– Так как, Максим? – торопит меня Вальдемар. – До Балты отвезёшь?

– Нет, на снег посреди дороги высажу.

– Ага, спасибо. Я, пожалуй, пойду. А то напарник твой, что-то не в духе. Всё, солнце, пока. Свидимся.

Она привычно подставляет ему щеку. Он без воодушевления её целует, надевает шапку, открывает дверь и… всё. Нет его. Даже в какую сторону направился – непонятно.

Светлана всё ещё возится со своей одеждой, стряхивая быстро тающий снег в сторону от меня.

Я отдёргиваю занавеску со спальника и кладу на полку отстёгнутый капюшон, платок, шарф, рукавицы.

– Зачем вы раскладываете? – голос у неё под стать губам: улыбающийся, немного насмешливый. – Я думала всё внутрь капюшона сложить, чтоб места не занимать.

– Ну да, – хриплю в ответ, – чтоб лучше отсырело. А так – высохнет, тёплым будет.

Как это здорово: иметь полезные привычки. Ежедневная уборка, например. У меня чисто, уютно… женщины это ценят. "Максик, – ласково говорю себе, – да ты никак поучаствовать решил? Тебе улыбнулась девушка, и ты тут же растаял? Или ты думаешь, что это Она?" Я был уверен в этом.

– А шубу можно снять?

Я смотрю на внутренний термометр: "+17оС".

– Попробуйте. Станет холодно – всегда можно одеться.

Она, сидя, неловко выкручивая к спине руки, пытается снять одежду. Я помогаю.

Светлана шепчет "спасибо" и остаётся в тёмных брюках из тяжёлого плотного материала и свободном свитере. Разворачивается, коленями становится на сиденье и сама раскладывает в спальнике шубу.

Я обалдело смотрю на спортивные формы её ног: от талии и ниже, и думаю о том, что для того, чтобы показать человеку его близость к животному, Господу не особенно-то и стараться нужно.

– Как тут у вас чисто, – одобрительно замечает она, усаживаясь на место.

Света смотрит на меня, и я понимаю, что видит меня насквозь. Вот беда-то какая!

– Светлана, Светлана, – я катаю имя на языке как конфету, пытаясь избавиться от наваждения. – Какое светлое слово…

– А мне не нравится, – неожиданно заявляет она.

– Почему?

– Слишком простое.

– Простота и ясность ещё никогда не были недостатками, – я пытаюсь остановиться, не получается: – Это как свет в конце тоннеля.

Она поворачивается ко мне. Улыбается.

Дверь открывается, в клубах пара и снега появляется Николай. Светлана вполне естественно отодвигается от него, а значит усаживается ближе ко мне. Не могу сказать, чтобы это было неприятно. Сквозь ткань куртки чувствую её бёдра, и в глазах начинает темнеть. "Кто там к Валюхе приехал? Надо бы познакомиться. Так и в самом деле тронуться умом недолго"…

Я выглядываю из-за плеча Светланы, чтобы посмотреть на Николая. Он молчит. Рот раскрыт, глаза выпучены. Но смотрит не на нашу гостью. Смотрит на меня. В глазах – ужас. Ужас и страх.

– Что там, Николай? Что с ёмкостями?

Судя по выражению его лица, сорвало все патрубки, в канистрах – трещины. Две тонны молока лишь на двадцать процентов коровьего, остальное – соя, льются сплошным потоком просто на пол, находят щели в днище грузового отсека кунга и выливаются наружу, застывая на морозе молочно-белыми сталактитами…

– С ёмкостями? – он облизнул губы, немного приходя в себя. – Причём тут ёмкости?

Ничего им не сделается.

Конечно, не сделается. Да и нет там никаких щелей!

– Поздоровайся, у нас прекрасная гостья.

– Доброе утро, Коля, – говорит Светлана.

– "Добрым" утро не бывает, – механически откликается Николай, и опять ко мне. – О тебе бабы разное толкуют, но не ожидал… ошеломил. Мы ни о чём не договаривались, понял? Я тебе ничего не обещал!

– О чём это ты?

– Что тут у вас происходит? – вступает Светлана.

– Ничего, – отрезает Николай.

Он отворачивается от нас. Садится прямо и смотрит перед собой сквозь лобовое стекло в метель…

Я пожимаю плечами. Не обещал – так не обещал. Мало ли что обо мне говорят! А женщины в особенности…

Разворачиваемся и выезжаем на дорогу, плавно набирая скорость. У самого выезда из села встречаем Петровича. Я моргаю ему дальним светом, но он никак не реагирует. Наверное, совсем уже согрелся на своём "топливе".

Светлана сидит рядом, всё так же чуть прижимаясь ко мне. С учётом ёрзающего подо мной на сугробах кресла, пытающегося жить своим умом, это не очень удобно.

Двигаюсь на четвёртой передаче, на спидометре – "50", и правая рука могла бы легко опуститься ей на плечи. Тем более, что водительское кресло чуть выше сидений для пассажиров.

– Что-то случилось? – неожиданно оживает Николай.

– Почему ты спрашиваешь? – откликается Света.

– Пять утра, – я машинально смотрю на часы – и в самом деле – пять, – не каждый же день ты с нами катаешься…

– Не каждый, – соглашается Светлана.

– А всё-таки? – спустя минуту или две, настаивает Николай. – Что случилось?

– Ничего, – теперь в её голосе проскальзывает пренебрежение. – Просто достало всё. Упаси Бог от этой жизни…

– Не говори "упаси нас", – подключаюсь я к их тёплой семейной беседе. – А говори "посмотри на нас".

– Что-что? – она поворачивается ко мне. – Как это?

– Да так, – я пожимаю плечами. – Только что с Николаем на эту тему говорили. Нам может что-то нравиться, а оно для нас зло, а то, что ненавистно, может оказаться благом. Внимание Бога важнее представлений о собственном благополучии.

Теперь пауза затянулась минут на пять.

– О вас ходят разные слухи, – отважилась, наконец, Света.

– Хорошо ещё, что не бегают, – краем глаза вижу, как она улыбается. Да Винчи просто не знал с кого писать свою Мону Лизу. Вот так бы сидел и смотрел…

– И не прыгают, – смеётся Николай. – А Вальдемар почему не поехал?

– Сказал, что Максим троих в кабину не возьмёт, и за машиной присмотреть надо.

– Мы бы его в спальник отправили, – рассудительно замечает Николай. – Или на кухню. А за машиной чего смотреть? Воду из радиатора слил, аккумулятор в хату занёс, вот и весь присмотр.

– До Балты далеко?

Я смотрю на спидометр – по-прежнему "50".

– У нас ещё три точки. Да с учётом дороги… до обеда доберёмся.

– А можно я в спальнике полежу?

– Отчего же нельзя? – я чувствую досаду. Не могла, что ли со мной ещё минуту-другую посидеть? – Там есть лаз в жилую часть, можете позавтракать… чай, кофе, капучино…

– Как интересно!

– Я покажу, – засуетился Николай.

Он тут же приподнялся и сложил своё кресло, открывая небольшую лесенку – две перекладины, чтоб удобнее в жилой отсек взбираться. Дотянулся до люка, открыл его и галантно взял Светлану за руку, предлагая ей лезть первой. Она ловко вскарабкалась наверх, на мгновение застыла, стоя на коленях вглядываясь в лаз перед собой, и пропала в туннеле.

Николай восхищённо посмотрел ей вслед, потом перевёл взгляд на меня и подмигнул:

– Знаешь, пожалуй, наш договор в силе…

– Тут темно, – слышится голос Светланы.

– Темнота – друг молодёжи, – весело кричит Николай.

Я молча включаю им свет со своего пульта.

– Ага, – говорит Николай. – Спасибо.

– Пожалуйста, – отвечаю я. – И поэкономнее с водой, в баке литров двести осталось, не больше.

Но он уже полез вперёд и ничего не услышал. Я включил связь с кухней, чтобы повторить, но тут же передумал и отключился. Несколько минут сидел, восстанавливал дыхание, пытаясь сосредоточиться на дороге. Ничего не видно.

Включил все фонари, какие есть, аварийки, – ну, это для тех, кто догоняет. Чтоб, значит, сзади не налетели… А задница у неё, однако! При таком росте и талии…

А вот грудь что-то не просматривается, впрочем, свитер…

Отрываю правую руку от руля, несколько секунд трясу её, чтобы расслабить кисть и с размаху, изо всех сил бью себя по лицу, и ещё, и ещё раз. Скотина! Животное!

Мало? Вот тебе ещё! И ещё! Чувствую, как слёзы катятся по щекам. Дрожащей рукой включаю магнитолу. Молодые голоса, полные радости и веры в своё счастливое будущее врываются в кабину.

Переключаюсь на магнитофон: "… и встретиться со вздохом на устах, на хрупких переправах и мостах, на узких перекрёстках мирозданья"… Мой учитель всегда прав… Врубаю на полную громкость и, перекрикивая хриплый, полный боли и тоски голос, ору в ночь:

– "Я получил эту роль, мне выпал счастливый билет"!

Становится немного легче. Отпускает. Точно: уже отпустило. "Потому что если не любил, значит и не жил, и не дышал"… Я выключаю магнитофон. Хорошего – понемножку.

"Что с тобой, Максик? – обращаюсь к себе, как к заболевшему ребёнку. – Час назад ты не знал её имени. Не знал, что она вообще есть. А теперь такая буря чувств.

Откуда? Почему?"

Хитрость не помогает. Я знаю "почему".

– Это болезнь, – уговариваю себя вслух, чтоб лучше доходило, чтоб было понятно.

Чтоб прошло и не тревожило. – Это всё ведьма, её порча. С этим можно бороться!

Наверное… Вот только, как? Это не карманы зашить, помалкивать и "косить под нормального"…

Я обнаруживаю, что скорость уже около "60", перехожу на пятую передачу и убираю ногу с газа. Машина катится под уклон, обороты двигателя не дают ей разогнаться и, несмотря на сильнейший боковой ветер и всё растущие сугробы снега под колёсами, наше движение ровное и уверенное.

В самом конце спуска дорога делает заметный поворот влево, подтормаживаю, пытаясь угадать начало поворота – из-за снега ничего не видно и вдруг справа, в стороне от дороги – движение…

Так и есть: справа, в конце широкой борозды со скруглёнными от ветра краями чернеет тёмная масса легковой машины, сидящей по самые окна в снегу. Напротив неё, у обочины кто-то стоит, машет руками.

Я торможу, останавливаюсь и сдаю чуть назад, одновременно разворачиваясь, чтобы упереть лучи своих прожекторов в это свидетельство чьей-то легкомысленности.

Затем подаю вперёд, плавно съезжая с дороги. Дверь открывается и в кабину, судорожно ловя ртом воздух, вваливается молодой парень. Высокий, складный, в кожаной куртке, без шапки.

– Давай, братишка, – выдыхает он. – Выручай, я заплачу, обижен не будешь. Трос у тебя есть?

Я смотрю на него, и почему-то становится грустно.

Из люка показывается голова Николая.

– Трос? – говорит Николай. – Есть трос, как не быть… А зачем? Почему стоим?

Парень разворачивается к нему:

– Слетел с дороги. Давайте, мужики, вытаскивайте…

Я смотрю на его машину, на снег и чувствую, как ветер несёт меня прочь от наезженной колеи, почему-то решив, что прежнего пути с меня достаточно.

– Сколько? – деловито справляется Николай.

Он стряхивает с губ крошки, что-то дожёвывая, и падает чуть ли не на голову незнакомцу. На нём уже нет ни шапки, ни полушубка. Он отодвигает парня на сидение рядом со мной и присматривается к темнеющей за белой завесой снега машине.

– Этот тот "Вранглер", что ли?