— Да знамо дело, — поручик техслужбы Ивицкий стоял рядом, критически оглядывая проделанную работу. — Только нас-то с тобой кто спрашивает?

Он тоже был недоволен. И не столько тем, что, вопреки всем летным суевериям, номер разбившегося в прошлом году истребителя ротмистра Еремеева был дан только что прибывшей в полк новенькой машине… Просто, как всегда в таких случаях бывает, случился форс-мажор, галоп, аллюр три креста. Словно нельзя было не торопясь, за недельку, а то и за две… Нет, нескольким техникам, облачившимся в химкостюмы и противогазы (что вы хотели — не акварельные краски, чай!), пришлось в спешно освобожденном от всего горючего и взрывчатого ангаре, с нарушением всех норм технологии, между прочим, смывать с дюралевого борта «Дэ двести пятнадцатого» специальный лак, который наносится в заводских условиях. А потом, с массой ухищнений, кустарным способом восстанавливать. А все потому, что совсем недавно намалеванный номер уже успел срастись с тончайшей полимерной пленкой в единое целое и переписать его, не повредив основание, было просто немыслимо.

— Что хоть за причина-то? — Техник, высунув от усердия язык, довел линию до конца и ловко смахнул капли, норовящие стечь на камуфлированный борт, куском поролона. — Ни в жисть не поверю, что пан полковник просто так решил с судьбой в орлянку поиграться. Он ведь тоже летун, куда иному — от Бога. И в приметы не меньше других верит.

«Паном полковником» подчиненные за глаза называли полковника Гжарбиньского. Ну а то, что пилот он действительно от Бога, в полку знали все, и старик Кузьмин здесь не погрешил против истины ни на йоту. Что сказать: любили летчики и техники своего «пламенного поляка».

— Причина? — Поручик воровато оглянулся, словно в огромном пустом ангаре кто-то мог его подслушать. — А причина все та же. Помнишь ту «птичку», что с того света вывалилась? — Палец офицера ткнул в гофрированный потолок. — Ну, пилот там еще катапультироваться успел, но все равно чуть не в лепешку разбился…

— И что? — Техник положил на полиэтиленовый лоскут кисточку и взялся за краскопульт, вымазанный белым.

— Так ребята, которые в тот день патрулировали, болтают, будто «Сапсан» тот еремеевский был…

— Да ну? — ахнул Кузьмин. — Слыхал я, что по ту строну страсти всякие творятся, но чтобы так… А за штурвалом-то случайно не сам покойник сидел?

— Сам, не сам — бог его знает. Сам ведь понимаешь: нашим даже подойти к месту приземления того парашютиста не дали. Оцепили все вокруг, вертолет туда подали и фьюить!.. Секретность, мать ее!

— А вдруг действительно он!

— Действительно — недействительно… Крась знай.

Минут десять в ангаре стояла тишина, только шипел время от времени краскопульт, аккуратно покрывая снежно-белой эмалью буро-зеленый борт внутри контура «тройки». Наконец словоохотливый поручик не выдержал. Да и какие могут быть секреты между двумя старыми приятелями и ровесниками, пусть даже и в разных чинах.

— Знаешь, что я думаю?

— Что? — Прапорщик стянул респиратор, перчатки и присел на стоящий под крылом самолета длинный ящик… нет, не перекурить — боже упаси в атмосфере, насыщенной парами растворителя, — просто отдохнуть. Шестой десяток — не третий.

— А то! — уселся рядом с ним Ивицкий. — Я думаю, что наши решили туда своего на этом самолете отправить. Чтобы, значит, баш на баш. Вы нам — своего, мы вам — своего.

— Парламентером, значит?

— Может, и парламентером. А может — и послом. Слыхал: целая команда опять из Питера прикатила? Сплошь генералы да полковники. Кто-то из них и есть тот самый посол.

— А чего тогда просто самолет не взять? Первый попавшийся. Обязательно номера перекрашивать?

— А вот тут-то самая хитрость и кроется! — хитро прищурился поручик. — Что наши с их ракетами делали, помнишь?

— «Что-что»… Сбивали к едрене фене — вот и все!

— Во, сбивали!.. А вдруг на той стороне точно так же? Наш туда сунется, а его — чпок!..

— Это я не подумал, — почесал лысеющий затылок Кузьмин и, забывшись, полез в карман за папиросами.

— А ты никогда не думаешь. — Ивицкий легко шлепнул его по руке, почти уже вытащившей из нагрудного кармана комбинезона смятую пачку. — Тебе по чину не положено.

— Ну, это ты, допустим, ваше благородие, перегибаешь. — Техник, ничуть не обидевшись, сунул в зубы пустой прокуренный дочерна плексигласовый мундштук. — В нашем деле без думалки — никак.

— Ладно, ладно, мыслитель… Так вот, что я говорю: лучший способ защиты — маскировка. Значит, и нашего лазутчика замаскировать нужно.

— Ловко… Я слыхал, что связи с той стороной нет. Может и проскочить.

— Вот-вот. Пока разберутся, пока то да се… Мало ли что с рацией случиться могло… А он уже сел. И все — ешьте меня с кашей! Небось сразу-то не расстреляют — не звери, чай. Смотришь, и вручит кому надо свои верительные грамоты.

— Да-а-а… А что это за грамоты такие?

— Я что — дипломат тебе? — пожал плечами Ивицкий. — Слыхал просто, что есть такие, и все. Или читал где-то… В «Ниве», кажется. Дескать, вручил посол такой-то державы свои верительные грамоты…

— А-а-а…

— Что «а-а-а»? — обиделся неизвестно на что поручик. — Крась давай!

— А мне что? — Кузьмин невозмутимо спрятал мундштук в карман и потянулся за респиратором. — Могу красить, а могу и не красить…

* * *

Стояла уже глубокая ночь, однако близнецы укладываться не собирались. Они сидели за столом, сплошь застланным бумагами, и в сотый раз обсуждали предстоящее завтра дело, весьма похожее на авантюру.

Как всегда, времени на подготовку оказалось мало. По хорошему требовалось «обкатать» все еще несколько раз, да и в качестве пилота генерал Бежецкий, давно позабывший все летные навыки, к тому же во времена оные почитавшиеся им не самыми главными для офицера-аэромобильщика, не очень «соответствовал». Но, увы, не всегда мы располагаем временем. Чаще оно располагает нами…

— Главное, не бойся повторить судьбу близнеца. — Александр бесцельно подчеркивал и подчеркивал один из пунктов лежащего перед ним аршинного списка, хотя он и без того уже был различим, наверное, за километр. — Черный ящик разбившегося «Сапсана» не пострадал, и его записи расшифровали легко. Просто в момент перехода, когда вся электроника не работала, автомат, регулирующий подачу кислорода, тоже отключился, но по какой-то причине не заработал вновь. Естественно, что пилот потерял сознание и если бы не пришел в себя каким-то чудом…

Генерал замолчал, с недоумением посмотрел на протертый до дыры листок бумаги и отшвырнул в сторону:

— Да не переживай ты… Я все понимаю.

— Не черта ты не понимаешь! Короче говоря, мои светлые головы так переделали систему подачи кислорода, что никаких сбоев просто не может быть. Чистая механика — никакой электроники! Сработает, как часы. Да это, собственно говоря, часы и есть…

— А что-нибудь вроде будильника твои Кулибины не изобрели? Например, со штыком в задницу вместо зуммера. А то задремлю там невзначай и — привет.

— Не задремлешь. А если на какой-то миг потеряешь сознание — тут же придешь в себя. Все продублировано не один раз. Сбоев не будет.

— Хотелось бы верить…

Вообще-то все технические проблемы на фоне той битвы, которую пришлось выдержать обоим близнецам за то, чтобы отправить «за грань» в качестве посла именно Бежецкого, терялись как нечто несущественное. Но нельзя же было объявить во всеуслышание истинную причину того, почему туда должен был отправиться именно он, а не кто-то другой! Вот и пришлось городить один на другой множество доводов, во прах развеиваемых оппонентами, пускаться во все тяжкие, затмевать своим умением убеждать всех говорунов прошлого — от Демосфена и Цицерона до Плевако и Горшковича.

И никогда не убедить бы яро настроенных против «неразумного авантюризма господ Бежецких» государственных мужей, если бы в один прекрасный момент Государь, до этого лишь пассивно выслушивающий аргументы обеих сторон, вдруг не улыбнулся своей тонкой, чуть виноватой улыбкой и не решил: «Быть посему…» И противникам Бежецких пришлось отступить…

— Ничего. Сбивать тот же самолет, который послали, там не будут…

Если бы Александр знал, что только что почти слово в слово повторил доводы поручика Ивицкого, он бы рассмеялся. Но беседу техника и офицера никто не слышал, и генерал был серьезен как никогда.

— Значит, твои действия такие…

— Саша, прекрати, — потянулся всем телом будущий «первопроходец». — Я все знаю. Не демонстрировать никаких признаков враждебности, в переговоры по радио не вступать… Хотя этот пункт я бы отбросил. Вряд ли мой голос так уж непохож на голос нашего третьего. На мой слух — так просто неотличим.

— А если предусмотрено какое-то кодовое слово? Пароль…

— Ага! Пароль — «штык», отзыв — «бомба». Детство какое-то… Да они там без памяти от радости будут, что я… он то есть, вообще вернулся. К тому же твой близнец наверняка сказал бы нам, если что-нибудь такое предусматривалось.

— Почему мой? Твой тоже. А предусматривалось ли… Он башкой знаешь как шарахнулся? Тут имя свое забудешь, не то что пароль.

Один из доводов близнецов, кстати, и основывался на неспособности пришельца из иного мира в ближайшее время не то что снова сесть за штурвал истребителя, но и за руль тривиального автомобиля. И подкреплялся он, между прочим, авторитетными мнениями целого взвода медиков самого разнообразного профиля — от хирурга до психиатра. И передернули тут оба хитреца совсем немного: всем известно, как врачи относятся ко всякого рода авантюрам после подобных катастроф. И местный уроженец, и бывший майор-десантник, каждый в свое время пережили немало аналогичных неприятных моментов в собственных биографиях, но лишь сейчас перестраховщики от Эскулапа лили бальзам на их сердца…

— Ладно. Будем считать, что никакого пароля не было. Ложусь на курс, приземляюсь… Ну и все — привет, марсиане!

— Лучше уж марсиане…

— Ты несправедлив к нашим братьям из сопредельного пространства, Саша. Они такие же, как и мы. Неужели третий наш собрат тебя не убедил?

— Вот то-то и оно, что такие же… Такие же, как у нас, перестраховщики, ретрограды и карьеристы.

— Зато мы знаем, чего от них ожидать.

— И от Челкина?

— Да он-то тут при чем?

— Тут, конечно, уже ни при чем, а там… Он ведь там на прежней высоте, даже, может быть, чуть выше, если учесть, сколько времени прошло. Думаешь, ему приятно будет узнать о перипетиях своего личного близнеца тут? Только, пожалуйста, не говори, что тот умнее, благороднее, великодушнее…

— Меня-то не считай олигофреном! К сожалению, и тот — точная копия этого… Как и мы с тобой — друг друга.

— А помнится, кто-то не считал меня совсем уж точной копией…

— Кто старое помянет — тому глаз вон. Не помнишь такую пословицу?

— Ага. А кто забудет — оба. Или у вас тут такое продолжение не в ходу?

— У определенного круга моих подопечных — даже очень, — вынужден был признать Бежецкий. — Но мы-то…

— То мы. А то он.

Оба замолчали. Действительно, предугадать будущее ни тот, ни другой были не в состоянии. Хотя как раз сейчас это было бы очень кстати.

— Мы сейчас прямо как японцы, — нарушил молчание один из близнецов. — Они тоже, прежде чем начать какое-нибудь дело, сперва обсуждают все, даже самые фантастические препятствия. Вплоть до падения гигантского метеорита или выхода из моря своего страховидного Годзиллы. Мы же не японцы, черт побери!

— Вот именно… — вздохнул второй. — По-русски, на арапа… Но шкуру бегающего еще где-то медведя поделить не забываем. Ладно, утро вечера мудренее. Ты уже не мальчик — сам разберешься…

— Вот именно… — потянулся до хруста в суставах собеседник. — Ну что: накатим по соточке-другой коньяку и на боковую?

— Вот тебе соточка! — кукиш был более чем убедителен. — А вот — вторая. Тебе даже не за руль завтра, а за штурвал. Вот когда вернешься… С удовольствием нажрусь с тобой хоть до поросячьего визга. А до того — сухой закон.

— Понятно, — протянул генерал, только что отчитанный, будто кадет-первогодок ротным воспитателем. Ладно, хоть равным по чину… — Банкет по случаю отбытия отменяется…

* * *

— Пакет не забыл?

Работающие вхолостую турбины ревели, словно два могучих урагана, поэтому приходилось кричать прямо в ухо, чтобы хоть что-нибудь можно было расслышать.

— Что?!.. А! Пакет! — Бежецкий похлопал себя ладонью в толстой перчатке по оттопыривающемуся на груди комбинезону. — В надежном месте! Даже если гикнусь там — найдут!..

— Плюнь! — проорал в ответ близнец. — Я тебе дам — гикнусь! Забыл уговор? Если через семь, максимум десять дней ты не возвращаешься — иду я!

— Фигу тебе! — злорадно ответил посланец, пытаясь сложить непослушные пальцы в означенную фигуру. — Не удастся тебе орденок заработать! Все я загребу! И звездочку вторую на погоны — учти! Будешь мне честь отдавать, как генерал-лейтенанту!

— Да хоть фельдмаршалу! Только вернись!.. Ну, все — ни пуха! — Ловко, спиной вперед, генерал сбежал по приставному трапу, который тут же оттащили в сторону поджидавшие внизу техники.

— К черту! — буркнул себе под нос, уже не надеясь, что его услышат, пилот, и колпак кабины плавно опустился, намертво отрезав его от остального мира.

Еще этот мир не покинув, он словно бы и не принадлежал ему больше.

«А-а! Долгие проводы — лишние слезы!..»

В ответ на отмашку дежурного офицера, он поднял руку в перчатке и начал плавно увеличивать обороты двигателя. Движение руки, и самолет легко понесся по бетонке полосы, вздрагивая на стыках плит и выбоинах. Мгновение и…

«Земля — прощай! — мелькнули в голове слова из полузабытого детского мультика. — В добрый путь!..»

11

«А ведь господа жандармы тут не слишком деликатны… Как и везде, впрочем…»

Сознание возвращалось постепенно, будто загулявшая кошка, сперва стремящаяся проверить — не ждет ли ее хозяин, разгневанный долгой отлучкой, да еще с чем-нибудь очень неприятным в руке. Правда, хозяин сейчас пребывал не в том состоянии, чтобы гневаться. Он и «кыш»-то сказать не смог бы толком…

Да и обстановка «узилища» разительно переменилась. Какие там хоромы! Тесная комнатенка с давно не беленными стенами в неопрятных пятнах, с шелушащегося потолка на разлохмаченном шнуре свешивается сорокаваттная лампочка, мало того что светящая себе под нос по своей природе, но еще и пыльная до предела. Более подробно оценить обстановку было невозможно потому, что сам Александр лежал на спине на чем-то относительно мягком, но до предела скрипучем, без какой-либо возможности повернуться — руки, скованные над головой, этому препятствовали, да и ноги тоже стягивало что-то чрезвычайно тугое. Дополняла картину удушливая вонь, пропитывающая все вокруг: если на этом ложе кто до пленника и лежал, то, во-первых, знаниями о личной гигиене он был не обременен, а, во-вторых, было это давным-давно.

«Блин, даже руку мою больную не пожалели, — сморщился Бежецкий — так болело совсем недавно поврежденное запястье, в которое теперь волчьим капканом впивался ледяной металл наручников. — Сатрапы чертовы!.. Свободу узникам совести!..»

Однако на самом деле, признаться, было не до шуток. Как-то не вязался этот карцер с той предупредительностью, которой был окружен «гость» в покинутом таким оригинальным путем «санатории». Неужто так разозлились хозяева за двух охранников, спеленатых не только без какого-либо членовредительства, но и без особенного посягательства на права и свободы. Так, не более чем невинная шутка. Стоило из-за этого запирать в вонючий подвал, стреноженным по рукам и ногам? Что за средневековые методы, в конце концов, господа?

— Э-э! — негромко позвал он, стараясь как можно дальше вывернуть шею, чтобы разглядеть хоть что-нибудь. — Тут есть кто? Господа тюремщики!..

Ответом ему была тишина, нарушаемая лишь мерным стуком капель, падающих где-то далеко-далеко, может быть, из неплотно прикрытого крана, а может быть — и с сырого потолка. Тишина эта давила, заставляла нервничать, неумолчный «метроном» раздражал безмерно.

— Господа Бога душу мать!!! — не выдержал Александр, присовокупив такое коленце, что даже сам устыдился немного — давненько ему не приходилось употреблять таких слов вслух. — Попередохли вы там что ли?! Наручники отомкните, гады! Рука болит — спасу нет!..

Кричать пришлось так долго, что к финалу концерта горло Бежецкого, и без того в последнее время не отличающееся луженостью (как же — ежедневные тренировки «командного голоса» давно позади), сдало, поэтому в тирадах появились какие-то «высоцкие» нотки. Он не только охрип, но и оглушал в тесном пространстве «каземата» сам себя, поэтому шаги, вкрадчивые и осторожные, расслышал не сразу.

— А-а, вы уже пришли в себя, господин Бежецкий, — раздался где-то за изголовьем звучный, хорошо поставленный голос. — Похвально, похвально… Я уж хотел проделать это принудительным, так сказать, путем.

— Расстегните наручники! — прохрипел Александр, чувствуя, что поврежденная рука настолько онемела, что уже не чувствует боли, только холод металла — паршивый признак, если честно. — Руку потеряю — отвечать придется…

— Не говорите вы ерунды. — Пленник ощутил в руке тупые уколы, но не кожей, а мышцами, глубинными нервами. — Пальчики дергаются, значит, омертвения еще нет. А как быстро вас отпустят, зависит от ответов на пару вопросов, которые я вам намерен задать.

В речи говорившего удавливался не то чтобы акцент — какая-то неправильность.

«Тоже мне латышский стрелок, — подумал Бежецкий. — Что-то я не припомню среди подчиненных близнеца явно выраженных прибалтов. Или это не прибалтийский акцент?… И опять же: что это за конкуренты такие объявились у генерала Бежецкого? Неужели „смежники“? Не может быть, чтобы тут все было настолько запущено — не кинобоевичок ведь…»

— На все вопросы я давным-давно ответил, — стараясь не слишком хрипеть сорванным горлом, с вызовом проговорил он. — Требую меня немедленно освободить и доставить в ведомство Бли… генерала Бежецкого. Без его непосредственного присутствия я ничего говорить не буду.