* * *

Когда папаша Я Извиняюсь немножко отошел от своего характера, его сынок начал осторожно выдавать соображения уже почти без риска получить костылем по морде. И что предложил этот любитель искусства за наличный расчет своему родственнику? Ничего нового — еще раз убить Позднякова. Я Извиняюсь передумал в очередной раз дать сыну чем-то по голове, потому что сколько он ни бил его по этому месту — мозгов все равно не прибавлялось. Поэтому Я Извиняюсь не поленился достать из-под кастрюли с компотом книгу и вычитал оттуда специально для сына: «Мертвые сраму не имут». А потом уже объяснил своими словами, что Позднякова надо, конечно, доводить до могилы, но перед этим обосрать на весь город так, чтобы люди перестали принюхиваться к тому дерьму, которое по сей день стекает с младшего Панича. Это напоминание самому себе так обозлило инвалида, что он тут же стукнул своего наследника костылем куда попало, хотя тот совсем перестал бояться и даже пытался лыбиться. А потом окончательно остывший Я Извиняюсь вызвал к себе главного эксперта всякой живописи по кличке Рембрандт.

Этот незаменимый специалист в свободное от консультаций коллекционеров время околачивался на хорошей должности в музее, набитом шедеврами и фуфелем. А прозвали его Рембрандтом вовсе не потому, что он держал в руках карандаш лучше стакана, а из-за Позднякова. Известный собиратель когда-то стал причиной того, что над Рембрандтом долго ржал весь город. И папаша Я Извиняюсь прекрасно понимал: его эксперт будет придумывать диверсию конкуренту с удвоенной энергией.

Рембрандт был постоянно мрачным и тощим, хотя жрал в два горла без солитера у организме. А когда-то он был улыбчивым и важным, пока Поздняков не сделал из него то, чем он был на самом деле.

Заходит как-то знаменитый одесский Рембрандт, а тогда еще известный узкому кругу специалист, в букинистический магазин. И начинает протирать свои без того бегающие шнифты. Потому что рядом с полным брокгаузовским Пушкиным за сто рублей, лежат старинные гравюры с подписью его теперешнего однофамильца. И музейщик начинает мацать листы так, как будто он только вчера их здесь случайно обронил и всю ночь разыскивал. Попутно, понятное дело, спросил продавца, мол, кто приволок сюда вот эту самую мудистику, которую он, так и быть, купит от не хер делать. Продавец нехотя поведал постоянному клиенту, что такого мусора им каждый день мешками наволакивают и всех, кто это делает, трудно запомнить даже при его феноменальной памяти. Так и не узнав, где еще можно чем поживиться, тем не менее довольный эксперт отсчитывает кровные семьдесят рублей и от радости вышивает иноходью прямо домой. Порылся для приличия в каких-то каталогах и лишний раз убедился, что глаз у него не какой-то там вшивый алмаз, а обработанный до высокой степени искусства брульянт. Перед вторым стаканом искусствовед задумался, оставлять ли дома это мало кем тогда понимаемое богатство или прославиться на весь свет? После четвертого стакана убедил сам себя прославиться, потому как при желании может из родного музея приволочь домой все, что там плохо лежит. А что хорошо лежит в музее, можно пересчитать, не снимая носков.

И он делает подарок музею своим научным открытием. Гам подымается невероятный, все верещат: от местной газеты до ТАСС о находке известного ученого. Правда все дружно набирают в рот водопроводных помоев из Днестра, где он нашел гравюры Рембрандта, зато напирают, что подарил их музею, в котором получает зарплату. И тут же вдалбливают самым тупым читателям: за границей такую коллекцию гравюр какой-то кровосос-миллионер запрятал бы куда подальше. А у нас — идите, смотрите, все народное, и этот Рембрандт тоже. После таких идиотств в напечатанном виде возле музея выстраиваются очереди, длиной как сегодня за пивом, и каждый, кто до сих пор не мог отличить багет от нафталина, считает своим долгом ощупать глазами то, что надыбал эксперт Панича в лавке на Греческой площади.

Целых две недели Одесса бесилась в очереди по поводу этих самых гравюр и бескорыстного эксперта. Потому что по тем временам эти гравюры могли потянуть на гигантскую сумму — полторы тысячи рублей из-за их автора с громким именем. А когда ажиотаж немного схлынул, в музей заявился Поздняков. Вообще-то в этом музее он показывался реже, чем в других, потому что в свое время дал по морде его директору и опасался возможной вендетты. Но Рембрандт есть Рембрандт и Поздняков рискнул. Он посмотрел внимательно на ждущего очередного кило комплиментов эксперта и попросил, если конечно можно, расконвертовать бесценное произведение искусства. Любое, на выбор. Музейщик-профессионал, понятное дело, снисходительно посмотрел на собирателя-любителя и со словами «Ты совсем уже озверел от своей наглости», сделал все, что тот просил.

Да, старый Антиквар не просто передал Позднякову все, чем был богат до его папаши профессор Брунштейн. Он оставил Борису Филипповичу собственный жизненный опыт и заставлял постоянно повышать квалификацию работой над собой, книгой и другими людьми. И Поздняков снисходительно объяснил ставшему серым, как та гравюра, эксперту, что это таки-да Рембрандт. Только вот бумага делалась в то время, когда известный художник уже лежал ногами на восток два века подряд. Потому что меньше, чем сто лет назад специально для тогдашних коллекционеров достали доски, которые царапал Рембрандт, и тиснули с них гравюры. Вот эти на стене именно так и появились на свет.

На второй день музейщика в городе стали именовать исключительно Рембрандтом из одной компании с Миша Режет Кабана. За выставку все печатные органы заглохли, словно ее не было в природе. А Рембрандт затаил злобу на слишком грамотного Позднякова и ждал удобного случая, чтобы пристроить ему нечто грандиозное. Такой случай свалился к нему в руки в виде приказа старого Я Извиняюсь.

* * *

Лето уже шелестело листьями каштанов над опавшей шелковицей, когда в подвал Позднякова свалился один из людей Макинтоша по кличке 206 Кило Бананов. Этот цитрусовый в поте лица воровал грузчиком у порту, где соблюдал интересы фирмы Позднякова. И был большим спецом по разным овощам, несмотря на то, что назывался исключительно бананом. Но вы можете спросить: почему 206 кило? Может, он съел за один раз такое количество бананов и его не вытошнило прямо на причале, гнущимся под ударной вахтой в честь не помню какого съезда партии? Хрен вам на рыло, вы исключительно неправы.

В те времена, когда большинство одесситов спокойно смотрело на лушпайки бананов, валяющиеся по всем улицам, и при этом не глотало слюни, они шли через порт сплошным сквозняком. И стоили где ни попадя два рубля кило, потому что подорожали. Их было столько, что местами отдавали дешевле, из-за того что для уборки этого урожая порт привлекал не только заводчан и сельчан, но и солдат. Солдаты порой жрали бананы вместе с лушпайками, но не для конспирации, а потому что думали: ими только так питаются. Бананы перли из Одессы во все стороны так, что поездов для них не хватало. Поэтому в порту постоянно ошивались иногородние машины, с которыми наладил бизнес человек Макинтоша.

Он подходил к водителю и задавал ему беспроигрышный вопрос:

— Вы не имеете против купить за поллитра 206 кило бананов?

И самый тупоголовый шофер тут же кивал головой в знак согласия, потому что 412 рублей стоили несчастных 3,62, ломящихся в ящиках у любом магазине. Когда машина тормозила на весах и весовщица гнала ее водителя из кабины, чтоб он своим задом не увеличивал вес порожняка, тот выходил без второго слова. Зато на бортах порожняка висли, как две пиявки, 206 кило бананов со своим корешем. Если у вас в зрачках отсутствует прирожденная тупость, то вы уже догадались, сколько весила эта пара вместе с ботиночками, больше похожими на средневековую колодку, чем обувь современного, пусть даже советского человека. И минимум пять раз на день они отоваривали свои поллитры, справедливо полагая, что другие воруют еще больше. Хотя прекрасно понимали: сколько цитрусовых по дороге до покупателя не сожрется, все равно у родной мелихи дебит будет в ажуре с кредитом.

Вот этот самый 206 кило бананов, считавший западло подняться на иностранное судно меньше, чем с четырьмя фотоаппаратами, опускается в подвал Позднякова. Макинтош советует ему прокататься на шару в Москву, а не тащить вместо фотоаппаратов хронцам какую-то картинку, как его иногда здесь просили.

206 кило бананов тут же соглашается, бежит в порт на второй район и, обливаясь горючими слезами, заявляет начальнику Танкову, что его любимая теща уже готова отбросить копыта за углом от Арбата. И Танков дает ему за свой счет, несмотря на то, что на улице горячая пора, а порт чувствует нехватку спецов такого класса, как 206 кило бананов.

Через неделю сильно опухший грузчик возвращается в родную Одессу и начинает пересказывать то, что Поздняков ни за какие деньги не доверил бы телефону, который подслушивали все, кто хочет.

За несколько дней до того, как 206 кило бананов помыл шею перед поездкой в столицу, Борису Филипповичу позвонил его старинный приятель из Министерства культуры. Он спросил за температуру морской воды в Одессе и сказал, что сильно соскучился за Поздняковым. На что одессит ответил москвичу: я бы тоже с большим удовольствием увидел твое рыло напротив своего стула. На том разговор закончился, а после него давным-давно переселившаяся от 206 кило бананов на Таировский массив теща начала отбрасывать концы в воду по второму разу в районе Арбата.

206 кило бананов театральным шепотом поведал Макинтошу, что Леонид Ильич Брежнев будет подписывать Хельсинские соглашения, а в Союз припрется американская миллионерша русского происхождения. По линии культуры или одного только КГБ — пока неясно. Главное, что Фурцевой уже рекомендовали разрешить ей покупать разные старинные штучки у населения, хотя из музеев до сих пор еще не все попродавали. И московский друг при большом желании может сделать так, чтоб эта миллионерша заглянула в Одессу.

Слушавший за дверью эту исповедь Борис Филиппович уже делал выводы, пока знойно дышащий 206 кило бананов еще раз пересчитывал свои командировочные.

Ссора есть ссора, а бизнес есть бизнес. Люди Позднякова, не считаясь с затратами, стали скупать кубометры икон даже у фирмы «Я Извиняюсь, сын и такая компания, что не приведи Господи». Они тащили все это добро до собирателя Позднякова, а в то время Панич-младший сучил двумя конечностями от радости и его суровый папаша тоже счастливо скакал на своей уцелевшей в битвах ноге. И тут в Одессу приезжает шикарная шмара на белом «мерседесе». Она вылазит из машины только после того, как черный холуй вылетает из-за, руля и открывает дверь с ее стороны, будто она похожа на ту самую Венеру исключительно руками. Само собой, живет эта очень даже ничего миллионерша в «Лондонской» и возле тех дверей, кроме ее «мерседеса», круглосуточно дежурит еще и такси.

Каждый день эта дама, обвешанная брульянтами размерами чуть меньше булыжников с мостовой у «Лондонской», шемоняет по городу в сопровождении негра, переводчика и двух русскоязычных мордоворотов с одинаковыми стрижками. Лазит по музеям и комиссионкам, а Поздняков на нее никак не выходит. Папа и сын Паничи с карандашом в руках начинают вычислять, что им эта операция уже стоит дороже навара, который они поимели на всех досках. И если американская миллионерша и ее компашка еще недельку будет вести несоветский образ жизни, всей фирме Я Извиняюсь придется пару месяцев вкалывать мимо своего кармана.

И пока два Панича по очереди грызли один карандаш, стремясь переорать друг друга кто виноватее, Поздняков клюнул на эту приманку. Но клюнул совсем не так, как от него хотелось. Американка просто исчезла. Вместе с холуем-шофером. Он, оказывается, понимал русский язык так хорошо, что по-быстрому взял ноги в руки и пешком без белой машины побежал из Одессы, когда за это попросили ребята Макинтоша.

Переводчик и два бугая с одинаковыми стрижками пугали своими сильно посиневшими мордами с красными фингалами персонал больницы на Пастера, хотя, казалось, этих коновалов Одесса уже ничем не могла удивить. Что касается самой миллионерши, то она провела трое иди знай каких приятных суток на одной квартире с парнями Макинтоша, которые освободили ее от необходимости болтать на английском языке, а также чужих бриллиантов и собственных, подлинно американских трусиков. После чего с ней до того интенсивно занимались практическим изучением любовных приемов, что увидь это зрелище полуимпотент младший Панич подох бы от зависти. Но Панич этого не видел и может оттого оставался в живых. Он со своими людьми прошивал город насквозь, но никто ничего толком не усек, хотя с Я Извиняюсь и его код-лом молчать было опасно. Это вам не родная милиция, где иногда можно подрыгать характером поперек Конституции.

И когда через время старый Я Извиняюсь приперся вместе со своей бандой к себе на Пушкинскую, знаете что он увидел? Он увидел то, за что давно стал забывать. А именно — великолепную телку, лежащую мраморным животом поперек его собственной кровати. Я Извиняюсь возбудился до того, что у него во рту вставная челюсть встала дыбом. И было от чего: эта самая его американка была до такой степени раздета, что на ней не осталось даже кусочка самого поганого брюлика из личной коллекции старого Панича. Зато поперек розового зада, вдохновлявшего на подвиги ребят Макинтоша, были выведены зеленым фломастером хорошо знакомые всем зрителям слова «Я извиняюсь…»

Пока эта бригада хватала ртами мгновенно ставший сильно жарким воздух, в открытые двери хаты вломился эксперт Рембрандт и, упав на четыре кости, просевшим голосом сообщил такое, от чего вставшая дыбом челюсть чуть не полезла в желудок Панича. Оказывается, приготовленные для Амстердама доски, которые ради операции «Миллионерша» продали Позднякову, покинули пределы страны. И больше того, Поздняков загнал их в тот же самый Амстердам с хорошим наваром по личному каналу Панича. Что же касается белого «мерседеса», тогда еще единственного в Одессе, то искать его было так же результативно, как фамильные брульянты Паничей.

И старый Я Извиняюсь, стукнув всего пару раз костылем кто был поближе к проходу на улицу, влез в персональный агрегат вместо испарившегося «мерседеса» и задергал руками по направлению к своим ментам. А когда они с любопытством посмотрели на Я Извиняюсь, тот задал им всего один вопрос: «Интересно, за что я вам плачу?»

Самое смешное в случившейся истории было то, что аналогичный вопрос в это же время задавал своим ментам Борис Филиппович Поздняков.

* * *

Менты они на то и менты, чтобы в городе был порядок. А тут им начинает тошнить что-то невнятное Поздняков и старый Я Извиняюсь дергается по поводу каких-то сгоревших сбережений, когда у милиции своих забот хватает. Ну, в самом деле, представляете себе, сидит следователь, несколько месяцев без сна и отдыха раскручивавший дело проводника скорого поезда. И наконец-то за доказанный факт взятки в гигантскую сумму пять рублей подводит исключительно опасного для общества проводника до статьи, по которой наш гуманный суд отвешивает ему всего шесть лет. Вот тут-то хоть на денек расслабиться. Так нет. Припирается нищий инвалид Я Извиняюсь и с чисто паническими интонациями в голосе лепит какую-то дурь насчет жалких копеечных икон, бриллиантов и «мерседеса», заодно требуя посадить такого же, как он, безобидного Позднякова не переисправляться в лагерь, а на «счетчик». С ума двинуться мозгами от такой жизни.

А с тыльной стороны здания почти такой же следователь, только разве что с другой фамилией, выслушивает предупреждения честного Позднякова, что вскоре может начаться такое, от чего никто не застрахован. И что делают менты? Они дают свое честное ментовское слово всем подряд, что будут делать вид с понтом ничего не понимают. И вместо того, чтобы разбираться с мелкими дрязгами собирателей, с новыми силами наваливаются на решительную борьбу с преступностью.

Я Извиняюсь перестает пробовать свои силы б экономических диверсиях против конкурента и, по совету своего сына, начинает выяснение с ним отношений дедовскими способами. А Поздняков тоже не считает тараканов у своем подвале. И по городу идет такая мобилизация, которая может только сниться Советской Армии. Потому что в рядах Я Извиняюсь или того же Позднякова ни одного доходяги-белобилетника: испытанные бойцы, мастера рукопашного боя в тесных помещениях и каждый в отличие от советского солдата вместо кирзовых сапог носит экипировку, о которой весь Генштаб может только завидовать натовским стервятникам.

Первый ход сделал Я Извиняюсь. Он вспомнил, с чего началась вся эта трахомудия, и без особого напряжения с ментовской помощью вычислил на улице стукача Лабудова. Когда ребята Панича запихивали в машину сложенного пополам флейтиста, он даже не пытался отбиваться своей блестящей дудкой, а мысленно благодарил природу уже за то, что эта машина даже отдаленно не напоминает катафалк.

Допрос стукача производил лично старый Я Извиняюсь. И стоило ему только начать считать своим костылем прыщи на лабудовской морде, еще слегка покрытой загаром от ментовских кулаков, как с этого поганого рыла вместе с кровью и гноем потекли чистосердечные признания о встрече с Говнистым. Не проверившему ложные сведения стукачу чисто для порядка натянули глаз на жопу и повезли по городу в багажнике автомобиля. А когда Паничу-младшему надоело кататься на машине со всяким говном рядом с запаской, он скомандовал очистить багажник. И Лабудов волею случая лег под фамильной будкой Графа: по страшному везению в эту ночь лужа, где любил проводить время экс-капитан Шушкевич, оказалась свободной, потому что Графу не хватило сил до нее доползти и он отдыхал возле мусорного бака.

Говнистому повезло гораздо меньше, хотя контрразведка Макинтоша работала в общем-то неплохо. Макинтош опоздал на каких-то полчаса и зареванная Ирка, подвывая в конце каждого слова, рассказала, что Говнистого уволокли за собой какие-то чужие ребята на ее глазах. Побледневший Макинтош, не успокаивая Ирку, бросился по следам бандформирования имени Я Извиняюсь. И хотя маза Макинтоша налетела в одну из засвеченных хат фирмы Панич, Говнистому это не помогло. Потому что его там не было. Очень скоро Макинтош выяснил, что Говнистого пригласили в гости по месту основной прописки Паничей. За то, чтобы переться туда, не могло быть и речи: для штурма такой, с позволения сказать, хаты потребовалась бы как минимум поддержка артиллерийской батареи. Но изо всей артиллерии плохо экипированная бригада Макинтоша имела только ручные гранаты с антикварными «фаустпатронами». Поэтому Макинтош проявил выдержку. Он примчался в превратившийся в филиал Брестской крепости подвал Позднякова и Борис Филиппович лично взял телефонную трубку у недрогнувшую руку.

— Послушайте меня, Я Извиняюсь, — поздоровался с папой конкурента Поздняков, — давайте нам человека и не будем дергать нервы друг у друга.

— Я даже не шевелю мозгом о чем вы имеете сказать, — непривычно культурно ответил Я Извиняюсь, — чего вы хотите от старого больного человека? Если у вас с моим сыном какая-то радость, то и общайтесь вместе с ним. Он человек самостоятельный.

Поздняков понимал, что при таком папочке самостоятельный Панич-младший мог только бегать у сортир без предварительного разрешения. И раз Я Извиняюсь взял в руки исход дальнейших событий, то на ничего хорошего это не намекало.

— Макинтош, это война, — сказал Поздняков и положил трубку, — а на войне без потерь не бывает.

Позднякову было не очень жаль почти неизвестного ему Говнистого, который уже сыграл свою арию в этом деле. Во всяком случае идти на риск ради него Борису Филипповичу явно не хотелось. Но Говнистый был родом из юности Макинтоша — и этим все стало решено. Не говоря горбатого слова, Макинтош повернулся задом к столу и пошел в дверь, зыркнув по дороге на своих ребят таким отеческим взглядом, что они не сдвинулись с места.

Издеваться над постоянно теряющим сознание Говнистым меньший Панич устал поближе к рассвету. Коллекционер добивался правды от Говнистого, хотя сам прекрасно знал, кто постарался, чтобы он показал свой маломощный член всей Садовой улице. Говнистый героически молчал, истекая кровью, потому что надеялся на чудо. Он понимал, что будет жить ровно столько, сколько продержит рот замком без подходящей отмычки. И ближе к рассвету сердце Говнистого не выдержало вопросов коллекционера Панича. Он умер, как и жил, с жалким подобием улыбки на распухших негритянских губах. То, что еще недавно было Говнистым, положили в багажник, где катался стукач Лабудов, и повезли куда следует в подобных случаях. А оставшийся вне дел Я Извиняюсь поехал по Пушкинской на бульвар делать себе моцион на трехколесном агрегате. Поехал, несмотря на то, что сын и другие, ребята сильно намекали, что старик рискует подцепить себе какой-то насморк. Но Я Извиняюсь проложил себе дорогу к двери костылем по старой привычке и трое ребят еле-еле успевали гнать по улице даже со скоростью допотопного ручного механизма.

На бульваре уже ворковали голуби, и все так же молча стояла пушка. Ни людей, ни собак — чем не лафа дышать всей грудью. Старик Я Извиняюсь всю жизнь провел здесь и львиную ее долю держал район железной рукой, твердо стоя на одной ноге. И он не хотел показывать, что может даже испугаться хоть чего-то в своих владениях. Поэтому перебивая голубиное ворчание, он рявкнул на ребят и те поджали хвосты ниже пояса. И ушли в дом. А старик Я Извиняюсь смотрел на ласковое море и размышлял за то, как он устал от этой жизни. Так он сидел до тех пор, пока Макинтош, терпеливо пасшийся во дворе поликлиники моряков, не решился. Он подошел к сидящему под бронзовым Пушкиным Паничу с правой рукой, где висел его старый макинтош. Старый Я Извиняюсь был готов к смерти, но гордость не позволила ему умереть покладистым бараном. «Раз сыночек все это придумал, пусть сам и расхлебывает» — почему-то подумал Панич и увидел, как медленно разворачивается правая рука Жоры. Лезвие австрийского штыка только сумело напиться малой крови из предплечья Макинтоша, когда над квадратными глазами Я Извиняюсь появилась небольшая дырочка. Старый Панич всю жизнь боялся смерти, хотя скорее всего таки-да бы умер, чем кому-то в этом признался. Но он даже не подозревал, до чего ему будет легко умереть.

А на звук выстрела выскочила бригада имени осиротевшей семьи Панич. На ее глазах, не обратив внимания на свою рану, Макинтош поднял костыль с австрийским штыком и воткнул его в грудь уже не боящегося боли Я Извиняюсь. Несмотря на недавно появившийся на бульваре «кирпич», под него влетела машина боком к Жоре и тот сразу сделал вид, что ни покойный Панич, ни его знакомые Макинтоша ни разу не интересуют. Торопливые выстрелы издалека не принесли машине никакого вреда, это уже не говоря за Макинтоша и водителя.

Пока старый Панич начинал морозить собственный зад без риска зацепить ангину в главном заведении Валиховского переулка, а молодой горько рыдал клятвами о страшной мести за дорогого папу, радуясь в душе, что теперь может действовать в силу исключительно собственных, пусть ограниченных, но мозговых извилин, Макинтош смочил рану водкой. И, не перевязывая ее, вместе с теперь уже не отходящими от Жоры ни на шаг парнями, отправился в гости к Акуле. Тому самому балаболу, который любил водить приезжих к мемориальной луже Графа Шушкевича.

* * *

Глава антикварной фирмы «Просто уже один Панич» заканчивал экстренное совещание очередной торжественной клятвой.

— …и когда мы выясним, кто именно из поздняковских выблядков кончил моего дорогого папу, — патетически тронул себя в грудь Панич, который никак не мог привыкнуть, что его уже столько часов подряд никто ни разу не треснул костылем, — я лично сдеру с него шкуру, клянусь здоровьем моей покойной мамочки.

Покойная мадам Панич относилась к сыну примерно с такой же любовью, как и его отец. Во время приливов откровенности она не раз заявляла, что лучше сделала бы себе аборт, если б знала, что вырастет из этого в детстве кудрявого мальчика. Но, как говорится, чему бывать, то и произросло. А поэтому братья Николайченко вышли от Панича вполне лениво и сели в машину, записанную на их еще живую маму, которая даже не знала, какие педали бывают у ее движимой собственности. Гриша Николайченко был холостым и не мучался в отличие от своего брата Коли. А Коля уже в который раз попросил Гришу, чтобы он помог ему помириться с женой. Потому что в присутствии родственников она ведет себя менее агрессивно, хотя у Коли телосложение в другую сторону от дистрофика. И они себе едут с Пушкинской на Черемушки, где околачивается жена одного из этих двух подарков. А по дороге Гриша говорит брату Коле, что если тот всучит с порога своей бабе букет, так она сходу растает перед ним со скоростью того бутыля вина, который братья приговорили перед встречей с Паничем.

— У тебе есть часы? — спросил Коля, не отрывая глаз от сплошной полосы, которая всю дорогу кривлялась, как клоун.

— У мене есть часы, — покорно ответил брат.

— Тогда засунь на них свой шнобель, — рыкнул Коля, — час ночи. Какой идиот, кроме тебе, будет в это время торговать цветы?

— Сам ты идиот, — заметил брату донельзя похожий на него родственник, — тормози возле кладбища, там этого добра больше, чем у ботаническом саду.

Коля кидает машину с братом у стены по дороге к жене и через десять минут возвращается с шикарным букетом. Еще через других десять минут он подымается с этими цветами впереди собственной морды по лестнице, а Гриша уже самостоятельно дышит в машине перегаром. Но очень скоро мимо лобового стекла, за которым скучал Гриша, пролетел букет в обнимку с его братиком.

— Вот стерва, — сказал Коля, одновременно прижимая пятак ко лбу и засовывая в машину свою морду уже без букета.

— Ага, — согласился с ним брат.

— Целовать прыгнула, а потом, гнидь сушеная, спрашивает, где я цветы достал ночью. Я автоматом сказал правду, — объяснил Грише Коля.

И они поехали дальше. Потом вылезли из машины, поднялись в парадное и деликатно позвонили у дверь.

— Кто там? — спросил их не по-ночному бодрый голос.

— Артур Валентинович, мы от Бориса Филипповича, — объяснил закрытой двери брат Коля. После случая с собственной женой он уже не хотел говорить правду незнакомому человеку. Прошел еще час и братья Николайченко с двумя чемоданами у руках вышли на свежий ночной воздух. В квартире спокойно лежал на полу Артур Валентинович. Одним ударом ножа Гриша Николайченко в его лице перерезал линию Позднякова по перекачке безналички в чистый нал. И больше того, нарушил давным-давно налаженное превращение этих самых денег, которым подыскала достойное место Рая Пожарник, в доллары. Кроме всего, директор комиссионного магазина Артур Валентинович даже при большом желании уже не смог бы поставлять фирме Позднякова новых клиентов. И о том, что государственный магазин, который на самом деле был собственностью Позднякова, для него уже накрылся, так об этом после всего сказанного можно просто помолчать. Как и за то, что вытаскивали от директора с рукояткой ножа между шестым и седьмым ребром братья Николайченко, чтобы хоть как-то компенсировать расходы Панича после потери фамильных бриллиантов.

А в это время Жора Макинтош уже сидел напротив балабола Акулы и пристально смотрел на его наглую морду. Надо вам сказать, что Акула был сущим балаболом, потому что сам себе придумал эту линию поведения. Ну кто будет ожидать чего-то серьезного от такого шутника? Акула пользовался этим и дурил людей. Он варил сам себе гордой одиночкой, временами срывая крупный куш на том, над чем постоянно и кропотливо вкалывали фирмы Панича и Позднякова. Эти люди коллекционировали в поте лица без выходных и отпусков, а наглый Акула после хорошего навара изнывал от безделья по кабакам, спортзалам и блондинкам. И вот к такому пассажиру из зала ожидания очередного навара зашел очень занятой человек Макинтош.

— Акула, — заметил ему Жора, — может быть, тебе хватит болтаться где-то посередине? Настало время выбирать.

— Волк-одиночка не нуждается в стае, — ответил ему сильно грамотный Акула.

— Будем считать, что ты уже начал думать, — не обратил внимание на треп Макинтош. — У каждого берега своя масть. Потому что под одним продолжает плавать скумбрия, а под другим — мечет икру только говно. Ты должен приплыть к нашему берегу.

— Макинтош, не напирайте на мои нервы, — ответил Акула, нагло веселясь, хотя по животу у него пробежала судорога, — я сам по себе.

— Сам по себе бывает только труп, — сказал Жора добрым голосом, и Акула сразу понял, что он его даже не пугает, а предупреждает чуть ли не по-дружески. И во время военных действий с уклоняющимися от призыва могут поступить так, как кому стукнет по голове. Тем более в коридоре Жору ждали его мальчики.

Акула, мысленно поклявшись не забыть этот эпизод своей жизни, как всегда, улыбнулся и сказал:

— Жора, давайте считать, что вы меня уже изнасиловали. Где вы хотите?

Макинтош ответил задумчиво:

— Панич не поверит человеку с улицы. Ты не его, но и не наш. Ты крутишься в свободной охоте. Панич поверит тебе.

Акула хотел было пошутить насчет того, что будет потом, но, посмотрев на морду Макинтоша, понял, что своим согласием избежит очень неприятных последствий. Хотя Акула слыл балаболом и любил посылать приезжих в лужу под будкой Графа, он еще умел выбрать из двух зол более дефицитное. И решил пока что плыть до берега Позднякова, потому Макинтош не просто сделал Я Извиняюсь квадратные от изумления глаза, а убил мозг фирмы Панича. Несмотря на сильные мускулы фирма, лишенная мозга, могла протянуть ровно столько, сколько продлится ее агония. Поэтому Акула, внутренне перехезав того, что предстоит, очень спокойно заметил Макинтошу:

— Я буду плыть до вашего берега, даже если скумбрия у него не водится.

* * *

В следующую ночь 206 кило бананов без фотоаппаратов под майкой перся на смену совершать трудовые рекорды. 206 кило бананов шел злой, как собака, потому что его бригаду бросили на выгрузку зерна. И если бы он повис на вагоне с зерном со штангой у зубах, хрен бы кто дал ему за такой коронный фокус даже понюхать. Поэтому 206 кило бананов полез на кран в нехорошем настроении, чтобы махать его грейфером только за зарплату. Но стоило ему начать шарить своей цацой по трюму судна, как возник дождь и работе тут же пришел кадухис. Грузчики сидели в бытовке и спокойно ждали в домино, когда дождю надоест молотить по их пароходу.

В это время позже всех сполз со своего крана еще больше злой и мокрый 206 кило бананов и очень недовольный хлопнул дверью у бытовку. Он отряхнулся, как собака, и разлегся своими вкусно пахнущими сапогами на фуфайке звеньевого Передрыги. Фуфайка Передрыги была еще грязнее, чем сапоги 206 кило бананов, но трудный характер звеньевого от этого мягче не стал. Он бросил домино на стол без объявления «рыбы» и стряхнул на пол со своей фуфайки 206 кило бананов, как будто это был мешок с тем, в чем они синхронно пачкали сапоги и верхнюю одежду. 206 кило бананов встал с четверенек и молча врезал своему непосредственному руководителю, который залетел на стол и помешал закончить игру. Несмотря на мгновенно распухший глаз, Передрыга прицельно ударил 206 кило бананов по его измученной эквивалентом цитрусовых печени. А потом вся бригада долго и нудно распутывала клубок, который образовался на полу из двух ударников коммунистического труда.

В это время заскакивает бригадир и орет всем, что хватит отдыхать, потому что дождь кончился. Гнусный 206 кило бананов, которого уже выпустили мощные руки докеров, сложенными в замок кулаками еще раз прошелся по лицу Передрыги. И побежал вперед на свой кран.

Передрыга сыпал зерно у вагон и не успокаивался, надрывая свой характер. Наконец нарыв справедливости прорвало и он полез на кран, чтобы отомстить врагу за предательский удар. Он зашел в тыл крутящего рычаги 206 кило бананов и без предупреждения стукнул его с такой энергией, словно от этого удара зависело выполнение пятилетнего плана всей отраслью. 206 кило бананов был не из тех людей, которые будут себе спокойно вертеть краном, когда их лупят по голове. Он тут же бросает рычаги и начинает бой с Передрыгой. А малохольный кран вместо того, чтобы себе спокойно ждать, когда им снова кто-то начнет командовать, берет и крутится куда хочет. И шарит своим тяжелым грейфером прямо по трубе и рубке парохода. Так грузчикам некогда смотреть, куда бьет кран, потому что они только успевают лупить друг друга и никто не хочет скомандовать этой сбесившейся железяке «Фу!». А перебздевшие греки с этого либерийского парохода под Панамским флагом выползли из своих кают, потому что не привыкли к таким ночным бомбежкам. Тут грейфер еще раз бьет у трубу. И труба летит прямо на палубу, будто ее ударила не какая-то завшивелая семитонная железяка, а знаменитый Джекки Чан. В это время из-под летящей вниз трубы разбегаются с иностранными воплями греки, а грузчики молча продолжают турнир в кабине крана.

А потом прибежало начальство и менты с погранцами устраивать шухер. 206 кило бананов и обнявшего его в последней атаке Передрыгу снимают сверху, потому что они уже не в состоянии дрыгаться в отличие от крана, который продолжает махать и приводить импортный флот в состояние отечественного. Кран привели у его спокойное положение, а Передрыга все еще в себя не добирается. 206 кило бананов поставили на ноги — и он стоит. Зато орет, что ничего не видит.

Очень скоро на причал вместо автомобилей, на которых любили зарабатывать 206 кило бананов и его компаньон, влетают другие. Размерами поменьше, зато с красными крестами на лоснящихся даже ночью боках. Передрыгу прут в Еврейскую больницу, несмотря на его постоянные антисемитские высказывания, а потерявшего зрячесть 206 кило бананов — туда, где Филатов вставлял глаза на морду всем кому ни лень. А там врачи заглянули у бельма 206 кило бананов и успокоили:

— Да зрячий он. Просто у пациента очень хорошее сотрясение мозга. Так что везите его туда, где лечат мозги. Если от этого лечения глаза выскочат — милости просим назад.

206 кило бананов тарабанят в место, где лечат мозги от незрячих глаз, а он еле шевелится и стонет, как герой в кино перед смертью — тихо и достойно.

Глухой ночью дежурный врач по-быстрому накачивает задницу 206 кило бананов тем, что должно вылечить его мозги, и отправляется в свой кабинет, опираясь за грудь медицинской сестры.

И тут произошло чудо, на которое способна только наша самая передовая медицина. 206 кило бананов открывает глаза и начинает видеть. Больше того, он спускается из окна стонущей и храпящей больницы и спокойно себе залазит в стоящую на дороге машину. А спустя некоторое время вылазит из нее не в бинтах поверх одних только трусов, а вполне прикинутый, как лондонский жених, разве что без бабочки и горшка на голове. Зачем ему горшок, если в руках торчит бутылка его любимой водки? 206 кило бананов тихо заходит себе в какую-то парадную и откупоривает более привычную для него, чем вода, жидкость. Но, что вы думаете, он ханыга какой-нибудь, с горла глухой ночью нажираться? Ни за что. Поэтому 206 кило бананов долго и с удовольствием бьет ногами по двери, будто ее зовут Передрыгой, пока из-за порога не показывается удивительное женское физиономие.

— Мамаша, — обращается к совсем еще не старой даме бестактный 206 кило бананов, — будьте любезны, стаканец с обратным возвратом.

— Чтоб ты срал колючей проволокой, — выдала ему вместо стакана зажимистая мадам в ночной рубашке, — пошел вон, а то мужа позову.

И хлопает дверью перед носом вежливого 206 кило бананов с такой силой, как его грейфер еще недавно бомбил пароход.

206 кило бананов начал опять бить по несчастной двери с понтом она виновата, что ее хозяева жмотничают поганого стакана.

— Сеня, — раздался истерический вопль крохоборки из-за двери, — покажи этому ханыге…

Дверь плавно открылась и перед 206 кило бананов вырос огромный мужик с неласковой улыбкой выше семейных трусов. И что он видит перед собой? Он видит перед собой пьяного на две головы меньше, у которого в руках початая бутылка.

— Выпьем, друг? — ласково спросил незнакомого ему Сеню 206 кило бананов. Но Сеня оказался на редкость не пьющим, он подгреб к себе поближе этого алкаша, чтобы придать ему больший толчок при разбеге с лестницы. И в этом Сеня ошибся. 206 кило бананов, не сопротивляясь, шагнул ему навстречу, не погасив глупой пьяной ухмылки на лице и молниеносным движением воткнул свой нож прямо в сердце большого и непьющего Сени. А потом осторожно, чтобы не расплескать откупоренную бутылку, поспешил вниз по лестнице.

Когда пожалевшая стакан женщина зашлась диким криком на ночной площадке, 206 кило бананов сидел в машине по направлению к больнице. Там он шустро на цыпочках прошел мимо кабинета дежурного врача, из которого раздавались радостные придыхания медсестры, и нырнул в свою койку. Уже лежа он обмотался бинтами и в абсолютной темноте сделал вид, что его глаза представляют из себя лишь декоративное украшение на морде.

После того, как труп несчастного непьющего Сени увезли поближе к застывшему директору комиссионного антикварного магазина Аркадию Валентиновичу, ночной звонок поднял с кровати Панича вместе с пистолетом в руках. И он не сильно обрадовался, когда узнал, что его связь с зарубежными партнерами, осуществляющая разброску средств по разным не нашим банкам, Семен Шкаландис, умер самым естественным образом для человека его профессии.

Не намного больше повезло деловому партнеру Бориса Филипповича Стасу Гречаному. В то время, когда 206 кило бананов гнал в машине долечивать свою мозговую незрячесть, Гречаный тоже залез в автомобиль. Несмотря на поздний час, ему почему-то захотелось покататься подальше от своего дома после звонка Бориса Филипповича. Стас должен был срочно выехать из города, чтоб перекрыть южный канал от возможных поступлений во фронтовой город. Поздняков сказал ему, что когда говорят кастеты и пистолеты, Музы должны заткнуться и терпеливо ждать, кому отдаться после победы. Гречаный был полностью согласен с компаньоном. Он повернул ключ в замке зажигания и даже не успел удивиться: отчего это машина, подпрыгнув на месте, разорвалась вместе со своим владельцем на мелкие запчасти?

В эту же ночь пиротехники братья Николайченко заняли круговую оборону у стен государственного музея, потому что Панич стал сильно волноваться за искусство, принадлежащее народу. Еще больше ему не спалось насчет своих личных накоплений, заботливо запрятанных Рембрандтом в запасниках музея.

Когда через пару дней такой жизни стороны выдохлись зализывать раны, каждая из них начала думать о перемирии. Потому что менты, не падавшие с ними в долю, стали недоумевать: что это за очередная эпидемия приперлась в Одессу? И их было трудно убедить, что сколько бывает разных людей, столько может найти их несчастных случаев. А морг уже с трудом вмещает всех желающих. Но какой трус решится на перемирие первым? И кое-кто без особого риска начинает принюхиваться по городу, о чем там шепчут интересного. А по городу вышивает балабол Акула, поит всех подряд, потому что, когда одни воюют, другие не теряют времени и коллекционируют вместо них. Пользуясь кровопролитными боями, мародер Акула вытворяет во фронтовом городе, потому что до него никому нет дела. И сбивает хороший куш, пока Панич и Поздняков обняли друг друга за кадыки. Сидит балабол каждый день в этой самой юбилейной «Братиславе» и жрет, скотина, коньяк «Наполеон», не давясь от кабацкой наценки — двадцать два рубля бутылка. Не иначе где-то лимоны под шумок погреб. Балабол делает из себя важный вид, что унюхал от сотрудничества между двумя главными коллекционерами. Такие слухи упорно ползают по городу.

И вот за столик Акулы подсаживается бывший Изя Беренбойм, а теперь Игорь Петров, и молча смотрит на пьяного балабола. А тот на него и не ведется. Потому что рядом с ним стоит красавица — официантка Маша, услугами которой пользовались не только постоянные клиенты этого кабака, и терпеливо ждет, когда рука Акулы оставит в покое ее левое бедро и переползет на правое. Петрову это начинает надоедать и он, перегнувшись через стол, ласково похлопывает Машку по попке рядом с Акулой, чтоб она поскорее свалила за кофем. А порядочная девушка Маша от такой наглости не выдерживает и бьет Игоря по голове чем Бог ей послал прямо в руки. А что может послать Бог в руки официантке, кроме подноса с акульими объедками? Ничего, кроме графина с фирменным напитком.

Машка после этого себе с достоинством уходит, а пьяный балабол Акула, продолжает в том же месте шарить пальцами по воздуху и даже не замечает, что возле его хорошо начищенного, но уже обоссаного туфля шевелится руками по голове какое-то уродство с человекообразным видом. И что делает Акула? Все, что хотите, только не поднимает это паскудство с пола. Все смотрят на Акулу, как будто это он, а не Машка приласкала беренбоймовского Петрова. Потому что в разгар трудового дня в любом одесском кабаке больше зрителей, чем вечером у театре. Акула и так пьяный, как чужие на поминках, кидает себе у рот рюмку дорогой конины и заявляет незнакомому, но уже встающему на четвереньки гурману задней части, этому менее фартовому, чем он сам, специалисту по филею:

— Тебе, козел, лавры Я Извиняюсь спать не дают?

И по привычке нагло лыбится. А Петров тут же пошкандыбал настучать торопливо ожидающим его ребятам, что Акула вместо него назвал козлом старого Панича, хотя о таком именно покойном надо говорить только хорошее. Ребята не дали волю нервам, и вместо обосравшего задание Петрова подослали к пьяному балаболу уже отошедшую от любовного приключения американку, хотя та уверяла всех подряд, что ей мужики в этом году порядком надоели.

Так Акула же за это не знает. Он молодой и морда у него наглая. И шелестит капуста по всем карманам, разгоняя кровь по разным там конечностям. Он смотрит на красавицу, не догоняя, что она недавно соскочила с американского гражданства прямо туда, куда навсегда послала Колю Николаенко его жена после того букета. Акула мечтает поскорее добраться с ее помощью до койки. А эта девушка в свою очередь размышляет: как бы получить нужные сведения и остаться в трусах на собственной пояснице. Короче говоря, все вышло не так, как им обоим хотелось. С трусами пришлось расстаться обоим. Несмотря на то, что партнерша лежала под Акулой с отвращением на лице, и даже не пыталась подмахивать, этот трепач, не получив ожидаемого удовольствия, все равно проболтался о главном. О том, что он знает, кто видел человека, подавшего старому Паничу бутерброд из пули и костыля со штыком. Минут через несколько после этого заявления девушка вспомнила, что ей нужно бежать утром на экзамен и поэтому провожать ее вовсе не стоит. Она так неистово разыскивала свое платье под акулиными джинсами, что даже не заметила купюру, которой еще сильно пьяный Акула размахивал, как дирижерской палочкой над тем самым местом, где любил устраивать концерты в дуэтном исполнении. Бывшая американка радостно захлопнула за собой дверь, а пьяный балабол Акула вполне трезво залыбился и уснул с чувством до самого конца выполненного долга.