– Спасибо, – поблагодарил Баурджин.

Мясо неожиданно оказалось вкусным, разваренным, и юноша с большим удовольствием обгрызал мослы, время от времени вытирая жирные пальцы об узкие войлочные штаны…

– Голодный, – закивала девчонка. – Значит, скоро поправишься.

Баурджин улыбнулся:

– Скорей бы!

– Старый Олонг ждет не дождется – говорит, работы в стойбище много. Каждая пара рук на счету.

– Поправлюсь, – наевшись, пообещал юноша.

И в самом деле, он поднялся на ноги уже через три дня, а еще через день начал прогуливаться по кочевью, дожидаясь, когда можно будет сесть на коня. В первую же прогулку кочевье поразило его малолюдством. Кроме старика Олонга, в нем оставались лишь женщины да совсем малые дети, все остальные находились на пастбищах, присматривая за скотом.

Баурджин быстро восстанавливался, набираясь сил. То ли это старухины зелья так действовали, то ли была тому иная причина, бог весть, но постепенно юноша креп, и ноги больше не казались ватными, и рана, затягиваясь, почти не болела. Он уже мог делать мелкую работу – чинить юрту, катать войлок, доить кобылиц, – и теперь оставалось лишь сесть на коня, ибо какой кочевник без лошади? Лошадь имелась – худосочная такая кобылка, каурая и неказистая, зато выносливая, как и все степные лошадки. Лошаденка Хульдэ, кстати, ничем от нее не отличалась.

Да, лошадь – это было хорошо, ведь урочище Оргон-Чуулсу – дацан! – находилось не так уж и близко, а туда обязательно нужно съездить, что Иван-Баурджин и собирался проделать в самое ближайшее время. Он уже пару раз пытался забраться в седло, но чувствовал – рано. И все же, все же наступил наконец такой момент…

Радостный юноша прогарцевал на коне по всему кочевью, проехался и галопом, и приемистой рысью. Иван с удивлением отмечал, как его ноги, и руки, и все тело, казалось, сливались с лошадью в одно целое, и было очень приятно чувствовать себя этаким кентавром, нестись на лихом коне неудержимой стрелою – и только ветер в лицо, и горько пахнет полынью, и стелется под копытами пожухлая степная трава. Здорово!

Баурджин-Иван, наслаждаясь, нарочно объехал стойбище несколько раз… пока не наткнулся на здоровенного оболтуса с широким, как лепешка, лицом – вернее сказать, харей – и глазенками такими узкими, что, казалось, даже не было видно зрачков. И эта противная наглая харя явно была Баурджину знакома…

– Э, суслик, пх, пх, – завидев юношу, презрительно пропыхтел здоровяк.

Баурджина словно ветром выкинуло из седла, и даже возникло почти непреодолимое желание распластаться брюхом на земле и целовать сапоги нахала. Дубов закусил губу – ну, это уж слишком! Вот уж фиг! Он остался стоять, к явному изумлению толстомордого, лишь произнес формулу степной вежливости:

– Сайн байна уу, Жорпыгыл? Удойны ли твои кобылицы?

Широкое лицо парняги неожиданно исказилось от ярости, а рука потянулась к висевшей на поясе плети.

– Ах ты, падаль! Обнаглел? Или я тебе уже не хан? А ну – снимай одежку! – Жорпыгыл завертел плеткой. – Сейчас я тебе проучу!

И вновь, вновь Дубов ощутил явные позывы к мазохизму: захотелось немедленно скинуть войлочную куртку, покорно подставив спину под плеть хозяина… как это обычно и происходило.

– Быстрей, падаль! Долго я буду ждать?

Разъярившись дальше некуда, Жорпыгыл взмахнул плетью, целя Баурджину в лицо… И промахнулся! Вернее, это не он промахнулся, это уклонился Ба… Дубов, а в следующий замах, перехватив рукоять плетки левой рукой, правой заехал наглецу в зубы!

Бац!

Выпустив плеть, Жорпыгыл уселся задом в траву – не столько от силы удара, сколько от изумления – видать, никак не ожидал наткнуться на подобный отпор.

– Ты больше никогда не будешь бить меня, Жорпыгыл Крыса. – Дубов ковал железо, пока горячо, изгоняя из себя все остатки Баурджинова страха, которые казались ему просто въевшимися в мозги и кожу. – Ибо если ты ударишь меня, то я в ответ ударю тебя и буду бить до тех пор, пока не убью! Ты понял, Крыса?

Дубов с силой пнул враз поскучневшего нахала в жирное брюхо.

– Ты угрожаешь мне? – злобно зыркнул тот.

– Угрожаю? Я? – Баурджин громко расхохотался. – Да кто это слышал? Может, вон тот куст? Или эта ковыль? Или та верблюжья колючка?

Конечно, Дубов сознавал, что здоровяку Жорпыгылу вполне по силам задать осмелевшему Баурджину хорошую трепку, да что там трепку – даже убить… Но Иван так же чувствовал и другое – что привыкший к полной покорности и безнаказанности ханский сынок не рискнет сейчас лезть на рожон, уж если не среагировал сразу. Наверняка выждет удобный момент – а таких еще будет множество, так что борьба еще только начинается. Даже не борьба – вражда. И враг – весьма силен и влиятелен. Ничего…

– Ничего, – вскакивая в седло, осклабился Жорпыгыл. – Я еще посчитаюсь с тобой, раб и сын раба, нищий, пригретый моим слишком уж добрым отцом! Вот как ты отплатил нам за все, пес! Ну, погоди, погоди…

Ударив жеребца плетью, сын старого Олонга рысью понесся прочь, к дальнему пастбищу.

Все нутро Баурджина трепетало, в мозгах царила сумятица… с которой живо справился Дубов. Нажил себе сильного врага? И хорошо – враги и должны быть сильными, иначе какое же удовольствие с ними бороться? Да и, с другой стороны, разве лучше было подставлять свою шкуру под плеть? Не больно-то надо.

– Здорово ты его напугал, Баурджин! – крикнула откуда-то сзади Хульдэ. – Что, незаметно я подобралась?

– Ага, незаметно, – обернувшись, юноша засмеялся. – Будто я не слышал, как стучали копыта твоей лошади. На всю степь!

– Да прям уж, на всю степь, – девушка отозвалась вроде бы обиженно, но ее глаза смеялись. – Поедем прокатимся? Знаю одно местечко, где растут чудесные маки.

– А урочища ты никакого не знаешь? – с готовностью вскочил в седло Баурджин. – Скажем – Оргон-Чуулсу?

– Оргон-Чуулсу? – повернув голову, переспросила Хульдэ. – А что там интересного? Один песок да камни. Ну, еще верблюжья колючка.

– Как – одни камни? – Юноша удивленно поднял брови. – А дацан?

– Дацан? Какой дацан? А, – Хульдэ неожиданно рассмеялась. – Ты, верно, наслушался россказней Кэринкэ! Не всему верь, что она скажет.

– Так что же, там никакого дацана нет? – не отставал Баурджин.

Девчонка махнула рукой:

– Конечно, нет. Ну, если хочешь, давай съездим, тут ведь не так далеко.

– Только быстрей – у меня еще работы хватает.

– Вся наша работа – на пастбищах, – засмеялась Хульдэ. – Ну что? Поскакали?

Выносливые низкорослые лошадки ходко понеслись вдоль самой реки, и молодые всадники смеялись, перекликиваясь друг с другом. Вокруг синели безлесные сопки, и низкорослый кустарник стелился по краям оврагов.

– Ну вот оно, твое урочище! – Хульдэ придержала лошадь. – И что тут?

Подъехав к оврагу поближе, Баурджин спешился и, оставив лошадь, спустился вниз. Огляделся… Ничего! Пусто! Как и говорила девчонка – один песок да камни. Но ведь было же, было!

Юноша поднял голову:

– А это точно – Оргон-Чуулсу?

– Точно. Я тут все овраги знаю. Да ты сам-то что, не помнишь, что ли?

– Помню…

Вздохнув, Баурджин полез наверх по крутому песчаному склону.

И дальше уже поехал тихо, грустно даже, не шутил, не смеялся. Хульдэ, конечно, заметила произошедшую с ее спутником перемену:

– Да что с тобой? Рана болит?

– Нет… Просто взгрустнулось что-то… Слушай, Хульдэ, а ты и в самом деле ничего такого не слышала про Оргон-Чуулсу?

– Да все то же самое слышала, что и ты, – фыркнула девушка. – Про старый дацан и чашу. Только вранье это все, клянусь Гробом Господним! Никто ведь никогда этого дацана не видел.

– Так ведь не видели бы – не говорили.

– Да врут, точно тебе говорю. – Хульдэ засмеялась. – Дался тебе этот дацан. Видать, хочешь попить из чаши – и стать храбрецом?

Сказав это, девушка неожиданно замолкла.

– Знаешь, что я тебе скажу? – негромко произнесла она некоторое время спустя. – Ты, Баурджин, сегодня вел себя как самый настоящий храбрец! Даже не ожидала.

– Да ладно тебе, – зарделся парень. – Не ожидала… С такими, как Крыса, так и надобно поступать.

– Теперь Жорпыгыл попытается тебе отомстить. – Хульдэ нахмурила брови. – Знаешь, какой он хитрый?

Баурджин усмехнулся:

– Я тоже не из дураков. Еще поглядим, кто кого! Ну что, поскачем, поглядим твои маки? Постой-ка, они же еще не цветут.

– Как это не цветут? – громко засмеялась девушка. – Цветут! В полную силу!

Маки и впрямь уже цвели, да настолько буйно, что казались языками пламени посреди желто-зеленой травы. Эти красивые ярко-алые цветы занимали весь северный склон пологой сопки, и этот же склон, пустив коней пастись, облюбовали для отдыха Хульдэ с Баурджином. Улеглись в траву, подложив под головы руки, и долго лежали так, глядя в синее, с небольшими белыми облаками небо. Дул легкий ветерок, принося приятную прохладу, горько пахло полынью и прочими степными травами.

– Слушай, – повернувшись к Баурджину, вдруг предложила Хульдэ. – А давай поедем к озеру. Напоим коней, искупаемся…

– Искупаемся? – Баурджин засмеялся. – Ты такая смелая? А вдруг нас увидят монголы или кераиты?

– Кераиты христиане. Или поклонники Просветленного Учителя – царевича Гаутамы.

– Среди них есть и язычники. Бог Тэнгри не любит, когда оскорбляют воду.

– Да брось ты! Что нам до какого-то Тэнгри? Тем более и не увидит никто – я знаю на берегу одно укромное местечко.

Зеленовато-серые глаза Хульдэ смотрели с мольбой и затаенной усмешкой, зубы были ослепительно белыми, а губы – розовыми, чуть припухлыми, растянутыми в полуулыбке…

– Ну, поедем, а?

Баурджин улыбнулся и махнул рукою:

– Поедем!

Озеро Буир-Нур было большим и прозрачным, а вода в нем оказалось холодной, студеной даже. Баурджин наклонился, потрогал рукой и, услышав на берегу смех, оглянулся – уже скинувшая всю свою одежонку Хульдэ, смеясь, бежала в воду. Остановилась, нагнулась, брызнула:

– Ну, что ты стоишь? Раздевайся!

Смуглое девичье тело на фоне голубых вод озера вдруг показалось юноше таким прекрасным, что он, без раздумий скинув одежду, бросился в хрустальные волны… И тут же едва не выскочил обратно на берег – холодно!

– Что? – веселясь, закричала Хульдэ. – Студено?

– Да нет, что ты!

– А я так уже замерзла. Вылезем?

На берегу они зябко передернули плечами и, не сговариваясь, побежали в траву… Девичья грудь под ладонями юноши оказалась упругой и твердой, тело – горячим, а стан – тонким. Баурджин прижался к девчонке всем телом, гладя шелковистую кожу, Хульдэ тяжело задышала, улыбнулась, прошептала что-то нежное…

А юноше казалось – перевернулся мир. Баурджин, в отличие от Дубова, впервые пробовал женщину…

Они вернулись в кочевье уже ближе к вечеру, когда черные тени сопок протянулись к самой реке. У юрты старого Олонга виднелись лошади – надо думать, съехались пастухи с дальних пастбищ.

– Вот здорово! – увидев коней, обрадованно воскликнула Хульдэ. – Все наши здесь. Уж теперь-то будет нескучно.

А вот Баурджин почему-то не обрадовался, да и сердце его нехорошо заныло. Особенно когда, спешившись, он увидал выходящего из юрты Жорпыгыла. Даже не взглянув в сторону юноши, ханский сын надменно прошагал к коновязи. За ним из юрты показались еще четверо парней – не самых, так скажем, бедных – и мелкий, похожий на шакала, Аракча, подпевала и лизоблюд.

Обернувшись, Жорпыгыл что-то бросил ему сквозь зубы, и Аракча, живо подбежав к Баурджину, поинтересовался, не крал ли тот его лошадь? Оскорбление, между прочим, страшное.

– Что? – обиженно воскликнул юноша. – Ах ты…

Он схватил Аракчу за грудки и сильно тряхнул – сморщенное узкоглазое личико низкорослого обидчика оставалось таким же наглым, словно бы любые угрозы были нипочем этому парню. Ах, ну конечно, нипочем…

– Ты что это мелких забижаешь?

Ну, так оно всегда и делается…

Оглан-Кучук, так звали этого не самого слабого в кочевье Олонга парня. Уж конечно, он был куда сильнее Баурджина, да и выглядел соответствующе – широкоплечий такой, мускулистый – не то что худенький Баурджин.

И тем не менее Дубов снова прогнал страх, причем сделал это уже вполне уверенно, на правах полного хозяина доставшегося ему каким-то чудом подросткового тела.

Драка состоялась тут же, за юртой. Согнувшись и широко расставив руки, Оглан-Кучук, ухмыляясь, шел на худенького Баурджина, как японский танк на зарывшегося в окопе красноармейца. Неудержимо так приближался Оглан-Кучук, с некоторой даже ленцой, но раскосые глаза его смотрели пристально, цепко. Вот когда Дубов пожалел, что никогда в жизни не занимался боксом! Сейчас бы р-раз – и пишите письма. Уж постарался бы, отправил задиру в нокаут. Да, жаль с боксом не вышло. Приемы самбо Иван, конечно, изучал – но давно, еще в тридцатые, ну и в войну, когда командовал разведкой. А вот потом как-то и все…

А Баурджин, оказывается, тоже кое-что знал. Согнулся, пошире расставив ноги. Дождался, когда станут различимы зрачки в глазах соперника, и, не дожидаясь атаки, сделал выпад первым. Просто резко выбросил вперед правую руку, стараясь уцепить врага за ключицу… уцепил… И сам же оказался в ловушке – Оглан-Кучук был явно сильнее, чем сейчас и воспользовался, ухватив Баурджина за плечи. И потащил влево, затем – резко – вправо. Юноша был начеку – знал такие приемчики и сопротивлялся изо всех сил. Притворно дернулся назад – и тут же рванулся вперед, пытаясь достать соперника головой. Тот отпрянул, уходя влево, одновременно выставляя вперед правую ногу… о которую и споткнулся Дубов. А споткнувшись, полетел кувырком в траву…

Все окружавшие борцов кочевники – и откуда они только взялись? – презрительно захохотали, наперебой хваля Оглан-Кучука, который, как и пристало победителю, принимал поздравления с самым непроницаемым видом.

Баурджин поднялся на ноги и медленно пошел прочь. Он был слишком слабым бойцом и хорошо осознавал это. Как и другое. Баурджин-Дубов улыбнулся: как там говорил товарищ Сталин, объясняя необходимость форсированной индустриализации? «Если мы будем слабыми – нас сомнут». Примерно так. Вот и здесь то же самое – если Баурджин будет слабым, его сомнут, свалят. Значит, нужно стать сильным. И хорошенько освоить борьбу. Впрочем, не только ее – но и другие воинские искусства, ведь скоро – осенью – большая охота. Как покажет на ней себя молодой человек – так к нему и будут потом относиться, без различия, из какого он рода, богатого или бедного. И бедный человек – если он багатур – может в жизни добиться многого, случаев предостаточно. Верно и другое правило: если беден, не родовит, да еще и слизняк – все, можешь поставить крест на своей никчемной жизни. Так и будешь подавать другим поводья коня. Все правильно. Чтобы вырвать у судьбы удачу, нужно быть сильным – и физически, и морально.

Всю ночь кочевники – разумеется, только те, кто был близок к старому Олонгу или его сыновьям, – пили хмельной кумыс, громко хохотали да пели протяжные степные песни. Несколько раз в юрту звали наложниц, в том числе и Хульдэ, и тогда на какое-то время песни прерывались похабными шутками да женским визгом. В общем, веселились до утра. А вот Баурджину, ночевавшему прямо на земле под черным ночным небом, было грустно. Особенно когда пронеслась мимо Хульдэ, вовсе не выглядевшая озабоченной или несчастливой.