Гона наугад переходит дорогу и направляется к дому, полагая, что найдет собеседников на кухне. Где же еще? Однако кухня пуста. Фитиль в керосиновой лампе прикручен до отказа и чуть теплится, но ночные крылатые твари по-прежнему пикируют на слабый огонек. Нет, это уже больше не веселые бабочки, а червяки с опаленными крыльями, печальные души умерших, кружащиеся около огня.

Геза Гудулич смотрит на беспорядок, царящий на грязном, грубо выструганном столе, едва освещенном керосиновой лампой, и колеблется, заглянуть ли ему в комнату. Дверь в нее из кухни открыта, и чувствуется спертый воздух, идущий оттуда. Надо все же пожелать хозяину дома спокойной ночи.

Тень Гезы, опередив его, легла было к двери - и замерла. Из глубины комнаты прозвучал тихий, похожий на вздох голос женщины, словно пробудившейся от дурного сна:

- Давид, Давид, перестань… Не пей больше!.. Оставь на завтра…

Председатель хотел было позвать хозяина и сказать ему, как и положено: «Давид Шайго, до свидания». Но в этот момент в нос ему ударил крепкий запах самогона из стоящей на столе зеленой бутылки, и он подавил в себе это желание. «Ладно,- буркнул он про себя.- Ничего я ему не скажу». Пятясь спиной, чтобы не задеть стол с лампой, он вышел из дома.

Подойдя к кустам возле дороги, Геза остановился, прислушался. Может, он здесь? Затем позвал:

- Давид! Давид Шайго, это ты?

Совсем рядом девичий голос шепотом произнес:

- Это я, дядя Геза. Поехали домой.

3

Голову лежащего покрывал большой лист лопуха, а правая рука его с повернутой вверх ладонью покоилась на лбу, словно прикрывая глаза от света встававшей зари. Другая рука спокойно лежала на груди, как у людей, спящих глубоким сном. Под порывами ветра огромный лопух то и дело подрагивал, но казалось, что не от ветра, а от глубокого и сильного дыхания спящего.

На середине дороги или, может быть, чуть ближе к обочине лежал человек.

Светало. Края далеких, нависших над горизонтом облаков озарились фиалковым светом. В этот час от придорожных деревьев и кустов тянулись особенно длинные тени, они бросались в глаза резче, чем в любое другое время дня.

С жужжанием и стрекотом возвращались к жизни проснувшиеся насекомые, и лакомые до них летучие мыши еще метались по воздушным коридорам, образованным ветвями деревьев, выстроившихся в ряд. После теплой ночи почти не выпало росы. Осень опаздывала, застряв где-то в пути.

Весело и свежо, будто только что посеянная, зеленела лебеда совсем рядом с колеей, накатанной телегами жнецов еще в начале августа на черной полосе дороги. Там-то, словно выбрав для себя самый большой придорожный лопух, и лежал человек. Лежал, вытянувшись на спине, одну руку положив на грудь, а другой, защищая глаза от неумолимо наступавшего рассвета.

Можно было подумать, что он лег поперек рельсов на захолустном полустанке, чтобы в зыбкой тишине не проспать приближение поезда. В шести километрах от станции раскинулось большое село Кирайсаллаш, и там сегодня, как всегда в день престольного праздника, открывается ярмарка. Вот, верно, и не захотелось ему шагать туда пешком.

Дорога проходит как раз по границе чернозема и супесчаника. И дороге этой не одна тысяча лет. Ее знали еще римляне, когда отправлялись к сарматским языгам, нагруженные оружием или гончарными изделиями - в зависимости от того, воевать они шли или торговать.

По одну сторону дороги тянется, будто сопровождает путника, жирный перегной - и сейчас на нем сплошь зеленеет травка; по другую тяжелый, рыхлый супесчаник, на котором вся растительность уже давно сменила изумрудные тона на красновато-желтые.

Человек лежал так, что его голова и туловище находились на зеленеющей черноземной полосе, а ноги - на укатанном песке. Если в повозку, которая первой проедет тут в предрассветных сумерках, чего доброго, будет впряжена слепая лошадь да еще возница задремлет на козлах, он непременно переедет колесом левую ногу спящего.

Эта дорога, как река, размежевывает села и деревни. Несхожи они и по укладу жизни, и по нравам жителей, а рощица, оказавшаяся на границе земельных угодий трех окрестных сел, считается нейтральной.

Дорога начинается в Андялоше, и, если от опушки рощи свернуть направо, вы попадете в село Кирайсаллаш, налево- в небольшую деревушку под названием Шарпуста, что означает «грязный хутор». От Андялоша до Шарпусты всего два часа ходу, и примечательно, что обычно все ходят туда пешком. Вероятно, из-за этой самой черной непролазной грязи. В Андялоше одна половина села стоит на черноземе, другая-на супесчанике. А вот в Кирайсаллаше уже сплошь лёссовый песок, от рощицы это в шести километрах, на бричке ехать с полчаса, а то и меньше.

Тем временем ожило звонкоголосое птичье население акациевых зарослей, летучие мыши попрятались в дупла деревьев.

Голову лежащего покрывал большой лист лопуха, а правая рука его с повернутой вверх ладонью покоилась на лбу, словно прикрывая глаза от света встававшей зари. Другая рука спокойно лежала на груди, как у людей, спящих глубоким сном. Под порывами ветра огромный лопух то и дело подрагивал, но казалось, что не от ветра, а от глубокого и сильного дыхания спящего.

Оба села связывала между собой эта одна-единственная дорога. Мотоциклисты и автомобили, однако, по возможности старались ее избегать, и поэтому по сей день широчайший большак, как и тысячу лет назад, служит лишь конным повозкам и пешеходам. Районные власти уже не раз давали обещание замостить его камнем от села до села. Но это обещание всякий раз откладывалось, а потом и забывалось, по правде говоря, оттого, что никто особенно не беспокоился о его выполнении. Возницы и пешеходы привычно находили каждый свою колею, сегодня и вчера, как сто или тысячу лет назад. Как и прежде, дорога была не узка - метров двадцать в ширину, не меньше. Старики-долгожители рассказывали, что. в давние времена в некоторых местах она достигала даже пятидесяти. Вот и поныне лишь два ряда акаций, посаженных полвека назад, ограничивают возниц, и все зависит от времени года: зимой езжай в одну колею, а весной и осенью - как душе угодно.

И человек, лежавший на дороге под лопухом, терпеливо ожидал, когда на него наткнется первая телега из Андялоша, направляющаяся на ярмарку. Покружив, рядом села ворона - ее привлекла горбатая пуговица на пиджаке лежавшего,- но затем вдруг испугалась чего-то и улетела.

В сухую погоду повозки далеко объезжали друг друга, так что возница мог и не приметить распростертого на дороге человека, если бы не выехал прямо на него.

Зимой, конечно, другое дело. Когда снег да мороз, не станешь долго выбирать: как, бивало, проложат колею, первые сани по снегу, так все по ней и ездят.

Ну а с приближением весны, когда снег начинает таять и колея раскисает, движение сдвигается на песчаник - колеса ищут упругой опоры. Заедет кто-нибудь случайно на черноземную полосу - беда, шестеркой волов не вытянуть. Шестерка волов! Ее не сыщешь теперь днем с огнем. Вот уже лет тридцать назад кануло в прошлое это традиционное венгерское чудо. Разумеется, песчаная сторона дороги в эту пору куда надежнее. Даже обильные весенние дожди не в состоянии ее испортить. И только с приходом лета следы от колес начинают расползаться по всей ширине большака. А потом, после двух-трех особенно знойных дней, когда какой-нибудь неосторожный возница вдруг увязнет в пересохшем песке по самую ступицу, движение перемещается уже на черноземную сторону. Так бывает всегда, а сейчас на дворе конец августа и люди ездят по черноземной полосе, прямо по зеленеющим всходам дикого шпината. В октябре, когда наступает дождливое ненастье, повозки снова переберутся на песчаник.

В августе поля вокруг деревни Шарпуста зарастают поздней зеленью, а сами домики белеют сквозь редкую листву плюща, который скорее украшает стены, чем их укрывает.

Между тем рассвет становится ярче, словно подстегнутый первым щелчком кнута-это появилась наконец первая телега из Андялоша.

Ее тащит пара добрых лошадок, на козлах восседает хозяин в праздничном костюме, рядом с ним - супруга в гарусном платке. Оба сонно молчат. Но возница не дрём-лет, и телега, описав широкую.дугу вокруг лежащего, сворачивает на песчаник. Замедленный скрип колес выдает подозрение, возникшее у кучера.

- Гляди, Давид Шайго опять нализался.

- И как не совестно,- отзывается жена, покосившись в сторону распростертого на дорогь тела. Однако зрелище не слишком ее занимает.

Возвращая телегу на прежнюю колею, возница из Андялоша решает подшутить над пьяницей и кричит:

- Эй, сосед! Вставай, уже давно рассвело! Праздник проспал!

Муж и жена оборачиваются и ждут, что Шайго вскочит как ужаленный, выругается по-черному и погрозит им кулаком, а они подстегнут своих лошадок и вдоволь над ним посмеются.

Но Шайго не шевелится, и им надоедает вертеть шеями в ожидании спектакля.

- А ведь он верующий.

- Раньше верующие так не напивались.

Утро между тем вступает в свои права. Воробьи падают с высоты в придорожную пыль, как камушки из корзины, и купаются в ней, чирикая.

Вот показалась вторая повозка, доверху нагруженная дынями; она объехала неподвижное тело по следу первой. Возница мирно дремал, ничего не видя и не слыша вокруг себя; мальчик, сидевший спиной к лошадям на брезенте, покрывавшем груду дынь, заметил, правда, лежащее на земле тело, но повозка отъехала уже далеко, и он лишь на мгновение перестал насвистывать песенку.

Человек на дороге был в рабочих парусиновых штанах и почти новых сандалиях из тонких ремешков, надетых на босу ногу. Его коричневая куртка с четырьмя пуговицами была перекроена из солдатского мундира. Вторая пуговица снизу, выпуклая, фиолетово-зеленого цвета, отличалась от трех других. В утренних сумерках трудно было определить истинный цвет его рубахи, то ли действительно серой, то ли просто давно не стиранной.

Теперь уже хорошо был виден дом у дороги, стены его четко вырисовывались на фоне кустов и деревьев. Темная, наглухо закрытая дверь посредине фасада выходила прямо на дорогу, и по ее форме нетрудно было догадаться, что в прежние времена она служила входом в придорожную корчму. Об этом свидетельствовало чуть заметное пятно на фронтоне - здесь когда-то в незапамятные времена красовалась вывеска.

По дороге тем временем проехало еще три-четыре телеги, большей частью груженных дынями и кукурузой. Наконец одна из них остановилась.

С телеги спрыгнула женщина в высоких сапогах, воткнула кнут на обычное для него место на козлах и принялась тормошить лежащего, чтобы привести его в чувство. Но, притронувшись к его руке, она резко отпрянула. Затянув потуже узел платка под подбородком, женщина поспешила к закрытой двери бывшей корчмы и начала барабанить по ней кулаком. Услышав внутри какие-то признаки

жизни, она присела на корточки перед замочной скважиной и громко сказала:

- Маргит! Слышишь, Маргит? Твой муж лежит мертвый посреди дороги! Мертвый, слышишь?

4

- Видите, это след мотоцикла. Он-то и поможет нам найти преступника. Какой марки эти шины, вы случайно не знаете?

- Еще бы не знать! Такие шины вы найдете на любой машине марки «паннония».

- Гм. Это, пожалуй, затрудняет дело.

- Разумеется. Кроме того, не исключено, что мертвое тело попало сюда уже после того, как мотоциклист оставил след на песке.

- Нет, товарищ старший лейтенант, я против этой версии. Мертвец не может лечь так аккуратно в центр эллипса. Или петли, если угодно…

- А если его сюда положили?

- Но вокруг нет никаких следов борьбы!

- И все же я думаю, что его сюда положили потом.

- Ну да. «Не щекочите меня,- сказал мертвец,- если вы будете со мной нежно обращаться, я прекращу всякое сопротивление». Выходит, так?

Не прошло и часа, как возле крыльца бывшей корчмы остановил коня прибывший на место происшествия сержант милиции. Это был участковый инспектор, его вызвали по телефону. Соскочив с седла, он тотчас направился к мертвому телу, но, не дойдя до него метров пяти, остановился. Его задачей было лишь охранять место происшествия, никого туда не допуская.

Инспектор довольно хорошо знал свой участок и сейчас ломал голову над тем, кто из жителей мог убить Шайго. В том, что это было убийство, он не сомневался.

На трех колокольнях окрестных сел еще не успели прозвонить в третий раз, приглашая верующих к обедне, как подъехала милицейская машина, и из нее вышел старший лейтенант Буриан, непосредственный начальник участкового. Сержант кинулся, было к нему с рапортом, но в этот момент из машины вышел еще один офицер милиции - майор Кёвеш, которого наш участковый инспектор никогда еще не имел случая видеть лично.

Пока участковый отдавал рапорт, в облаке пыли подкатила еще одна машина, большой черный фургон для перевозки покойников. Участковому показалось немного странным, что врач-криминалист вылез не из этого роскошного катафалка с мягким сиденьем, а все из той же милицейской машины и, потирая занемевшую спину, c большим опозданием примкнул к офицерам.

- Никакого подозрительного передвижния замечено не было, все тихо,- закончил свой доклад участковый инспектор, указав жестом на разветвление дорог, ведущих в три села, и в первую очередь на оба придорожных хуторка, видневшихся неподалеку.

- Только что-то мне подозрительна эта тишина,- добавил он.

При опознании убитого участковый первым дал показания для протокола. Пока врач изучал труп, оба офицера внимательно и осторожно осмотрели место происшествия.

Они заметили, что возле тела убитого на песке довольно отчетливо виден след мотоцикла-к счастью, его не затоптали. След этот имел форму петли, словно мотоциклист не спеша объехал вокруг лежащего человека, внимательно его осмотрел и только потом уехал.

Тем временем двое санитаров вынесли из катафалка носилки и уложили на них труп Шайго.

Конечно, результаты химического анализа одежды и самого трупа в криминалистической лаборатории дадут дополнительные сведения, могущие послужить доказательствами в деле и, главное, навести на след преступника. Важно было и то, кто последним видел Шайго перед тем, как он был убит.

Буриан, однако, придавал гораздо большее значение показаниям тех лиц, которых он намеревался допросить. Участковый получил приказ доставить для допроса всех приезжавших мимо тела жителей Андялоша, когда они будут возвращаться с ярмарки.

Майор, напротив, углубился в изучение следа мотоцикла: Ему удалось обнаружить, что в одном месте след от шин чуть-чуть затерт. Сам след вел в сторону бывшей корчмы, то есть к жилищу семьи Шайго.

- Видите, товарищ Буриан? Теперь понятно, как и почему мотоциклист объехал лежащего на земле Шайго! Смотрите сюда; вон там он едет по дороге. Заметив человека на земле, он затормозил, а может быть, и остановился. Ноги на землю он, по всей вероятности, не опускал, во всяком случае, следы каблуков не видны. Вот здесь он подал машину назад, рассматривая лежащего; убедившись в чем-то, он дал газ, описал почти правильный эллипс и умчался в том же направлении, откуда приехал. Буриан молчал.

- В котором часу это могло случиться, доктор?

- Вероятнее всего, около полуночи.

- Верно. В половине десятого он еще разговаривал с женой. Они выпили с ней по стаканчику самогона, потом жена стала его ругать за то, что он не положил на место в

комод двадцать форинтов, которые брал раньше.

Оба офицера вопросительно взглянули на участкового. Буриан уже получил сообщение из села по телефону. Жена Шайго находилась в отделении милиции и давала показания. Не исключено, что она сидит там и до сих пор.

- Это возможно, сержант?

- Разумеется. В этом доме жена носила брюки, а не муж. Она тут заправляла всем.

- Удивительно. Шайго показался мне довольно сильным человеком. Ведь ему не было еще и пятидесяти?

- Не было, товарищ майор. Тут иное дело - все достояние принадлежало ей. Он женился на приданом.

Женился на приданом… Ну и что? Что это может прояснить? Ничего абсолютно.

- Итак, между десятью и двенадцатью ночи. Реально, доктор?

- Прибросим еще час на то, пока жена угомонилась и заснула.

- Значит, от одиннадцати до полуночи. Теперь реально?

- Вполне.

Все продолжали осматривать мотоциклетный след.

- Может статься, он был пьян.

- Это уж наверняка.

- Жена, пожалуй, тоже.

Пока они обменивались мнениями, послышался шум приближавшегося мотоцикла. Не обращая внимания на представителей власти, водитель машины - сутулый, с крючковатым носом мужчина - заехал во двор усадьбы, стоявшей на противоположной, песчаной стороне дороги и огороженной проволочным забором. Только после того, как слез с седла, мужчина повернулся в сторону милицейских чинов, снял шапку и постоял с полминуты неподвижно. Было непонятно, означает это приветствие или что-нибудь другое. Затем он снял с заднего сиденья хрупкого мальчика, казавшегося не то усталым, не то больным, и они вошли в дом.

- Это Халмади домой явился,- пояснил участковый инспектор.- Он работает в соседнем городе, в Татабане, молоко возит.

- Он ездит в город отсюда на мотоцикле? - спросил Буриан.

Вопрос застал сержанта врасплох.

- Насколько я знаю, поездом. А может быть, он ставит свой мотор у кого-нибудь на железнодорожной станции?

Офицеры переглянулись, затем, не сговариваясь, тронулись к усадьбе Халмади.

Сделав знак сержанту, чтобы он остался на месте происшествия, майор в сопровождении Буриана вошел в дом. Семейство Халмади сидела в кухне за завтраком. Пили кофе с молоком. Жена Халмади наконец получила возможность излить все, что знала об ужасном случае. Подумать только, что творится! Ее мужа, однако, весть об убийстве Шайго не слишком поразила - до него уже дошли кое-какие слухи, когда он проезжал через село. Фридешке - вполне здоровый ребенок с тонким, как у девочки, личиком - сидел молча и смотрел на всех с удивлением. Женщина дрожала, избегая поднимать заплаканные глаза.

Выяснилось, что сам Халмади вернулся домой из Тата-бани еще вчера после обеда. И поскольку Фридешке горел от нетерпенья посмотреть, как идут приготовления к празднику, ночевали они с отцом в селе, у бабушки.

- А я с раннего утра вся дрожу от страха. С той самой минуты, когда жена Шайго закричала про мужа: «Убили, убили!..»

- Она кричала это вам?

- Мне, кому же еще? Только, конечно, не лично мне, мы с ней в ссоре.