«Интересно, он пересядет на другую парту после вчерашнего?»

Мысль эта была скорее отстраненной. Подумав так, девушка не ощутила ни сожаления, ни каких-то иных чувств, представив, что с этого дня она, возможно, будет сидеть за партой одна.

Но, войдя в класс, Ирина бросила всем дежурный «привет» и обнаружила, что Володя никуда не делся. Как и прежде, он сидел за предпоследней партой, у окна. Девушка спокойно проследовала на свое место, выложила из сумки учебник, ручку и тетрадь, села на стул.

– Ну как концерт? – первым заговорил Надыкто.

– Звук был паршивый, – ответила она с видом бывалой тусовщицы. – А так ничего… Правда, и сидели мы далековато… Володь, – прервала себя на полуслове Наумлинская, – спасибо тебе… Ну, что матери моей ничего про концерт не сказал.

– Да ну, ерунда, – покраснел тот. – Просто я подумал, что так тебе будет лучше, хотя я терпеть не могу вранье.

– Зря ты со мной не поехал, – как бы вскользь заметила Ирина. – Я бы тебя с девчонками познакомила… Они все такие прикольные…

– А Рэм? – спросил Надыкто, пропустив слова Наумлинской мимо ушей. – Ты виделась с ним? Ну, в смысле лично?

Чувствовалось, с каким трудом дается ему каждое слово.

– Нет, конечно, – дернула плечом Наумлинская. – С чего ты взял?

Казалось, услышав это, Надыкто успокоился. Во всяком случае, больше на эту тему он никаких вопросов не задавал.

– А что ты будешь делать на каникулах? – спросил Володя потеплевшим, как показалось Наумлинской, голосом.

– Пока не знаю, – соврала она и добавила для убедительности: – То же, что и всегда.

И эта фраза должна была означать, что никаких особых планов у Наумлинской относительно каникул пока что нет.

А на перемене к Наумлинской подошла Люся Черепахина:

– Слушай, Ирка… Ну что, ты достала кассету? Ну того концерта Рэма Калашникова?

– Да, – ответила Ирина.

Весь урок, вставив наушники от плеера, она слушала кассету, подаренную Кити. Наверное, с ее стороны это было проявлением жестокости или, по крайней мере, черствости. Ведь Надыкто конечно же догадался, какую музыку она слушает.

– Я же тебе говорила, что проблем не будет, – улыбнулась Черепашка. – Я знаешь что хочу сказать?

Наумлинская не знала.

– В первых числах апреля Рэм должен прийти к нам на программу… Мне вчера шеф-редактор сказал… Вроде бы Рэм уже дал согласие, осталось только число уточнить. Я подумала, что тебе, возможно, это будет интересно…

Наумлинская стояла в немом оцепенении, тупо уставившись на одноклассницу.

– Конечно… – наконец обрела она дар речи. – Ты даже не представляешь себе, как мне это интересно… Люсь, – Ирина схватила Черепашку за руку, – я, конечно, понимаю, что это твоя работа и все такое… Если нельзя, ты сразу скажи…

– Хочешь в студии присутствовать? – перебила ее сбивчивую речь Черепашка.

– Очень, – выдохнула Наумлинская. – Для меня это вопрос жизни и смерти, – глухо добавила она.

– Что, в самом деле так серьезно? – поправила очки Черепашка.

Наумлинская кивнула.

– Обещать ничего не могу, – деловым тоном сказала Черепашка после небольшой паузы. – Но сделаю все, что от меня зависит…

– Постой, – вдруг вспомнила о чем-то Наумлинская. – Так Рэм же в Питер уезжает…

– Ну ты даешь! – протянула Черепашка и как-то странно покосилась на Ирину. – Откуда такая осведомленность?

– Девчонки… Ну, в смысле его фанатки сказали… – смутилась Наумлинская.

Ей почему-то не хотелось признаваться, что и она теперь является фанаткой Рэма Калашникова.

– Запись программы состоится в первых числах, а концерты Рэма в Питере, насколько мне известно, пройдут во время каникул.

– Ну да… – как-то неуверенно отозвалась Наумлинская, подумав, что ей срочно нужно где-то доставать деньги.

Можно было прямо сейчас обратиться с этой просьбой к Черепашке, но что-то останавливало Наумлинскую. Ведь она уже только что попросила ее о таком деле! Нет, Ира достанет деньги, она не станет ни у кого одалживаться.

План, где взять деньги на поездку в Питер, возник у Наумлинской как бы сам собой. Будто яркая вспышка света озарила ее сознание, вытолкнув на поверхность совершенно очевидный факт: надо продать мобильник. Тот самый, который подарил ей Надыкто, снабженный фотокамерой, цветным дисплеем, полифоническим звонком, диктофоном и прочими прибамбасами, в которых Наумлинская толком-то еще и разобраться не успела. Трубка с того самого дня так и лежала в коробочке, новенькая, блестящая, еще даже не опробованная…

Сколько же такой может стоить? А чего гадать? Сейчас она зайдет в ближайший салон и своими глазами все увидит.

Наскоро перекусив, Наумлинская сунула коробку с телефоном в сумку и понеслась на проспект.

«Ну ни фига себе! – с замиранием сердца подумала девушка, увидев ценник, лежавший под точно такой же, как у нее, моделью. – Девять тысяч триста! Ну Володька…» Тут впервые после так скоропалительно принятого решения она ощутила что-то наподобие угрызений совести. Будто что-то острое укололо ее в самое сердце. Но, беспечно решив, что, вернувшись из Питера, она непременно купит себе точно такой же телефон и Надыкто ничего не узнает, Наумлинская дрожащими от волнения руками вытащила из сумки коробку.

– Девушка, – робко обратилась она к продавщице, – я бы хотела сдать телефон.

Продавщица потянулась к коробке, открыла ее, вытащила какие-то бумажки, достала трубку.

– А где вы его покупали? – не слишком-то дружелюбно поинтересовалась она. – В нашем салоне?

– Не знаю, – честно призналась Наумлинская, – мне его подарили…

– Тут даже чека нет, – фыркнула девица. – Нет, я не могу у вас его принять…

Растерянная девушка спустилась в метро.

«Как же так? – думала она. – Ведь все так отлично складывалось? Неужели нет никакого выхода?» После того магазина она посетила целых три салона связи, и во всех ответ был один: телефон принять на реализацию не могут. Вся беда состояла в том, что в коробочке отсутствовал товарный чек. Ну конечно же Надыкто его выбросил. Кто же дарит вещь с чеком впридачу. Вот, дескать, посмотри, какой я щедрый! Не пожалел на тебя триста долларов.

«Триста баксов! – повторяла про себя Наумлинская. – Это же целое состояние! Могла бы жить в Питере, ни о чем не думая, и каждый день девчонок пивом угощать…»

Табличка, бросившаяся ей в глаза, гласила: «Покупка и продажа мобильных телефонов». Сердце обдало горячей волной.

«Это судьба!» – радостно подумала девушка и подняла глаза.

Паренек, на груди у которого и болталась так поразившая Ирину табличка, обладал довольно заурядной внешностью. Тусклый, ничего не выражающий взгляд глубоко посаженных глаз, крупный нос, короткая, почти под ежик, стрижка… Да и голос у него оказался каким-то невыразительным, глухим и будто уставшим.

«Еще бы! – про себя оправдывала коммерсанта девушка. – Постой так целый день в метро, еще и не таким голосом заговоришь!»

Она достала коробку, вытащила трубку, с замиранием сердца спросила:

– Сколько дадите?

Паренек словно бы нехотя взял в руки телефон, зачем-то принялся тыкать в кнопки, потом посмотрел на Наумлинскую и изрек:

– Полторы штуки.

– Как? – обомлела та. – Он же совершенно новый… В салоне такой триста баксов стоит с лишним…

– Вот и иди в салон, – сквозь зубы процедил парень, протягивая Ирине трубку.

– Нет! – Она решительно отодвинула его руку. – Мне очень нужны деньги… Ну дайте хотя бы три тысячи… Тут и камера есть, цветной дисплей… – принялась перечислять достоинства аппарата она.

– Да знаю я все, – с наглой усмешкой проговорил парень. – Ладно, уговорила… Две.

– Три! – стояла на своем Наумлинская.

Неожиданно в ней откуда-то взялись решимость и смелость. Девушку до глубины души возмутило поведение парня. Ведь это явный, неприкрытый грабеж!

– Две с половиной, – предложил новую цену парень.

– Три! – не сдавалась Ирина.

– Две семьсот, – продолжал торговаться он. – Больше дать не могу, – сурово сдвинув белесые брови, объявил парень.

Видимо, Наумлинская в этот момент почувствовала, что больше ей действительно не удастся выручить за телефон. Поэтому, махнув рукой, сказала:

– Ладно, грабитель, давай.

Паренек быстро убрал коробку в свой рюкзак, стоявший возле его ног, достал из кармана толстую, перехваченную резинкой пачку купюр, отсчитал и вручил Наумлинской четыре пятисотенные бумажки. Остаток суммы он дал ей десятирублевками.

14

Тук-дук-тук-дук, тук-дук-тук-дук, – выстукивали однообразный ритм колеса скорого поезда. На сердце тяжелым камнем лежала тревога. О будущем думать не хотелось. Вернее, не хотелось думать лишь о том будущем, в котором она должна была вернуться домой, в Москву. Как встретят ее родители? Какими глазами посмотрит на нее мама? Наверное, обнаружив на столе записку, тотчас кинется звонить Надыкто. Интересно, что он ей скажет? Так же, как и в прошлый раз, постарается прикрыть? Хотя как тут прикроешь? В записке же черным по белому написано: «Уехала в Питер. Буду через три дня. Не волнуйтесь. Приеду – все объясню. Ира».

Кити, похоже, тоже не спала. Она то и дело переворачивалась с боку на бок и шумно вздыхала. Кити заняла вторую нижнюю полку, наверху же устроились Марго и Хельга. Ежик и Кристи спали на боковых полках.

– Ты чего не спишь, Ир? – послышался справа приглушенный голос Кити.

– Да вот думаю, может, позвонить все-таки матери? – призналась Наумлинская.

Такое она могла сказать только Кити, потому что с ней Ира не боялась быть откровенной.

– Да забей, – посоветовала подруга, но, подумав немного, добавила: – Или позвони…

– А ты сказала дома, куда едешь? – спросила Наумлинская.

– Да мои-то люди привыкшие, – полушепотом отозвалась Кити, – не будут париться. Да и это… сейчас же, типа, каникулы.

– Ну да… – неопределенно протянула Ира. – Вообще-то я на столе записку оставила, – сказала она, глядя на мелькающие за окном огни придорожных фонарей.

– Ну и все тогда, – уверенно заключила Кити. – Расслабься.

– Не получается, – вздохнула Ирина.

Наумлинская вытащила из кармана мобильник, свой старенький, видавший виды «Сименс C-35», посмотрела на часы. 22:38. «Еще не так поздно, – подумала она. – Родители наверняка не спят. Обзванивают, наверное, всех знакомых…» Девушка сняла телефон с блокировки.

– Ты куда? – спросила Кити, увидев, что Ира поднялась со своего места.

– В туалет, – шепотом бросила та.

Телефон она успела незаметно сунуть в карман широких спортивных штанов.

Чувство, которое преобладало сейчас в душе Наумлинской, вытеснив куда-то на задний план все остальные, можно было назвать сожалением, а может быть, даже и раскаянием. Девушке сейчас до слез было жаль свою маму, вся затея с поездкой, ее бегство из дома, продажа подарка Надыкто – все казалось чем-то неправильным и будто не ею совершенным. Впрочем, что толку было сейчас терзаться угрызениями совести?

Поддавшись порыву, Наумлинская набрала свой домашний номер.

Мама откликнулась сразу:

– Алло! – Голос был тревожным, в нем даже слышались слезы.

– Мам… – Наумлинская запнулась, просто не знала, что сказать, не придумала еще.

– Ты? Доченька! Ирочка! Где ты?

– Мам… Я еду в поезде… Ты только не волнуйся и не думай ни о чем плохом… Я тебя очень прошу…

– Хорошо. – Ира поняла, что маме удалось взять себя в руки. Теперь ее голос звучал почти спокойно. – Ты можешь мне сказать, к кому ты едешь? Тебя кто-нибудь там встретит? Ты влюбилась?

– Слишком много вопросов, мам… Да, я влюбилась… Но он непростой человек, он артист, поэтому не будет меня встречать. Если честно, то мы даже незнакомы… Я еду на концерты, еду не одна. Нас тут шестеро… Девчонки, которые тоже… В общем, мам, ты позвони Володе, скажи ему, что знаешь про Рэма… Запомни: Рэм Калашников… Надыкто тебе все расскажет… Главное, скажи ему, что ты уже в курсе, что я сама позвонила тебе из поезда… Иначе он говорить не станет. И прошу тебя, не волнуйся, со мной все будет хорошо… Я тебя люблю.

– Спасибо, что позвонила, – тихо отозвалась на том конце Евгения Павловна.

Ей сейчас было очень, просто невероятно тяжело, но все-таки в глубине души она понимала, что дочери ее сейчас тоже нелегко. И еще мама понимала, как тяжело было Ире решиться на звонок и каких, должно быть, душевных сил стоило ей признание.

Соврав, что у нее кончаются деньги, Наумлинская отсоединилась. После этого звонка на сердце полегчало. Плеснув на лицо холодной водой, девушка вышла из туалета.

15

Город встретил их ужасной даже по питерским меркам погодой. С неба то и дело срывался колючий тяжелый снег, подхватываемые порывами ветра снежинки будто впивались в щеки, больно жаля их тысячами ледяных иголок. Повсюду слякоть. Ботинки тонули в бурой смеси снега и грязи. Ветер тоскливо завывал в «колодце» старого дома, в котором жила подруга Кристи.