком и лассо, жить в вигваме и есть за всеми трапезами пеммикан, как это описано в романах Густава Эмара, Майн Рида и Габриеля Ферри, которыми она упивается. Это превосходило ее сообразительность, и она думала, что я скрываю перипетии моего существования в саваннах и пампасах, щадя ее чувствительность. Потому она всячески вызывала меня на откровенность. Мне бы ничего не стоило, дорогой Жером, уверить ее, что Вы с головы до ног покрыты татуировкой, носите кольцо в носу и перья на голове. Она приписывала мою сдержанность моей скромности. Но затруднения мои этим не ограничивались. Если я вышла невредимой из отдаленных опасностей, мне предстояло еще избежать опасностей парижских. Одинокая молодая женщина подвержена там всякого рода случайностям и неудобствам. И добрая г-жа Грендерель предоставляла к моим услугам тот незначительный запас опытности, что она имела, чтобы быть моим путеводителем по этому лабиринту.
Я не остереглась и не отказалась от столь предупредительного предложения. У г-жи Грендерель, которая по уму, конечно, не может сравниться ни с г-жою Жофруа, ни с г-жою дю Дефан, тем не менее есть довольно влиятельный салон. Хотя она не отличается особенными способностями руководительницы, все-таки она жена Грендереля, а могущество Грендереля достаточно притягательно, чтобы приемы его супруги были очень посещаемы. Так что занять твердую позицию на этой почве небесполезно, чего я и достигну. Вначале это будет довольно тяжко, так как для начала нужно будет подвергаться советам г-жи Грендерель, но я подчинюсь этому и очень рассчитываю воспользоваться светскими преимуществами их дома.
Выгоды, которые я намерена извлечь из г-жи де Глокенштейн, не менее ценны. Г-жа Глокенштейн познакомилась с матушкой во время пребывания в Ницце. Г-н де Глокенштейн – немец, а г-жа де Глокенштейн – бельгийка. Оба вместе они очень богаты, а ее можно найти еще очень красивой. Ей лет под пятьдесят, у нее правильные и приятные черты лица, веселый и спокойный вид. Она обладает тою особенностью, что, когда соображает что-нибудь, у нее появляется довольно комическая гримаса. В эти минуты она как-то особенно поджимает губы. Прибавьте, что она смело и наивно мажется и волосы у нее выкрашены в золотистый цвет. На вечер она наклеивает большую мушку у начала бюста, который у нее довольно объемист. У г-жи де Глокенштейн хорошая квартира на площадке в Елисейских Полях. Она выбрала это место, чтобы из окон можно было смотреть на все въезды коронованных особ.
У г-жи де Глокенштейн действительно политический салон, настоящий салон, а не одна из тех говорилен, где попусту рассуждают о событиях, известных из газет, и вкривь и вкось решают судьбы Европы. В салоне г-жи де Глокенштейн нет ничего ни тусклого, ни скучного. Он полон красивых женщин, и там беседуют о литературе, театре, любви. Иногда только в проходе дверей или в курительной комнате встречаются люди, которые в другом месте не могли бы встретиться и которым невыгодно, чтобы их видели вместе. У г-жи де Глокенштейн – нейтральная почва, нечто вроде дипломатического дома свиданий.
В качестве красивой женщины я могла пригодиться г-же де Глокенштейн. Ей нужно привлекательных статисток для международных комедий, которые завязываются у нее под крылышком. Так что я сразу увидела, что я понравилась г-же де Глокенштейн и что она меня оценила по достоинству. Она решила, что у нее я произведу самое выгодное впечатление, и, осыпав меня любезностями, пригласила на следующий же день к обеду. Я извинилась, сославшись на то, что еще живу в отеле, чемоданы у меня не разобраны и что я начну выезжать не раньше весны. Тем не менее я обещала ей сделать визит, который имела право ожидать столь значительная личность, как она. Она одобрила меня по всем пунктам, и мы расстались лучшими друзьями, хотя она мне задала несколько вопросов, не особенно скромных, касательно моего развода. Из этого я поняла, что г-жа де Глокенштейн занимается не только вопросами политики: любовные вопросы тоже ее интересуют, и она подходит к ним главным образом со стороны физической, эта сторона, по-видимому, очень много значит для г-жи де Глокенштейн. Она, ничего не скрывая, сообщила мне, как она понимает любовь и какого наслаждения в ней ищет. Я предоставила ей говорить, причем она долго и красноречиво распространялась на эту тему, так что я избавлена была от необходимости отвечать на нескромные вопросы. Конечно, я могла бы сообщить ей факты, говорящие только в Вашу пользу, дорогой Жером, но мне совсем не хотелось делать признаний, хотя бы и ретроспективных. К тому же, повторяю, я собираюсь завязать сношения с перечисленными личностями исключительно из соображений пользы и не выйду за пределы простой учтивости.
Не заключайте, однако, из этого, дорогой Жером, что я намерена жить в Париже в полном сердечном одиночестве. Я отлично знаю, что к одиночеству этому я несколько приучена и обязана этим Вам. В течение годов, что мы провели с Вами вместе, я потеряла привычку изливаться. Вы были человеком занятым, и в ряду Ваших занятий, сознайтесь, мне не принадлежало первого места. Так что я привыкла жить очень одиноко. Вы помните долгие часы, что я проводила, уединившись в берлингемской библиотеке. В сущности, подобный образ жизни не был мне неприятен. Тем не менее нет никаких оснований к тому, чтобы продолжать его бесконечно. Теперь, находясь в Париже, я не отказываюсь от мысли приобрести себе друзей.
Вы скажете, что у меня имеется Мадлена де Жерсенвиль, как первая взятка в игре. Конечно, как я Вам уже писала, я очень люблю Мадлену.
Она – хорошая женщина. В ней много сторон, которые мне нравятся: она мила, проста, откровенна; но у нее есть известные природные порывы, которые меня несколько пугают и которые самая ее откровенность делает еще более страшными. Мадлена имеет ко мне стесняющее меня доверие, и, по правде сказать, я очень сожалею, что она с такою наивностью посвятила меня во все свои безрассудства. Около нее я испытываю теперь чувство неловкости, которое я не могу преодолеть. Если бы я узнала от других, что у Мадлены были и есть любовники, мне это совершенно не было бы неприятно. Прежде всего я могла бы поверить и не поверить, по своему усмотрению. Я могла бы обвинять общественное мнение в клевете или, по крайней мере, в преувеличивании. Но после того, что сама Мадлена де Жерсенвиль мне рассказала, сомнению не оставалось места. Мне было невозможно не знать, что поведение моей подруги плачевно и легкость ее нравов вполне предосудительна. Я ее тем не менее люблю, но несколько стесняюсь ее любить.
Так что я была бы счастлива завязать дружеские отношения с особой менее заметной, чем бедная моя Мадлена. Да, я была бы счастлива иметь подругу, но для получения ее я могу рассчитывать только на благоприятную случайность. Иногда семейные обстоятельства, случайности воспитания берут на себя заботу снабдить нас вполне подходящим другом по уму и по сердцу. Эти дружеские связи драгоценны и могут продолжаться всю жизнь. Но у меня не было такой удачной случайности. Так что я принуждена рассчитывать исключительно на неожиданность. Она должна добыть для меня эту редкую и пленительную вещь – подругу или друга.
Действительно, по-моему, дружба может отлично существовать между мужчиной и женщиной, так же как между двумя женщинами или двумя мужчинами. Общность вкусов, обмен мыслей, на которых зиждется дружба, не требуют однородности пола. Мне кажется, я бы очень могла чувствовать дружбу к мужчине, не испытывая при этом никакого смущения и двусмысленности. Я бы охотно сделала подобный опыт. Мне бы очень хотелось выйти из сердечного одиночества, в котором я прожила до сих пор, но я отнюдь не хотела бы выйти из него посредством чувства любви. Быть может, я не всегда так буду думать, и я узнаю час, когда пробудится снова во мне жажда любви. Прибавлю, что встречу я его без боязни. В подобном случае я извещу Вас, дорогой Жером.
Это будет средством для меня проверить мои чувства. Вы послужите мне пробным камнем.
Покуда сообщу, что из визитов, которые я должна была сделать, я оставила к концу тот, который заранее радовал меня всего больше, – визит к добрейшей г-же Брюван. Мысль о свидании единственно с нею доставляла мне удовольствие, и я не знаю, почему я так медлила с этим визитом. Действительно, нужно было обезуметь от Парижа, как я обезумела, чтобы сейчас же по приезде не отправиться к славной г-же Брюван. Тем более что такое откладыванье могло граничить с неблагодарностью. Г-жа Брюван все время выказывала ко мне неподдельный интерес. Она искренне любила мою мать. А между тем во время своего пребывания в Америке я несколько забросила ее. К счастью, г-жа Брюван мало считается с условностями. Как только я известила ее о своем прибытии, она радушно и поспешно откликнулась. В этом тем более заслуги, что в данную минуту она очень озабочена положением своего племянника Антуана Гюртэна. При слове "озабочена", я уверена, что вам воображается совсем не то, что есть на самом деле. Вы, естественно, предполагаете, что дело идет о деньгах. Какую же глупость еще мог сделать этот веселый кутила, проводящий время с жокеями, девицами, а ночами ищущий в клубах и картежных домах удачи, которая не всегда, конечно, ему сопутствует? Вы думаете, что тетушка Брюван принуждена заштопать какую-нибудь прореху или успокоить слишком требовательного кредитора? Вы не угадали! Если Антуан Гюртэн что и проиграл, так свое здоровье. Он заболел острой неврастенией, заставившей его резко изменить образ жизни. Этот приступ совершенно изменил крепкого малого, и Антуан Гюртэн превратился в меланхолическое существо, подавленное своею болезнью, которое убеждено, что ему уже никогда не суждено будет вернуться к прежним привычкам. При этом ходить за ним нелегко. Положение это удручает г-жу Брюван, но не помешало ей встретить меня с обычной своей добротою. Что же касается до моего развода, то он удивляет ее так же, как удивило и мое замужество. Так же, как она не могла прийти в себя оттого, что вы женились на мне без приданого, теперь она не может понять, как согласились Вы расстаться с такой милой особой, как я. Правда, она не знает мисс Алисию Гардингтон, и ей неизвестно, что от этой замены Вы в выигрыше.
Несмотря на свои треволнения, г-жа Брюван самым любезным образом предложила мне свои услуги во всем, что могло бы облегчить мое устройство в Париже, прерывая свои предложения жалобами на здоровье своего племянника. Ах, если бы он не вел такой нелепой жизни и спокойно женился бы! Я старалась ее подбодрить и разговорить, как могла. Я говорила ей, что подобные состояния нервного истощения довольно часто бывают у американских деловиков и что сезон на чистом швейцарском воздухе или укрепляющее морское путешествие легко могут преодолеть эту физическую угнетенность.
Как раз об этом мы и говорили, когда в гостиную кто-то вошел. Вновь прибывший был друг Антуана Гюртэна, единственно с которым, по капризу, он соглашается видеться в это время и зовут которого Жюльен Дельбрэй. У него очень приличный вид и приятная внешность. По-видимому, он очень милый и культурный молодой человек, знающий толк в безделушках и мебели. Г-жа Брюван, знакомя меня с г-ном Дельбрэем, сказала, что тот мог бы быть мне очень полезен при устройстве квартиры и ручалась за его любезное согласие. Г-н Дельбрэй подтвердил это очень вежливо, но с каким-то рассеянным видом, так что я подозреваю, что или он не так компетентен в этих вещах, или у него нет практического чувства. Прибавлю, что если г-н Дельбрэй и знаток редкостей, то он совсем не знаток в лицах. Действительно, как-то утром в прошлом месяце я завтракала в ресторане Фуайо и имела честь сидеть за соседним с ним столиком, и он, по-видимому, меня даже не заметил, меж тем как я отлично его запомнила. В конце концов, тщеславие мое нисколько не оскорблено плохой памятью г-на Дельбрэя, и я охотно буду с ним советоваться насчет своих будущих покупок. Я даже с удовольствием буду следовать его советам, если они будут соответствовать моему вкусу. Жму Вашу руку, дорогой Жером, и остаюсь дружески Ваша
Отель "Манфред", улица Лорда Байрона
Дорогой Жером!
Все еще пишу Вам из вечного моего отеля "Манфред", а не с квартиры на улице Гастон-де-Сен-Поль. Вы, может быть, думаете, что я уже там устроилась. Ничего подобного, ничего еще не готово. И, что всего страннее, в задержке этой виноват – угадайте кто? – г-н Жюльен Дельбрэй своей особой. Да, дорогой мой, это так.
Я представляю себе, какое лицо Вы сделали, потому что, хотя я уже больше и не жена Вам и Вы больше не отвечаете за мои поступки и действия, Вы очень еще способны, уверена в этом, немного меня ревновать. Я даже надеюсь, что Вы ревнуете, и сочла бы себя униженной, если бы было иначе. Это значило бы, что у Вас обо мне не сохранилось такого рода воспоминаний, оставить которые я все-таки рассчитывала. Моя женская суетность оскорбилась бы этим. Однако успокойтесь, я не желаю, чтобы ревность Вас мучила и причиняла Вам малейшее огорчение. Я хочу только, чтобы она внушила Вам немного беспокойства на мой счет и дурного настроения. Я хочу, чтобы она оживила Вашу память обо мне. Я требую от Вас знаков уважения, а не собираюсь налагать на Вас наказания. Одним словом, я ничего не имею против того, чтобы Вы несколько омрачились от этого Жюльена Дельбрэя.
Не предполагайте, однако, что г-н Жюльен Дельбрэй внезапно завоевал значительное место в моей жизни и что сердце мое хоть сколько-нибудь в этом заинтересовано. Нет, просто г-н Дельбрэй, кажется мне, может сделаться тем другом и товарищем, которого я желала и отсутствие которого образовывало незаполненное место в моем существовании. Больше ничего; по крайней мере, в настоящую минуту. Все, что я могу сказать, сводится к тому, что г-н Дельбрэй, по-видимому, обладает некоторыми качествами, необходимыми для очень приятного друга и премилого компаньона. Прибавлю, что существуют все шансы, что мы оба на этом и остановимся. Признаки этого я охотно Вам сообщу.
Вернемся к тому завтраку в январе, о котором я упоминала в конце последнего моего письма. Это утро было одним из тех, в которые, как я Вам говорила уже, я была совершенно опьянена моей парижской свободой. Завтракать так, по-холостому, одной, в ресторане, казалось мне прелестным подвигом. Оживленная этим, я в это утро была, право, очень хорошенькой. Очевидно, г-н Дельбрэй – для меня в эту минуту господин с третьего стола – заметил это, так как он, по-видимому, испытывал искреннее удовольствие наблюдать за мною. Внимательные взгляды этого господина нисколько меня не раздражали. Я говорила себе: "Вот какой-то человек находит меня себе по вкусу, я произвожу на него сильное впечатление. Он будет вспоминать обо мне с нежностью".
Через два месяца я встречаю у г-жи Брюван моего восторженного наблюдателя из ресторана Фуайо. Нас знакомят… и должна признаться, что я не произвела на него неизгладимого впечатления. Г-н Дельбрэй совершенно позабыл мое лицо. Согласитесь, дорогой Жером, что большие страсти не так начинаются. Это противоречило бы всем традициям чувств!
Конечно, Вы можете мне возразить, что положение можно истолковать, что касается до меня, и иначе. Действительно, ведь это я узнала в г-не Дельбрэе посетителя Фуайо. Так что это на меня произвела особенное впечатление привлекательность его внешности. На это я Вам отвечу просто, исходя из состояния моей души, в котором я тогда находилась. В ту минуту у меня был подъем совершенно особенной наблюдательности. Только что приехав в Париж, полная любопытства ко всему виденному, я отличалась необыкновенной зоркостью. Наблюдать каждый день новые вещи – это заостряет память и делает ее более гибкой. Г-н Жюльен Дельбрэй попал в сферу этой временной моей способности и не должен делать из этого никаких заключений в свою пользу. То, что я его запомнила, не значит, что в нем есть что-то замечательное. Из этого не следует также, что я собираюсь специально им заинтересоваться. Если бы это было так, я бы Вам преспокойно сказала бы об этом, потому что чувствую по отношению к Вам прилив откровенности.
Шутки в сторону, я думаю, что у г-на Дельбрэя и меня простое совпадение симпатии, да и то та, которую вначале испытывал ко мне г-н Дельбрэй, была не особенно внимательной. Действительно, придя дня через два после нашей встречи у г-жи Брюван на набережную Малакэ, я узнала, что г-н Дельбрэй собирается уезжать. Он отправлялся на две недели в провинцию к матери. Пожалуйста, не думайте, что новость эта меня огорчила или доставила мне какое-нибудь разочарование. В самом деле, какое значение могло иметь для меня отсутствие г-на Дельбрэя? Помешает ли это мне ходить по любимым антикварам?
Иногда, впрочем, я бывала в затруднении. Спора нет, занятно покупать старинные вещи, но нужно, чтобы они были не слишком новы. С другой стороны, скучно, когда вас обманывают, и, чтобы по возможности избежать этого, нужна наметанность глаза, которой я еще не приобрела. Так что, когда через две недели я получила от г-на Дельбрэя в своем отеле письмо, очень искусно написанное, к тому же в котором он предоставляет в мое пользование свои слабые познания, я не подумала ломаться и не отклонила добровольных услуг любезного и знающего дело руководителя.
Потому что, уверяю Вас, дорогой Жером, принимая предложения г-на Дельбрэя, я думала исключительно о пользе, которую они могут мне принести, и поступила как отъявленная эгоистка. Мое согласие ни к чему меня не обязывало. Г-жа Брюван мне очень расхваливала г-на Дельбрэя. Она говорила, что он весьма воспитанный и культурный человек. Мне представлялся случай найти в нем приятного товарища в прогулках по Парижу. Может быть, это было слишком поспешно так принять его, но, в конце концов, разве я не вольна в своих поступках? Разве я не простая разводка, которая никому не обязана давать отчета и имеет право проводить время как ей заблагорассудится? Что же касается до того, что может подумать г-н Дельбрэй о легкости, с которой я приняла его предложения, то за это отвечает добрейшая г-жа Брюван. Оставалось объяснить только мою бесцеремонность, но для этого было совершенно достаточно моего положения полуамериканки. Итак, разрешив все сомнения, я ответила г-ну Дельбрэю, пригласив его на завтрак в отель "Манфред".
Таково было начало этих отношений, дорогой Жером, которые при всей их невинности мне очень полезны и приятны, потому что г-ну Дельбрэю я обязана многими очаровательными и поучительными часами. Он действительно очарователен и очень хорошо умеет покупать. Я обязана ему некоторыми вещами, почти подлинными. Ему же я обязана тем, что узнала сторону Парижа, которая без него для меня оставалась бы закрытой. У Парижа необыкновенно разнообразные облики, перечислять которые я не собираюсь, так как я не посылаю Вам статьи о столице. Тем не менее Вы согласитесь, что, беря грубо, есть два Парижа: Париж для иностранцев и Париж для парижан. Первый я приблизительно знала, познакомить меня со вторым взялся г-н Дельбрэй.
Действительно, г-н Дельбрэй открыл мне совершенно новый Париж. Не думайте, что открытие это сопряжено с большими затруднениями. Нет, г-н Дельбрэй не устраивал никаких великокняжеских объездов. Он не водил меня ни в какие опасные или подозрительные места. Мы не посещали ни тряпичников, ни апашей и не имели надобности в наших прогулках быть сопровождаемыми сыщиком. Нам не приходилось гримироваться. Не требовалось никакого переодевания. У нас не было ни синих очков, ни привязных бород. Наши осмотры происходили белым днем и не требовали никаких подготовлений. Г-н Дельбрэй и я ограничились тем, что выходили вместе и сообща вкушали очарование Парижа, живописные стороны которого превосходно известны г-ну Дельбрэю.
Действительно, никто лучше его не знает старинных улиц, старых домов, всех артистических и исторических достопримечательностей. Но он не только превосходный проводник, у него еще есть и свои "специальности". Он живой каталог мелких адресов. Он вам сейчас же ответит, где продаются всевозможные предметы лучшего свойства: где можно найти свежие "калиссоны" и самое тонкое фризское полотно. Что касается антикварных лавок, он знает их как свои пять пальцев. С тех пор как я следую его советам и он согласился взять на себя руководительство в моих поисках, я уже приобрела для своей квартиры на улице Гастон-де-Сен-Поль много хороших вещей, которых я без него не отыскала бы и которые он мне выторговал по дешевой цене. Напротив, он отговорил меня от некоторых покупок, которые мне хотели навязать по дорогой цене и которые были сомнительной подлинности. В конце концов, чтобы быть вполне откровенной перед Вами, он стал мне необходимым, и следствием этого явилось то, что мы почти ежедневно вместе завтракаем.
Завтракаем мы по-товарищески, пикником, каждый за себя платит отдельно. Я поставила это условием наших трапез. Таким образом нам обоим гораздо удобнее. За завтраком мы обыкновенно вырабатываем программу действий на день. Каждый раз с веселым нетерпением я жду, что он мне предложит. Решив вопрос, мы отправляемся, пешком или на извозчике. Однажды, например, когда мне захотелось купить старинное стекло с радужными стенками, которые словно напудрены пыльцою стрекозиных крыльев, он повел меня в странную маленькую лавочку, где я нашла как раз то, что мне было нужно. Продавец этих хрупких и таинственных вещей живет на улице Сегье. От крайней узости улицы Сегье лавка кажется необыкновенно темной. Вероятно, в силу отдаленных подобий торговец одновременно минералог и набивщик чучел. Прямо какое-то колдовское занятие! Я уверена, что по вечерам его птицы обращаются в минералы, а минералы – в птиц. В витрине находилось несколько склянок радужного стекла, казалось, принадлежавших и минералам, и птицам. Во всем этом было какое-то колдовство, и потом, почему этот человек продавал свои заколдованные стекла по такой смехотворной цене? Г-н Дельбрэй гениально умеет покупать по случаю. Повторяю, Жером, я нашла человека, без которого мне трудно обходиться!
Однажды, когда я купила у уличного букиниста довольно хороший, непереплетенный экземпляр сонетов Петрарки, г-н Дельбрэй обещал свести меня к переплетчику, который приведет книгу в порядок. Переплетчик этот, занятный итальянец из Сиены, обосновавшийся в Париже и живущий на улице Принцессы. Г-н Дельбрэй рассказал мне, что Нероли (фамилия этого сиенца) принужден был покинуть родину вследствие любовной истории в стиле Стендаля. Там должны были фигурировать яд и кинжал. У г-на Помпео Нероли действительно не очень покладистый вид, и, когда он действует своим шилом, я всегда вспоминаю о родном его кинжале.
Все это придает г-ну Нероли необыкновенную симпатичность. Кстати, заметьте, как сознание того, что человек – итальянец, заставляет нас снисходительно относиться к подобного рода явлениям. Будь г-н Нероли французом, родом, например, из Эпарнэй, самая мысль о том, что он пырнул ножом какого-нибудь уроженца Шампани, нам была бы, скорей, неприятна. Но г-н Нероли – итальянец, г-н Нероли – сиенец, и история его сразу окрашивается романтизмом, приятным нашему воображению.
Поделиться книгой: