— Разве это так просто? — удивилась Лиззи и покачала головой. — Достаточно только сказать: «Я приобрету состояние», поехать в чужие края — и непременно добиться желаемого?

— Разумеется, — ответил Николас с самым серьезным видом, хотя в глазах у него промелькнула смешливая искорка.

— И вам не кажется странным, что на свете не столь уж много состояний, сколоченных легко и просто? Я хочу сказать, что, если это так несложно, в мире не было бы бедняков. Все преуспевали бы и все были бы богаты.

— Я выразился неточно, это, разумеется, не слишком просто. По правде сказать, Элизабет, я не уверен, что добьюсь успеха. Однако у меня нет иного выбора. — На губах у Николаса промелькнула мимолетная улыбка. — И я не собираюсь возвращаться домой, пока не добьюсь цели.

— И вы непременно должны уехать? — неожиданно для самой себя спросила Лиззи. — Ведь вы могли бы приобрести собственное состояние и в Англии. Кроме того, вам предстоит стать следующим графом Торнкрофтом со всеми вытекающими отсюда последствиями, в том числе и унаследовать значительное состояние. Разве этого недостаточно для любого мужчины?

— Дело не только в богатстве, хотя на первый взгляд может показаться, что это так. Это скорее вопрос… — Николас умолк, подыскивая подходящее слово.

— Чести? — подсказала Лиззи, надеясь, что он не примет именно это слово: честь — единственное, против чего она не посмела бы возразить.

— Вот именно. — Он улыбнулся, и у Лиззи упало сердце. — Но пожалуй, лишь отчасти. Здесь имеет место также и гордость. — Николас немного подумал и продолжал: — Я хочу искупить ошибки отца, и это для меня вопрос чести. И я хочу добиться успеха независимо от того, кто я есть.

— Гордость? Он кивнул:

— Я не хочу, чтобы моя собственная жизнь определилась только благодаря происхождению и судьбе. Без малейших усилий с моей стороны. Я понимаю, что это обычно для людей нашего круга, но сам я считаю подобное положение вещей малоприятным. Пусть это кажется странным, но так уж я устроен, ничего не поделаешь. Разумеется, когда настанет время, я буду счастлив принять титул, так как это мой долг по отношению к семье и так как этого хочет дядя, которого я очень люблю.

— И тем не менее вы покидаете и его и всех, кого вы любите… и кто любит вас.

— Признаюсь, что мне это нелегко, но решение принято. Я не могу противиться велению собственного сердца, куда бы оно меня ни привело. — Он посмотрел Лиззи прямо в глаза. — Вы можете это понять?

— Нет, — быстро проговорила Лиззи, потом вздохнула и добавила: — Наверное, да, хотя какое это имеет значение? — Лиззи принудила себя улыбнуться. — Но если уж вы твердо решили покинуть нас, я хотела бы на прощание сделать вам маленький подарок. — Она протянула Николасу книжку. — Это новая святочная повесть мистера Диккенса.

Николас взял книжку в руки, взглянул на заглавие, вызолоченные буквы которого чуть блеснули в неярком свете:

— Я слышал об этой повести, Говорят, она очень хороша.

— Она просто восхитительна. Думаю, это самая лучшая из рождественских повестей на свете. Я ее очень люблю.

— Я всегда буду беречь ваш подарок.

— Надеюсь, вам эта книга доставит радость, когда вы окажетесь далеко от… нас. Напомнит о Рождестве в Лондоне, о вашем дяде и…

— Обо всем, что мне дорого?

Он снова посмотрел ей в глаза, и у Лиззи замерло сердце.

Она медленно наклонила голову.

— Что же вам дорого, Николас?

— Я… — Он глубоко вздохнул. — Скажите, Джонатон не придет?

— Нет, — шепотом произнесла она, глядя в его темные глаза. — Я не думала, что вы захотите встретиться со мной, если я напрямик попрошу об этом.

— Вы были правы. Я не должен встречаться с вами наедине, такое просто недопустимо.

— Чепуха. Мы встречались с вами наедине много раз. Кроме того, мы знаем друг друга с детства.

— Но вы уже больше не ребенок.

Что светится в его потемневших глазах? Страсть? Желание? Или любовь?

— Мы оба не дети. — Лиззи упорно не сводила с него глаз. — Я не могла позволить вам уехать, не повидавшись хоть недолго наедине. Не попытаться убедить вас остаться, а не преуспев в этом, просто попрощаться.

— Почему? — Тон вопроса был жесткий и требовательный.

— Потому что я… — Лиззи сглотнула до боли в горле. — Вы должны уехать? Непременно?

Он испустил долгий дрожащий вздох, словно ему трудно было высказать то, что причинит боль и ей и ему.

—Да.

— Почему?

— Я уже сказал вам. Я не могу объяснить это иначе, нежели сделал. Я должен так поступить. Вероятно, это судьба.

— Тогда сделайте ее и моей судьбой. Возьмите меня с собой, — не задумываясь, произнесла Лиззи. — Есть нечто между нами, Николас. Оно существовало и оставалось невысказанным с того самого дня, как вы вернулись в Лондон. Вы не можете этого отрицать.

— Возможно…

— Нет! — Голос Лиззи прозвучал резко, она вся горела от возбуждения и придвинулась ближе к Николасу — настолько близко, что заметила, как бурно поднимается и опускается его грудь, и ощутила тепло его тела. Отчаяние вынудило ее забыть об осторожности.

Почему вы так упрямы? Здесь нет никакого «возможно»! Вы поцеловали меня так, как никто до тех пор не целовал, и я не могу этого забыть. И не верю, что вы об этом забыли. Вы испытываете ко мне определенное чувство, и если вы уедете, у вас… у нас обоих не будет возможности понять, насколько это чувство серьезно, насколько оно значительно. — Лиззи говорила все это, глядя в глаза Николасу с мольбой, продиктованной отчаянными сомнениями. — Я хочу знать, о чем вы думаете, что вы чувствуете, чего вы хотите…

— Чего я хочу? — Он смотрел на нее так, словно не верил глазам своим. — Я хочу того, чего хотел всегда. — Он привлек Лиззи к себе. — Я хочу вас.

Стиснув ее в объятиях, он поцеловал ее, отдавая всего себя в этом поцелуе, и Лиззи отвечала ему тем же. Он прижался грудью к ее груди, и Лиззи почувствовала биение его сердца, такое же бурное, как у нее самой. Она в жизни не подозревала, что страсть может быть такой сильной, захватывающей, непреодолимой… Их объятие длилось мгновение… или всю жизнь… или целую вечность… и она клялась себе, что никогда не отдаст его никому…

Внезапно Николас выпрямился. Отпустил Лиззи и отступил на шаг.

— Простите меня, Элизабет. — Он вежливо, в чисто формальной манере наклонил голову, словно они были едва знакомы, словно это не он только что завладел ее душой. — Я не должен был позволять себе подобную вольность. Пожалуйста, примите мои извинения.

Лиззи попыталась выровнять дыхание.

— Что?!

— Это непростительно с моей стороны, я понимаю… Но я был так захвачен вашей красотой… — Он обвел комнату отсутствующим взглядом. — И этот праздничный вечер так прекрасен…

— Вы… вы… вы извиняетесь? — Лиззи глядела на него, широко раскрыв глаза. — За то, что поцеловали меня?

— Да, разумеется. — Он покачал головой. — Это было попросту неприлично, особенно здесь, наедине… может пострадать ваша репутация…

— Вы не испытываете ко мне никаких особых чувств? — Лиззи не могла этому поверить. Не может мужчина целовать так, не испытывая никаких особых эмоций, без любви! — Я не дорога вам? Вы меня не хотите?

— Разумеется, хочу. Мужчина должен умереть и лежать в могиле, чтобы не хотеть вас. Желание овладело нами обоими в равной мере. Только полный идиот мог бы это отрицать. И то, как вы целуете… — Он вдруг усмехнулся без особой приятности. — Господи, Элизабет, вы красивы и очаровательны, но я и заподозрить не мог, насколько в вас много страсти. Вы поистине занятная женщина.

— Занятная? — Лиззи повысила голос. — Вы считаете меня занятной?

— В высшей степени. — Николас окинул Лиззи пристальным взглядом, как бы оценивая ее качества. — Мы с вами могли бы прекрасно проводить время. Во время моих странствий я многое узнал о мужчинах и женщинах. Мой дядя — большой знаток подобных вещей. Он был превосходным руководителем.

— Вот как?

Неужели это и есть ответ на вопрос? Неужели он вскружил ей голову своим поцелуем лишь потому, что умеет это делать? Никаких чувств с его стороны, только результат опыта и практики? Она, совершенно не искушенная в подобных вещах, поддалась всего лишь искусству опытного соблазнителя, но не эмоциям влюбленного мужчины.

— Совершенно точно, — услышала она слова Николаса. — Мой дядя в этом смысле просто мастер. Он ввел меня… впрочем, здесь и сейчас незачем говорить об этом.

— Да, совершенно незачем, — ответила Лиззи тоном вежливым, но чрезвычайно сухим, сама не узнавая своего голоса.

— Тем не менее я должен признаться, — продолжал Николас, сощурив глаза как бы в задумчивости, — что ваше предложение сопровождать меня можно назвать интригующим.

Лиззи, вспыхнув от негодования, вздернула подбородок.

— Я вовсе не…

— Вы отпрыск весьма уважаемой и богатой семьи. Ваше приданое и влияние вашей семьи плюс деньги моего дяди весьма привлекательны, чтобы отказаться от подобной чести. Плюнуть на всю эту чепуху с моим состоянием и остаться здесь…

— Николас!

Лиззи смотрела на него с ужасом. Как бы ни хотелось ей, чтобы он поступил именно так, ни самый тон его слов, ни расчетливый огонек в его взгляде не могли принадлежать мужчине, которого она знала. Или воображала, что знает. Воображала, что может его любить.

— Но это не проходит, — пожав плечами, продолжал он. — Если бы я женился, то лишь на женщине, которая разделяла бы мои намерения и вместе со мной шла к цели. Как вы ни очаровательны, мне нужна супруга гораздо более серьезная и гораздо менее ветреная.

— Ветреная?

Лиззи чуть не подавилась этим словом — она полагала, что Николас о ней лучшего мнения.

— Послушайте, Элизабет, вас не должно удивлять подобное определение вашего характера. Я подозреваю, что вы настойчиво культивировали в себе это качество.

Лиззи молча смотрела на него несколько долгих минут. Несмотря на то что произошло между ними и как она определяла свои чувства по отношению к нему, а его чувства по отношению к себе, Лиззи, оказывается, почти не знала этого человека. Он для нее незнакомец. И она ни сейчас, ни в будущем, вообще когда бы то ни было не даст ему понять, насколько задели ее его жестокие слова. Она улыбнулась, скрывая улыбкой нарастающий гнев.

— Вы разгадали меня, Николас, но, дорогой мой, уверяю вас, что вы неверно истолковали мои слова о желании уехать вместе с вами. — Лиззи конфиденциально понизила голос. — Я вовсе не имела в виду брачные узы.

— Как?! Вы согласились бы путешествовать вместе со мной, не вступив в брак?

— Не говорите вздор! — Лиззи заставила себя беспечно рассмеяться. — Я не имела в виду ничего иного, кроме обыкновенного совместного путешествия. Меня увлекла мысль о возможных приключениях.

— Это правда? — спросил Николас, скептически приподняв одну бровь.

— Совершенная правда. У вас могут быть приключения, недоступные мне как женщине. И на мгновение, не более чем на мгновение, даю вам слово, мысль покинуть Лондон и расстаться с привычным образом жизни показалась мне неотразимой.

Лиззи небрежно передернула плечиком.

— Мне жаль, что я ввела вас в заблуждение. Я опомнилась буквально в ту же минуту. Даже будучи такой ветреной, — Лиззи с ударением произнесла это слово, — какая я есть, я понимаю, что сопровождать вас даже в качестве дорожной спутницы было бы с моей стороны ужасной ошибкой. И кто поверил бы, что между нами нет ничего, кроме доброй дружбы, не более? Рухнула бы не только моя репутация, но и вся моя жизнь. Что касается брака, мы бы с вами не ужились.

— Не ужились.

— Да, и признаюсь вам, я сожалею о том, что наговорила вам здесь, но вы же знаете, каковы они, ветреные женщины. А я к тому же имею скверное обыкновение говорить необдуманно. Это дурная черта, мне нужно с ней бороться.

—Да, вы правы. — Николас говорил беспечным тоном, но глаза у него горели. — Ведь следующий мужчина, которому вы предложите свое участие в его, как вы это назвали, приключениях, может оказаться не столь понимающим человеком, как я. Он может принять ваше предложение.

— Ну что вы, Николас, смею сказать, что я получила хороший урок и впредь не позволю себе ничего подобного. — Лиззи смело посмотрела Николасу в глаза. — Я предпочитаю взять назад свои слова, все без исключения.

— Конечно, — пробормотал он.

Лиззи хотела бы удалиться до того, как рухнет ее бравада, до того, как ею овладеет отчаяние. Само собой, она не допустит, чтобы эта несчастная встреча испортила ей жизнь и будущее.

— Надеюсь, вы не расскажете… — заговорила она, но Николас не дал ей закончить фразу.

— Это останется между нами, — твердо произнес он. — Даю вам слово.

— Благодарю вас. — Лиззи улыбнулась. — Я должна вернуться в бальный зал. Чарлз, вероятно, недоумевает, куда это я запропастилась.

— Да, конечно… Чарлз.

Лиззи повернулась, чтобы уйти, еле удерживаясь от того, чтобы не пуститься отсюда бегом. Подойдя к двери, она вздохнула и обернулась.

— Подозреваю, что мы с вами больше не увидимся, во всяком случае, не увидимся долго. Я желаю вам всего доброго, Николас. Надеюсь, вы получите все, чего хотели бы.

Загадочная, полная тайной горечи полуулыбка приподняла уголки его губ.

— Ах, Элизабет, скорее всего я не получу желаемого полностью. Кое-что попросту невозможно.

У нее перехватило дыхание, но она все же смогла улыбнуться:

— Но кое-что получите, не так ли?

Лиззи распахнула дверь и переступила порог.

— Еще раз благодарю вас, — послышалось сзади. — За подаренную книгу.

— Веселых вам Святок, — бросила она через плечо, не в силах взглянуть на Николаса еще раз.

Она вышла в коридор и затворила дверь.

— И вам веселых Святок, Элизабет, —донеслось до нее.

Она прислонилась спиной к закрытой двери, стараясь удержать подступившие слезы.

Как могла она так ошибиться? В нем и, что еще хуже, в себе?

Пережив в течение нескольких минут тяжкое унижение, Лиззи тем не менее поняла главное. Николас Коллингсуорт мог бы стать самой большой ошибкой ее жизни, и она должна быть признательна — нет, она уже признательна ему за то, что он показал свой истинный характер. Теперь она пойдет своим жизненным путем без сомнений и сожалений. Она распрямила плечи и направилась в бальный зал.

Она испытывает боль, так и должно быть, но это не слишком великая цена за мир и душевный покой.

Лиззи проскользнула в зал, и зрелище всеобщего непринужденного веселья бальзамом пролилось на ее расстроенные чувства. Ее уязвленная гордость ничто по сравнению со всем этим. И вообще незачем преувеличивать случившееся.