Разная деревенская интеллигенция – агрономы, трактористы, учителя, комбайнеры, доктора; колхозники, единоличники, кулаки, раскулаченные, красноармейцы, краскомы; обездоленные (не поднявшиеся до “сознательности”); отживающие группы вроде попов и т. д. – если речь идет о деревне; то же mutatis mutandis63 – о городе. У нас город в его многообразном лице не давался. Вы очень здорово взяли и основу сближения между городом и деревней, но и здесь главное перемычки: производство + любовь.

С общефилософской точки зрения здесь есть raison d’кtrе64 в такой постановке вопроса, но больше опосредствований!

Может быть, я и ошибаюсь, но беглое – ночное чтение тому виной. Однако я без комплиментов должен сказать, что роман мне чрезвычайно понравился и я кричу “браво”. (Так примерно сказал бы Плеханов, а Ильич: “Прекрасно написано. – Это помните, тот, Илья Лохматый65…”) Ну, жму руку. Вы видите, что мы печатаем Вас изо всех сил и впредь тоже будем давать, а Вы давайте свое: тем ведь уйма: 1) Фашизм и женщина. 2) Шелковые чулки и война (о производстве искусственного шелка и “порохов”). 3) О фокстротной “культуре”. 4) Религия в Третьей Империи. 5) (Idem66) Валгалла и авиация. 6) Что делается в колониальном мире (Что, если опросить парижских джаз-негров из Америки или Африки и узнать их curriculum vitae67, не делая из них непременно Айш68?) и т. д.

Вы сами лучше всех других придумаете что-либо мастерское.

Привет.

Крепко жму руку

Ваш Н. Бухарин. (14 III 35 г.69)”.

Приведем здесь для контраста продиктованный совсем иными соображениями отзыв о книге “Не переводя дыхания”, – он появился в том же году в парижской эмигрантской газете и принадлежал М. Осоргину: “Эренбург уже не просто пишет, он поет. Поет он лучшее, что есть в современной советской жизни, – работающую и жизнерадостную молодежь. Поет не соло, а в хоре. От его участия хор выигрывает; но скажу откровенно, мне было жаль потерять солиста, писателя с отчетливой, не всеми слышимой индивидуальностью. Для перехода в хор нужно отказаться от очень многого, а научиться только пустякам. Этим пустякам Эренбург научился без труда”70. 23 марта 1935 года Эренбург сообщил Мильман, что получил письмо НИ, но о самом письме ничего не сказал…

В архиве Бухарина сохранились еще два письма Эренбурга. “8 июня [1935 года] Дорогой Николай Иванович, снова у нас недоразумения! Я легко могу понять, что с Эльзасом я “не попал в точку” 71. Но, во-первых, я неоднократно просил осведомить меня об этих “точках”.

Во-вторых, почему мне сразу не сообщили об этом и не попросили переделать статьи?

На поездку в Эльзас я потратил неделю времени, на чтение всяких автономистских газет и пр. плюс сама статья – еще неделя. Это все же представляет какое-то рабочее время. Поездка в Эльзас при таких условиях отнюдь не парти де плезир72!

Ясно, что очерк об Эльзасе можно было бы написать и иначе. Поэтому я все время слал письма и телеграммы, спрашивал – и ни гу-гу. Теперь я прошу Вас вернуть мне рукопись с пометками, объясняющими трудности, и я статью переделаю: хочу все же использовать как-то эту поездку. С другой стороны, повторяю просьбу: держать меня в осведомленности о желаниях редакции, о точках, которые у нас вдоволь подвижны, и о прочем. Иначе сейчас писать отсюда невозможно. Судите сами – прежде чем затеять всю эту серию поездок по областям, смежным с Германией, я много раз запрашивал редакцию: не выйдет ли как с Сааром73 и пр. Отвечали: нет.

Тогда я стал после первого же очерка спрашивать, как именно писать, годится ли и пр. Молчание. Только Ландерс74 (так в письме. – Б. Ф.) передает от Вашего имени: пишите, как знаете, хорошо и т. д. А вот и результаты. Я, правда, делаю еще опыт и посылаю очерк об Эйпене75, но уверяю Вас, что при таких условьях работать нельзя. Я понимаю, что у Вас и без этого уйма дел, но приспособьте для этого иностранный отдел. Теперь я там никого не знаю76. В эпоху Раевского77, Гнедина78 я еще мог спросить их, но кого я теперь спрошу? Напишите мне наконец-то, о чем и как мне писать. О Германии трудно, во-первых, КБ79 не любят (так! – Б. Ф.), когда я пишу о Германии, во-вторых, в эту прекрасную страну меня не пущают. О Франции? Но я ведь не могу превратиться в интуристского гида из “Ревю де Моску”!

Вот, например, скоро я двинусь в Союз. Могу по дороге что-либо посмотреть, выбрать маршрут в связи с планами очерковыми, но для всего этого мне нужны указания, так как предвидеть нюансы, во-первых, высоко политические, а во-вторых, внутренне-редакционные я уж никак отсюда не могу.

Итак, это первый и основной вопрос. Перехожу к другому – к съезду писателей80.

Как Вы слыхали, им занимался Б[арбюс]. Но он уехал в свое поместье и ничего не делал. Меня в свое время “обуздали”81-82. В итоге я очень опасаюсь, что будет мало звезд и много различной богемской сволоты троцкистски-анархического типа – писатели никакие, но поговорить любят. Наша делегация своеобразна: никто не владеет иностранными языками и из 18 душ только 5 хотя бы несколько известны на Западе как писатели83. Впрочем, все это к делу не относится – просто мои страхи.

Я теперь много работаю над этим, чтобы хоть как-нибудь исправить дело. Вопрос, как поставить информацию для “Известий”: какое место хотите Вы отвести?

Передавать телеграфом или не нужно? Съезд будет продолжаться пять дней.

Открывается 21 [июня]. Если телеграфом, известите вперед, так как мне нужно раздобыть машинистку, чтобы она все переписывала латинскими буквами – у меня будет немало хлопот и без этого. Хотите ли Вы также впечатления наших делегатов?

Сообщите, с кем Вы договорились, чтобы не вышло недоразумений, повторений и пр.

Хотите ли иностранцев – статьи или речи? Я слыхал, как К[ольцов] просил у Блока84 статью для “Правды” о задачах съезда. Словом, обо всем сообщите мне вперед.

В ближайшие дни выходит книжкой мой роман “Не переводя дыхания”. Мне очень хотелось, чтобы в “Известиях” была о нем статья, если, конечно, Вы находите это удобным и сам роман достойным этого85.

С Мальро вышло нехорошо. Его разобидели, и, по-моему, зря: книга хорошая и отрывок был понятный86.

Жду от Вас скорого и исчерпывающего ответа на это письмо.

Я очень устал: съезд, перевод Мальро, статья для “Известий”. Не знаю, когда удастся отдохнуть или даже просто перевести дыхание.

Крепко жму руку!

Ваш И. Эренбург”.

Одна из статей Эренбурга 1935 года, напечатанных Бухариным, вызвала отрицательную реакцию Сталина (“Письмо Дусе Виноградовой”, “Известия”, 21 ноября 1935 года); узнать об этом Эренбург мог только от самого редактора: “Однажды Сталин позвонил Бухарину: “Ты что же, решил устроить в газете любовную почту?..” Было это по поводу моего “Письма к Дусе Виноградовой”, знатной ткачихе: я попытался рассказать о живой молодой женщине. Гнев Сталина обрушился на Бухарина”87. 29 января 1936 года отмечалось 70-летие Ромена Роллана; 31 января Международная ассоциация писателей провела в Париже торжественное заседание, и Эренбург активно участвовал в его подготовке. Бухарин, высоко ценивший Роллана и написавший к его приезду в СССР статью “Мастер и воин культуры, сын человечества” (“Известия”, 24 июня 1935 года), решил дать в газете подборку материалов к юбилею писателя (он и сам написал еще одну статью о Роллане – “Горные вершины”, 29 января 1936 года). 14 января Эренбург сообщал Мильман: “Получил телеграмму от Б[ухарина] о Ромене Роллане. Сделаю все возможное, хотя поздновато сообщили. Сам писать не буду”. По просьбе Эренбурга о Роллане для “Известий” написал Жан Геенно (через какое-то время Л. М. Козинцева-Эренбург просила в письме Мильман “взять в Известиях гонорар Guehenno за статью о Ромэн Роллане и послать ему по адресу книгу о Музее западной живописи”88).

В марте и начале апреля 1936 года Эренбург много общался с Бухариным в Париже; об этих встречах рассказывается в мемуарах: “…Бухарин приехал в Париж. Он остановился в гостинице “Лютеция”, рассказал мне, что Сталин послал его для того, чтобы через меньшевиков купить архив Маркса, вывезенный в Париж немецкими социал-демократами.

Он вдруг добавил: “Может быть, это – ловушка, не знаю…” Он был встревожен, минутами растерян, но был у него чудесный характер: он умел забывать все страшное, прельстившись выставкой, книгами или “кассуле тулузен” – южным блюдом, гусятиной и колбасой с белыми бобами. Он любил живопись, был сам самодеятельным художником – писал пейзажи. Люба (Л. М. Козинцева-Эренбург. – Б. Ф.) водила его на выставки. Французы устроили его доклад в зале Мютюалитэ, помню, как восхищался Ланжевен мыслями Бухарина. А из посольства пришел третий секретарь – там если не знали, то предчувствовали близкую развязку. Мы как-то бродили по набережной Сены, по узеньким улицам Латинского квартала, когда Николай Иванович всполошился: “Нужно в “Лютецию” – я должен написать Кобе”. Я спросил, о чем он хочет писать – ясно, что не о красоте старого Парижа и не о холстах Боннара, которые ему понравились. Он растерянно засмеялся: “В том-то и беда – не знаю о чем. А написать нужно – Коба любит получать письма”89. В Париже Эренбург дал прочесть Бухарину рукописть “Книги для взрослых”, где наряду с вымышленными главами были и мемуарные, в частности глава о Первой московской гимназии и в ней слова о Бухарине и Сокольникове (Эренбург 10 мая писал Мильман: “Сейчас посылаю авиа статью о колхозах (Испании. – Б. Ф.) в “Известия” на имя НИ. Поступить иначе считаю неудобным. Одновременно пишу НИ, очень настойчиво прошу пропустить в газете отрывок из романа (“Книга для взрослых”. – Б. Ф.) до выхода “Знамени”.

Отрывок, если НИ хочет, пусть выберет сам. Можно 19 главу90. Можно другое по его выбору: он роман читал”, – поскольку Эренбург не посылал Бухарину в Москву рукопись “Книги для взрослых”, речь может идти только о чтении в Париже, тем более что и свободного времени у Бухарина там было больше и виделся он там с Эренбургом не раз). Кстати сказать, в пору пребывания Бухарина в Париже получил Эренбург очень доброжелательный, если не сказать восторженный отзыв, члена редколлегии “Знамени” С. Рейзина о “Книге для взрослых”; среди немногих рекомендаций автору была такая: “Я бы снял имена Бухарина, Карахана”91. Эренбург эту рекомендацию отверг, и ласковые слова о Бухарине появились в пятом номере “Знамени” (“Книгу для взрослых” издательство “Советский писатель” сдало в набор 21 июня 1936 года, а подписали ее в печать 10 декабря 1936 года, когда у Эренбурга уже никто и не спрашивал, оставлять Бухарина или нет, – все необходимые купюры издательство сделало само).

Доклад Бухарина в Париже состоялся 3 апреля (текст его перевел друг Эренбурга Андре Мальро, который в книге “Веревка и мыши” вспоминает тревожную прогулку с Бухариным по Парижу92), а 6 апреля Эренбург отбыл в Испанию, не зная, что видит Бухарина на свободе в последний раз.

Гражданская война в Испании еще не началась, но уже вполне вызревала, и эти события на несколько лет захватили Эренбурга, позволив ему не думать о многом (“Додумать не дай, оборви, молю, этот голос,/Чтоб память распалась, чтоб та тоска раскололась…” – признавался он в стихах испанского цикла)… Испанские статьи Эренбурга – последнее, что из присланного им печатал в “Известиях” Бухарин, печатал вопреки мнению Радека: “17/V [1936 года] Дорогой Николай!

Мне сообщают сегодня, что ты сегодня жаловался на отдел, упрекая его, во-первых, в нежелании печатать статьи Эренбурга, во-вторых, в нежелании давать обозрения из многих газет (в одном номере). Так как тебе известно, что за отдел я несу ответственность, то правильнее было бы поставить этот вопрос на заседании редколлегии. Но я не имею причины тебе письменно засвидетельствовать, что оба упрека нелепые93. Эренбурга я считаю очень ценным сотрудником, но я считаю, что талант сотрудника не освобождает главного редактора от обязанностей относиться к каждой статье критически, под углом зрения политики газеты. Считаю неправильным печатать при теперешнем положении в “Известиях” подряд одну энтузиастическую статью об Испании за другой94. Об Испании нам надо писать сдержанно в официозе правительства, ибо значительная часть игры против нас построена на том, что мы руководим испанскими событиями. Поэтому особенно ошибочным считал напечатание корреспонденции, кончавшейся [тем], что испанские рабочие поняли значение оружия, динамита и так далее95. Я устанавливаю, что я этой статьи вообще не читал, [так] как вообще статьи Эренбурга пользуются привилегией непрохождения через отдел, что касается обозрений, то раз надо давать подбор из многих статей, другой раз – целую показательную статью ‹…› Вместо разговора, который устраняет разногласия, получается смешное положение, когда главный редактор жалуется на отдел, что отдел его не слушает. Если ты считаешь, что ты прав, то ты ведь можешь дать приказ – потому [что] ты главный редактор. Замен этого не делать и брать реванш над отделом, который обязан слушать моих указаний, т. к. я обязан принимать к исполнению твои указания.

Привет. Не злись, а лучше думай.

Твой К[арл] Р[адек]”95а.

Последние сохранившиеся послания Эренбурга Бухарину датированы июнем 1936 года. “9 июня [1936 года] Дорогой Николай Иванович, только что вернулся из Чехо-Словакии и Вены. Напишу для газеты три очерка: Вена96, словацкий съезд писателей97, Мукачево98. 20[-го], вероятно, поеду в Лондон99 и оттуда снова напишу, так что двухмесячный “отпуск”, видимо, начну позднее.

Посылаю Вам по совету т.т. из полпредства письмо с описанием положения в Испании100 и др. местах. Может быть, Вы найдете нужным показать его кому-либо авторитетному.

Я весьма огорчен нашей лит-политикой, в частности с тревогой размышляю о судьбе моей “Книги для взрослых”, да и о судьбе моей101.

На Вас я в обиде: считаю, что плохо выкроили отрывок102, да и постскриптум к испанской статье103 составлен чрезвычайно своеобразно.

В Париже теперь настоящая Испания104. Видимо, писать о забастовках в наших газетах нельзя, т. к. не получил от Вас телеграммы105.

Сердечно Ваш И. Эренбург”.

Последнее послание – телеграмма или телефонограмма: “Тов. Бухарину.

Париж, 14 июня [1936 года] (от собственного корреспондента “Известий”).

Посылаю восемь телеграмм о забастовке – около 150 строк. Семнадцатого поеду в Лондон на писательский пленум. Сообщите, что нужно. Очерк о Вене послан. Очень прошу откликнуться в газете на “Книгу для взрослых”106. Привет. Эренбург”. 18 июня, видимо по просьбе Бухарина, Эренбург пишет для “Известий” статью памяти Горького (опубликована 21 июня); сам Бухарин напечатал две статьи памяти любимого им писателя (“Известия”, 20 и 23 июня).

В письмах Эренбурга Мильман имя Бухарина упоминается вплоть до июля 1936 года. 27 июня: “Вчера послал с оказией письма Н. И. и М. Е. [Кольцову]… Посмотрите, чтобы Н. И. не подвел с “Книгой для взрослых” (то есть напечатал рецензию. – Б.

Ф.)”. Прочитав в “Правде” за 1 июля 1936 года статью обласканного Сталиным И.

Лежнева “О народности критики”, в которой Эренбург обвинялся в “беспардонной развязности по адресу читателя”, Эренбург пишет Мильман 3 июля: “Прочитал строки Ис. Л[ежнева], немедленно перепечатанные в здешней газете. Умилен и растроган столь “товарищескими чувствами”. 4 июля: “Я написал о статье Л[ежнева] письмо в редакцию “Правды”, послал его М. Е., а копию Н. И.”. 8 июля: “Получил ли копию письма (в “Правду”. – Б. Ф.) Н. И.? Что он с ним сделал, то есть переслал ли куда-нибудь?” 9 июля: “Получил ли в свое время Н. И. письмо с оказией?” В августе 1936 года Бухарин уехал отдохнуть на Памир, после чего к работе он уже не приступал…

Эренбургу предстояло еще увидеть Бухарина – в 1938 году, на процессе (Эренбург приехал в Москву в конце 1937 года и вскоре был лишен зарубежного паспорта; его собственная судьба висела на волоске…). Вот несколько свидетельств.

Илья Эренбург: “В начале марта 1938 года один крупный журналист (М. Кольцов. – Б. Ф.), вскоре погибший по приказу Сталина, в присутствии десятка коллег сказал редактору “Известий” Я. Г. Селиху: “Устройте Эренбургу пропуск на процесс – пусть он посмотрит на своего дружка”107.

Брат М. Кольцова карикатурист Б. Ефимов: “Я сидел в Октябрьском зале Дома союзов рядом с Ильей Эренбургом. Он учился с Бухариным в одной гимназии, много лет был с ним в дружеских отношениях. Теперь, растерянный, он слушал показания своего бывшего одноклассника и, поминутно хватая меня за руку, бормотал: “Что он говорит?! Что это значит?!” Я отвечал ему таким же растерянным взглядом”108.

А. М. Ларина: “…И. Г. Эренбург, присутствовавший на одном из заседаний процесса и сидевший близко к обвиняемым, подтвердил, что на процессе наверняка был Николай Иванович.

Он же рассказал мне, что во время судебного заседания через определенные промежутки времени к Бухарину подходил охранник, уводил его, а через несколько минут снова приводил. Эренбург заподозрил, что на Николая Ивановича действовали какими-нибудь ослабляющими волю уколами, кроме Бухарина, больше никого не уводили.

– Может, потому, что больше остальных его-то и боялись, – заметил Илья Григорьевич”109.

Илья Эренбург: “Я. Г. Селих (после посещения Эренбургом заседания процесса. – Б. Ф.) спросил меня: “Напишете о процессе?” Я вскрикнул: “Нет!” – и, видно, голос у меня был такой, что после этого никто мне не предлагал написать о процессе”110.

4. Бухарин в мемуарах Эренбурга

“Люди, годы, жизнь” (Сопротивление цензуре) Рабочий замысел мемуаров возник в 1959 году, когда политический маятник, казалось, устойчиво пошел в антисталинскую сторону и Эренбург, никогда не работавший “в стол”, почувствовал, что публикация воспоминаний возможна без значительных купюр, – его политическая интуиция работала точно. Первые наброски плана: портреты, список событий, список тем – появились, видимо, летом или к осени 1959 года, сначала – без разбивки всего свода на хронологические части. В личном архиве Эренбурга сохранились два листка с первоначальными планами; в них нет абсолютно запретных для того времени имен и тем; в частности, нет имени Бухарина, нет Вены, где в 1909 году Эренбург жил у Троцкого, но, разумеется, есть Париж и Ленин и есть полузапрещенные имена – Савинков, Блюмкин, А. Жид, Ремизов. На обоих листках в перечне первых глав без комментариев значатся:

Гимназия; Гимназическая организация; Подполье.

Первая книга мемуаров была завершена в апреле 1960 года, публиковать ее Эренбург решил в “Новом мире”. Вот свидетельство А. И. Кондратовича, заместителя главного редактора журнала А. Т. Твардовского: “Отношения у А. Т. с Эренбургом были всегда прохладными. Взаимно прохладными… И, однако, когда обстоятельства прижали И. Г., он обратился с письмом к А. Т.: что за журнал “Новый мир” и что за человек Твардовский, он все-таки понимал. Эренбург писал, что он начал большую работу над воспоминаниями, закончил уже первую книгу и видит, что нигде ее, кроме “Нового мира”, он не сможет напечатать. Он просит А. Т. прочитать книгу, и если А. Т. что-то в ней не понравится, он не будет в обиде, если тот ее не примет к печати. А. Т. тотчас же позвонил И. Г. и сказал, что немедленно пришлет курьера, а так как Эренбург жил недалеко от редакции, рукопись через 15 минут лежала у А. Т. на столе”110а. Письмо Эренбурга Твардовскому сохранилось, и свидетельство мемуариста можно проверить и уточнить: “Москва, 25 апреля 1960 [года] Дорогой Александр Трифонович!

Наверное, Ваши сотрудники Вам уже сказали, что я хочу предложить Вам для “Нового мира” мою рукопись – “Годы, люди, жизнь”111, книгу первую. Меня обнадеживает наше сотрудничество – очерк о Чехове112. Посылаю Вам половину рукописи, находящейся в перепечатке. Вторая половина (главы 20-30) будут переданы Вам через несколько дней.

С сердечным приветом. Ваш И. Эренбург”113.

С кем именно из сотрудников редакции “Нового мира” обсуждал Эренбург вопрос о публикации в журнале своих мемуаров до того, как обратиться с письмом к главному редактору, остается неизвестным. Твардовский, ознакомившись с рукописью, согласился печатать мемуары Эренбурга, за исключением шестой главы, где речь шла о гимназической большевистской организации и ее лидерах Бухарине, Сокольникове, Членове, Неймарке, Львовой. “Пробивать” эту главу в печать Твардовский предоставил самому автору. В тех условиях дать такое разрешение не осмелился бы ни один чиновник; взять на себя эту ответственность мог только Хрущев, и Эренбургу приходилось надеяться лишь на него.

Тут к месту будет привести свидетельство Б. М. Сарнова о том, как осенью 1959 – зимой 1960 годов вместе с Л. И. Лазаревым они, тогдашние сотрудники “Литературной газеты”, посещали Эренбурга и беседовали с ним о его работе над мемуарами и как поразил их Эренбург своими вопросами: “Помню, особенно поразило нас, когда он однажды спросил:

– А как, по-вашему, главу о Бухарине напечатают?

Л. И. Лазарев ответил в том смысле, что решить этот вопрос может только Хрущев.

– А что? Хрущев, по-моему, должен неплохо относиться к Бухарину, – предположил я.

– Вы думаете? – быстро повернулся ко мне Эренбург.

Я промямлил что-то в положительном смысле, хотя уже не так уверенно.

– Ну, мне он это просто говорил, – сказал Илья Григорьевич… (Видимо, во время их двухчасового разговора в мае 1956 года. – Б. Ф.) Кто-то из нас спросил:

– Илья Григорьевич! А вы, когда писали главу о Бухарине, рассчитывали ее напечатать?

– Во всяком случае, я писал ее для печати, – ответил он”114.

Поскольку первая волна политических реабилитаций жертв сталинских репрессий уже завершилась и тогда, в 1956 году, реабилитировать Бухарина Хрущеву помешали, а вторая волна явно не предвиделась, Эренбург обратился к Хрущеву с очень осторожным письмом; вопроса о реабилитации Бухарина в нем не ставилось.

Эренбургу важно было не спугнуть Хрущева, и он написал лишь о возможности упомянуть имя Бухарина и рассказать о его юности. При этом Эренбург надеялся на внутреннее доброжелательное отношение Хрущева к Бухарину, как ни к кому из знаменитых “оппозиционеров”; он понимал, что, скажем, к Сокольникову Хрущев скорее всего относится с меньшей симпатией, и потому в письме подчеркнул, что для него особенно важно рассказать именно о Бухарине. Наконец, письмо Хрущеву было составлено так, чтобы в случае отрицательного ответа запрет не распространился на весь текст мемуаров: “Москва, 8 мая 1960 [года] Дорогой Никита Сергеевич!

Мне совестно отнимать у Вас несколько минут, да еще в такое напряженное время115, но я не вижу другой возможности.

В журнале “Новый мир” начинают печатать мои воспоминания. В начале я рассказываю о моем скромном участии в революционном движении в 1905-1908 годах. Там я говорю о Бухарине и Сокольникове того времени – о гимназистах и зеленых юношах. Я решаюсь послать Вам эту главу и отчеркнуть те две страницы, которые без Вашего слова не могут быть напечатанными. Особенно мне хотелось бы упомянуть о Бухарине, который был моим школьным товарищем. Но, конечно, если это сейчас политически неудобно, я опущу эти две страницы.

Простите за покушение на Ваше время

С глубоким уважением И. Эренбург”116.

Передать письмо Эренбург решил через помощника Хрущева В. С. Лебедева, наиболее либерального и интеллигентного из всего хрущевского окружения. С этой целью он обратился к Лебедеву с запиской: “Москва, 8 мая 1960 [года] Дорогой Владимир Семенович!

Из моего письма Никите Сергеевичу Вы увидите, в чем моя просьба. Может быть, даже ни к чему показывать ему две страницы – я думаю сейчас о его времени. Может быть, Вам удастся просто спросить его в свободную минуту, могу ли я упомянуть в моих воспоминаниях восемнадцатилетнего Бухарина (это для меня наиболее существенно).

Буду Вам бесконечно благодарен за помощь в той работе, которую считаю очень важной, а для читателей, может быть, полезной.

С искренним уважением И. Эренбург”117.

Вот рассказ о дальнейших событиях тогдашнего секретаря Эренбурга Наталии Ивановны Столяровой, записанный мной 28 февраля 1975 года: “Твардовский подсказал И. Г. получить у Хрущева разрешение на печатание кусков о Бухарине в “Люди, годы, жизнь”. Мол, разрешит, так с радостью напечатаю. И. Г. написал письмо Хрущеву и попросил меня отнести его референту Хрущева Владимиру Семеновичу Лебедеву – он теперь умер, хотя и был молод118. Не знаю, почему И. Г. сам не хотел идти119. Он попросил дать письмо прочесть Лебедеву – что он скажет.

Лебедев встал, когда я зашла в кабинет, надел пиджак – что в этих кругах не слишком-то заведено. Прочел письмо и сказал, что у Никиты Сергеевича может быть свое мнение и он его не знает, но ему кажется, что не следует этого печатать – т. к. Бухарин не реабилитирован, народ знает его как врага и вдруг прочтет, как тепло и душевно И. Г. о нем пишет, все шишки повалятся на него. В интересах душевного спокойствия И. Г. не печатать сейчас этого. Конечно, если И. Г. будет настаивать, это напечатают – ведь цензуры у нас нет, – но это не в интересах И.

Г. Лебедев встал и вдруг спросил меня: “А что вы, Наталия Ивановна, думаете об этом?” Я ответила, что вряд ли для него интересно мое мнение, но мне кажется, что надо напечатать – так было, да и события дальние – 1905 год… Прощаясь, Лебедев сказал, что письмо И. Г., разумеется, передаст Никите Сергеевичу”.

Узнав от Н. И. Столяровой об ответе весьма осведомленного в делах такого рода Лебедева, Эренбург понял бессмысленность ожидания ответа Хрущева и счел целесообразным не сообщать о предпринятой попытке Твардовскому, да ему и чисто психологически было бы трудно признаться в получении отказа, поэтому он отправил главному редактору “Нового мира” такое письмо: “17 мая 1960 [года] Дорогой Александр Трифонович.

После нашей беседы произошло в мире многое120. Я не хочу обращаться к Никите Сергеевичу теперь с частной просьбой и не хочу откладывать опубликование книги даже на месяц. Поэтому посылаю Вам начало шестой главы в новой редакции121 – этот текст бесспорно приемлем для Вас и в таком виде, как я его даю, приемлем и для меня. Этим устраняется единственное политическое препятствие.

Первую часть (август122), по-моему, нужно кончить не на восьмой главе, а на десятой – встречей с Лениным – это ровно треть всей книги, а по содержанию рубеж – вслед за ним начинается новая глава жизни123. Я буду до начала июня дома. Жду от Вас тех замечаний, о которых Вы говорили124.

Душевно Ваш И. Эренбург”125.

Поняв, что впрямую говорить о Бухарине ему не позволят, Эренбург, работая над мемуарами, тем не менее не упускал случая упомянуть Бухарина там, где он считал это важным и когда была надежда провести это через цензуру. Часто он вынужден был, не называя фамилии своего друга, ограничиться лишь его именем-отчеством, надеясь, что памятливые читатели поймут, какого именно Николая Ивановича автор имеет в виду126. Читательская почта Эренбурга подтверждает, что, в общем-то, он оказался прав, хотя, конечно, бывали и курьезы: в одном случае его поблагодарили за то, что он добрым словом помянул Н. И. Вавилова, в другом – просили подробнее рассказать о встречах с Н. И… Ежовым (письмо его несчастной дочери ошарашило Эренбурга). В читательской почте, вызванной публикацией первой книги мемуаров, Эренбург нашел и письмо, которое его растрогало: “Дорогой Илья Григорьевич!

Я хорошо представляю себе, что в связи с Вашим семидесятилетием Вы услышите много теплых слов и хороших пожеланий от Ваших друзей и благодарных читателей.

Мое давнишнее желание написать Вам, быть может, даже встретиться (о многом хотелось бы посоветоваться), сегодня особенно обострилось.

Хочется присоединить свой голос ко всем тем, кто Вас по-настоящему понимает, любит и ценит. Когда я прочла опубликованную часть “Люди, годы, жизнь” и нашла там, хотя и мимолетное, но теплое воспоминение о человеке, написавшем предисловие к Вашему первому роману, о человеке, память о котором для меня свята, мне захотелось крепко пожать Вашу руку и расцеловать.

Сегодня в Вашей замечательной речи, переданной по радио127, я услышала слова: “Воз истории сдвинулся с места, и ближе стали края справедливости!” Хочется верить, Илья Григорьевич, что Вы доживете до тех времен, когда справедливость восторжествует и можно будет написать о Н. И., не завинчивая “душевных гаек”, не меньше и не с меньшей любовью, чем Вы написали о Пикассо, Хемингуэе или о вдохновенных людях Вашей любимой Италии. И, конечно, “дело не в датах, круглых или не круглых”128, но я и мой сын, Юрий Николаевич129, желаем Вам отметить еще не одну круглую дату, не одну творческую победу.

А. Ларина.

27.1.1961”130.

Так Эренбург узнал, что вдова и сын Бухарина живы. Его юбилейная почта была огромной, он читал ее постепенно и ответил на письмо с вынужденной задержкой: “Москва, 16 февраля 1961 [года] Дорогая Анна Михайловна!