Владимир БОНДАРЕНКО

ЦЕРКОВЬ И ПОЛИТИКА: СУДЬБЫ ВОПРОСЫ РОКОВЫЕ

Константин Душенов

Несмотря на постоянные заявления патриарха Алексия II о том, что «Церковь вне политики», события последних лет недвусмысленно подтверждают вовлеченность РПЦ в политический процесс неуклонно углубляется. Тому есть причины как субъективные на уровне личных контактов высокопоставленных иерархов с государственными чиновниками самого высокого ранга так и объективные, коренящиеся в исторической роли православия на Руси и в потребности общества обрести утерянные в смуте нравственные ориентиры и высшие цели своего бытия.

Как бы то ни было, анализ политической ситуации, складывающейся вокруг Московской Патриархии, становится все более актуальным. Является ли РПЦ надежной преградой на пути разрушения российской государственности, на пути идеологической агрессии западничества и либерализма? Чем определяются политические пристрастия высших московских иерархов? Станет ли Церковь, как это уже не раз бывало в русской истории, духовным лидером нации, способным преодолеть бушующую в России смуту?

Эти и многие другие подобные вопросы волнуют нынче миллионы россиян равно верующих и неверующих. Ответить на них в рамках газетных публикаций, конечно, невозможно. И все же серьезный разговор на эту тему давно назрел. Поэтому в сегодняшнем выпуске «Символа веры» мы начинаем обсуждение темы «Церковь и политика».

Для того, чтобы правильно оценить политические перспективы РПЦ, прежде всего необходимо сказать несколько слов о ее нынешнем состоянии. Русской Церкви необходимо определить свое место в современном мире и место это должно соответствовать ее реальному влиянию на ход вещей и великой ответственности за души миллионов православных христиан, доверивших ей свое спасение… На таком, прямо скажем, тернистом и нелегком пути ее соборный разум должен решить несколько основных задач.

1. Административная консолидация Церкви. На фоне общероссийской смуты в первую очередь необходимо гарантировать целостность церковной организации на канонической территории РПЦ, изжить расколы, ставшие следствием развала Советского Союза и либерального перерождения части епископата, выработать новую, максимально эффективную епархиальную структуру. Отдельной проблемой является воссоединение с Московским Патриархатом зарубежной части Русской Церкви.

Окончательное решение этих задач невозможно без созыва Поместного Собора, но сегодня необходимые условия для его успешного проведения, увы, не созрели. Поместный Собор РПЦ является событием этапным, судьбоносным и его плодотворная работа возможна только на волне одновременно державного, духовного и национального возрождения русского народа.

2. Духовная консолидация Церкви. Церковь болеет теми же болезнями, что и русское общество в целом. В политической области главная разделительная линия пролегает сегодня между патриотами и русофобами, националистами и космополитами, почвенниками и западниками. Именно они, по меткому замечанию Зюганова, составляют сегодня две главные российские партии: «наша страна» и «эта страна».

Примерно по той же границе произошло размежевание и в среде народа церковного. Ярким символом русского духовного сопротивления духовной агрессии богоборческого Запада стала фигура митрополита Иоанна (Снычева). Не менее ярким символом вероотступничества церковных либералов является их приверженность ереси экуменизма, являющейся духовной основой грядущей «религии антихриста», а в политическом плане в виде Всемирного Совета Церквей идеологическим фундаментом масонского мондиалистского проекта Мирового Правительства.

Поэтому восстановление духовного единства Русской Церкви предполагает искоренение вредоносного церковного модернизма и утверждение святоотеческих традиций, Священного Предания в качестве непререкаемых основ внутрицерковного бытия.

3. Становление здоровых и конструктивных церковно-государственных отношений. Главным препятствием на этом пути в последние годы являлся откровенно прозападный, либерально-демократический, русофобский характер государственной власти. С таким режимом Русская Церковь, опирающаяся на двухтысячелетнюю традицию и управляемая на основе сочетания монархического (Патри-арх) и соборного принципов, при всем желании не может иметь общие идеалы и цели.

4. Становление здоровых и конструктивных отношений Церкви и общества. Этому сильно мешает безбрежный «плюрализм» мировоззрений и идеологий, пришедший на смену унылому однообразию «казарменного» социализма. Трагическая разобщенность современного русского самосознания, искусственно поддерживаемая к тому же мощным политическим кланом демократов и «малым народом», контролирующим СМИ, не может быть изжита в мгновение ока. Значит, необходимо научиться разговаривать со всеми уважительно, но честно и твердо это единственная возможность уверенно чувствовать себя в суете бесчисленных партий, группировок и общественных объединений.

5. Обретение Русской Православной Церковью достойного места на международной арене и в системе межцерковных отношений. Особая сложность этой задачи связана с тем, что бесспорным лидером в мировой политике сегодня является Запад, чьи идеалы и ценности откровенно враждебны важнейшим христианским заповедям и святыням. Именно под давлением западного либерализма и масонского мондиализма в православном мире прогрессирует экуменическая сверхересь и религиозный модернизм, все больший размах приобретают отступления от вероучения и традиционной богослужебной практики в ряде Поместных Церквей…

В решении всех перечисленных задач, безусловно, важнейшая роль принадлежит священноначалию и духовенству РПЦ, но было бы величайшим заблуждением полагать, что успех дела возможен без активного участия в нем соборного носителя веры народа церковного.

Правильное, взаимно уважительное и тщательно выверенное распределение ролей между иерархией и паствой, церковной властью и православной общественностью непременное условие духовного возрождения России.

ЦЕРКОВЬ И ДЕМОКРАТЫ

Церковные иерархи, досыта хлебнувшие лиха в эпоху господства «научного атеизма», не могли не приветствовать разрушение советского идеологического монстра. Это вполне устраивало демократов и до тех пор, пока в борьбе против «империи» СССР можно было разыгрывать православную карту, длился «медовый месяц» реформаторов и церковного руководства. Однако, как только обнаружилось, что Церковь не станет приветствовать развал тысячелетней российской государственности, унижение нашего национального достоинства и нравственную деградацию русского общества, взаимная любовь охладела. «Послушайте проповеди высших церковных иерархов, обиделись либералы, там каждое второе слово «патриотизм»; но где, когда, в каком месте Евангелия Христос говорит о патриотизме?» («Известия» за 4 июля 1995 года).

Настоящим «моментом истины» в отношениях Русской Церкви и демократического движения стала попытка Верховного Совета в 1993 году принять поправки к Закону о свободе вероисповеданий, ограничивающие засилье иностранных проповедников и сектантов. Патриарх поддержал инициативу парламента. И тогда на РПЦ и даже лично на Алексия II, до той поры нежно любимого либеральными борзописцами всех мастей, обрушился поток обвинений и насмешек, клеветы и кощунственных оскорблений.

«Утверждены драконовские меры против сектантов и неправославных проповедников, заголосили «плюралистические» кликуши. Резко сокращены права религиозных меньшинств, не желающих входить в какую-либо «традиционную» конфессию!.. Такие меры попирают свободу совести… Запахло средневековой инквизицией… Открыто прозвучали слова о том, что Московский Патриархат есть носитель государственной идеологии, а зарубежные проповедники суть идеологические диверсанты. Неужели правы те, кто говорил о грядущей клерикализации страны? О том, что новый большевизм будет дружить с религией, превращая ее в ярмо для народа?» («Московские Новости» N30, 1993).

«Что же думают православные иерархи, неистовствовала демократическая пресса, если запретить, прекратить миссионерство народ сразу же направится в родную русскую церковь?.. Никто не вправе узурпировать истину от имени Бога… Иисус все-таки в Верховный Совет за помощью не обращался» («Комсомольская правда», 11.08.1993). «Теперь остается ждать только законодательного запрещения русофобии, учреждения духовной цензуры, «возрождения славных русских боевых традиций»… Ставшая уже скандальной статья 15 нового закона запрещает деятельность в России религиозных предприятий со стопроцентным иностранным капиталом, требуя, чтобы контрольный пакет находился в русских руках» («Сегодня», 9.07.1993).

Пропагандистский шквал невиданной интенсивности разразился не только в России. «Критическое отношение к закону высказали представители официальных кругов и общественных организаций 114 государств, персонально Клинтон и Коль, удовлетворенно сообщала «Независимая газета». На Руси не было бы христианства, не принеси его иностранные миссионеры, а в сфере прав человека у русского православия просто нет опыта».

Вскоре (2 сентября 1993 года) по вопросу о том, как следует России понимать «свободу совести», высказался даже один из столпов мировой масонской закулисы Збигнев Бжезинский. «Сможет ли Россия стать нормальным европейским государством или снова поддастся искушению превратиться в транснациональную империю?» таков, на его взгляд, главный вопрос современности. «Русскому народу сейчас особенно важно не дать себя соблазнить, сказал он в интервью той же «Независимой газете». Опасность заключается в том, что на смену коммунизму может прийти некая форма традиционного православия, замешанная на шовинизме и выражающаяся в имперских рефлексах».

«Единственный способ избежать этого, учит Бжезинский, демократия… Но она требует самосовершенствования, изменения самих взглядов на то, что означает быть русским в современном постиндустриальном обществе…»

Продолжать цитирование можно бесконечно…

Закон был отклонен. Внешне отношения церковного священноначалия с верхушкой демократов остались вполне дружелюбными. Однако не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы оценить глубину искренности этого взаимного дружелюбия. «Демократ враг Церкви», за пять последних лет эта нехитрая истина глубоко запечатлелась в умах миллионов православных верующих.

Демократы в ответ зашумели об «опасности христианского фундаментализма в России», о том, что «он еще страшнее исламского фундаментализма». «Христиане вновь обнажили клыки», с потрясающей откровенностью подвел итог демократических переживаний религиозный обозреватель «Московских Новостей» Яков Кротов (МН N31,1995).

Но всех превзошла «Московская правда», переквалифицировавшаяся за годы перестройки из рупора «развитого социализма» в ярую поборницу демократии и прогресса. «По большому счету, заявил один из ее авторов, христианство, возникшее как религия маргиналов, религия быдла, на современном этапе развития общества начинает уже приносить больше вреда, чем пользы… У нас светское государство… Больше попов меня раздражают наши чинуши, допускающие до умов эту черную орду, это тупое поповское шакалье…»

В 1997 году, когда патриотическая оппозиция в Думе предприняла новую попытку скорректировать закон о свободе совести все повторилось вновь. Те же всхлипы демократических «правозащитников», те же кощунства «московских комсомольцев» и причитания либеральной прессы, те же попытки Запада вмешаться во внутренние дела России. Однако на этот раз новая редакция закона после длительных проволочек и президентского «вето» все же была принята. И это, как ни крути зримое свидетельство возросшего политического влияния Русской Православной Церкви.

ЦЕРКОВЬ И КОММУНИСТЫ

Крушение «мировой системы социализма» и идеологическое банкротство коммунистической идеологии многому научили лидеров КПРФ. Партия официально отказалась от «классовой борьбы» и обязательного атеизма. Более того, в поисках идейного обновления Зюганов сделал откровенную ставку на традиционные ценности русской духовности и державности.

«Судя по всему, забеспокоились русофобы, слово «коммунистическая» в названии партии остается лишь словом. На деле КПРФ заявляет о себе как о правом консервативном движении националистического толка… Она отвергает атеизм, стоит за широчайшее сотрудничество с Русской Православной Церковью, считает вероятным, что православие станет государственной религией новой России» («Московские Новости» N 34, 1994).

И действительно, коммунистическая печать постоянно обсуждает церковную тематику и делает это, как правило, с благожелательных позиций. Сам Зюганов в интервью «Православной Москве» в сентябре 1995 года заявил, что «нынешняя власть ничего не делает для того, чтобы защитить страну от заморских проповедников», на РПЦ «ведут страшное по своей силе наступление иноземные конфессии», а Кремль «не препятствует борьбе с Православной Церковью, на которую сейчас нападают с большей яростью, чем в свое время на КПСС»

Забавно, как нервно реагируют на возможность союза между верующими и коммунистами наши записные демократы. «Заигрывание Зюганова с национал-патриотизмом и православием опасно, волнуется Явлинский («НГ»,1.03.1996). Если это получится, то КПРФ превратит Россию в страну фундаменталистскую. Это будет такой режим, который не сдвинешь. Фундаментализм, но не исламский».

Священноначалие РПЦ, видя перемены в лагере левых, считает необходимым поддерживать с нынешними коммунистами достаточно приличные, «рабочие», как принято говорить в таких случаях, отношения. Казалось бы, их конструктивному развитию уже ничто не мешает, но… Политическая практика показывает, что по-прежнему не устранены весьма важные факторы, серьезно препятствующие сближению православных патриотов и коммунистических «державников».

Во-первых, это тяжелейшее историческое наследие, благодаря которому слово «коммунист» у подавляющего большинства верующих вызывает ассоциации с многолетними кровавыми гонениями на Церковь.

Во-вторых, желание занять перспективную идеологическую нишу, с одной стороны, и давление ортодоксальной партийной массы с другой, заставляет лидеров КПРФ часто выступать с весьма противоречивыми заявлениями: то о конструктивности русского патриотического лозунга «Православие, Самодержавие, Народность», то о приверженности идеалам марксизма-ленинизма.

В-третьих, реальная политическая практика КПРФ вовсе не столь благожелательна к нуждам Русской Церкви, как это следует из некоторых заявлений. Именно голосами коммунистов (еще в хасбулатовском Верховном Совете) был провален законопроект о возврате Церкви монастырских земельных угодий (кстати, на общем фоне совершенно незначительных). Именно в «Правде России», официальном органе КПРФ (который редактировал тогда нынешний спикер Госдумы Геннадий Селезнев), была напечатана разгромная статья о «пещерном антикоммунизме» митрополита Иоанна. Да и в партийных наказах своему лидеру накануне президентской гонки в 1996 году коммунисты не сочли нужным упомянуть о нуждах верующих.

Впрочем, эволюция русского коммунизма в постсоветской России только началась. Как говорится, поживем увидим…

ЦЕРКОВЬ И «ПАРТИЯ ВЛАСТИ»

Власть жаждет переизбрания. Жаждет остаться властью и это определяет все ее поступки, все обещания и идеологические кульбиты.

Но сквозь суету привычного вранья и чиновничьей конъюнктурщины проступает нечто гораздо более важное и существенное: очевидный сдвиг общественного мнения в сторону традиционно русских, национально-патриотических ценностей. И игнорировать такое движение власть больше не может.

«Православная вера как правильное и славное отображение роли Христа на земле, исповедуемая на протяжении исторического развития России большинством россиян, связана с глубинным сознанием нашего народа, в основе которого заложены принципы коллективизма… Базовые ценности обновленной модели развития России заложены в православной вере: духовное превосходит материальное, нормальный достаток лучше богатства, для человека важнее правда и справедливость, чем все остальное…»

Эти строки взяты не из проповеди митрополита Иоанна. Нет бестрепетная рука господина Шумейко вывела их и благословила в свет со страниц «Независимой газеты» (17 января 1996 года). И название статьи знаменательное: «Необходимо самообновление президентской политики».

Еще пример, не менее показательный.

«Тремя основными опорами новой возрождающейся России должны быть: демократия, православие, державность.

Демократия (народовластие): выборность всех органов исполнительной и законодательной власти на всех уровнях; равенство всех перед законом. Православие как тысячелетняя историческая государственная религия России основа духовности, нравственности и морали личности и общества. Державность (соборность) объединение всех народов, народностей и национальных групп вокруг русского народа как исторически сложившегося многовекового традиционного станового хребта Российского государства…

Тот, кто может вдохновиться такой программой, довести ее до сознания народа, получить благословение и поддержку Церкви, тот и станет новым президентом и спасителем России».

Это из статьи контр-адмирала Валерия Алексина, главного штурмана ВМФ, кандидата военных наук. Называется она простенько: «Страна ждет нового поколения политиков». И напечатана не в каком-нибудь «черносотенном» листке, а все в той же элитарной «Независимой» (8 февраля 1996 года). А это уже тенденция. Тенденция, отражающая не только стихийную идеологическую эволюцию масс, но и сознательную подвижку элит, составляющих опору режима.

Ярче всего, пожалуй, она проявила себя в декабре 1995 года в момент проведения III Всемирного Русского Собора, организованного церковными структурами с благословения Патриарха. Вся политическая элита страны (даже те ее представители, которые в глубине души православие на дух не переносят) сочла себя вынужденной явиться «пред светлые очи» первоиерарха и засвидетельствовать свое почтение. Недавняя уступчивость Ельцина, вынужденного после косметических поправок все же подписать новую редакцию закона о свободе совести, несмотря на оглушительный гвалт «демократов», подтверждает сказанное. Теперь не замечать очевидного может лишь слепой…

НАЧАЛЬНИК НАЧАЛЬНИКУ

ДРУГ, ТОВАРИЩ И БРАТ…

Священноначалие Московской Патриархии делает все для того, чтобы укрепить дружеские отношения с «партией власти». С одной стороны, в основе этого лежит вполне здравое стремление обеспечить церковному организму в постсоветской России «режим наибольшего благоприятствования». С другой въевшийся в плоть и кровь с советских времен «сергианский» принцип «умиротворения властей», гласящий, что ради сохранения хороших отношений с государством можно и даже нужно идти на самые широкие компромиссы.

В идеале этот принцип не так уж и плох. Плохо то, что некоторые церковные руководители (такие, как митрополиты Кирилл Гундяев, Филарет Вахромеев, Владимир Котляров) распространили его на область, категорически не приемлющую никаких компромиссов область церковного вероучения и православной совести.

В результате в угоду либеральным симпатиям кремлевских обитателей, под давлением мировой закулисы эти иерархи готовы сделать предметом торга «святое святых» Истины Божественного Откровения, неповрежденно соблюдаемые Православной Церковью на протяжении двух тысячелетий. К счастью, события последних лет показывают, что в среде епископата, монашества и священства, а также среди рядовых мирян эти попытки встречают все более жесткое сопротивление.

Немаловажным фактором, в значительной мере определяющим подчеркнутую лояльность московского священноначалия по отношению к Кремлю, является фактор финансовый. При этом очевидно, что, опасаясь критики (или не желая делиться), руководство МП ведет «двойную бухгалтерию» даже в своих отношениях с провинциальными епископами РПЦ. Так, патриарх Алексий II, выступая на последнем Архиерейском Соборе, заявил, что весь церковный бюджет составил в 1995-96 годах - в пересчете на валюту - около двух миллионов долларов. Между тем по данным российской прокуратуры, в 1995 году один только Николо-Угрешский ставропигиальный монастырь (находящийся в прямом подчинении патриарха) получил от реализации алкоголя не менее 350 миллионов долларов. В своей беседе с журналистами 28.06. 1997 года патриарх фактически признал, что под церковной крышей велась широкомасштабная продажа водки, но заявил, что «распространенная до недавнего времени практика ввоза алкаголя и табака по льготным таможенным пошлинам в настоящее время строжайше запрещена».

Впрочем, газеты отмечают, что «потеря этого финансового источника не подорвет благополучие священноначалия Московской Патриархии. У него еще осталось кое-что в запасе. Например, РАО «Международное экономическое сотрудничество», одним из учредителей которого является МП. В 1994-95 годах эта компания экспортировала за рубеж 14,7 миллиона тонн нефти, а в 1996 году ее оборот составил 2 миллиарда долларов! Интересно было бы узнать: какая часть этой астрономической суммы пошла на нужды Церкви? И на какие именно? И есть ли соответствующие документы, по которым это можно проверить?».

Судя по всему, верующие вряд ли смогут получить ответы на эти вопросы в ближайшем будущем.

ЦЕРКОВЬ И ПРАВОСЛАВНО-

ПАТРИОТИЧЕСКОЕ ДВИЖЕНИЕ

Опыт показывает: проблемы обновленческой ереси, либерально-экуменического перерождения части русского духовенства и коррупции в среде церковного священноначалия в значительной мере являются следствиями отсутствия в современной России влиятельного православно-патриотического движения. Идут годы, а дееспособного и прочного объединения православных мирян, столь необходимого для защиты наших религиозных святынь и поддержания канонических основ церковного бытия, все не происходит.

Более того, все предыдущие попытки «православной общественности» создать сколь-либо значительное и влиятельное общественное движение оканчивались полным провалом. Тем не менее накопленный за последние годы опыт далеко не бесполезен. Он позволяет определить главные причины неудач православно-патриотического движения и наметить пути их преодоления в будущем.

Такими причинами являются:

Во-первых, противодействие церковного священноначалия любым попыткам православных мирян объединиться в дееспособную и прочную общественно-политическую организацию.

На то есть свой резон. Прежде всего, руководители РПЦ вполне обоснованно опасаются излишней политизации такого движения. Опыт показывает, что к руководству в подобных организациях, как правило, приходят люди весьма радикально настроенные. Учитывая нынешнее засилье русофобов и инородцев во властных структурах России, это вполне объяснимо и понятно, но совершенно неприемлемо для иерархов, стремящихся ни с кем не обострять отношений и потому поставленных перед необходимостью сохранять с антинациональным кланом в российском руководстве бесконфликтные отношения.

Кроме того, целый ряд архиереев как в Москве, так и в провинции весьма удобно «вписался» в нынешнюю ситуацию, резко повысив свой личный уровень благосостояния. Эти люди, будучи вполне довольны своим нынешним положением, вовсе не желают участвовать в какой бы то ни было деятельности, грозящей подорвать основы существующего политического режима.

Далее. Сегодня священноначалие РПЦ имеет практически монопольное право говорить от имени миллионов верующих и представлять их интересы перед государственной властью. Если же в стране сформируется достаточно мощная организация православных мирян, такая монополия будет нарушена, что приведет к существенному падению личного влияния высших церковных иерархов в кремлевских кабинетах.

И наконец, нынешнее руководство РПЦ практически полностью состоит из выдвиженцев митрополита Никодима (Ротова), пришедших к власти в 6070-х годах в результате своего рода «обновленческой революции», совершенной им при помощи и поддержке «компетентных органов» СССР. Для этих иерархов характерны тяготение к либеральным «ценностям», приверженность к экуменизму, восприятие попыток защиты полноты святоотеческого православия как «фанатизма» и пренебрежительное отношение к массе «темных и отсталых» прихожан.

Сегодня, понимая, что такого рода взгляды совершенно чужды не только подавляющему большинству мирян, но большинству священников и даже епископов, «никодимовцы» не могут проводить активной внутрицерковной политики. Тем не менее, как показывают Архиерейские Соборы 1994 и 1997 годов (да и вообще течение церковной жизни последних лет), они делают все, чтобы удержать ситуацию под своим контролем. В этих условиях появление на церковно-политической сцене мощного движения православных мирян, которое, безусловно, будет более консервативно, чем нынешнее священноначалие РПЦ, грозит серьезно нарушить тот хрупкий внутрицерковный баланс сил, который с таким тщанием выстраивают московские иерархи.

КАДРЫ РЕШАЮТ ВСЕ?

Еще одна причина неудач - отсутствие у православных мирян необходимого политического опыта.

Следует смотреть печальной правде в глаза: в стране сегодня просто-напросто нет православных политиков. Политическая элита ельцинской России состоит либо из вчерашней партийной номенклатуры, успевшей вовремя перекраситься из правоверных коммунистов в радикальных демократов, либо из ловких дельцов, сумевших безмерно обогатиться на разграблении государственного имущества в процессе «приватизации».

Что касается номенклатурных перевертышей, то они откровенно циничны и не верят ни в сон, ни в чох, ни в вороний грай. Они готовы красоваться перед телекамерами в церкви, в мечети, в синагоге - где угодно, лишь бы это сулило им практические выгоды. В среде российских нуворишей, в последнее время отвоевывающих себе все большее и большее политическое влияние, непропорционально большую часть составляют инородцы и иноверцы, традиционно оккупировавшие банковский бизнес и сферу средств массовой информации. Излишне говорить, что никакой симпатии к православию эти люди не питают и питать не могут.

Между тем современная политика является чрезвычайно специфической областью человеческой деятельности. Ее основные законы сплошь и рядом вступают в прямое противоречие с православным мировоззрением и нравственным учением Церкви. И, главное, - помимо определенного набора качеств - она требует значительного опыта и основанной на таком опыте интуиции. Радикальное обновление политической элиты происходит лишь во время революций. В остальное время едва ли не единственным путем обретения политического влияния является постепенное «врастание» во власть.

В таких условиях попытки «с нуля» создать православно-патриотическое общественное движение, которое самостоятельно было бы способно эффективно действовать на политической сцене нынешней России, следует признать заведомо неосуществимыми. Наиболее реальной возможностью постепенно «врасти» в политический процесс пока является развитие собственных структур под прикрытием какой-либо мощной политической силы. Эта сила, в свою очередь, должна быть заинтересована в национальном - духовном и нравственно-религиозном - возрождении России и готова в обмен на помощь в этом направлении учесть интересы своих православных партнеров.

Если такое объединение состоится, оно сможет со временем очень серьезно повлиять на весь политический процесс в России. Господи, подай нам терпения и сил, мудрости и последовательности на этом пути! Аминь.

ГЛАС НАРОДА - ГЛАС БОЖИЙ?

К. Д.

Ярким свидетельством того, что основная масса верующих Русской Церкви отвергает либерализм, обновленчество и экуменизм, является резкая потеря авторитета и популярности епископов-экуменистов и обновленцев.

Так, известный своими прокатолическими симпатиями епископ Новосибирский и Бердский Сергий (Соколов) после того, как направил католикам Новосибирска поздравление в связи с освящением нового кафедрального собора, подвергся за это резкой критике со стороны собственной паствы. «Верю, писал в этом поздравлении, адресованном папскому архиерею Йозефу Верту, владыка Сергий, что Христово благовестие, глашатаем которого являетесь Вы и Ваши помощники, станет для жителей нашего региона новым источником духовного преображения».

Подобное вероотступничество вызвало глубокое возмущение в среде православных новосибирцев. В день освящения католического храма молодежь города устроила пикет. В храмах Новосибирска стало распространяться «Воззвание к русским людям», в котором, в частности, отмечалось, что «Все слова о проповеди католическим священством учения Христова не более, чем прикрытие духовной экспансии Рима». Цитируя Оптинского старца Амвросия, который обличал католиков в том, что «они стараются не ко Христу обращать и приводить людей, а к своему папе», авторы листовки отмечают агрессивную сущность замыслов Ватикана.

«Зачем в Новосибирск приехал личный представитель папы? Зачем освящают в центре России католический престол?» Отвечая на эти вопросы, воззвание говорит о продолжении инославной охоты «за душами русских людей».

Не менее показателен и скандал, случившийся недавно в Петербурге в день именин митрополита Владимира (Котлярова), правящего архиерея Санкт-Петербургской епархии. В этот день перед воротами Александро-Невской Лавры собрались православные верующие, требовавшие ухода владыки Владимира на покой. Перед началом Божественной Литургии на паперти Свято-Троицкого Собора пикетчики развернули плакаты: «Митрополит-еретик, уходи от нас», «Анафема» и им подобные.

В листовках под названием «Избави нас от лукавого», которые раздавали участники пикета, говорилось:

«Скоро исполнится два года, как нашей епархией управляет митрополит Владимир (Котляров), сменивший уже 17 кафедр и известный своей экуменической деятельностью. За время правления митр. Владимира город стал центром миссии воинствующих католических орденов. Католики открыли новые костелы и новые учебные заведения. Неоднократно митр. Владимир ездил к протестантам, а летом 1997 года самолично приветствовал с амвона в Никольском соборе женщину-«епископа» из Гамбурга. Город стал за это время центром сектантства и местом вседозволенного разгула заезжих проповедников.

С подачи митр. Владимира злые семена экуменизма расцвели пышным цветом на приходах: католик-иезуит Мигель Арранц открыто проповедует в храме у Варшавского вокзала (и не только там). Сослужение с еретиками и их причащения стали практиковаться в целом ряде храмов Петербурга и пригородов. За время его правления замерла или была разрушена приходская жизнь в десятках церквей и соборов. Бессмысленные кадровые перемещения и мздоимство, коррупция и полное пренебрежение интересами паствы при единственном интересе к деньгам и «гуманитарной помощи» экуменистов вызывают у народа церковного возмущение или ведут к апатии, полному замиранию приходской жизни.

Два года достаточный срок для экспериментов заезжего архиерея над церковным народом и петербургской паствой. Хватит! Мы не желаем дальнейшего осквернения наших святынь! Ради церковного блага и сохранения единства мы просим и требуем удаления митр. Владимира с петербургской кафедры!

Владыка Владимир! Уйдите на покой, уезжайте за границу, куда угодно, только избавьте нас от своего присутствия. Духовенство наше, настрадавшееся от вас, не любит вас, народ не любит и не принимает. Не доводите дело до открытого возмущения, уйдите сами…»

Вскоре после начала пикетирования верующих окружили милиционеры. Впрочем, после предъявления документов, убедившись в мирных намерениях собравшихся, они ушли, потребовав, однако, прекратить раздачу листовок. Зато вскоре появились представители личной охраны митрополита, которые вытеснили пикетчиков с паперти и потребовали от них покинуть территорию Лавры.

Очевидно, в епархии сильно обеспокоились происходящим и задействовали все имеющиеся возможности для удаления протестующих. Не прошло и получаса, как у пикета появились люди в штатском, предъявившие документы ГУВД и представившиеся оперативными работниками. Они заявили собравшимся, что получили категорический приказ очистить территорию Лавры, а в случае сопротивления пикетчиков арестовать их. Не желая стать виновниками беспорядков, верующие, так и не дождавшись митрополита, которому они хотели вручить свою петицию, прекратили пикетирование.

Сам митрополит Владимир, несмотря на усиленную охрану, так и не решился войти в храм, пока пикет не вытеснили из Лавры. Что ни говори, а это весьма характерная и показательная деталь! Экуменисты-вероотступники чувствуют свою обреченность.

К. Д.

“И ВСЕ ЖЕ ВЕРИТЬ…”

Валентина Коростелева

* * * Так что опять преподнесет нам Завтра: Уж кажется, все беды - с нами, тут. Но велики у дьявола затраты, Еще доплатит за надежность пут. Такого бесконечного болота, Наверно, не бывало на Руси. Опять себе решает Дума что-то, Опять народ во всяческой грязи. Зато поводыри - в цвету и в теле, И с барского стола дадут щепоть… О, знать бы только, что на самом деле Нас не оставил все-таки Господь! УТРЕННЕЕ Солнце взошло над равниной, Тихо поплыло себе… Этот порядок старинный - Как равновесье в судьбе. Сердце, прошу, успокойся, Мало ли было обид! Светом чудесным умойся, Слушай, что Бог говорит. Хватит крутых разговоров, Споров, ведущих назад, - Эти известные воры Глушат божественный сад. Коль замолкают поэты - Демоны ждут барыша… Жаждет покоя и света Мятая бурей душа! РУСЬ Ах, хорошо бы - о хорошем! Но темь гуляет даже днем. Да нет, мы вовсе не о прошлом, - Когда потерям счет ведем. Душа побитая стенает, И все не тает в горле ком, - Когда Державина не знают, А Пушкин только чуть знаком. Как можно толковать о чем-то, Когда душа - на вертеле, Когда с ума сошли девчонки, - И от бесстыдства в том числе. Пред Богом преклонить колено Я за других сегодня тщусь, И смотрит Запад вожделенно На павшую святую Русь… НЕБО Вот уже в реке очнулись воды, Тешит ветер, весело кружа, - И под звонким, добрым небосводом Тихо очищается душа. Боже мой, как много слов напрасных, Душу опаляющих страстей! Много ли часов, минут прекрасных - Насчитает сердце в жизни всей? Опьянимся музыкой, стихами, Вешним солнцем душу наградим! Если не расстанемся с грехами, То хотя бы небо разглядим… НА ВЕТРУ В ночь, когда воссияет безбрежность, И заботы уснут у дверей, - Подари мне высокую нежность, Я отвечу любовью своей. Дни и годы, спеша, пролетают, И не наша заря поутру, - Если нежности нам не хватает, Если сердце опять на ветру. Я еще ничего не итожу, Только как же - на игрищах мук - Не хватает улыбки хорошей, Волшебства твоих губ, твоих рук! РАДОСТЬ Еще слепы рассветные минуты, Еще закаты выстрочены ржой, И не на что надеяться как будто, И прислониться не к чему душой… А юный март не знает ничего-то, И ветерком летит через порог, И солнце свою вечную работу С улыбкой совершает, ей же Бог. И щедрый свет на небе прописался, Уже почти что царствует весна, И с радости сегодня нализался Сосед, добыв дешевого вина. Весна чарует, ластится, смеется, И, может, в этой миссии святой До каждого в России доберется, - И повернет свой ключик золотой… НА ПЕРЕЛОМЕ И снова охнешь: жизнь - такая стерва, Что крутит-вертит душу до зари, И снова не выдерживают нервы Всей свистопляски, черт ее дери. Там сволочи шутя дома взрывают, Тут демагоги, улыбаясь, врут, Там ни за что старуху убивают, Здесь капиталы грязные куют. Кругом - и эгоизм, и лицемерье, Толкает жизнь на хамство и обман. И ни к чему ни капельки - доверья, И безнадегой каждый третий пьян. И гибнет люд, пока паны грызутся, И слово обкарнали, как доску, И выживает только проститутство, Все прочее уходит в боль-тоску… НА ИСХОДЕ ЛЕТА Пахнуло прелою листвой, Ущербной осенью пахнуло, И под упавшею травой - Перестоявший гриб понурый. Но солнце греет все еще, Еще просвечивает чащу, И, продолжая добрый счет, Напоминает вдруг о счастье. Не тороплю свою стезю, И каждый день такой - награда. Горит боярышник вовсю, И сыплет ягодную радость… Не долго править красоте, Дожди поводья скоро спустят, - А нынче божий дух везде, И далеко пока до грусти… ИГРА Высвечивают вновь прожектора Очередного князя и мессию, Опять идет великая игра Сердцами и растерянной Россией. И жизнь проходит в этой кутерьме, Порой игривой, а порой кошмарной, И вновь совсем не те, не те в тюрьме, А те опять живут себе шикарно. Россия-мама, милая земля, Где наши души брошены на рынок, Я так боюсь - и разве только я! - Что в плен тебя возьмут и сердце вынут… ДАЙ СИЛЫ, БОЖЕ… Еще отрезок жизни прожит. Остановиться бы. Понять. По гороскопу день хороший, А голова болит опять. Наверно, не при чем светила, Когда сюрпризы шлет судьба, - Что подрывают стены тыла, Из принца делают раба. Когда Россия едет юзом, Когда покоя - ни на грош, - Все беспощадней тяжесть груза, Который все-таки несешь. Дай силы, Боже, продираться Сквозь злобу, мелочность и ложь, И человеком оставаться, И все же верить, Верить все ж! * * * 4 декабря в Союзе писателей России (Комсомольский пр., 13) состоится юбилейный творческий вечер Валентины Коростелевой с презентацией книг: “Моя Божественная Русь” (лирика, гражданская поэзия, юмор) и “Не случайные встречи” (документальная публицистика о судьбе русской культуры, о встречах с Николаем Рубцовым, Расулом Гамзатовым, Борисом Примеровым, Георгием Куницыным и другими достойнейшими людьми земли русской). В вечере участвуют известные писатели. Ведущий - поэт Валентин Сорокин. Вход свободный. Начало в 18 часов. * * * Газета “Завтра” тепло поздравляет Валентину КОРОСТЕЛЕВУ с юбилеем и желает ей творческих удач, здоровья и добра.

ПСИХ ФИЛИПП И ДРУГИЕ ( РАССКАЗ )

Александр Брежнев ПОСЛЕ ПЯТОГО КУРСА я проходил практику в маленькой районной психбольнице в семи километрах от города и в километре от шоссе, уходящего далеко за горизонт. Одноэтажные больничные корпуса не имели заборов; да что там корпуса, вся территория была “распахнутой”, то есть не имела железобетонной ограды, какие обычно бывают в больницах такого типа. Больные спокойно ходили по двору, по околобольничному саду, спускались даже к маленькому мелкому прудику, но убегать не убегали и, мало того, не буянили. Окружающая природа, а точнее, такая вот свобода, их успокаивала. Я был в подчинении молодого врача Никиты Никитыча. Высокий, худой, сосредоточенный, он почти постоянно курил трубку. Психиатрия ему крепко нравилась. Никита Никитыч заканчивал писать кандидатскую и через год собирался защищаться. В первый же день он доверил мне самому собрать психстатус у вновь поступившего буйного больного, на второй - назначить лечение и, убедившись, что у меня более-менее все получается, на третий день разрешил мне самостоятельно вести несколько больных-хроников, которые не были буйными и лечились в больнице по нескольку лет. Я старался, как мог, я “обсасывал” своих больных, я изучал их души, я мечтал понять их мир. А как я порой сочувствовал их горю! Я плакал, замечая, что некоторые из них были равнодушны ко всем моим стараниям; они могли по нескольку суток кряду сидеть неподвижно, как каменные изваяния, и сотню раз, да какой там сотню - тысячу раз на одной тональности шептать: “Здравствуйте!.. Здравствуйте!..” И тогда всему персоналу казалось, что у этих больных давным-давно нет души. Нет, у них были души. Но точно глухие. Только как, как до них докричаться? Я старался лечить их. Я прописывал им наисовременнейшие лекарства. Я ходил вместе с ними на прогулки. И часто, порой присев рядом с ними у старых больничных порожков, пытался поддерживать их компанию, окаменело шепча: “Здравствуйте!.. Здравствуйте!…” Этим приемом я пытался войти в больного, стать его другом. Мои старания в психиатрии были небезынтересны для администрации. И часто молодая главврачиха, остановив меня на больничном дворе, клала свою тоненькую наманикюренную ручку на мое плечо и серьезно-медленно, без всякой там грубости, которая порой так характерна была для нее, говорила: - Вы мне нравитесь, вы хороший мальчик. Да и больные в вас души не чают… Полуотвернувшись от нее, я растерянно моргал глазами. Она мне нравилась, ибо нежность ее была не фальшивой. А в таких случаях мужчина безоговорочно подчиняется женщине. - Поднимите глаза и посмотрите на меня… - просила она. И, подняв глаза, я гордо смотрел на нее. - Ишь ты!.. - шептала она. Ей дышалось легко. А я задыхался. Ибо, кроме запаха пудры и губной помады, меня оглушал сверхаромат ее французских духов. И, не выдержав, я сказал ей: - Извините, но у меня аллергия на духи… На что она улыбнулась и сказала: - Вы бедный, и вам еще многого не понять… А затем, вдруг став крайне серьезной, она подперла руками бока и грозно топнула ножкой: - Ступайте работать. Через час я приду и проверю все ваши истории. И если что будет не так, то я вас вздерну… Поняли? - Понял… - пробормотал я. ПЕРЕД НОЧНЫМИ дежурствами, прогуливаясь по двору, я часто кланялся ей издали. И она тоже кланялась и, раскланявшись, говорила: - У меня сегодня пустошный день, так что после обеда приходите пить кофе. Я до этого не любил пить кофе. Но она меня научила. И если раньше этот напиток был для меня мучительно горек, то теперь я с необыкновенной радостью мог выпивать его по нескольку чашек кряду, при этом лишь чуть добавляя сахар. И стоило мне как следует вглядеться в ее лицо, как она, покраснев, останавливала у полураскрытых губ дымящуюся чашечку, смотрела в приоткрытое окно так, как будто бы ждала кого-то. - Здоровую душу нельзя полностью понять, а больную тем более… - как-то сказала главврачиха. В эти минуты всю ее красоту как рукой сняло. Ее взгляд, остановившийся на мне, трогал меня - столько врачебной энергии в нем было. Женщина, которую я все время считал ветреной, вдруг переменилась: сила, ум и даже сметливость - все было в ее взгляде. - За мою жизнь не одна сотня больных в этой больнице перебывала. И что вы думаете? Хоть один из них вылечился? Нет.. Больная душа, она как камень. Не подпускает к себе… За окном шумел ветер. Перезревшие яблоки на ветвях деревьев хоть и болтались из стороны в сторону, но на землю не падали. Мимо окна прошел больной, на вид не городской, деревенский. Страшно исхудавший. Он как-то странно поднимал к небу голову, несколько в сторону отводя глаза, словно этим самым прерывал какие-то свои тайные размышления. Он вдруг громко восклицал: - Серафиме, моли Бога о нас!.. - Как холодно мне бывает на свете от таких вот больных… - вздохнула главврач и тут же встрепенулась, - Да вы кофе-то пейте, а то, глядишь, отстынет. На меня не обращайте внимания. - А я и не обращаю… - ответил я ей тихо. - Ба, ругается… - посмотрев в окно, встрепенулась она вновь. - Надо позвонить санитарам, пусть они поскорее отведут его в корпус… - И, взяв трубку, начала набирать номер дежурки. - Не надо, не делайте этого, - остановил я ее. - Ему надо высказаться. Поругается, поругается и перестанет. Она закрыла окно. - Нет, вы просто не представляете, как мне тут жутко работать… - ее лицо было строгим и сосредоточенным. Вот она подошла ко мне и остановилась. Ее руки легли мне на плечи. Я покраснел. - Где же вы раньше были… - в волнении прошептала она. - Как жаль, жаль… - И вздохнула. - Рано или поздно, а я все равно отсюда уеду. Я поцеловал ее. А после она, точно школьница, плакала, и я успокаивал ее. Мне было жаль, что мы не пара. - Успокойтесь… - тихо говорил я ей. - Вы такая славная… Я считаю, что вы нисколечко не разочаровались в своей профессии, наоборот, вы так, так переживаете… - Нет, вы всего не знаете… - и спрятала глаза. - Вам хочется спать? - спросил я ее. - Что-о? - вспыхнула вдруг она, превратившись в какой-то бешеный вихрь. “Да она же сама больная, - подумал я. - Ведь не зря же говорят, что почти все психиатры - немножечко чокнутые…” - Да какой же ты врач? Да какой же ты мужик, если ты душу женщины распознать не можешь? - запричитала она. - Нет, избави Бог такого.. Лучше совсем без мужа, чем такого… Конечно, не очень приятны были мне эти ее слова. Ну а еще я понял, что разонравился ей. И, не глядя больше на нее, я встал и пошел к выходу. Шел и шел, покуда не пришел к дежурке. Здесь я временно живу. В соседней комнате днюет и ночует Никита Никитыч. Он любит дежурить, потому что за дежурство платят. Сорок рэ; стаж работы и плюс у него высшая категория, вот и набегает. Я тихонько пробрался в свою комнату и, не раздеваясь, лег на постель. Где-то в полуспокойном корпусе кричал вновь поступивший больной. Но Никита Никитыч спокойно храпел во всю ивановскую. Постепенно заснул и я. На другой день шел мелкий дождь. И главврачиха, помирившись со мной, шутя говорила: - Я не подпишу тебе практику, покуда ты не образумишься… На ней была шелковая голубая кофточка и дорогие разноцветные бусы. И хотя все эти цвета были нежными, холода в них хоть отбавляй, потому что сама главврачиха, как обычно и все старые девы, была не в меру строга, да в придачу нервная. Она вновь приглашала на кофе. И я обещал прийти. МЫ С НИКИТОЙ НИКИТЫЧЕМ просматривали истории болезни, когда к нам зашел посторонний. Это был мужичок - маленький, толстенький, с добрыми глазками. В руках держал конверт и узелок с вещами. Увидев Никиту Никитыча, восторженно произнес: - Вот, доктор, как вы и велели, справку привез… - и улыбнулся тихо и очень даже как-то выстраданно. - Ладно, давай сюда… - буркнул Никита Никитыч и, раскрыв конверт, достал справку. Однако не справка это была, а направление на ВТЭК. Наша больница обслуживала несколько районов, больной был из самого дальнего района, находившегося примерно в ста километрах от нас. - Ишь ты, еще молодой, а уже группу захотел! - воскликнул Никита Никитыч и хитро-прехитро оглядел больного. Тот сидел перед ним неуклюже, терпеливо уставившись на конверт. Руки его обхватывали кепку - засаленную, старую, но держал он ее так, словно цены ей не было. Дышал шумно, через рот. Подбородок и щеки его были гладко выбриты. - Кем работаешь?.. - спросил Никита Никитыч. - Пастух, - вытирая слюну с губ, произнес мужичок, и тут его понесло: - Доктор, меня снег окаянный замучил. Он и на меня, и на коров день и ночь валит, точно падун какой. Порой от него и не пройти, и не проехать, и иногда по пояс как выпадет, так одно мученье, да какое мученье, сущая каторга по полю идти. Мне за коровами надо бегать, а тут какие могут быть бега, если ты сам словно в яме, а выкарабкаться не можешь… Я начальству своему говорю, мол, как же мне коров пасти, если снег густой идет, а они меня посылают на три буквы, мол, иди, и все… Один председатель умный оказался. Расспросил меня как следует и сразу же к врачу направил. Помните, доктор, я прошлый раз приезжал… - Помню, помню, - буркнул Никита Никитыч. И каким-то непонятным показался мне этот его ответ. Да и раньше таким я его никогда не видел. То ли зол он был, то ли не в настроении, ибо я вдруг понял, что на контакт с больным он не желает идти и не пойдет; а в итоге получается, что ждать больному помощи от него не следует. - Тяжелый снег, ну просто спасу от него нет! - торопливо проговорил больной и, заметив, что Никита Никитыч смотрит на него очень строго, поджал губы. - А чем я тебе помогу?.. - спросил доктор. - Жалкенький, миленький, доктор дорогой, дайте мне группу. - закричал больной. - Говорят, если вы мне группу дадите, то мне враз и полегчает. От этого снега голова у меня день и ночь болит. Я даже соображать разучился, раньше хоть хитрить мог, а теперь вот стал как тряпка. Из-за снега потерялся я весь как-то. Даже маманька на меня злится, говорит, родился нормальным, а вот вырос и дураком стал… Эх, доктор, думаешь, этак-то все просто. Я и запивал, а снег все равно идет и идет, коров облепляет, траву облепляет и все, все вокруг облепляет. - Ладно, хватит, - перебил Никита Никиктыч. И от строгости его вздрогнул больной. А потом, пошептывая что-то и не вытирая заслюнявившихся губ, глубоко задумался. - Доктор, может, положим его? - сказал я. - Да нет, не надо. Его лечить незачем, он придуряется. - И, чиркнув что-то на обратной стороне бумажки, Никита Никитыч вежливо протянул ее больному и сказал: - Работать надо, понял? - Понял - прошептал расстроенно мужичок, и вместо того, чтобы взять бумажку, пожал протянутую докторову руку. - Спасибо, жалкенький, спасибо, дорогой… А если я к областному насчет снега обращусь, может, там помогут? - Бесполезно, - буркнул Никита Никитыч. - Все равно к нам пришлют. Больной, криво усмехнувшись, протер глаза. И только тут я увидел его пальцы, до этого я не мог их увидеть из-за очень длинных рукавов его рубахи. Пальцы были тоненькие, сухонькие, все потрескавшиеся и обсыпанные морщинками; все это не шло к его полной фигуре. - Не пойму… - неприятно усмехнулся он: ему хотелось, наверное, высказаться. - Вон на днях в газете писали, да и сам пред говорил, что сейчас куда ни поедешь, везде тебя примут, везде тебе - и мать, и отец!.. Но Никита Никитыч даже не смотрел на него. Он молча сел за стол и начал писать что-то свое. Больной оказался сметливым. Он понял, наверное, что я практикант и почти ничего не решаю. Поэтому все его тихое, мирное беспокойство, проявляемое в желании получить группу, было направлено к Никите Никитычу. Но тот, увы, молчал. - Доктор, остановите его! - попросил я Никиту Никитыча, когда больной шагал мимо наших окон. - Успокойся, - резко ответил тот и добавил: - Поработаете с мое, тогда узнаете. Я тоже вот сейчас прикинусь дураком перед вами, скажу, что на меня день и ночь дождь льет, так что же, мне группу сразу давать… Нет, нет, это несерьезно. Он же здоровый малый, работай только. Смотрите, вон он как улепетывает. Я ПОДОШЕЛ К ОКНУ. У трех огромных больничных осин был длинный столик, окруженный скамейками, за ним в обеденный перерыв обычно сидели спокойные больные и, куря, болтали о том о сем, а точнее - о том, что относится больше к области мифов… И сейчас там сидели двое больных. Они подозрительно посмотрели на нашего больного, севшего за стол, и спросили: - Тебя обидели?.. Тот промолчал и, развязав узелок, в котором была еда, равнодушно смотря на больных, стал уплетать вареные яйца. - Тебя, случайно, по башке не били? - тихо и очень как-то сострадальчески спросил его тот, что был постарше. Спросил и вытянулся весь. - А у вас что, группа есть? - вопросом на вопрос хлестанул гость и вздохнул: - Э, братцы, снегу, наверное, в нашей деревне за это время, что я здесь, намело не пройти, не проехать… - Филипп? - опять спросил его больной. И второй гаркнул за ним следом: - Филипп! А потом оба хором: - Филипп, да ты, кажись, прошлый раз приезжал. - Он самый, - ответил он. Губы у него заметно задрожали, и длинная слюнка, выскочив изо рта, упала ему на грудь. - Филипп, мы тебя давно не видали… - опять хором прокричали больные. - Счастливые, - прошептал он им. - У вас группа есть… А мне не дали. Он не стал больше рассуждать. Конечно, от яиц сыт не будешь. Но даже от того, что он хоть уже полусыт, ему стало приятно. Внимательно, с беспокойством оглядел он себя, поправил кепку и, держа полегчавший в руках узелок, пошагал. - Теперь куда ж ты? - недоуменно вскрикнули больные и, встав из-за стола, тревожно посмотрели на него. - Прощайте. Что Бог даст… - ответил он и попытался улыбнуться, но улыбка не получилась. И он махнул им рукой по-братски, с душой. БОЛЬШЕ Я ЭТОГО больного и не видел. Но уже перед самым концом моей практики привезли родственники одного больного из той же самой деревни, где жил Филипп. Я спросил их, как он там жив. А они мне: - Так он же, чтобы его снег совсем не засыпал, взял и повесился. Все говорил, что у вас группу просил, а вы ему не дали. Ох и дурак же он был, ох и дурак. До того снегом забредился, что стал летом в теплом пальто и шапке ходить: боялся, что замерзнет. Маманька у него тоже чудачка, до сих пор ревет по нем. Один он у ней был, хоть и дурак, а все ж как-никак ободрял… А умер он, так и ей хоть в колодец прыгай. Только ничего хорошего одному помирать… Хорошо, когда после тебя на земле кто остается. А если один на старости лет умираешь, то примета нехорошая… Подошла санитарка. И родственники, дожидаясь Никиту Никитыча, разговорились еще более. Не знаю, но что-то оборвалось в моей душе. И такая вдруг горькая-прегорькая печаль охватила меня. Я пошел к больничному саду. Там мне хотелось побыть одному. Сад плавал перед моими глазами. Плыли куда-то и больничные корпуса. Кто-то невидимый бесцеремонно нагромождал деревья на здания, на облака, мешая все и погружая все в небесную дымку. Я не мог смотреть на все это и закрыл глаза. Белый Филипп стоит передо мной. На нем больничная рубашка. Ему, видно, так хотелось надеть ее. Вот он запустил руки в карманы, затем вытащил их. Подул ветерок. И на землю с его рук посыпался снежок. - Доктор, вот видишь, видишь, сколько снега на мне! - радостно произнес он. - А ты не верил, что я белый. Скажи, ну хоть теперь ты веришь, что я белый? - И, вздохнув, добавил: - Этот снег и вас может с ума свети. Я теряюсь. Ибо сам, как мне кажется, начинаю галлюцинировать. Отступаю назад. Один бок мой освещен солнцем, другой - в тени дерева. Нет, я не смогу спать спокойно в эту ночь. Придется опять выпить снотворного. Ведь я будущий доктор, должен учиться не падать духом. Однако боль все сильнее и сильнее сжимает мое сердце. - Доктор, какие странные у вас мысли, мало того, вы говорите их вслух. Я вздрагиваю. Передо мной стоит главврачиха, легкая, сентиментальная - и с раскрытым зонтиком на плече. Оказывается, идет мелкий дождик, а я его не замечаю. - Какие глупости, какой-то пастух Филипп… - усмехнулась она. - Это не глупости, это правда! - закричал я. - Я, можно сказать, убил его… Понимаете, когда решался его вопрос, я был равнодушным, я не настоял. А теперь его уже нет. Она рассеянно посмотрела на меня, затем пощупала мой лоб: - У вас жар, и поэтому вы бредите… Пойдемте ко мне в кабинет, я угощу вас кофе… И я понуро поплелся за ней… А на другой день я раньше положенного срока подписал заключение об отличном прохождении моей практики по психиатрии и уехал в институт. Я не мог оставаться больше в этой больнице. Филипп преследовал меня, как когда-то его преследовал снег. НА ДРУГОЙ ГОД в летние каникулы я поехал домой проведать маму. Деревенька, где она жила, находилась в трех шагах от больницы. Только я зашел на больничную территорию, как тут же встретил главврачиху. Она пополнела, но, увы, замуж так и не вышла. - Ой, милый доктор… Ты, как прежде, все так же смешон… - улыбнулась она и, жадно схватив меня за руку, повела в свой кабинет. Он был отделан по последнему слову техники: огромная люстра висела, блестя разноцветными огнями, в углу стоял огромный цветной телевизор, был даже камин, была даже и картина, где красноватый великий физиолог Павлов сжимал перед собой руки. - Я, может быть, некстати… - Все кстати, - сказала она. - Ну и противный же ты. Ладно, я больше не буду с тобой церемониться… Ведь ты уже почти доктор. Когда мы выпили по чашке кофе, она вдруг, волнуясь, сказала: - А у нас новости. Никите Никитычу пять лет дали за взятку, да плюс пять лет без права работы врачом. Мы все его защищали, но тут как назло одно к одному, ну, ты понимаешь… Я вздрогнул. Мне жаль было доктора, который учил меня психиатрии и который, как никто, доверял мне больных. Но в этот же самый момент я воочию увидел Филиппа. Он стоял передо мной белый-белый. И если раньше его взгляд пленил меня, то теперь он был пронзительно-горек. Подойдя ко мне поближе, он вдруг без всякой иронии, очень тихо, но так, чтобы слышал только я, сказал: “Этот снег и вас может свети с ума!” - исчез. Что это, рок?.. Был врач Никита Никитыч, старался выдвинуться в люди, писал диссертацию, а теперь его уже нет, как нет и Филиппа. Камин в кабинете главврачихи не горел, он был картинкой-игрушкой, видно, сделанным каким-нибудь больным художником по ее просьбе. - Ну как, люди переживают о докторе? - спросил я. - Да нет, почти все уже и забыли… - И улыбнулась. - Каждый ведь живет своим.

творческий вечер Татьяны Глушковой