— Чем дальше, тем больше я жду, когда наконец сдохну, — вдруг сказала она.
Вот мы снова дошли до этой темы. С Глорией можно было разговаривать о чем угодно, но все наши разговоры она всегда сводила к одному и тому же.
— С тобой можно вообще говорить хоть о чем-нибудь, чтобы ты не вспоминала о своем желании умереть?
— Нельзя, — отрезала она.
— Тогда я сдаюсь.
Кто-то сделал радио потише. Музыка наконец-то стала похожа на музыку. (Радио звучало непрерывно весь день. Оркестр появлялся только вечером.)
— Дамы и господа, — сказал Рокки в микрофон, — имею честь сообщить вам, что к нам обратились две фирмы, желающие стать спонсорами двух пар. Косметический салон «Помпадур» с Авеню Б, четыреста пятнадцать, берет под свою опеку пару номер тринадцать — Джеймса и Руби Бэйтс. Прошу выразить нашу благодарность косметическому салону «Помпадур», Авеню Б, четыреста пятнадцать, аплодисментами, дамы и господа! И вы тоже, ребята.
Все захлопали.
— Вторая пара, получающая спонсора, — продолжал Рокки, — это пара номер двадцать четыре, Педро Ортега и Лилиан Бэкон. Их будет опекать фирма «Пасификгараж» из Санта-Моники, Океан-Уоквей, одиннадцать триста сорок один.
Снова все зааплодировали.
— Дамы и господа, — не унимался Рокки, — наши замечательные ребята заслуживают гораздо большего числа спонсоров. Поговорите со своими друзьями, дамы и господа, отыщите покровителей для всех участников марафона. Взгляните на них, после двухсот сорока двух часов непрерывного движения они свежи как огурчики… Попрошу аплодисментов для наших замечательных ребят, дамы и господа.
Послышались редкие хлопки.
— И прошу вас не забывать, дамы и господа, — заметил Рокки, — что в конце зала у нас есть бар «Пальмовая роща», где вам подадут прохладительные напитки, пиво всех марок и бутерброды. Посетите «Пальмовую рощу», дамы и господа… Попрошу музыку, — сказал он радиоприемнику, повернул ручку, и весь зал вновь начал сотрясаться от грохота.
Мы с Глорией протиснулись к Педро и Лилиан. Педро хромал, одна нога у него не сгибалась. О нем рассказывали, что во время корриды в Мехико-Сити бык поднял его на рога. Брюнетка Лилиан безуспешно пыталась попасть в кино, когда услышала о танцевальном марафоне.
— Поздравляем, — сказал я.
— Это доказывает, что в нас хоть кто-то верит, — ответил Педро.
— Если не «Метро-Голдвин-Майер», так хоть гараж, — вздохнула Лилиан. — Только никак не могу привыкнуть к мысли, что у меня появится белье благодаря каким-то гаражам.
— Кто тебе наговорил о белье? — спросила Глория. — Никакого белья тут не дают. Получишь свитер с рекламой гаражей на спине, вот и все.
— И белье тоже, — настаивала Лилиан.
— Эй, Лилиан, — закричал Ролло, — леди из «Пасификгаража» хочет поговорить с тобой.
— Кто?.. — переспросила Лилиан.
— Ваш спонсор, миссис Коэн.
— О Господи, — вздохнула Лилиан. — Похоже, Педро, нижнее белье получишь ты.
Мы с Глорией переместились к помосту распорядителя. В это время дня там было просто чудесно. Сквозь двойное окно над барной стойкой в «Пальмовой роще» в зал проникали солнечные лучи, образуя на полу большой треугольник. Это продолжалось всего минут десять, но все эти десять минут мы с Глорией кружились в солнечном треугольнике (нужно было все время двигаться, чтобы не дисквалифицировали), и лучи будто пронзали меня насквозь. Впервые в жизни я оценил солнце. «Когда этот кошмар закончится, — говорил я себе, — я определенно проведу остаток жизни на солнце. Просто дождаться не могу, когда поеду на съемки какого-нибудь фильма в Сахару».
Ясно, что ничего подобного никогда уже не будет. Я наблюдал, как солнечный треугольник на паркете становился меньше и меньше, а потом начал взбираться вверх по моим ногам. Он полз по моему телу все выше и выше, словно живой. Когда он добрался до подбородка, я привстал на цыпочки, чтобы удержать голову в лучах солнечного света как можно дольше. Глаза я не закрывал. Смотрел на солнце. Оно меня вовсе не слепило. И тут оно исчезло.
Я оглянулся — где Глория. Она стояла у помоста, вертела бедрами и разговаривала с Рокки, сидевшим перед ней на корточках. Рокки тоже покачивался под музыку. (Весь персонал — доктор, медсестры, арбитры, распорядитель и даже продавцы лимонада получили приказ — разговаривая с кем-то из участников, непрерывно двигаться. И начальство строго следило за его соблюдением.)
— Ты ужасно смешно выглядел, когда стоял там на цыпочках, — сказала Глория. — Ну прямо как в балете.
— Потренируйся, и я объявлю твой сольный номер, — хмыкнул Рокки.
— Точно, — поддакнула Глория. — Ну, как сегодня на солнышке?
— Нечего им над тобой издеваться, — буркнул Мак Астон из пары номер пять, оказавшийся в этот момент недалеко от нас.
— Рокки! — раздался чей-то голос. Это был Сокс Дональд.
Рокки слез с помоста и пошел к нему.
— Нехорошо смеяться надо мной, — сказал я Глории. — Я вот над тобой никогда не смеюсь.
— Тебе и не нужно, — отмахнулась она, — надо мной есть кому посмеяться. Надо мной издевается сам Господь Бог… Знаешь, чего хочет Сокс Дональд от Рокки?
— Нет. Что ему нужно? — спросил я.
— Знаешь пару номер шесть — Фредди и ту девицу, как ее, Мэнски? Ее мать хочет подать в суд на Фредди и на Сокса. Девица, оказывается, убежала из дому.
— Не понимаю, при чем здесь это, — заметил я.
— Она засадит его в тюрьму, — пояснила Глория. — Дочке-то только пятнадцать. Господи, да сколько их мотается тут вокруг на свободе и без надзора, казалось бы, такой парень должен соображать, что делает.
— Почему ты упрекаешь Фредди? Может, это не его вина.
— По закону — его, — возразила Глория. — И в этом всe дело. Только в этом.
Мы с Глорией отступили назад, туда, где стояли Сокс с Рокки, потому что я хотел услышать, о чем они говорят, но разговор шел слишком тихо. Говорил, собственно, только Сокс. Рокки слушал и кивал.
— И немедленно, — услышал я слова Сокса. Рокки кивнул в знак того, что понял, и вернулся на площадку. Проходя мимо нас, он заговорщицки подмигнул Глории. Подошел к Ролло Петерсу, отозвал его в сторону и несколько секунд что-то настойчиво втолковывал. Потом Ролло начал оглядываться вокруг, словно кого-то разыскивая, а Рокки вернулся на сцену.
— Нашим ребятам осталось всего несколько минут до заслуженного отдыха, — сообщил Рокки в микрофон. — А как только площадка освободится, дамы и господа, наши художники нарисуют на ней большую овальную дорожку для дерби. Сегодня вечером будет дерби, дамы и господа, не забывайте о дерби. Несомненно, это будет самое волнующее зрелище, которое вам доводилось видеть! А теперь, ребята, до отдыха нам остается еще две минуты, небольшой спринт. Покажите зрителям, какие вы свеженькие. А вы, дамы и господа, продемонстрируйте нашим отличным ребятам, что вы их любите. Давайте их поддержим.
Сделав радио погромче, Рокки начал притопывать и прихлопывать. Публика присоединилась к нему и начала нас подбадривать. Под эти хлопки мы немного оживились, но вовсе не из-за аплодисментов. Просто вот-вот должен был начаться перерыв, во время которого нас обещали накормить.
Глория подтолкнула меня, я поднял глаза и увидел, как Ролло Петерс шагает между Фредди и той девчонкой, Мэнски. Мне показалось, что Мэнски плачет, но прежде чем мы с Глорией к ним протолкались, взревела сирена и все помчались в раздевалки.
Фредди стоял у своей койки и запихивал в сумку запасную пару ботинок.
— Я уже слышал, — сказал я. — Мне очень жаль.
— Да ничего, — отмахнулся он. — Если уж разбираться, кто кого изнасиловал, так это как раз она… Мне ничего не будет, если я уберусь из города до того, как спохватятся копы. Еще повезло, что Сокса заранее предупредили.
— И куда ты? — спросил я.
— Пожалуй, куда-нибудь на юг. Мне всегда хотелось увидеть Мексику. Так что пока…
И он исчез раньше, чем об этом кто-то успел узнать. Проходя мимо служебного выхода, я мельком увидел, как над океаном заходит солнце. На миг это меня так ошеломило, что я просто окаменел. Не знаю, что удивило меня больше — что я впервые за три недели увидел солнце или что обнаружил эти двери. Я шел к ним и надеялся, что солнце не зайдет раньше, чем я окажусь у выхода. Так взволнован я был только раз в жизни, однажды под Рождество. Я был еще ребенком, но в том году уже достаточно взрослым, чтобы наконец понять, что, собственно, такое Рождество. И вот я вошел в большую комнату и увидел там сверкающую снизу доверху елку.
Я распахнул двери. На горизонте солнце погружалось в океан. Оно было таким красным, ослепительным и раскаленным, что я даже удивился, почему не видно пара. Однажды я видел, как над океаном поднимался пар. Это случилось на строительстве шоссе вдоль побережья, несколько человек что-то делали там с порохом. Вдруг раздался взрыв, и людей охватило пламя. Они мчались к морю и прыгали в него. И тогда я увидел тот пар.
Солнце освещало редкие облачка на небе, окрашивая их в багровые тона. Вдали, на горизонте, там, где солнце садилось в море, океан был совершенно спокоен, а это так непохоже на океан. Он был изумителен, изумителен, изумителен, изумителен, изумителен…
На набережной кое-где сидели люди, ловили рыбу и совсем не замечали заходящего солнца. «Странные люди! Да этот закат гораздо важнее всей вашей рыбы!» — подумал я.
Двери вырвались у меня из рук и захлопнулись с таким грохотом, словно выстрелили из пушки.
— Ты что, оглох? — заорал мне в ухо чей-то голос.
Это был один из тренеров.
— Ты чего открываешь двери? Они должны быть заперты. Хочешь, чтобы тебя дисквалифицировали?
— Я только смотрел, как заходит солнце, — сказал я.
— Ты с ума сошел?!. Тебе нужно поспать. Ты должен выспаться.
— Но я не хочу, — сказал я. — Я себя прекрасно чувствую. В жизни не чувствовал себя лучше.
— Все равно тебе необходимо отдохнуть, — настаивал он. — Осталось всего несколько минут. Ногам нужен отдых.
Он отвел меня к моей койке. Неожиданно я осознал, что в раздевалке не слишком здорово пахнет. Я вообще довольно чувствителен ко всяким там запахам и ароматам и потому очень удивился, как же я раньше не замечал этого: воздух здесь был застоявшимся, со всей очевидностью давал о себе знать тот факт, что в раздевалке одновременно находилось слишкоммного людей. Сбросив с ног туфли, я рухнул навзничь.
— Помассировать тебе ноги? — спросил тренер.
— Со мной нее в порядке, — улыбнулся я, — с ногами тоже.
Он проворчал что-то себе под нос и отошел. А я лежал и думал о заходящем солнце. Какого оно было цвета? Не красного, нет, совсем другого оттенка. Раз или два я уже почти вспомнил; так иногда вспоминаешь имя, которое когда-то знал, но забыл — в голову приходит, какой оно было длины, и какие в нем были буквы, и как оно звучало, но не само имя.
Лежа на кровати, я чувствовал, как волны вздымаются подо мной и разбиваются о сваи. Вздымаются — и обрушиваются вниз, вздымаются — и обрушиваются… Океан отступает и наступает, отступает и наступает снова…
Я был рад, когда заревела сирена, заставившая нас подняться и уйти обратно на площадку.
7
7
Все уже было готово, вокруг площадки провели жирную белую линию, образовавшую большой овал. Это была трасса для дерби.
— Фредди смотал удочки, — сообщил я Глории, когда мы шли к столу с бутербродами и кофе. (Это называлось легкой закуской. Основную еду нам подавали в десять вечера.)
— Та девица, Мэнски, тоже смылась, — кивнула Глория. — Пришли тут двое из социального обеспечения и увели ее. Ручаюсь, мамаша как следует раскрасит ей пышную задницу.
— Нехорошо так говорить, — сказал я, — но уход Фреддистал самым прекрасным моментом моей жизни.
— Что он тебе такого сделал?
— Да нет, я не в том смысле. Если бы он не ушел, я никогда не увидел бы заход солнца.
— Господи, — вздохнула Глория, с кислым видом взирая на бутерброд, — неужели на свете нет ничего, кроме ветчины?
— Тебе можем предложить бутерброд со змеиным ядом, — буркнул Мак Астон, стоявший в очереди за мной. Это он так шутил.
— Есть один с ростбифом, — сказала буфетчица. — Предпочитаете ростбиф?
Глория взяла бутерброд с ростбифом, но и с ветчиной оставила тоже.
— Мне до краев, — попросила она Ролло, который наливал кофе, — и побольше сливок.
— Она жрет, как в прорву кладет, — сказал Мак Астон.
— Мне черный, — обратился я к Ролло.
Глория отнесла еду к помосту распорядителя, где музыканты в это время настраивали инструменты. Увидев ее, Рокки Граво спрыгнул на площадку и заговорил с ней. Мне там места не было, и я не стал к ним подходить.
— Привет, — сказала мне какая-то девушка, на свитере которой я заметил цифру семь. У нее были черные волосы, черные глаза, и вообще она была хорошенькая. Имени девушки я не знал.
— Привет, — ответил я и огляделся, чтобы увидеть партнера своей собеседницы.
Тот в это время разговаривал с двумя женщинами, сидевшими в ложе в первом ряду.
— Ну, как у вас дела? — спросила «семерка». По ее речи можно было догадаться, что она девушка интеллигентная.
«Что она тут, черт возьми, забыла?» — снова и снова задавал я себе вопрос.
— Пока все идет хорошо. Только мне бы хотелось, чтобы марафон уже кончился. И чтобы я выиграл.
— И что бы вы сделали с деньгами, если бы выиграли? — спросила она и рассмеялась.
— Снял бы фильм, — сказал я.
— За тысячу долларов большого фильма не снимешь, вам не кажется? — произнесла она и откусила бутерброд.
— А я о большом фильме и не думаю, — объяснил я. — Это будет совсем короткий фильм, из двух-трех частей.
— Вы меня заинтересовали, — призналась она. — Я за вами наблюдаю уже четырнадцать дней.
— Серьезно? — удивился я.
Поделиться книгой: