Колин Генри Уилсон
Бог лабиринта
Боже, храни от напастей, – сказал он, – доброго парня, чей большой божий стручок только что спас ему жизнь. Боже, храни от напастей того, чей длинный божий стручок позволил заработать в один прекрасный день сто шестьдесят девять тысяч экю. Боже, храни от всяких бед того, кто благодаря своему длинному, большому стручку спас целый город от голода. И, ей-богу, я собираюсь написать книгу «О приключениях длинных стручков», как только появится время.
И действительно, он написал огромную книгу – и неплохую, нужно сказать – сопроводив ее рисунками, но, насколько мне известно, она еще не опубликована.
Эсмонд Донелли умер в декабре 1832 года в возрасте восьмидесяти четырех лет. К концу жизни у него появилось много почитателей, с ним переписыывался знаменитый математик Гаусс, даже процитировавший высказывание Донелли в предисловии к пятому изданию «Исследований по математике». В одном из писем к Гауссу Эсмонд упоминает о магических свойствах числа 137. На днях в личном архиве мистера Халиде Нури я наткнулся на копию этого письма, и меня поразило необыкновенное совпадение: моя книга выходит в свет как раз через 137 лет после смерти Эсмонда Донелли. Это кажется мне добрым знаком.
История моего расследования обстоятельств жизни Эсмонда Донелли началась 10 апреля этого года. В январе на теплоходе я отплыл в Нью-Йорк, где началось мое лекционное турне по Америке: мне предстояло прочесть цикл лекций в университетах – от Флориды до Мэна и от Нью-Мексико до Сиэтла. Со мной в путешествие отправилось все семейство – жена Диана и трехлетняя дочь Морин (Мопси), но им не совсем удобно было разъезжать за мной по всей стране, поэтому они остановились у моих друзей в Нью-Хевене, где я обычно проводил уикенд, когда мне выпадал случай находиться поблизости на восточном побережье. После двух месяцев частых переездов сказалось напряжение подобной кочевой жизни. Чтобы как-то отвлечься от утомительного однообразия бесконечных переездов, я стал вести путевой дневник. Перечитав недавно эти короткие заметки, сделанные по горячим следам, я решил именно ими начать книгу о Донелли, полностью воспроизведя эти записи, не изменяя в них ни строчки.
10 апреля 1969 года
По восточному времени сейчас восемь тридцать утра, но для меня – пять тридцать, так как только вчера вечером я прилетел из Портленда, штат Орегон. Я лежу в постели гостевой комнаты университетского городка, пью чай и жую пшеничное печенье на масле, а уже в девять тридцать мне нужно быть на лекции, с которой я должен выступить перед ученым советом местного университета. Мне рассказали, что в этой комнате некогда останавливался Дилан Томас, учинивший скандал из-за того, что студенческая футбольная команда Койукука – мужского университета с другого конца города – спала на полу в коридоре и загадила рвотой умывальник. Можно позавидовать воистину неукротимой энергии этого человека! После девятинедельно-10 лекционного турне по Америке я был в состоянии полного нервного истощения. Я осознавал, что совершенно измотан: предметы вокруг меня приобрели какое-то странное, напряженное свойство. Я захватил с собой обычное зеленое туалетное мыло, которым меня снабдила предусмотрительная Диана: в мотелях и гостиницах вы всегда можете найти крошечные кусочки мыла, имеющие обыкновение выскальзывать из рук под душем в самый неподходящий момент. Когда я собрался взять в руки это привычное домашнее мыло, то застыл в изумлении, уставившись на него. Трудно передать словами мое состояние в тот момент. Мыло показалось мне каким-то необыкновенно зеленым, как малахит, каким-то размягченным, почти пушистым – будто на глазах оно разбухло и увеличилось в объеме. В подобные моменты окружающие предметы как бы обретают другое измерение или наполняются необычным смыслом: у них меняется твердость, цвет, запах, вкус… и еще что-то, в них проявляется новое, неизвестное качество, которое в человеческом существе обычно называют личностью или даже душой.
В такой полудреме я бесцельно слонялся по комнате, чувствуя себя, как новорожденный ребенок – совершенно беспомощным и, тем не менее, абсолютно счастливым. Когда я заварил чай, купленный в магазине Финдлейтера в Дублине, у меня на мгновение возникло ощущение, будто я растворяюсь в поднимающемся из чашки паре, и аромат чая показался каким-то экзотическим, наводящим священный ужас.
Такие турне просто убийственны. Мой агент предложил мне совершить подобное турне в следующем году, но одна только мысль об этом вызывает во мне отвращение.
Единственные отрадные минуты выпадают лишь тогда, когда в одиночестве я сижу в аэропорту и наслаждаюсь ароматным мандариновым соком и свежими гамбургерами. Иногда в такие моменты на меня нисходит истинная благодать и абсолютная отрешенность от повседневной суеты, и я почти физически ощущаю бескрайние просторы Америки, испытывая полное удовлетворение и душевный покой. Позавчера вечером на меня снизошло это чудесное настроение, когда я сидел в баре мотеля в Портленде, наблюдая в окне сквозь черную завесу дождя проносившиеся мимо огни автомобилей и сверкающую цветную неоновую рекламу. И еще мне всегда доставляет наслаждение разглядывать витрины книжных киосков в аэропортах, и я не премину задержаться перед ними, если даже в запасе у меня всего лишь несколько минут, а руки заняты кипой дешевых изданий в бумажных переплетах. Вчера в аэропорту О'Харе я купил «Разбушевавшегося Господара» Аполлинера – образчик сюрреалистической порнографии – и, в ожидании очередного рейса, с наслаждением погрузился в историю несчастной жизни мелкого прохвоста. И меня внезапно посетило озарение: ведь главное в моей жизни, впрочем, как и в жизни всякого писателя, – умение отвлечься от повседневных будней, держаться в стороне от суеты, даже если для этого потребуется жестокость или нигилизм. Мы не должны быть вовлеченными в жизненную прозу. Между нашим сознанием и окружающим миром существует очень простая зависимость. Окружающий мир несет нас по своему течению, а наш разум, как небольшой двигатель, способен вести утлое суденышко нашей судьбы наперекор течению… или, по крайней мере, удерживать его на месте. Пока двигатель работает, человек сохраняет душевное равновесие, но если мотор заглохнет, то человек уподобляется безвольной щепке, несущейся по воле рока.
Сегодняшняя лекция прошла успешно. На ней я рассказывал о природе поэзии и мистицизма. После лекции меня окружили с полдюжины студенток, затащили в кафетерий и забросали вопросами. Все они прочли мой «Дневник» (выпущенный американскими издателями под вызывающим названием «Сексуальные записки Джерарда Сорма», что было причиной судебного разбирательства в Бостоне, влетевшего мне в копеечку из моего скромного авторского гонорара). В основном, вопросы студенток касались героя книги Каннингама. Любопытно, что даже несовершенное воспроизведение этой необыкновенной личности в моем «Дневнике» сохранило ее неотразимую привлекательность. Мне бы очень хотелось увидеть Каннингама среди студенток этого американского колледжа: вне всякого сомнения он смог бы подыскать среди них подходящую пару. Но, к сожалению, самый агрессивный сексуальный Портленда мне довелось проводить семинар в окружении молоденьких студенток – передо мной развернулась великолепная панорама прелестных длинных девичьих ног, красота которых подчеркивалась мини-юбками. Но когда эти внешне соблазнительные импульс бесследно утонул бы в море девичьей чистоты и невинности. В университете красотки пригласили меня на ленч, я отчетливо осознал, познакомившись с ними поближе, что американские девушки совершенно не изменились с конца девятнадцатого века – со времен неискушенной девственницы Дейзи Миллер проникновенного психолога Генри Джеймса. Соблазнительные яблоки внешне выглядели весьма привлекательно, но, как оказалось, на деле были просто изготовленными из дерева муляжами.
Любопытное совпадение. Во время завтрака с Мервином Диллардом, деканом факультета английской филологии местного университета, он поинтересовался, известно ли мне что-нибудь об Эсмонде Донелли. Как выяснилось, Донелли – пресловутый ирландский распутник и повеса – современник Шеридана, бездумно промотавший жизнь, разбрасывая своих бесчисленных незаконнорожденных отпрысков по всему Гэлвею. Часть его переписки с Руссо опубликована в Берне около 1800 года под названием «Лишение девственниц невинности», и его семейство посчитало эту книгу грязной фальшивкой, оскорбляющей достоинство уважаемого рода. Недавно солидное издательство «Гроув Пресс» переиздало эту книгу в Америке с предисловием Мервина Дилларда. Я заверил Дилларда, что, хотя мне довелось жить в Гэлвее в течение семи лет, мне не приходилось ничего слышать о Донелли. Вероятно, он или совершенно забыт, или память о нем сознательно замалчивается его земляками и потомками.
Когда я вернулся в номер университетского общежития, меня уже ожидала свежая почта, доставленная моим литературным агентом, включая и небольшое письмо, на конверте которого значился обратный адрес издательства «Линден Пресс». Я воспроизвожу здесь это письмо полностью:
У меня оставался еще в запасе час времени до отъезда в аэропорт, и я позвонил по указанному в письме телефону. Разговор носил довольно дружественный характер, моего собеседника нисколько не смутило то обстоятельство, что до сих пор я ничего не слышал о Донелли. Я сообщил, что буду в Нью-Йорке в следующую пятницу, и мы договорились, что он встретит меня в аэропорту Кеннеди и отвезет к себе домой на Лонг-Айленд. Все эти необычные совпадения, связанные с именем Донелли, произвели па меня большое впечатление. Подобные вещи нередко случаются в жизни. На днях по радиоприемнику в автомобиле я впервые услышал имя русского поэта Ломоносова, а несколько часов спустя это имя попалось мне на глаза в энциклопедии, куда я заглянул в поисках совершенно других сведений. Эти совпадения меня поразили. Я еще более удивился, когда случайно заглянул в университетский книжный магазин и поинтересовался у продавца, нет ли у них чего-нибудь Ломоносова.
– Вам повезло: как раз вчера мы получили сборник его стихотворений.
Я купил книжку, прочел предисловие, и сразу же понял, что наткнулся на нового своего героя. Лет десять назад я бы отнесся к этому, как к суеверию. Теперь же я с готовностью подчиняюсь воле этих удивительных совпадений, как предначертанию неизбежной судьбы.
11 апреля. Аэропорт Уилкиз-Барре
Утром за десять минут до начала лекции декан факультета английской филологии передал мне корреспонденцию, среди которой было письмо Джима Смита из Сан-Франциско. Он сообщил, что Хельга Нейсе покончила жизнь самоубийством: она выпрыгнула из башни Беркли, каким-то образом ухитрившись забраться за оградительную проволочную сетку, проложенную там для предотвращения подобных несчастных случаев. Я чувствовал себя смертельно усталым, мне было невыносимо скучно, пока это письмо не попало мне в руки. Как только я его прочел, казалось, я пробудился от затянувшегося сна – всю мою скуку и усталость как ветром сдуло.
Я испытывал смутное чувство вины, хотя для этого не было никаких оснований. С Хельгой меня познакомил Джим на какой-то молодежной вечеринке, где собрались совершенно обнаженные молодые люди, причем, у девушек тела были ярко раскрашены разноцветными красками. Хельга была высокой, стройной, но довольно апатичной блондинкой. Накануне ночью она переспала с Джимом. Мы втроем провели пару часов вместе: ели рыбу с жареным картофелем, распили несколько бокалов вина в «Эдинбургском Замке», пока Джим распространялся об астрологии. Он сказал, что война во Вьетнаме продлится еще, по крайней мере, год, так как звезды сейчас находятся в конфликте. Хельга неожиданно заявила:
– С чего бы это звездам вмешиваться в человеческую жизнь, ведь она лишена всякого смысла? Все в мире происходит по воле слепого случая.
Когда я напомнил, что у меня завтра днем лекция в Беркли, она предложила подбросить меня гуда на своем автомобиле.
На следующее утро она пришла ко мне в отель и сказала, что всю ночь напролет читала мою книгу «Методы и способы самообмана». И в самом деле вид у нее был очень усталый: будто она действительно провела бессонную ночь. Я не люблю обсуждать свои произведения, но я видел, что она находится в крайне возбужденном состоянии, и попытался помочь ей. Более всего меня удивляло и поражало ее глубокое убеждение в том, что жизнь абсолютно бессмысленна. Для нее это – незыблемый постулат, такой же очевидный, как то, что вода – мокрая. Когда же я попытался оспаривать ее тезис о бессмысленности жизни, она возразила, что все это вычитала в моей книге, а именно: человеческие существа не способны быть честными даже перед самими собой, поэтому они смотрят на жизнь, как на игру, а на себя, как на протагонистов; они изобрели различные фантомы, которые назвали религией, философией и т. п., – она привела еще много других аргументов, доказывающих, по ее мнению, бессмысленность жизни. И все это она почерпнула из моей книги. Я попытался ей объяснить, что, с одной стороны, она совершенно правильно интерпретирует мою книгу, но, с другой стороны, она ее до конца не поняла, так как я занимаю разрушительную позицию только для того, чтобы расчистить почву для истинного познания реальной жизни и доказать, что мистические откровения не являются религией или философией, а под ними скрываются реальные ценности. Безнадежным, даже несколько раздраженным тоном она спросила:
– В таком случае, скажите, что же является в конце концов истинной реальностью?
Я ответил, что ей не нужно было бы даже спрашивать об этом, потому что она знала бы ответ, если бы внимательно прочла мою книгу. Когда вы испытываете жажду и делаете глоток холодной воды, то именно это ощущение струи свежей воды в вашем горле и есть истинная реальность, что совершенно не одно и то же когда вы просто говорите или думаете об этой воде. Людям только на опыте можно ощутить подобную чувственную (в отличие от физической) реальность. Как раз это я испытал недавно с тем куском домашнего мыла, то же самое происходит со мной каждый год с приходом новой весны. Я чувствую умиротворение, и во мне возникает ощущение реальности окружающего мира, который точно так же воспринимался Вордсвортом, созерцающим Темзу с Вестминстерского моста. И точно так же вы ощущаете глоток свежей, холодной воды в своем горле. Я сказал, что ее ощущение бессмысленности существования – это своего рода жажда истинной реальности, а ее нынешняя душевная опустошенность и отчаяние сродни настоящему голоду или жажде.
Я прочел лекцию в Беркли, и студенческий совет пригласил меня с Хельгой на ланч. А потом нам предоставили возможность взобраться на часовую башню и рассказали, что за последний год с этой башни совершено уже несколько самоубийств – на одно больше, чем с аналогичной башни в Стэнфорде. Вероятно, тогда и зародилась в ней мысль воспользоваться башней Беркли для самоубийства. Когда мы возвращались на машине в город, всю дорогу она неудержимо болтала. Потом сообщила, что ей нужно сделать кое-какие покупки, и попросила меня пойти с ней по магазинам. Я твердо сказал, что слишком устал и нуждаюсь в отдыхе, но пригласил ее отужинать со мной позже в «Китайском городе». В номере я почитал немного Гельдерлина и подремал до семи вечера. Она пришла ко мне в отель около восьми. Мы выпили немного вина в номере, а потом пошли в «Китайский город». Она сообщила, что провела остаток дни, гуляя среди доков, и мне стало понятно, почему она выглядела такой усталой и измотанной. Мы выпили калифорнийского вина, закусили мясом, и мне показалось, что она слегка расслабилась. Она начала делиться со мной своими проблемами, рассказала о своей жизни, о своем бывшем муже – гомосексуалисте, которого ей так и не удалось «перевоспитать», о своих случайных связях с другими мужчинами: она не могла устоять перед творческими людьми – поэтами, артистами, художниками или философами. Я начал осознавать истинные проблемы Хельги: лень, безделье, безволие, поиски приключений, тщетное ожидание того, что вдруг перед ней явится пророк и вмиг разрешит все мучившие ее вопросы. Когда мы заканчивали вторую бутылку «Алмедана», она стала проявлять ко мне повышенный интерес. Она призналась, что хотела еще в январе познакомиться со мной, когда я впервые приехал сюда. Она заверяла меня, что ей ничего от меня не нужно, кроме дружбы, ей просто хотелось бы иногда со мной переписываться, делиться своими проблемами и т. п. Я заверил ее, что постараюсь быть ей полезным.
– Я не собираюсь спать с вами, у меня есть с кем заниматься любовью, – сказала она.
Меньше всего мне хотелось бы переспать с ней, подумал я. Накануне вечером она показалась мне довольно привлекательной, и я даже позавидовал втайне Джиму, проведшему с ней ночь. Лет десять назад я обязательно переспал бы с ней, не задумываясь о последствиях. Теперь же мне было совершенно ясно, что она пытается обвести меня вокруг пальца, предлагая мне себя взамен того, что я могу дать ей. Мне не хотелось быть ее должником.
Мы провели с ней час в книжном магазине «Сити лайтс», поговорили с ее друзьями, а затем перешли дорогу и заглянули в кафе, где выпили еще немного вина. В полночь я твердо сказал, что мне надо идти спать – на следующее утро нужно рано встать, чтобы успеть на поезд в Пало Альто, где у меня лекция. Она ответила, что проводит меня до улицы Саттер, так как хочет подышать свежим воздухом. На углу Саттер я попытался усадить ее в такси, но она заявила, что хотела бы выпить еще чашечку кофе, чтобы немного прийти в себя и протрезветь. Таким образом с большой неохотой я позволил ей войти ко мне в номер (ночной портье – мой друг – ничего не сказал, только сочувственно подмигнул). Не думаю, что она намеревалась меня соблазнить. Она показалась мне такой потерянной и одинокой! Как бы там ни было, я решительно был настроен пресечь любые поползновения с ее стороны затащить меня в постель.
Она на несколько минут зашла в ванную, пока я готовил кофе. Затем я отправился умываться, а она разлила кофе по чашечкам. В ванной стоял сильный запах ее духов. Когда я вернулся в комнату, она уже лежала навзничь с закрытыми глазами на одной из сдвинутых вместе постелей. Лицо у нее выглядело бледным. Я спросил, как она себя чувствует, и Хельга ответила, что ей плохо, но она немного передохнет и через минуту все будет в порядке. Я поставил чашечку кофе рядом с постелью. Она благодарно протянула руку и погладила мою ладонь. Потом попросила:
– Пожалуйста, поцелуй меня… один только раз.
Я по-прежнему пытался выдержать покровительственный, отцовский тон, погладил ее по голове и сказал:
– Конечно же, хорошо.
И склонился над ней.
Рот у нее оказался мягким и чувственным, правда, нижняя губа была слегка шершавая и потрескавшаяся. Поцелуй меня взволновал – он подействовал подобно глотку свежей воды, о котором я недавно упоминал. Хельга издала легкий стон и продолжала лежать совершенно отрешенная и пассивная. Когда я попытался отстраниться от нее, она снова чуть слышно застонала – легкий звук исходил из глубины ее горла. Я сидел в очень неудобной позе – у меня заболела шея, и я закинул колено на край постели. Внезапно она задышала глубоко и ровно, как будто почувствовала облегчение, а ее ладонь, как бы случайно, коснулась моих брюк. Я мгновенно среагировал на это легкое прикосновение. Меня весь день мучило любопытство: что у нее под юбкой – чулки или колготки? Я понял, это мой последний шанс: если она носит колготки или у нее под трусиками пояс, то я немного помедлю ради вежливости, а затем предложу ей выпить чашечку кофе. Если нет… Ее бедра сразу же раскрылись, как только я коснулся ее колена, а затем моя ладонь двинулась вверх и достигла края чулка, где начиналась гладкая кожа бедра, затем – еще выше… и моя рука нащупала ее пах, и я обнаружил, что на ней нет трусиков. Вероятно, она оставила их в ванной. Она уже успела расстегнуть мне ширинку и обхватила рукой мой напряженный пенис. Затем я ощутил, как она сделала легкое движение навстречу моей ладони, лежавшей у нее между ног. Мне уже было все равно. Через мгновение я вошел в нее. Должен признать, я испытал острое наслаждение, чисто физическое – это было просто совокупление – мужчины и женщины вообще, безотносительно к их личностям. Она заключила меня в свои горячие объятия. Миг наслаждения был кратким. Оба мы так возбудились, что достигли оргазма одновременно через несколько секунд. Я немного задержался в ней и посмотрел ей прямо в глаза: она выглядела спокойной и умиротворенной. Она предложила:
– Давай разденемся и ляжем в постель.
Предложение выглядело разумным. Мы так и поступили. Но остаток ночи прошел далеко не благоразумно. Она получила от меня все, что хотела, а я получил то, чего так тщетно пытался избежать. Меня особенно поразило то, что она начисто была лишена способности любить. Она испытывала чисто сексуальное наслаждение совершенно отрешенно – такое мне приходилось наблюдать крайне редко, что, впрочем, лишний раз доказывает: не все развратные женщины обязательно фригидны. В паузах между совокуплениями она охотно обсуждала разные проблемы, касающиеся моей жизни, психологии, лекций и т. п. Мы вынуждены были разговаривать шепотом, чтобы не потревожить соседей в других комнатах.
На следующее утро, сидя в поезде, я на чем свет стоит проклинал себя за то, что не захватил с собой путевого дневника, так как у меня возникла внезапно потребность срочно записать очень важные мысли, только теперь пришедшие мне в голову. Я не собирался ложиться в постель с Хельгой, так как наперед знал, что ничего хорошего от этого свидания у нас с ней не останется в памяти – у нас с ней пет будущего. Вот почему я получаю такое наслаждение от Дианы, хотя женат на ней уже семь лет. Уже довольно долгое время я все пытаюсь осмыслить причины сексуального влечения. Почему же все-таки мужчина так жаждет всунуть свой вставший пенис в женщину? Должно же быть этому какое-то объяснение! Утверждать, что это просто инстинкт, – значит не сказать ничего. Когда Мопси была еще совсем грудным младенцем, мне было чрезвычайно любопытно понять, почему она сосет большой палец и одновременно держится за левое ухо. Затем я обратил внимание, что эта же привычка присуща и другим младенцам. Вероятно, она связана с кормлением материнской грудью: когда ребенок припадает к одному соску, то он автоматически тянется ручкой к другому, за который он принимает свое ухо.
Хельга рассказала мне любопытную историю. Она поступила в колледж очень скромной и благовоспитанной юной девушкой со Среднего Запада, придерживающейся строгих правил насчет добрачных сексуальных связей: мать ей постоянно твердила, что муж всегда сможет определить наверняка, взял ли он жену девственницей, и если она не окажется таковой, то тот ее обязательно бросит. С полгода она гуляла с разными парнями, позволяя им только невинные нежности, но немедленно пресекала их поползновения, когда они пытались посягнуть на ее девственность и снять с нее трусики. В начале выпускного года она подружилась с девушкой, сумевшей решить свои сексуальные проблемы с помощью искусственного влагалища. Это нехитрое приспособление привязывалось вокруг поясницы специальным пояском и походило на резиновую трубочку, крепившуюся на месте лобка и имевшую удлиненное входное отверстие, которое предварительно обязательно смазывалось оливковым маслом для лучшей имитации верхних губ женских гениталий. Хельга призналась, что не очень-то верила в действенность и практическую пользу этого устройства в решении своих сексуальных проблем: ее парень предупредил, что если она ему не отдастся, то он ее бросит. Тем не менее она использовало это средство, заняв его у подруги. К ее несказанному удивлению и облегчению, ее дружок совсем ничего не имел против такого соития. Они спали вместе в мотелях по уикендам. Правда, она настояла на том, что не будет снимать трусики на тот случай, если парень не сдержится и захочет проникнуть дальше положенных ему границ. Но, как она заверила, тот даже не предпринимал попытки перейти на нормальный половой акт, и она вполне была удовлетворена: он доводил ее до оргазма, лаская после того, как кончал сам. Затем она использовала это же самое приспособление еще с двумя другими дружками, убежденная, что сумела сохранить полностью свою девственность, пока однажды ночью не сняла сама это искусственное устройство и не попросила парня заняться с ней нормальной любовью.
Я вспомнил, что Диана также рассказывала мне нечто подобное о своих ранних сексуальных опытах. Однажды она поссорилась со своим парнем и, назло ему, переспала с совершенно незнакомым мужчиной, которого она впервые встретила накануне в полдень. Перед тем, как войти к нему в спальню, она предупредила, что девственница и хотела бы остаться таковой после ночи с ним. Тот без колебаний согласился на это условие, и они провели всю ночь до самого рассвета, нежно лаская друг друга, но избегая действительного соития.
Я внезапно осознал, что у меня в руках очень важный ключ к волнующей меня сексуальной проблеме. Понятно, почему тот мужчина охотно согласился на предложение Дианы. Перед ним стояла хорошенькая девушка с изящной стройной фигуркой и скромными манерами. Он жаждал познать ее. Она была для него подобна музейному экспонату с табличкой: «Не прикасаться!» У Мопассана есть рассказ о сбежавшем из тюрьмы преступнике, принявшем обличье девушки-служанки. Этот оборотень несколько месяцев помогал прекрасной женщине одеваться и раздеваться. Именно так мечтает каждый мужчина познать женщину, сидящую напротив него в метро или стоящую у прилавка фешенебельного магазина. Действительное же проникновение в ее влагалище играет для него самую незначительную роль – только как символ ее окончательной капитуляции. Он может просто глазеть на нее и воображать про себя: «Я ее поимел». Но действительно обладает ею в полной мере только тогда, когда проведет ночь в ее комнате, увидит, как она снимает с себя одежды, почувствует, как его руки нежно прикасаются к самым интимным частям ее тела, ощутит ее руки на своем теле, понаблюдает, как она одевается, причесывает волосы, накладывает на лицо косметику, узнает, какую зубную пасту она предпочитает. Сильное желание мужчиной-самцом женщины – это на самом деле жажда познать ее женственность… незнакомую, непознанную женственность, ее женскую сущность… все то, что ее окружает.
Меня всегда восхищал рассказ Клейста о маркизе фон О…, где повествуется о том, как русские солдаты захватили город и завладели юной графиней, пытаясь ее изнасиловать. Ее спас русский офицер. От перенесенного потрясения она потеряла сознание. Несколько месяцев спустя, к своему несказанному удивлению, она обнаружила, что забеременела, но была так уверена в своей невинности, что поместила в газетах объявление о поисках отца будущего ребенка. В конце концов, настоящий отец дал о себе знать. Им оказался тот самый молодой офицер – ее спаситель. У Клейста хватило мудрости завершить рассказ счастливым концом, большинство романтиков заставило бы ее совершить самоубийство из-за свалившегося на ее голову позора, а офицера – постричься в монахи из-за угрызений совести. Гете безоговорочно вынес суровый приговор рассказу Клейста, заявив, что он слишком абсурден, чтобы быть правдивым. Это безусловно свидетельствует о том, что Клейст гораздо глубже понимал человеческую природу, чем Гете – по крайней мере, что касается секса. Нельзя бездоказательно клеймить молодого офицера негодяем и распутником. Он спас героиню в духе благороднейших традиций рыцарей «Круглого стола». Когда она упала в обморок, он осторожно уложил ее на диван. Она лежала неподвижная и спокойная, будто спала. Его охватило любопытство, как же выглядит нижняя часть ее тела без одежды. Тем более, он знал, что сделать это очень просто: достаточно только задрать ей юбку до пояса, и она предстанет перед ним совершенно обнаженной – в те времена еще не знали трусиков. Он сделал это осторожно, боясь, как бы она не пришла в себя, скользнул рукой между бедрами и раздвинул ей ноги. Затем ему уже было все равно – проснется она или нет. Внезапно для него стало самым важным поскорее стянуть с себя тугие рейтузы и слить воедино их обнаженные тела. Он так и поступил и с удивлением обнаружил, что легко, без труда, сразу же проник в нее, мгновенно испытав оргазм. Пристыженный, он отпрянул от нее, ожидая, что прекрасная графиня зашевелится, но та продолжала лежать спокойно и неподвижно. Он быстренько привел в порядок ее одежду, затем поступил так же со своей (именно в такой последовательности), затем вышел и принес воды. Когда он вернулся, графиня уже сидела на диване и принялась горячо благодарить своего спасителя. Весь вопрос в том, подозревала ли она, что незнакомец лишил ее девственности, или нет. Но она была так потрясена случившимся, что ничего не заметила… Да, Клейст прекрасно понимал, что доведенное до крайности, возбужденное мужское любопытство, в неудержимом стремлении познать женщину, – как сухая почва, жаждущая влаги. Гете также кое-что понимал в этом. Что же еще, как не распаленное мужское любопытство, заставило Фауста соблазнить Маргариту? Она ведь была всего лишь простая крестьянская девушка, к тому же, не обладающая слишком броской красотой. И если бы он был для нее всего лишь доктором, то испытывал бы к ней исключительно отцовские чувства. Но она отличалась от него, он даже толком не представлял, что обычно носят крестьянские девушки под воскресными нарядами, а ему очень хотелось узнать это.
То же произошло и со мной, поэтому на следующее утро я чувствовал относительное безразличие к Хельге. Она после той ночи уже полностью раскрыла себя, у нее уже не было тайн, возбуждающих мое мужское любопытство: я увидел ее поражение, ее лень, ее жажду внимания и утешения. И я вновь обрел былую уверенность в себе. До этого одна лишь вещь зацепила мое любопытство: носила ли она чулки или колготки. Когда я вошел в нее первый раз – это был естественный секс, такого рода секс хорошо знаком животным во время совокупления. После этого наше сознание освободилось от сексуального влечения…
После той встречи она написала мне дважды: в первый раз она сообщила о своей новой связи с пожилым директором какой-то компании, а во второй раз рассказала о том, что обручилась с молоденьким студентом в штате Сан-Франциско. Она умерла, и я не успел ответить на второе письмо.
Известие о ее смерти подействовало на меня, как удар, мгновенно вернувший меня в действительность. Я вдруг осознал, что усталость от лекционного турне – обманчивая. Она – результат той самой непрочности контакта с реальной действительностью. Этот отрыв от действительности и послужил причиной ее самоубийства. Наша последняя встреча – в тот же день ночным рейсом я вылетал в Сан-Франциско – произошла на квартире Джима Смита. Она поставила на проигрыватель пластинку. Но мы не услышали музыки – повисла напряженная тишина. Джим проверил громкоговорители, приложив к ним поочередно ухо, затем внимательно изучил иглу – проверил, не запылилась ли она. Ничего не обнаружил. Тогда я высказал предположение, что звукосниматель завис над пластинкой из-за неисправности устройства, охраняющего поверхность пластинки от царапин. Джим встал на четвереньки, внимательно все осмотрел и заявил, что все в порядке: игла доходит до поверхности пластинки. Тем не менее, на всякий случай, потрогал пневматическое устройство руками… и сразу же вся комната заполнилась музыкой. Он опустил иглу на какие-то ничтожные доли дюйма – зазор между пластинкой и иглой был таким мизерным, что его невозможно было заметить невооруженным глазом. Но сколь же заметными были его последствия!
Больше всего меня поражает разрыв между разумом и действительностью. Чрезмерная скука расширяет его, точно так же воздействует и усталость. Этот разрыв может быть и совсем незначительным, но, несмотря на все наши целеустремленные усилия, мы не можем достигнуть контакта с реальностью. И вдруг неожиданное потрясение наполняет все наше существо музыкой, и мы начинаем сознавать, что этого контакта раньше не было. Мы обманывались. Мы; находились в собственном вакууме, медленно душившем нас до смерти.
Позже. Во время перелета в Нью-Йорк
Я должен быть благодарен Хельге: ее смерть вывела меня внезапно из состояния безволия, в которое я позволил себе погрузиться, отдавшись течению обстоятельств. Человеческие существа подобны автомобильным шинам: чтобы достигнуть наилучшего результата, нужно постоянно сохранять их накачанными. Если шина спустила, а вы едете со скоростью несколько миль в час, то вы ее окончательно погубите. То же самое происходит и с вами, если ваша воля ослаблена. За последнюю неделю я допустил, чтобы моя воля ослабла, и еще удивляюсь, почему я так измотан.
Де Сад утверждал, что все люди – садисты, ибо даже самые добродетельные и милосердные испытывают какое-то странное удовлетворение, размышляя над бедами и несчастьями ближних. Он прав, но все это не имеет ничего общего с садизмом: по какой-то необъяснимой причине скука принуждает нас терять всякое чувство реальности. На первый взгляд, вполне можно допустить, что человек, спасенный из палатки на Южном Полюсе, на всю оставшуюся жизнь застрахован от скуки, так как в любой момент жизни он воспринимает все, что с ним происходит, как должное – ему достаточно вспомнить, как близок он был к смерти, и любые обстоятельства покажутся ему просто замечательными, независимо от того, насколько они безрадостны и унылы. На самом же деле, – такой человек способен испытывать точно такую же скуку, как и тот, кто всю жизнь проработал на одной и той же ферме, – если даже не большую. Несчастья других иногда пробуждают нас от наших снов и фантазий.
Меня поражает способность человеческой натуры допускать существование скуки. Преодолейте ее – и вы станете суперменом.
Суббота. 12 апреля. Грейт-Нек, Лонг-Айленд
Утомительная работа мешает исполнению добрых намерений. Я прибыл в аэропорт Кеннеди вчера поздно вечером. Меня встретил Говард Флейшер – американизированный итальянец, невысокий, переполненный жизненной энергией и энтузиазмом – и доставил на своей машине к себе домой – в великолепный особняк на вершине утеса, купленный по случаю (как он сам рассказал) у вдовы известного мафиози, которого застрелили специалисты по заказным убийствам из фирмы «Мердер инкорпорейтид». Флейшер обладал такими обходительными манерами, что невозможно было его не полюбить; ведь у нас оказалось так много общих интересов… Я все ждал, что он вот-вот обнимет меня за плечи и станет обращаться ко мне просто «парень». Вероятно, он занимался более существенными делами, связанными с теневой экономикой: издательство «Линден Пресс», по-моему, – не основной его бизнес, а существует только для «отмывания» больших денег, добытых в обход законов. По дороге он на полном серьезе торжественно заявил, что, по его глубокому убеждению, мой «Сексуальный дневник» – совсем не порнография, а я талантливый и искренний писатель со своими оригинальными идеями… Я слегка поморщился.
Наконец, в половине двенадцатого мы добрались до его дома. Дверь открыла удивительно броская красавица-негритянка, которую он представил своей секретаршей. В комнате нас встретила еще одна молоденькая девушка Беверли, которая показалась мне менее элегантно и модно одетой по сравнению со своей компаньонкой. Она жила здесь вместе с Сарой (так звали негритянку) и училась в частной школе по подготовке секретарш. Девушки подали нам превосходный холодный ужин, где, кроме прочего, имелись такие деликатесы, как крабы и омары. Когда я насытился и выпил пару бокалов пива, я проникся большей симпатией к хозяину, но глаза у меня уже с трудом открывались от смертельной усталости. А Говард (он сам настоял, чтобы мы сразу же перешли на имена), наоборот, еще более разошелся после полуночи, оживленно обсуждая самые разные темы. Он говорил о новой свободе в литературе, о студенческих волнениях в университетских городках, утверждал что необходимо идти навстречу вкусам молодого поколения, которое жаждет новых идей, большей свободы выражения, откровенного разговора без запретных тем. Я пытался разобраться, что же он конкретно имеет в виду под новыми идеями и большей свободой выражения, но насколько я смог понять, он, прежде всего, имел в виду свободу выражения воинственных, агрессивных идей без всяких ограничений, ратовал за откровенную порнографию в искусстве.
Он рассказал содержание пьесы, постановку которой намеревался финансировать в одном из внебродвейских театров. Молодая девушка приводит к себе домой пьяного футболиста после матча между студенческими командами, и тот силком затаскивает ее в постель и насилует. Он трахает эту девицу на протяжении всей пьесы, а в это время крупным планом показывается ее лицо, искаженное страстью, на специальном экране, укрепленном на задней стене сцены. В своем воображении она перебирает всех мужчин, которым она отдала бы предпочтение, чтобы они лишили ее девственности, начиная с родного отца. Пьеса представляет собой серию феерических сцен из ее фантазий, и героиня постепенно становится все более одинокой, и ее все бросают, а к концу пьесы от нее уходит последний любовник. По окончании каждой подобной сцены насилия лицо девушки на экране искажается в конвульсиях страсти. Каждый эпизод начинается с появления очередного насильника таким, каким он предстает в реальной жизни – сдержанным, вежливым, предупредительным, а уже потом в своем воображении героиня разворачивает очередную сцену насилия, которая заканчивается в постели. К концу пьесы совершенно изможденный футболист сползает с нее полностью опустошенный и, тяжело дыша, произносит:
– Прости, я больше не могу.
Она поднимается во весь рост, одергивает пеньюар, обрисовывающий ее соблазнительную фигуру, и презрительно бросает:
– Слабак!
Две подружки решили, что это просто замечательная пьеса, и я сделал вид, что мне тоже понравилась эта галиматья. Наконец, когда уже было три часа ночи, он проводил меня в отведенную мне, спальню, а когда выходил из комнаты, заговорщически подмигнул, указав на соседнюю дверь:
– Беверли там, если она вам понадобится.
Я пробормотал что-то невнятное, поблагодарил его и вскоре погрузился в глубокий сон. Уже засыпая, я вспомнил, что забыл позвонить Диане в Нью-Хевен.
Около девяти утра меня разбудила Беверли, принесшая мне в постель завтрак. Она поинтересовалась, как мне спалось, и мне послышались иронические интонации в ее голосе. А на вид она такая скромница! Я был в подавленном настроении. Послушав вчера ночью в течение трех часов Говарда, я пришел в такое угнетенное состояние, что меня охватило нетерпение как можно скорее покинуть этот гостеприимный дом. Я хотел крикнуть: «Оставьте меня в покое! Меня тошнит от вас, я вас просто ненавижу!» Не думаю, чтобы они особенно оскорбились. Вероятно, он бы сказал: «Успокойтесь. Напрасно вы так говорите. Вы ведь совсем так не думаете», – и продолжал бы заговаривать мне зубы в своей обычной манере – скороговоркой, когда слова налезают друг на друга.
Он зашел, когда я все еще ел в постели прекрасный английский завтрак, состоящий из яиц, бекона и мармелада, и передал мне рукопись книги Донелли. В ней было всего шестьдесят страниц. Я поинтересовался, а где же остальная часть книги. И он несколько сбивчиво пробормотал:
– Гм… Видите ли… В этом-то вся проблема.
После еще одного получаса его многословных объяснений и уверений в том, что он всегда рассчитывает на своих друзей, я начал кое-что понимать. Присовокупив свои соображения по поводу вчерашнего разговора, я представил себе его истинные намерения. Он завидует издательству «Гроув Пресс» потому, что оно первым выпустило в свет произведения де Сада и книгу «Моя тайная жизнь», когда никто даже не помышлял об этом. Но он задумал еще более успешную акцию: он переплюнет своих конкурентов и опубликует все книги, упомянутые в «Библиографии запрещенных произведений» Эшби. Он начал с перевода откровений брата Ахазиуса из Дюрена, капуцинского монаха, который возглавлял религиозную общину, где истязал и совращал своих сподвижниц-женщин. Говард показал мне рукопись перевода, и я понял, что это действительно одна из тех книг, которые прочитываются как бы на одном дыхании, и успех этому изданию гарантирован. Он также заключил договор на подготовку книги под названием «Скандальные священники», хотя он не раскрыл, откуда черпал для нее материал.
В конце концов мы пришли к соглашению. Он заплатит мне 5 тысяч долларов за мою экспедицию по Мойкуллену и Балликахану (родным местам Донелли), в эту же сумму входит и гонорар за мое предисловие. Если я смогу собрать больше материала для книги, т. е. если я обнаружу какие-либо дополнительные рукописи Донелли или сфабрикую их сам, то он выплатит мне еще 10 тысяч долларов. Ему было явно безразлично, найду ли я оригинальные материалы Донелли или напишу их сам. Он сослался на известный факт, когда Алекс Троччи сам сочинил пятый том эпопеи Фрэнка Хэрриса «Моя жизнь и любовницы», а потом издал эту же книгу под своим именем. Главное, чтобы я смог выдержать удар критиков и был готов взять вину на себя, если вообще поднимется шум по этому поводу.
Перспектива заполучить такую огромную сумму денег весьма соблазнительна. Мне крупно повезет, если я сумею заработать хотя бы 500 долларов за нынешнее изнурительное лекционное турне по Америке. Я сказал Флейшеру, что подумаю над его предложением, и он оставил рукопись у меня. Все утро я провалялся в постели, настроение у меня еще больше ухудшалось по мере того, как я знакомился с рукописью Донелли. Я не мог понять, как ему удавалось поддерживать дружбу с такими выдающимися личностями, как Шеридан или Руссо. Лично мне он представлялся просто гнусным негодяем. Более того, я подозреваю, что он – обыкновенный лжец. Все женщины, которых он совратил, начиная с родной сестры и ее горничной, казались мне плодом его грязных фантазий, которые он хотел, но не смог воплотить в жизнь. Угнетало однообразие описаний. Все его жертвы начинали с одной и той же фразы: «Фи! Как не стыдно!». После того, как он вставлял свои пальцы в «коралловую раковину», все они начинали глубоко дышать, а их бедра «как бы нехотя раскрывались». Затем он шел напролом прямо к цели, пока они не начинали стонать от страсти. Или Флейшер больший дурак, чем кажется, или он бессовестный мошенник, прекрасно знающий, что занимается фальсификацией, и на все тонкости, на угрызения совести или моральные нормы ему наплевать.
Он снова пришел ко мне и сообщил, что к ленчу придут гости. Это было уже последней каплей, переполнившей чашу моего терпения – только гостей мне не хватало для полного счастья! Я пошел в ванную и включил душ. Внезапно я почувствовал сильное головокружение и, чтобы не упасть, прислонился к стойкам душа, на которых висела перегородка. Я присел на сиденье унитаза и бессмысленно уставился на цветной резиновый коврик, почувствовав, как волны депрессии тонкими струйками стекают по мне. Я подумал о Хельге… в то последнее утро, когда она присела на постели, натягивая чулки, и сказала:
– Я рада, что мы с тобой переспали. Нужно брать от жизни как можно больше удовольствий.
Она больше ничего не добавила, но я ее хорошо понимал. Она имела в виду, что жизнь – бессмысленна. Мы легли в постель, трахнулись, как животные, переспали и снова встали, но мы остались незнакомцами, чуждые друг другу, слишком честные, чтобы иметь иллюзии насчет любви и нежности – отчужденные друг от друга и от всего мира. И внезапно мне захотелось все ей объяснить. Мне хотелось сказать ей, что мир кажется бессмысленным, потому что спит ее подсознание. Когда мы счастливы, то пузырьки счастья все время всплывают из подсознания – дорогие воспоминания, запахи, места… Когда мы измотаны, подсознание выключается, и в результате нами овладевает такое состояние, которое Сартр определяет словом «тошнота». Окружающие вещи выступают перед нами без подсветки значением, исходящей из нижних слоев сознания. Святой Августин утверждает: «Что такое время? Когда я не задаю себе этого вопроса, я знаю ответ». Совершенно справедливое утверждение. Обособление какой-либо вещи в сознании лишает ее истинного смысла. Тот факт, что сознание видит мир бессмысленным, ни о чем не говорит. Сознанию недоступен смысл, оно существует для того, чтобы познавать объекты. Но как я мог объяснить все это девушке, которая находится в состоянии полного нервного истощения? Если ее вывести из него, можно было бы предпринять попытку и постараться все ей разъяснить. Но она даже не попыталась бы понять, потому что убеждена в том, что мир бессмыслен и все наши усилия постичь его безнадежны. Она оказалась в магическом круге.
Я решил не повторять ее ошибки, сбросить с себя сеть, в которую попался, выпутаться из этой ловушки: встал под горячий душ и стал думать о том, что скоро увижу Диану, а через десять дней вылечу через океан к себе домой…
Как я и предполагал заранее, ленч оказался отвратительным. Собрались за столом только богатые соседи, и Флейшер пригласил их именно потому, что они богатые. Мне пришло в голову: как часто подобное происходит в Америке – сплошь и рядом люди пьют и разговаривают, но между ними нет ничего общего, они ничем не связаны друг с другом. И я снова погрузился в состояние раздраженной депрессии. Я считал, что Флейшер не имел никакого права напускать на меня этих проклятых зануд – толстых бизнесменов и их самодовольных жен, я не обязан выслушивать их глупую болтовню и загородной вилле, которую они только что купили во Флориде или на полуострове Карме. Беверли сидела в другом конце гостиной с упитанным молодым бизнесменом, жена которого уехала куда-то на уикенд. Это еще больше вывело меня из себя: я знал, что Беверли предназначалась мне, даже если я и не желаю спать с ней. Мне хотелось, чтобы инициатива исходила от меня.
Я вышел на террасу к бассейну с подогретой водой и стал задумчиво смотреть на узкий залив, ведущий к Коннектикуту. Воздух был теплым и мягким. Внезапно я решил, что скажу Флейшеру: я не желаю связываться с этой проклятой книгой, я отказываюсь писать даже предисловие к ней, иначе я запятнаю свою честь и совесть, потому что Донелли глубоко ненавистен мне как грязный и порочный зануда. Я собрался уехать сразу же после ленча, чтобы успеть на дневной автобус в Нью-Хевен…
Только было я уже собрался пойти и все это выложить Флейшеру, как на террасе показалась Беверли, принесшая тарелку с копченой семгой и пивом. Она сказала:
– У тебя скучный вид.
И я ответил довольно сердито, будто в чем-то обвиняя ее:
– Да, меня тошнит от всей этой мерзости. Затем я выпалил, что уезжаю сразу же после ленча. Ее заинтересованная реакция удивила меня.
Она сказала:
– Нет, ты не должен этого делать. Подожди, пока остальные не разъедутся.
Ее внимание польстило мне, и я пообещал не уезжать. Пять минут спустя на террасу вышел Говард и спросил, почему я оставил гостей, не заболел ли я. Я ответил, что со мной все в порядке и что я собираюсь вскоре уехать. Он также забеспокоился и поспешил в гостиную.
Я съел семгу, немного холодного мяса и поднялся к себе в комнату. Я сидел на постели и читал рукопись Донелли, когда вошла Беверли. Она выглядела неуверенной в себе и слегка растерянной.
– Я принесла пироги с клюквой.
Я поблагодарил ее, и она присела ко мне на постель. Она сказала:
– Говард просил, чтобы я заставила тебя не уезжать.
– Вот как! А зачем?
Она поколебалась и призналась:
– Это для меня многое значит. Я хочу, чтобы ты остался.
– Зачем? – переспросил я, еще более заинтригованный и удивленный.
Она смущенно стала бормотать насчет того, что ей нужно учиться еще год на секретаршу, чтобы потом получить хорошо оплачиваемую работу, и до меня постепенно стало доходить, что Флейшер оплачивал ее учебу, а взамен она была обязана «развлекать» его гостей – нужных ему людей, таких, как я. Все совпадало с моими наблюдениями: Сара была секретаршей Флейшера и его любовницей, а Беверли жила вместе с Сарой… Затем я понял, что Флейшер рассердился на нее за то, что она не переспала со мной прошлой ночью. Я сказал:
– Но разве ты не объяснила ему, что я крепко спал?
– Да, я знаю. Я заглядывала к тебе вчера ночью, – подтвердила она.
Я смущенно жевал клюкву – хотя мне не очень хотелось, – чтобы скрыть свое замешательство. Я оказался в глупой ситуации: не мог же я ей предложить: «Прекрасно. Так в чем же дело? Снимай платье и мы восполним потерянное время».
Я сказал:
– Ну… объясни Говарду, что меня ждут жена и дочь в Нью-Хевене.
С несчастным видом она растерянно произнесла:
– Да, я знаю.
Я спросил:
– Не понимаю, какая разница – пересплю я с тобой или нет?
Хотя, честно говоря, я догадывался, в чем дело: Флейшер из тех людей, которые добиваются своего любой ценой. Он прочел мою книгу и решил, что я именно тот человек, который ему необходим, чтобы придать книге Донелли респектабельный имидж. А если я проведу уикенд у него в доме, да еще с девушкой, которую он мне подсунул, тогда я попаду в определенную зависимость от него и буду чувствовать себя его должником. Я сказал:
– Понимаешь, я не думаю, что смогу принять предложение Флейшера. Эта книга – не просто глупая и плоская порнография. Это плохо написанная порнография. Она неубедительна.
В качестве доказательства я прочел ей эпизод, где герой залезает в постель к сестре, узнает, что у нее менструация, и несмотря на это лишает ее невинности.
– Ирландская девушка в 1780 году не позволила бы никому, даже родному брату, узнать, что у нее менструация.
Поделиться книгой: