Но, отдыхая, я постепенно начинаю обретать вновь утраченные было надежды. Вспоминаю, что только в этом своем первом неудачном путешествии Красовский пользовался финансовой поддержкой Археологического общества. Естественно, что он и отчитался в истраченных средствах. А потом неуживчивый исследователь разругался с этим обществом, которое, по его мнению, отнеслось к нему недостаточно внимательно, и все дальнейшие поиски вел уже на свой страх и риск. Значит, вполне естественно также, что он и не представлял больше никаких официальных отчетов, их нечего искать в государственных архивах.
Зато тем более вероятно, что где-нибудь сохранился личный архив Красовского, — скорее всего, у кого-либо из его родственников. Его и надо искать!
Легко сказать, но как это сделать?
Весь следующий день я терзаю запросами работников адресного стола. И к вечеру опять подвожу итоги, столь же неутешительные.
Красовский умер в 1914 году. После него осталась вдова, Анна Карловна, с маленькой дочкой, и в 1920 они эмигрировали во Францию, вероятно забрав с собой бумаги покойного.
Кажется, полный крах. Но вдруг опять забрезжила слабая надежда. Узнаю, что в Париже дочь Красовского вышла замуж за сотрудника нашего посольства и в 1939 году, после смерти матери, вернулась с ним на родину, — возможно опять-таки привезя обратно в Россию хоть какие-то бумаги из личного архива отца.
Но и эта ниточка сразу же обрывается, когда я узнаю, что Таисия Васильевна Земцова, в девичестве Красовская (отец дал ей при рождении имя древней царицы Таи, но потом его переделали на более привычное Таисия), умерла во время блокады Ленинграда.
А муж ее? Надо разыскать его!
Мною уже овладел азарт поисков, и я не могу успокоиться, как гончая, напавшая на след и вдруг потерявшая его.
Снова я атакую адресный стол — и вот стою на набережной с только что полученным бланком ответа в руках:
Сунув листочек в карман, я уныло бреду по набережной…
Когда голова пуста или, наоборот, слишком занята трудными вопросами, начинает незаметно действовать память мышц. Она приводит меня на то место, куда частенько любил я приходить еще студентом, мечтая побывать когда-нибудь в Египте, — к знаменитым сфинксам, величаво возлежащим на своих гранитных пьедесталах против старого здания Академии художеств. Купив у египетского правительства за сорок тысяч золотых рублей, их с немалым трудом привезли сюда, на берега Невы, в 1832 году. Они поразительно «вписались» в строгий пейзаж гранитной набережной, словно обрели вторую родину.
Розоватый гранит, потемневший от тысячелетий, когда-то вырубили в каменоломнях Картаси. И странным, неправдоподобным показалось мне в этот миг, что и я сам совсем недавно бродил в тех краях, проплывая на барже мимо древних каменоломен, сидел вечерами на песчаных берегах той самой «иной, торжественной реки».
А ведь эти сфинксы были свидетелями тех загадочных событий, клубок которых я теперь тщетно пытаюсь распутать. Даже в какой-то степени их участниками.
Этих сфинксов, как свидетельствует надпись, пояском тянущаяся по каждому постаменту, изваяли во славу Аменхотепа III. А при его сыне еретике Эхнатоне надписи исправили, вырубили из них ненавистное имя отмененного бога Амона.
Следы этой «правки» хорошо заметны: вот здесь отчетливы царапины от зубила, а тут мастер, исправив одно слово, забыл привести с ним в согласие другие — получились нелепые сочетания и вопиющие грамматические ошибки. Видно, работа шла в большой спешке.
На камне заметны и следы уже новых, более поздних поправок: вырубали имя Атона и опять восстанавливали возвращенного в храмы Амона. Это делалось уже в те смутные годы, которые больше всего интересуют меня. И кто знает: может быть, таинственный Хирен тоже когда-то стоял, как теперь я, перед молчаливыми каменными истуканами и размышлял о превратностях судьбы.
Если бы камни могли говорить! Им было бы о чем рассказать. Но, увы…
Сколько раз, удрученный загадочной немотой выкопанных из земли находок, твердил я эти стихи Бунина! Но что делать, такова уж наша участь археологов — обычно иметь дело с безмолвными памятниками и стараться заставить говорить самые незначительные на первый взгляд предметы: обломок глиняного горшка, случайно оброненную тысячи лет назад стеклянную бусинку, спекшийся от жары комочек шлака из древней гончарной печи.
Помахав сфинксам рукой, я отправился на междугородную станцию, чтобы немедленно позвонить в Свердловск, в тамошний адресный стол. Походка моя с каждым шагом становилась все увереннее и бодрее; но, когда я оглянулся, сворачивая с набережной в переулок, мне показалось, будто сфинксы смотрели мне вслед с явной насмешкой.
Мне повезло: к вечеру я выяснил, что Сергей Сергеевич Земцов, муж покойной дочери Красовского, жив, все еще проживает в Свердловске и даже имеет домашний телефон; номер его мне тоже сообщили в адресном столе. И вот, заказав срочный разговор, я сижу у себя в номере гостиницы и жду телефонного звонка.
Чтобы скоротать томительное ожидание, я, как обычно делал все эти дни, начал опять рассматривать — в какой уже раз! — захваченные с собой в Ленинград книги и фотокопии надписей. Было это уже похоже не на продуманное исследование, а скорее на упрямое рассматривание тех картинокзагадок, какие порой печатают в журналах в тщетной надежде: а вдруг удастся, наконец, заметить, где же прячется собачка охотника?
Конечно, захватил я с собой и оба варианта «Горестного речения» — лейденское и дрезденское. И опять перечитывал злополучные строки. В них, словно нашкодившего щенка, ткнул меня носом старик Савельев и безжалостно разрушил так красиво построенную гипотезу.
Долгожданный звонок заставил меня подскочить. Я схватил трубку.
— Ленинград? Не бросайте трубочку, Свердловск на проводе…
— Слушаю! Слушаю!
После длинной паузы, наполненной шорохом и отзвуками чьих-то перекликающихся голосов, старческий сиповатый басок неуверенно произнес:
— Алло! Земцов у телефона…
— Сергей Сергеевич, это вы?
— Да, я слушаю. Кто говорит?
— Вас беспокоит археолог Зубарев.
— Какой археолог? Я не разобрал вашей фамилии.
— Зубарев. Но это не так важно. Скажите, Сергей Сергеевич, вы были женаты на Таисии Васильевне Красовской?
Недоуменная пауза, потом:
— Да. А что такое? Почему это вас интересует?
— Мы разыскиваем архив отца вашей покойной жены, археолога Красовского. Это очень важно для науки. Скажите, когда вы вернулись из Франции, не привозила ли с собой Таисия Васильевна какихнибудь документов из архива своего отца? Может быть, они теперь у вас?
— Нет, у меня ничего нет. Ничего не осталось. — Голос у него задрожал, стал каким-то прерывистым… — Да и, по-моему, у Таси не было ничего. Так, какие-то семейные фотографии. А бумаг, по-моему, не было…
Я обескураженно молчал так долго, что Земцов обеспокоенно окликнул меня:
— Алло! Вы слушаете? Алло!
— Да, я слышу, Сергей Сергеевич. Очень жаль, что вы ничем не можете нам помочь.
— Ничем, голубчик, ничем.
— Ну, будьте здоровы и извините за беспокойство. До свидания.
— Прощайте, — ответил он издалека.
Я уже клал трубку, как вдруг она заклокотала, забурчала о чем-то. Я снова поспешно поднес ее к уху.
— Алло, вы слышите? — кричал Земцов.
— Да, да!
— А вы не спрашивали у брата Таси, может, у него сохранились какие-нибудь бумаги? Ведь он все время оставался в России, никуда не уезжал.
— У какого брата?
— У Тасиного брата, сына профессора Красовского.
— Разве у него был еще сын?
— Был. Он к нам заходил перед войной, правда редко. Мы называли его Антоном, хотя отец, кажется, как и Таисии, дал ему какое-то древнее имя.
— Атон? — догадался я.
— Вот именно. Значит, вы его знаете? А мы звали его Антоном, по-русски.
— Не видел я его и даже не подозревал, что у Красовского есть сын! — закричал я в трубку. — А где он живет, тоже в Ленинграде?
— Вот этого я не знаю, голубчик. До войны жил, а с тех пор много воды утекло.
— А вы не ошибаетесь, Сергей Сергеевич? — спросил я, отчетливо помня, что, по дошедшим до нас сведениям, никакого сына у Красовского вроде не было.
Но трубка уже ответила мне певучим женским голоском:
«Ваше время истекло. Разъединяю…»
Откуда мог взяться этот загадочный сын?
Едва дождавшись утра, снова мчусь в адресный стол. Если сын Красовского действительно существует на свете, найти его будет не так уж трудно. Во-первых, в отличие от сестры он не менял фамилии. Во-вторых, в паспорте у него, наверное, всетаки записано «Атон», а вряд ли много найдется других Красовских с таким экзотическим именем.
И снова все рушится за какие-нибудь полтора часа! Ни Атон, ни Антон Красовский в Ленинграде не проживает. Больше того, как установили сотрудники адресного стола, которых я заразил горячкой поисков, и не жил никогда.
Видно, Земцов ошибся, ему изменила память. А никого из археологов, знавших покойного Красовского лично, как снова подтвердили мне в Эрмитаже, не осталось в живых: блокада скосила в первую очередь стариков. Ниточка обрывается окончательно.
Покидая Эрмитаж, я не удержался и спустился в египетский зал. Статуэтка-ушебти улыбнулась мне из витрины той же насмешливо-загадочной улыбкой, что и нашедшему ее когда-то в пирамиде Красовскому.
ГЛАВА Х. НОЧНОЕ ОЗАРЕНИЕ
Где-то именно в этот момент своих тщетных поисков я вдруг поймал себя на мысли, что уж очень они напоминают те истории, о каких рассказывает в книгах и выступая по радио Ираклий Андроников. Признаться, раньше я считал, будто он нарочно немножко сгущает неудачи и неожиданности, чтобы сделать рассказ об архивных поисках более занимательным. Но вот теперь у меня все получалось прямо-таки по его рассказам.
И тогда я решил поступить так, как поступал в подобных случаях Андроников. Отправился на студию телевидения и попросил, чтобы мне дали возможность рассказать всему городу о тщетных поисках личного архива Красовского: вдруг ктонибудь что-нибудь слышал о нем?
Жмурясь в ярком свете прожекторов и рассказывая о «таинственной загадке пирамиды Хирена, стоящей в пустынном и диком месте на далеких нильских берегах», я чувствовал себя каким-то аферистом, вроде Лесли Вудстока. Уж очень это выглядело несолидно для ученого…
А сразу после передачи я помчался в гостиницу, что-бы сидеть у телефона и ждать, не откликнется ли кто на мой призыв.
Ждать совсем не пришлось. Еще открывая дверь номера, я услышал, как неистово трещит телефон. Распахнув дверь, я подскочил к нему, схватил трубку и услышал звенящий от нетерпения мальчишеский голосок:
— Скажите, дядя, у вас записывают в экспедицию искать диких фараонов?..
И началось!.. Телефон трезвонил не переставая, я едва успевал хвататься за трубку. Звонили дети, старики, студенты. Никто из них не знал о Красовском или его сыне Атоне, но все хотели непременно принять участие в экспедиции к фараонам.
Чтобы скоротать время, я опять разложил на столе свои бумаги и пытался размышлять над ними. Но это не удавалось. Мешали телефонные звонки. И тут мне попался на глаза оставленный на письменном столе кем-то из моих предшественников жильцов томик сказок СалтыковаЩедрина. Я машинально открыл книгу и начал читать, отрываясь только, чтобы в очередной раз снять телефонную трубку.
Читал и восхищался, похохатывая вслух в наиболее забавных местах: до чего же ловко умел гениальный старик пользоваться эзоповским языком! Вроде бы хвалит, царской цензуре придраться не к чему. А на самом деле так обругал, высмеял, пригвоздил навеки. Изумительно!
Наконец я отложил книжку, собираясь улечься спать. Все ниточки лопнули. Завтра надо возвращаться в Москву.
И вот в таком-то душевном настрое мои глаза, все еще находившиеся под гипнозом эзоповских сказочных образов Щедрина, машинально остановились на раскрытой странице «Горестного речения»:
Сколько раз я перечитывал эти строки и давно выучил их наизусть, но почему вдруг теперь в них так явственно зазвучали не страх и ненависть, а ирония, которой я раньше не замечал?
Забыв обо всем на свете, я лихорадочно пробежал глазами несколько строчек выше, в самом начале папируса:
Разве это науськивание на восставших, как мы все до сих пор считали?
Что это, донос или ловко замаскированная прокламация? Призыв к подавлению восставших или, наоборот, к мятежу? Чем больше я вчитывался, тем несомненнее становился для меня явно сочувственный тон автора:
Итак, что же это: осуждение или восхваление мятежа?
Как же я мог не заметить этого раньше? Да и не я один!
Это произведение, написанное на небольшом куске папируса, нашли при раскопках некрополя возле Фив еще в начале прошлого века. Папирус оказался местами сильно поврежден, на другой стороне его были скорописью сделаны какие-то хозяйственные пометки. Впервые его исследовал и описал в 1872 году немецкий египтолог Лауф, приняв за отрывок какого-то «мистического пророчества», обычного для литературы древнего Египта. Но в 1903 году другой немецкий исследователь, Ланде, выдвинул иную точку зрения… Он считал, что найденный отрывок посвящен не каким-то отвлеченным пророчествам, а отражает совершенно реальные события. Вскоре его теорию поддержал и подробно обосновал английский египтолог Гарднер, и с тех пор она уже стала общепринятой и почти ни у кого не вызывала сомнений.
А потом «Речению» посвятил интереснейшее исследование мой учитель, академик Савельев, обстоятельно доказав, что оно дает правдивую картину именно широких народных восстаний, а не просто дворцовых смут.
И все считали, будто «Речение» написано кем-то из царских приближенных, осуждающих мятеж. Никто до сих пор и не заметил, что неведомый автор «Речения» умело пользуется эзоповским языком и, в сущности, прославляет восстание, а вовсе не порицает его!
А ведь сатирики древнего Египта отлично умели пользоваться эзоповским языком, это давно известно. Среди рисунков на стенах раскопанных дворцов, на саркофагах и гробницах попадаются явные карикатуры.
Как и легендарный Эзон, лукавые египетские художники ловко использовали для высмеивания врагов всяких басенных животных. Вот осел выступает в роли судьи. На нем традиционное одеяние вельможи, он гордо держит высокий посох и судейский жезл. А перед ним в почтительной позе склонилась преступница кошка, рядом тупым монументом высится стражник бык. Попробуйте придраться, что на ваших глазах высмеивается «неправое правосудие»!
На другом рисунке ужасно исхудавший кот, полосатый от выступающих из-под кожи ребер, приносит дары крысе, развалившейся в кресле под пышным опахалом, без каких не появлялись чиновники фараона.
Пользуясь такими приемами, древние художники осмеливались высмеивать даже самих фараонов. Теперь по-новому зазвучали для меня и те злополучные строки, в которые тыкал меня носом старик Савельев.
Конечно же, автор радуется, а не печалится! Это же очевидно. И моя гипотеза вовсе не опровергается этими строками, а, наоборот, получает новое неожиданное подкрепление. Почему загадочный автор «Речения» специально выделяет нубийцев, а не хеттов, сирийцев или, скажем, ливийцев? Вероятно, потому, что он сам нубиец.
Тут я совершенно отчетливо представил себе своего вконец разъяренного учителя, как он бешено обрушится на меня: «Так. Значит, вы теперь, молодой человек, даже утверждаете, будто и «Горестное речение» сочинил ваш вездесущий Хирен?!»
Теперь я готов поклясться в этом. Но ведь клятва отнюдь не научное доказательство.
Поделиться книгой: