— Мне долго пришлось искать, пока я нашел эту квартиру. Видишь, я уже начал готовиться к переезду. Тебе там должно понравиться. Я даже знаю, там в школе есть мальчик примерно твоего возраста, который немного тебя обогнал. Так что у тебя будет шанс поусердствовать, вместо того, чтобы плавать здесь по мелководью. А то ты совсем никакой конкуренции не испытываешь.

Мне было страшно, и поэтому спорила я отчаянно, называя подряд все места, куда мы могли переехать — в пределах Альфинг-Куода. Я даже заплакала — что случалось теперь не так уж часто, — но Папа был непоколебим. Наконец, я провела рукой по лицу, вытерла слезы и, сложив на груди руки, заявила:

— Я не сдвинусь с места…

Но это была неправильная тактика по отношению к Папе. Он лишь убедился в том, что я упрямая девчонка, хотя это было уже не упрямство. Я боялась и была уверена, что, если мы переедем, там мне никогда не будет так хорошо, как здесь. Но я не могла сказать этого Папе, я не могла признаться ему, что боюсь.

Он подошел к креслу, в котором я сидела, вызывающе скрестив руки, с застрявшими в уголках глаз слезинками, и положил ладони мне на плечи.

— Миа, — произнес Папа, — я понимаю, что тебе нелегко переезжать. Но меньше чем через два года ты будешь сама себе хозяйкой, будешь жить где пожелаешь, и делать что захочешь. Но если ты сейчас не можешь принять неприятное для тебя решение, то какой же ты будешь взрослой? А теперь, — резко добавил он, — никаких споров. Я переезжаю. У тебя есть выбор: либо переезжай вместе со мной, либо перебирайся в интернат здесь, в Альфинг-Куоде.

В интернате я уже жила и возвращаться туда не имела ни малейшего желания. Я хотела остаться с Папой. В конце концов я решилась.

Насухо вытерев глаза полой рубашки, я медленно вернулась во двор Куода. Обе игры в футбол уже кончились, и весь двор превратился в калейдоскоп разбросанных повсюду разноцветных рубашек и шорт. Не увидев в массе игравших ребят Вени Морлок, я спросила о ней у одного знакомого мальчика.

— Она вон там, — показал он рукой.

— Спасибо, — ответила я.

Я свалила ее с ног. Потерла носом о землю и заставила молить о пощаде. За усердие я получила синяк под глазом, но он стоил того, чтобы заставить Вени помнить, кто есть кто, даже если я буду жить на Пятом Уровне.

Потом мы с Папой переехали.

Администрации школ очень консервативны. Вероятно, так обстоит дело везде, не только на нашем Корабле. Если тебя прикрепили к учителю, ты годами не сменишь его на другого. Я знала в Альфинг-Куоде одного мальчика, который настолько ненавидел своего опекуна и так плохо с ним ладил, что оба они могли похвастаться шрамами. Так вот, этому парню потребовалось три года, чтобы поменять своего учителя на другого.

По сравнению с этим все остальное должно казаться пустяком.

Утром в понедельник, спустя два дня после нашего переезда, я отметилась у своего нового директора школы в Гео-Куоде. Он был худощав, официален и чопорен, и звали его мистер Куинс.

Мистер Куинс посмотрел на меня, стоящую перед его столом, поднял брови, отметив мой синяк под глазом, и наконец предложил:

— Садитесь.

На директоре школы лежит вся административная работа. Он назначает учителей, контролирует переводы из класса в класс и программы для обучающих машин, разнимает драки, если таковые случаются, и прочее. Для большинства людей такая работа малопривлекательная, поэтому никого не заставляют оставаться на ней дольше трех лет.

После того, как мистер Куинс, поджав губы, просмотрел все мои бумаги и сделал запись в картотеке, он изрек:

— Мистер Уикершем.

— Извините? — не поняла я.

— Вашим учителем будет мистер Уикершем. Он живет в Гео-Куоде, 15/37. Вы встретитесь у него дома в среду в два часа пополудни и в дальнейшем будете встречаться три раза в неделю, когда вам будет удобнее. И пожалуйста, не опаздывайте в среду. Теперь пойдемте на первый урок, я покажу вам ваш класс.

Школа — для детей с четырех до пятнадцати лет. После четырнадцати, если выживешь, разрешается бросить все несущественные уроки. Ты просто работаешь со своим учителем или мастером, идя в соответствии со своими интересами к своей же цели.

Примерно через два года мне предстояло на этот счет принять какое-то решение. Беда заключалась в том, что кроме математики и чтения старых романов у меня появились совершенно иные увлечения. Еще год назад их не было и в помине. А поскольку настоящий математический талант у меня отсутствовал, а от чтения старинных романов вообще пользы мало, мне требовалось выбрать что-то более определенное. Но на самом деле мне не хотелось специализироваться: я хотела стать синтезатором, человеком, который знает обо всем неглубоко, но достаточно, чтобы уметь складывать разрозненные детали в единое целое. Именно такая работа меня привлекала, но я никому не рассказывала о своем желании, подозревая, что ума у меня для такой работы маловато. Мне нужен был плацдарм для отступления. На всякий случай.

Иногда, в минуты депрессии, мне казалось, что только и плачет по мне местечко воспитательницы в интернате. А то и кое-что похуже.

В один прекрасный день — где-то между четырнадцатью и двадцатью годами каждый человек заканчивает «среднее» образование. С этого момента, выбрав дисциплины, которые нравятся вам больше всего, вы должны изучать только их. Потом, после двадцати лет, если вы уже не ведете какие-нибудь исследования, можно взять отпуск для дальнейшей учебы или работать над своим проектом. Именно этим была занята моя мать.

Вслед за мистером Куинсом я отправилась в класс, на первый урок. Никакого желания идти туда у меня не было, и я чувствовала себя и немного испуганно и чуть воинственно одновременно, не зная, какая сторона возьмет верх в следующий миг.

Мы вошли, и по классу пронеслась буря стремительных перемещений. Но стоило всем занять свои места, как оказалось, что в классе всего четверо ребят, два мальчика и две девочки.

— Что здесь происходит? — вопросил мистер Куинс.

Ответом было молчание — никто, никогда и ничего не делает для директора, если может этого избежать. Таков закон.

— Ты, Дентремонт, — обратился мистер Куинс к одному из мальчиков. — Что ты делал?

— Ничего, сэр, — ответил тот.

У мальчика были рыжие волосы и очень большие уши. Он казался совсем маленьким, хотя — вряд ли был младше меня, раз мы попали с ним в один класс.

На мгновение пристально глянув на него, мистер Куинс допустил, что это возможно, и снизошел до того, что представил меня классу. В обратную сторону мне — он представлять никого не стал, рассудив, что скоро я сама узнаю все имена. Затем прозвучал звонок на первый урок, и мистер Куинс обронил на прощанье:

— Ладно. Давайте заниматься делом.

Он вышел, и рыжий мальчик сразу полез за одну из обучающих машин и занялся привинчиванием ее задней стенки.

— В один прекрасный день мистер Куинс поймает тебя, Джимми, и тогда действительно будет беда, — заметила ближайшая ко мне девочка.

— Я просто любопытен, — ответил Джимми.

Ребята в меру сил игнорировали меня, вероятно зная о том, как относиться ко мне, не больше, чем я — как относиться к ним. Они наблюдали за мной, и я ничуть не сомневалась, что при первом же удобном случае они расскажут все и каждому — что, по их мнению, представляет собой эта новенькая с Четвертого Уровня. Я быстро поняла, что они смотрели на нас так же подозрительно, как мы на Четвертом смотрели на них. Но только в нашем случае это было оправдано, в их — нет.

Мне совершенно не понравилось, что эти девчонки, поглядев на меня, потом наклонились друг к дружке и стали шептаться и хихикать, и будь я более уверена в себе, я бросила бы им вызов. Но пока я притворилась, что ничего не замечаю.

После первого урока трое ребят ушли, остался только Джимми Дентремонт. Я тоже, поскольку в моем расписании значился и второй урок в классе. Джимми пристально меня разглядывал, и это мне не нравилось. Я совершенно не знала, что сказать. Впрочем, многие люди глазели на нас, тыкали в нас пальцами и даже подсматривали за нами с той минуты, как мы переехали в Гео-Куод.

Нашу мебель перевезли в субботу утром — то, что мы хотели взять с собой, а мы с Папой прибыли в полдень, захватив, что полегче. У меня были четыре коробки, заполненные шкатулочками, одеждой и всякими мелочами. Еще там была спасенная мною старинная губная гармошка — примерно восьми дюймов в длину, с латунными торцами и дырочками для пальцев. Она нашлась, когда мы разбирали какую-то старую Папину коробку. Папа отложил ее в свою кучу «на выброс», но я ее оттуда сразу же забрала. Иногда я совсем не понимаю своего отца.

Коробки прибыли в мою новую комнату. Она была просторней старой, и еще тут было гораздо больше книжных полок, чему я очень обрадовалась. Не люблю, когда книги свалены в кучу из-за отсутствия места. Мне нравится, когда они стоят аккуратно и ими удобно пользоваться.

Я смотрела на коробки, набираясь решимости разом их разобрать, а пока что взялась за губную гармошку — почему-то захотелось посмотреть, какие звуки я смогу из нее извлечь. Три минуты — ровно столько прошло спокойно, а потом раздался звонок в дверь.

Первыми были соседи. Они ввалились целой толпой.

— О, мистер Хаверо! Это так волнующе, узнать, что вы здесь, в нашем коридоре, мы надеемся, вам здесь понравится, как и нам… И мы иногда собираемся вместе, знаете, на вечеринку, имейте это в виду… О! А это ваша дочь? Как она мила, как восхитительна, мистер Хаверо, я не шучу, поверьте, и вы знаете, мистер Хаверо, есть несколько вопросов, которые я намеревался обсудить с нашим представителем в Совете, но теперь, когда вы здесь, ну, я с таким же успехом могу сказать это прямо вам, ха-ха, так сказать, на самый верх…

Потом пошли просто любопытствующие и просители, множество просителей. От соседей их отличало то, что меня они старались умаслить так же, как и Папу. Соседи обрабатывали только Папу.

Уж не знаю, почему так, но обычно приятнее встречаться как раз с теми людьми, у которых хватает ума и такта остаться в таких случаях дома и никого не беспокоить. Но соотношение в количестве тех и других — грустная и, наверное, неразрешимая проблема.

Через несколько минут Папа отступил в свой кабинет, и жаждущие с ним поговорить целиком заполнили гостиную. В новой квартире было два крыла, и между ними гостиная — как начинка в сэндвиче. В одном крыле находились две спальни, ванная и кухня со столовой, в другом — комнаты отца и его кабинет. К дальней стене кабинета примыкала еще одна, меньшая квартирка. Со временем там предполагалось устроить комнату ожидания или приемную для посетителей, но она была еще не готова.

Некоторое время я наблюдала за публикой, потом протолкалась сквозь толпу и ушла в спальню. Оттуда я позвонила Мэри Карпантье.

— Хелло, Миа, — сказала она. — Посмотришь на тебя по видику, и кажется, что ты еще дома.

— А я и есть дома. Еще не переехала.

— О, — произнесла Мэри, и лицо у нее вытянулось. Должно быть, она настроилась на звонок с большого расстояния.

— Ха, — сказала я, — не волнуйся. Шутка! Я переехала.

От этих слов лицо Мэри снова просветлело, и мы немного поболтали. Я рассказала ей о назойливых людях, захвативших нашу гостиную, и мы как сумасшедшие смеялись над воображаемыми поручениями, которые мы им придумывали. И еще мы вновь поклялись, что будем верными подругами на веки вечные.

Поговорив с Мэри, я вышла в холл — и вдруг увидела выходящего из моей спальни грузного мужчину. Я точно знала, что раньше с ним не встречалась никогда.

— Что вы тут делаете? — спросила я.

Прежде чем ответить, он на мгновение сунул голову в соседнюю комнату. Любопытствую, — сказал он. — Как и ты.

— Я не любопытствую, — возразила я спокойно. — Я здесь живу.

Он понял, какую совершил ошибку, ничего не ответил, покраснел и поспешно шмыгнул мимо. И с тех пор так бывало частенько.

Но вернемся в класс.

Пристально глядя мне в лицо, Джимми Дентремонт спросил:

— А что у тебя с глазом?

Я вообще не считаю нужным отвечать на наводящие вопросы. Но даже без того у меня не было ни малейшего намерения рассказывать первому встречному мальчишке, «что у меня с глазом».

— Тебе сколько лет? — спросила я ровным голосом.

— Зачем тебе?

— Если ты и в самом деле такой маленький, каким кажешься, то не пристало тебе ни о чем меня спрашивать. Детям полагается вести себя так, чтобы их видели, но не слышали.

— Да ну, — сказал Джимми, — я постарше тебя. У меня день рождения 8 ноября 2185 года.

Если он не врал, значит, он действительно был меня старше на три недели.

— Откуда ты знаешь, сколько мне лет? — спросила я.

— Поинтересовался, когда узнал, что вы сюда приезжаете, — откровенно признался он.

Теперь вам понятно, что я имею в виду? Все глазеют и подсматривают.

Прозвенел звонок на второй урок.

— Это Первый Класс? — спросила я.

— Не знаю, — ответил Джимми Дентремонт. — Об этом не говорят.

Это я сама знала. Логика у взрослых проста: дети не должны чувствовать себя неловко или, наоборот, чересчур зазнаваться в зависимости от того, в каком классе они учатся. Хотя, проделав однажды элементарное сравнение табелей, каждый отлично знает, какого уровня его класс.

Просто Джимми Дентремонт был упрямым мальчишкой. Пока что мы лишь прощупывали друг друга, и я, не имея никакого представления о том, как мне к нему относиться, не знала также, поладим мы или нет.

После обеда меня снова вызвал к себе мистер Куинс. При виде синяка брови у него опять поднялись — мистер Куинс явно его не одобрял. А причиной вызова было то, что у меня меняется расписание.

— Мистер Мбеле, — проговорил мистер Куинс и вручил мне бумажку с адресом.

— Извините? — опять не поняла я.

— Вашим опекуном теперь будет мистер Мбеле. Не мистер Уикершем, как я сказал утром, а мистер Мбеле. Ясно? Но все остальное, что я говорил утром, остается в силе. С мистером Мбеле вы встретитесь в среду в два часа, и помните, пожалуйста, насчет опозданий. Я не хочу, чтобы в подопечной мне школе опаздывали. Дурную репутацию заработать проще всего, а отговорки и оправдания я ненавижу.

— А можно узнать, почему меня так быстро…

Переключили? — спросила я.

Мистер Куинс снова вскинул брови и довольно резко ответил:

— Это вовсе не моя затея. Меня проинформировали об этой замене, а я информирую вас. Можете мне поверить — идея не моя. Мне теперь придется менять двух прикрепленных, а я не люблю причинять себе лишних хлопот. Так что не ждите от меня никаких объяснений. У меня их нет.

Мне в самом деле показалось странным, что меня так быстро передали от одного опекуна другому. Даже прежде, чем мы успели познакомиться. Это почти легкомысленно.

Но, неожиданно для себя, я была почти рада встретить в среду Джимми Дентремонта. Я долго не могла найти квартиру мистера Мбеле, и Джимми решил мне помочь.

— Кстати, я тоже туда направляюсь, — сказал он. Стоя в коридоре с адресом в руке, он выглядел вполне дружелюбно. Наверное, потому, что вокруг не было других ребят. Друзей в Гео-Куоде я еще не успела завести, зато из-за острого своего языка уже нажила пару врагов. И я была не против, если бы кто-нибудь мне понравился. — Мистер Мбеле и твой учитель тоже?

— Только со вчерашнего дня. Я позвонил мистеру Уикершему, хотел выяснить, почему меня перевели, но ему самому об этом совсем недавно сообщил мистер Куинс, лично.

— Ты не просил, чтобы тебя перевели?

— Нет.

— Тогда это заба-авно, — протянула я.

Мистер Мбеле сам открыл дверь на наш звонок.

— Здравствуйте, — сказал он и улыбнулся. — Я как раз подумал, что вам уже пора появиться.

Мистер Мбеле был сед и стар — ему наверняка уже давно перевалило за сотню лет, — но высок и строен для своего возраста. Лицо его было темным и морщинистым, с широким носом и белыми штрихами бровей.

— Здравствуйте, сэр, — вежливо ответил Джимми.

Я промолчала, потому что узнала его.

На Корабле нет уникальных фамилий, и я слышала о многих Мбеле и о стольких же Хаверо. Но я совсем не ожидала, что моим учителем станет Джозеф Х.Мбеле.

Когда он входил в Совет Корабля, у него с моим отцом постоянно и традиционно были разные точки зрения. Почти на все. Папа возглавлял оппозицию его излюбленному плану миниатюризации библиотек и распространения их во всех колониях. Потерпев тогда поражение, мистер Мбеле ушел в отставку.

Еще в интернате я однажды поссорилась с одной девочкой; мы обзывали друг друга и таскали за волосы. Она заявляла, что если бы мистер Мбеле хотел чего-нибудь добиться, то ему надо было бы просто представить резолюцию «против» и сесть спокойно на место. Мой отец немедленно выступит «за» и сам проделает всю работу.