– Встань, – устало произнесла Наталья. Хотела еще что-то добавить, но смолчала, лишь глаза свои ясные закрыла – нет больше для нее Телегина.
Заскрипели ветки, зашуршали кусты – ушел Телегин.
Как все по-дурацки… Не дай бог видел кто со стороны Телегина на коленях перед лейтенантом Шугалий… Не надо было так с ним, не надо. Но не извиняться же теперь.
Телегин лежал на кровати и делал вид, что читает журнал «Сельская молодежь». С разговорами никто не лез – народ здесь с понятием. И дурацкая, неотвязная при всем своем идиотизме мысль – «сиськи обалденные, просто чудо природы, даром что офицер спецразведки»… Конечно, он и вел себя как идиот – сидел и пялился. Но почему так зло она его отшила? Извинился ведь. Видно, он просто ей неприятен. Да и кто он, собственно говоря, – Славка Телегин? Ну, боевые заслуги опускаем – здесь все мужики не раз и не два со смертью в чет-нечет играли. А так, по жизни – боксер-неудачник с перебитой рожей. И все. На гражданке был бы тренером при клубе.
Слава зло сплюнул – опять идиотские рассуждения! Какой тренер? Какая, к чертям, гражданка? Он в училище не за полковничьей пенсией шел. Да и в семье военных не было. Батя срочную на аэродроме служил. Когда Славку не взяли в Рязанское десантное, он чуть не разревелся перед комиссией. Хорошо хоть майор порекомендовал Тюменское училище инженерных войск, там тоже рота ВДВ имелась. И в Тюмень он как на крыльях летел. В КГБ его пригласили после первого же года службы в качестве командира взвода инженерной разведки ВДВ. Приглянулся чем-то «сватам» из лубянского ведомства. А чем – Слава до сих пор не мог понять.
– Телегин, – вывел его из дурацких размышлений голос Никитина. – Пойдем, покажу кое-что.
Николай привел Телегина на стрельбище. Две мишени в человеческий рост были произвольно поставлены так, словно между двумя приятелями велась беседа. Невдалеке были разбросаны разные предметы – консервная банка, бутылка из-под жигулевского пива и пустая пачка сигарет.
– Стоп! – остановил Телегина Коля метрах в семи от своей «экспозиции».
– Смотри и аплодируй! – Никитин, как фокусник в цирке, вытянул обе руки вперед, произнес какую-то абракадабру в качестве магического заклинания и гротескно-высоко опустил их на валявшуюся в траве мятую пачку из-под сигарет.
И в то же мгновение обе мишени рухнули, подкошенные автоматной очередью, раздавшейся откуда-то сбоку. Расстреляв обе мишени, невидимый автоматчик умолк.
– «Принцип домино», – пояснил Никитин. – Помнишь фашистскую ловушку на Острове?
Телегин помнил.
– Видишь, теперь и мы можем то же самое – в модернизированном варианте, – продолжил скромняга Никитин. – Думаешь, это маразм, заложил примитивную мину, протянул веревочку – и дело с концом? Что ж, на дурака и такой капкан в девяноста случаях из ста сработает. А если, допустим, здесь важное рандеву? И все тут обыщут, и с собаками пройдут, и под каждую травку глянут? Или, скажем, так: мне надо устранить кое-кого во время многолюдного сборища, но так, чтобы меня никоим образом заподозрить было нельзя. Я хожу себе в стороне от объекта, болтаю со случайными людьми, меня обыскали до и обыщут после – кроме презерватива и сигарет, у меня ничего не найдут, а как только объект приблизится к нужному месту – маленький музыкальный момент, и дело сделано. Да мало ли где…
Аккуратно миновав «капкан», Никитин поднял обе мишени и вновь установил их.
– Поймать бы сюда того Эсэсовца… Давай, овладевай, Телегин. Приказ Дремова. У тебя не одна неделя уйдет, ты не думай! Для вдохновения повесь чей-нибудь портрет на мишень. Можешь зампреда Ильина, а можешь… – Никитин как-то странно посмотрел на него – насмешливо и грустно.
– Она хорошая баба, Слава, – опустив глаза, сказал Никитин. – Я имею в виду Натаху, конечно. Так что… Валяй, можешь и мой портрет повесить.
Ничьих портретов Телегин, разумеется, вешать не стал. А «принципом домино» овладел за неделю. Как говорил все тот же Никитин, Исаак Ньютон потому и велик, что, когда ему на голову свалилось яблоко, он крепко задумался и сочинил всемирный закон тяготения, тогда как все остальные в этом случае произносили «едрена мать» и обо всем забывали, не успев доесть яблока.
А еще через пару дней Слава отбыл в положенный отпуск, который провел в деревне у сестры Варвары. Она работала сельским фельдшером. Телегин что-то копал, строгал, приколачивал, но все это – как в полусне, забывая через полчаса, чем только что занимался.
– Чего такой задумчивый? – не выдержала на третий день Варвара.
Телегин сам не заметил, как перестал охаживать рубанком деталь будущей рамы для парника и минут пять уже стоял неподвижно, облокотившись на верстак.
– Так… Об одном человеке думаю, – ответил Телегин.
Ему не хотелось иметь секретов от Варьки, но обсуждать с ней то, в чем сам еще не разобрался, считал преждевременным.
– Она что, замужем? – вскинула брови Варвара.
– Да нет… А откуда? Ну ты у нас экстрасенс, – рассмеялся Телегин, отставил в сторону рубанок и выложил всю историю.
– Вот такая, понимаешь, мерзкая баба эта Шугалий, – закончил Вячеслав, массируя подбородок и глядя в темнеющее небо.
– Красивая? – ничуть не удивившись неожиданному эпитету, продолжила допрос Варвара.
– Да ничего, – дернул плечами Телегин.
– Особенно фигура? – вытягивала чистосердечное признание сестра.
– Тебе, Варька, не в больнице надо работать, а у нас, – Слава повернулся к Варе и обнял ее за плечи. – Давай оставим это, а?
Однако Варвара была не так проста, и брату сложно было хоть что-то от нее утаить.
– Давай, коли тебе это не по шерсти. Только учти, в следующий раз, когда девка перед тобой в интимном виде окажется – по твоей инициативе или случайно, никогда не извиняйся, понял? История знает единственное исключение из этого правила, и то это не история, а анекдот: заходит придворный в ванную комнату, а там – английская королева в натуральном виде омовение совершает. – Извините, сэр! – сказал придворный и вышел вон. И сохранил голову на плечах, хотя королева прекрасно знала, что зрение у него отменное, и он знал, что королева знала. Так что в следующий раз не извиняйся, а вырази безмерное восхищение и надежду на повтор. Получишь по физиономии и будешь полностью оправдан и прощен, без всяких извинений!
– Следующего раза не будет, не тот случай… А ты, Варвара, оказывается, еще и душевед. И где только набралась, а?
«…И все же Натаха мерзкая, вздорная баба. Некрасивая, упрямая и…» Что «и»? Телегин перевел дух, в последний раз перекрестился двухпудовой гирей и ополоснул из кадушки вспотевшее лицо. Почему он думает об этой «некрасавице», придумывая всевозможные «и»… Слава присел на траву. Вон та же Оксанка, медсестричка, Варькина подруга. Глаза голубые, реснички пушистые, ножки длинные, попка круглая… И можно быть уверенным, что с готовностью откроет ему все свои девичьи тайны. И челюсть после общения болеть не будет. А только вспоминается почему-то не красавица Оксанка, а некрасавица Натаха, мерзкая и вздорная баба.
Генерал был в полной форме, с длинным рядом колодок. Видимо, из управления кадров. Рядом мужчина в штатском, помоложе.
Она сидела перед ними – статная, ладная выпускница военного института иностранных языков. Наташа пожалела, что не надела сегодня новенькой лейтенантской формы.
– У нас, конечно же, работают женщины… И данные у вас, Наталья Олеговна, хорошие. Языки, само собой. Опять же, второе место на союзном чемпионате по плаванию… Но готовы ли вы будете ради выполнения государственных заданий пожертвовать… ну, скажем так, личной жизнью? – проговорил, делая частые паузы, генерал.
Наташа на мгновение опустила глаза, но тут же быстро произнесла:
– Я офицер. Звание – лейтенант, специальность – переводчик. Ваш вопрос мне непонятен.
– Я имею в виду личную жизнь. Мужа, детей, – уточнил кадровик.
– Я не люблю детей.
Генерал осекся. Промолчал и штатский. М-да, жестко режет барышня. И смотрит прямо. Хотя взгляд совсем не тяжелый, даже скорее мягкий, серые глаза спокойны и внимательны, видно, что вопрос этот она решила для себя давно и однозначно. А раз так, о чем еще говорить? Генерал не стал тянуть.
– Что ж… С двадцать четвертого июля, то есть с завтрашнего дня, вы зачисляетесь слушателем в Отдельный учебный центр КГБ СССР. Это под Балашихой, через полчаса туда отправляется автобус. Вопросов нет? Желаю успехов.
Прошло без малого два года. Наташа прошла полный курс обучения по профилю «разведчик специального назначения» и даже заняла второе место на соревнованиях по стрельбе и четвертое по служебному троеборью. Получила третью звездочку на погоны. Но ей еще предстоял главный экзамен, в просторечье – «боевое крещение». То, которое приняли Никитин и Телегин на Ближнем Востоке. Другие офицеры проходили его в Афганистане, странах Африки. Некоторым устраивали экзамен на выживание – выбрасывали в пустыню с минимальным запасом воды либо в период полярной ночи в тундру…
Какой «искус» выбрать для Натальи, Дремов обдумывал целую неделю.
– Ну что, с Шугалий тянуть больше нельзя, давай выкладывай свой вариант, а если затрудняешься, что-нибудь выберем сообща, идет?
– Вариант у меня есть, но, скажу честно, крутоват. Даже и мужику не всякому понравится.
– Ну, я тебя, инквизитора, давно знаю. Давай, излагай. В случае чего она ведь имеет право и отказаться. Что там у тебя? Пустыня, пауки, кобры?
– Этим ее не смутишь, она сама кобра, – проговорил без усмешки Егерь. – Экзамен на выживание предлагаю провести в пределах Москвы.
– Не понял, – тон Навигатора стал суше.
– В Москве тоже есть места, где условия выживания, скажем так, некомфортные, – качнул седой головой Егерь. – Объект ты знаешь, это улица Новослободская, дом 45. Следственный изолятор номер 2, в просторечье Бутырка. Если ты согласен, даем на утверждение начальнику внешней разведки. Как?
Навигатор на несколько минут задумался, потом кивнул:
– Лады. Давай детали.
– Ваша статья – 88, незаконные валютные операции.
– От пяти до пятнадцати лет с конфискацией имущества, – закончила за Навигатора Наталья. – В особо тяжких случаях – смертная казнь.
Навигатор молчал, готовый увидеть, как округляются глаза, начинают дрожать губы и срываться голос. Девушка, сидевшая напротив него, была такая молоденькая, сероглазая, фигура – вполне женственная, совсем не такая, как у переразвитых культуристок, или сутулая, с втянутой в плечи головой, как у бывалых зэчек, лицо не сказать красивое, но приятное, умное, на блатную ну никак не тянет. Какие к чертям валютные операции?! Ох, зарвались они с Егерем… Однако назад отрабатывать поздно, раз сама не взяла отвод.
– Ты можешь отказаться, Наташа, – попытался снять груз с души Навигатор.
– Я вас не понимаю, товарищ полковник, – Наташа вскинула тонкие дуги бровей.
– Тогда еще раз повтори легенду.
Дежурный капитан тюремного ведомства внимательно изучал сопроводительный документ. Ему было около сорока, довольно плотная фигура и усатая физиономия с неприятным взглядом выпученных рачьих глаз вполне соответствовали образу, подходящему для его должности.
– Впервые к нам? – спросил он, оторвав наконец взгляд от бумаг.
– Там же написано, – отозвалась Наташа. Только что она прошла унизительную процедуру личного досмотра, когда две немолодые угрюмые прапорщицы заглядывали к Наташе в рот, шарили узловатыми пальцами в волосах и заставляли раздвинуть ягодицы и присесть.
– Отвечать на вопрос! – повысил голос капитан. – Сразу видно, что впервые, – несколько смягчился он и тут же перешел на «ты». – Правил не знаешь, характер свой мне демонcтрируешь…
На сей раз Наташа смолчала.
– По «гнилой» статье идете, мадам… – капитан, сложив губы в куриную гузку, обшаривал взглядом Натальину фигуру. – В камере могут возникнуть проблемы… – Он немного помолчал, затем добавил: – Если будет уж совсем… Ну, в общем, не стесняйся, обращайся лично ко мне. Если… Гм, сможешь меня убедить, то как дежурный помощник начальника СИЗО я приму все необходимые меры, – при последних словах черные рачьи глаза тюремщика остановились на Натальиных бедрах.
«Что же вы все пялитесь?! – мысленно дернулась Наташа, но опять промолчала. – Что один, что другой, что пятый, что десятый…»
– Ладно, не будем забегать вперед, – дежурный помощник махнул рукой. – По первому разу все вы храбрые. Иди, знакомься. И помни, что я сказал насчет решения проблем.
Капитан еще раз оглядел ее с ног до головы и нажал на кнопку звонка. За Натальиной спиной возникла рослая девица с сержантскими лычками.
– Сержант Ляжкина! – начальственно рявкнул капитан, – сопроводите арестованную в сорок вторую камеру.
Конвоир Ляжкина была мордаста и крупна телом – куда до нее Наталье. Светлые волосы явно были крашеными. Вопреки инструкции, сержант сама завела разговор с Наташей.
– Ты, я смотрю, из деловых.
Наташа молчала. Откровенничать с этой девицей, чьи маленькие поросячьи глазки так хитро блестели, не было ни малейшего желания.
– Напрасно молчишь, – продолжила Ляжкина. – Ты не стесняйся, если нужен «грев», скажи мне. Забашляешь – будет и чай, и шмаль, и покрепче чего!
«Грев» – это незаконные передачки для заключенных, «башлять» – платить деньги, Наталья упражнялась в фене с усердием. Надо же – девушка делает собственный малый бизнес. Да и капитан скорее всего в доле. Эх, явиться бы в это СИЗО спецкомандой под руководством Егеря. Наташа вновь промолчала.
– Эй, слышь, – Ляжкина слегка толкнула Наталью в плечо. – Ты че как немая?
– Ниче, – не оборачиваясь, ответила зэчка Наталья.
– Ну тогда шагай шустрей, – голос Ляжкиной огрубел, и она увесисто ткнула арестантку кулаком в затылок, выставив уголком костяшку среднего пальца.
Наталья с трудом сохранила равновесие, и тут же, по-прежнему не оборачиваясь, замерла как вкопанная. Далее она действовала автоматически. Ляжкина, неловко налетев на подконвойную, озлилась не на шутку и двинула строптивую арестантку уже всерьез, так, что другая слетела бы с катушек. Наталья удара ждала, уклонилась вправо, одним движением захватила мощную руку сержанта, резко ткнула локтем в мягкий живот, заставив согнуться, взяла толстую шею Ляжкиной в захват левой и с силой сдавила, одновременно с этим пребольно крутанув правое ухо от себя, чтобы повернуть голову конвоирши лицом вверх и устрашить взглядом. Сержант оказалась в стальном зажиме, глаза вылезли от боли и испуга, она хотела заорать, но получился только приглушенный хрип. Наталья продержала ее в таком положении секунд десять, увидела, что лицо стало синеть, и резко ослабила зажим. Ляжкина не удержалась на ватных ногах и тяжело рухнула на жесткий тюремный пол.
– Еще раз грабки протянешь – сделаю больно, – негромко произнесла Наталья.
Сержант Ляжкина молча поднялась и, пряча поросячьи глазки, препроводила подконвойную в камеру под номером сорок два в строгом соответствии с караульным уставом и распоряжением непосредственного начальника: долгие годы службы приучили ее проявлять гибкость и уважать силу – пока не подвернется случай расплатиться. А что случай подвернется, она не сомневалась.
Камера сорок два оказалось тесной, душной, пропахшей человеческим потом. В ней обитали всего две женщины. Среднего роста, довольно крепкая брюнетка цыганистой наружности и маленькая тощенькая бабенка неопределенного возраста. Глаза у обеих мерцали дерзким недружелюбным огнем. Как и полагалось неписаными правилами, Наталья представилась первой, не забыв назвать номер статьи. Цыганистая брюнетка, видимо старшая, усмехнулась:
– Сойдет… Первая ходка?
– Считайте – первая, – ответила Наталья.
– Анжела, – отрекомендовалась цыганистая. – А это соображаешь что? – она повернула к Наташе свое предплечье, на котором рядом с синей розой и пронзенным стрелой сердцем четко было выведено узорными буквами «ГИТЛЕР».
– Где Искать Тебя, Любимый, Единственный, Родной, – вслух расшифровала Наталья.
– С понятием, – от природы яркие, ненапомаженные губы тронула слабая улыбка. – Все же по первой, говоришь?
– По первой, – кивнула Наташа.
– Значит, надо «прописать»! – подала голос дистрофичная «помогальница».
Наталья не сразу ответила. Что собой представляет «прописка», она хорошо представляла – ударов двадцать сухим полотенцем по голой заднице и столько же мокрым.
– Прописывать ты будешь? – Натаха бросила на «помогальницу» жесткий взгляд.
– А че? Раз с понятием – не должна стым на шох гнать!
– Вот ты и не гони, – не повышая голоса и не меняя позы, ответила Наталья. Честно говоря, ей был не очень понятен смысл фразы, сказанной уголовницей, – видно, «феня» росла и развивалась быстрее, чем соответствующие словари. Но, видимо, ответила правильно, так как цыганистая неожиданно расхохоталась.
– Прописка стымом и накрылась, – изрекла Анжела. – Натаха хоть и по первой… Но уже в делах серьезных, я вижу. Да и вообще – нас тут три кентовые души, охота горло друг дружке грызть. Так что, Шурка, отдохни.
«Помогальница» Шурка задвинулась на дальний край шконки. Знакомство состоялось.
Прошло три тягомотных дня. В разговорах выяснилось, что Шурка сидит за кражи и бродяжничество (была тогда и такая статья), а Анжела по 145-й – за грабеж. Дни текли обыденно и тускло. Периодически Анжела рассказывала всякие байки из тюремно-воровской жизни, Шурка – дурацкие похабные анекдоты. Оказывается, Бутырка очень расширяет кругозор, хотя и несколько односторонне. Постепенно из нескончаемого трепа Наталья составила довольно четкое представление о здешних обычаях и традициях. Оказалось, что в легенде многие моменты были упущены – и важные, и не очень, но стало ясно, что засыпаться она со своей легендой могла многократно, просто сокамерницы были невнимательны и довольно дружелюбны, по мелочам не цеплялись.
– Вертухаи – они на обе стороны работают, и туда, и сюда! Могут и водки принести, и чая… Могут на тебя такую маляву в оперчасть тиснуть, что в «штрафе» сгноят. Эта свинорожая, ну, что тебя конвоировала… Сама провоцирует, сука! Со мной тоже вот так же попробовала. И получила – рожу я ей раскровянила, так что визг стоял на два этажа. Ее в санчасть, меня – в «штраф»… Двое суток на дубовом лежаке. Без отопления. Потом является – живая и невредимая, с «коцалами», ну, с наручниками. Пристегнула к лежаку и отходила дубьем. А потом сочувственно так: «Если чего нужно – проси, не стесняйся!» Я потом кровью мочилась… Ну что за вшивость?!
– Вшивость по самое во! – Шура ткнула себя ниже поясницы.
Поделиться книгой: