Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.
СТАРИННЫЙ РОМАНС
(Подражание) Ты мне клялс я душой сначала, Назвал ты душенькой меня, — Но сердце у меня молчало, Бесчувственное для огня, Ты от меня ушел в дурмане, Ужасно бледен, со стыдом, И с горстью медяков в кармане Пришел в ту ночь в игорный дом, Там деньги на сукне зеленом, А в канделябрах жар свечей. Там в каждом сердце воспаленном Гнездится алчный казначей. Ты входишь… В голове затменье… Но, глядя гибели в глаза, На карты ставишь всё именье — И сразу выиграл с туза! Что за удача! Что за диво! Удвоил ставку банкомет, Но он фортуны нестроптивой Из рук твоих не переймет. Уже вам не хватает мела Сводить подсчеты на сукне. . . . . . . . . … Ты пред рассветом стукнул смело На огонек в моем окне. Проснулась я и онемела. Казалось, всё это во сне. А ты стоял белее мела И бросил выигрыш свой мне. И сердце у меня стучало! Я ассигнаций не рвала, Клялась тебе душой сначала, А после душенькой звала. <1977>
Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.
ЗИМА
Зима без маски и без грима Белым-бела, слаба, не слажена, Но и таящаяся зрима, Но и молчащая услышана. Она сама полна предчувствий, Уместных разве только в юности, Сама нуждается в искусстве, В его тревожной, дикой странности. Всё дело в нем! Всё окруженье Кистей, и струн, и ритма требует. Всё бередит воображенье, Торопит, бродит, бредит, пробует… А мы, теснящиеся тут же, Оцениваем дело заново, — Канун зимы, преддверье стужи, Разгар художества сезонного. 18 ноября 1968
Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.
ТОЛЬКО РИТМ
Остается один только ритм Во всю ширь мирозданья — Черновик чьей-то юности, Чьей-то душе предназначенный… То, что было в двадцатых годах Не достойно изданья, — Уцелело нечаянно, Сделано наспех и начерно. Чьей-то песни давнишней припев, Едкой соли крупица Под чердачными балками В хламе, в пыли разворошена. Там сверчок свиристит, Но куда же ему торопиться? О, щемящая нежность, Гремящая в горле горошина… Нет исхода у гибнущей юности, Нет облегченья. Что зачеркнуто черною тушью — Из памяти выпало. Не поможет рентген — Тщетно щупает мозг облученье: Очертанье лица Из безликого черепа выбыло. Лжесвидетели ждут, Но от них не добьешься отчета. Баста! Точка и та Продиктована горечью, А по правде сказать, Не мое это дело, а чье-то. Крепко дверь заперта К Антокольскому Павлу Григорьичу. 1976
Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.
ПОКОРНЕЙШАЯ ПРОСЬБА
Поэзия гипотез, Наш голод утоли: Дай заглянуть в колодезь, В черновики твои! Друг к дружке жмутся рифмы В темнице вялых строк, И проклинают нимфы Бумажный свой острог, О будущем заботясь, Куда же ты ведешь, Поэзия гипотез, Седую молодежь? Век числится двадцатым, Но в восемьдесят лет Не разглядел конца там Знакомый твой поэт. Поэзия гипотез, Твой безъязыкий гул, Неправленый твой оттиск Он в печку зашвырнул. 1976
Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.
КАК ЭТО НИ ПЕЧАЛЬНО
Как это ни печально, я не знаю Ни прадеда, ни деда своего. Меж нами связь нарушена сквозная, Само собой оборвалось родство. Зато и внук, и правнук, и праправнук Растут во мне, пока я сам расту, И юностью своей по праву равных Со старшим делятся начистоту. Внутри меня шумят листвой весенней, И этот смутный, слитный шум лесной Сулит мне гибель и сулит спасенье, И воскресенье каждою весной. Растут и пьют корнями соль и влагу. А зимние настанут вечера — Приду я к ним и псом косматым лягу, Чтобы дремать и греться у костра. Потом на расстоянье необъятном, Какой бы вихорь дальше их ни гнал, В четвертом измеренье или в пятом Они заметят с башен мой сигнал, Услышат позывные моих бедствий, Найдут моих погасших звезд лучи, Как песни, позабывшиеся в детстве, В коротких снах звучащие в ночи. <1963>
Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.
НИКО ПИРОСМАНИШВИЛИ
В духане, меж блюд и хохочущих морд, На черной клеенке, на скатерти мокрой Художник белилами, суриком, охрой Наметил огромный, как жизнь, натюрморт. Духанщик ему кахетинским платил За яркую вывеску. Старое сердце Стучало от счастья, когда для кутил Писал он пожар помидоров и перца. Верблюды и кони, медведи и львы Смотрели в глаза ему дико и кротко. Козел улыбался в седую бородку И прыгал на коврик зеленой травы. Цыплята, как пули, нацелившись в мир, Сияли прообразом райского детства. От жизни художнику некуда деться! Он прямо из рук эту прорву кормил. В больших шароварах серьезный кинто, Дитя в гофрированном платьице, девы Лилейные и полногрудые! Где вы? Кто дал вам бессмертие, выдумал кто? Расселины, выставившись напоказ, Сверкали бесстрашием рысей и кошек. Как бешено залит луной, как роскошен, Как жутко раскрашен старинный Кавказ! И пенились винные роги. Вода Плескалась в больших тонкогорлых кувшинах. Рассвет наступил в голосах петушиных, Во здравие утра сказал тамада. 1935
Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.
РАБОТА
Он сейчас не сорвиголова, не бретёр, Как могло нам казаться по чьим-то запискам, И в ответах не столь уже быстр и остер, И не юн на таком расстоянии близком. Это сильный, привыкший к труду человек, Как арабский скакун уходившийся, в пене. Глубока синева его выпуклых век. Обожгло его горькие губы терпенье. Да, терпенье. Свеча наплывает. Шандал Неудобен и погнут. За окнами вьюга. С малых лет он такой тишины поджидал В дортуарах Лицея, под звездами юга, На Кавказе, в Тавриде, в Молдавии — там, Где цыганом бродил или бредил о Ризнич. Но не кинется старая грусть по следам Заметенным. Ей нечего делать на тризне. Все стихии легли, как овчарки, у ног. Эта ночь хороша для больших начинаний. Кончен пир. Наконец человек одинок. Ни друзей, ни любовниц. Одна только няня. Тишина. Тишина. На две тысячи верст Ледяной каземат, ледяная империя. Он в Михайловском. Хлеб его черен и черств. Голубеют в стакане гусиные перья. Нянька бедная, может быть, вправду права, Что полжизни ухожено, за тридцать скоро. В старой печке стреляют сухие дрова. Стонет вьюга в трубе, как из дикого хора Заклинающий голос: «Вернись, оглянись! Меня по снегу мчат, в Петропавловке морят. Я — как Терек, по кручам свергаемый вниз. Я — как вольная прозелень Черного моря». Что поймешь в этих звуках? Иль это в груди Словно птица колотится в клетке? Иль снова Ничего еще не было, все — впереди? Только б вырвать единственно нужное слово! Только б вырвать! Из няниной сказки, из книг, Из пурги этой, из глубины равелина, Где бессонный Рылеев к решетке приник, Только б выхватить слово! И, будто бы глина, Рухнут мокрыми комьями на черновик Ликованье и горе, сменяя друг друга. Он рассудит их спор. Он измлада привык Мять, ломать и давить у гончарного круга. И такая наступит тогда тишина, Что за тысячи верст и в течение века Дальше пушек и дальше набата слышна Еле слышная, тайная мысль человека. 1937
Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.
РЕБEНОК МОЙ ОСЕНЬ
Ребенок мой осень, ты плачешь? То пляшет мой ткацкий станок. Я тку твое серое платье, И город свернулся у ног. Ребенок седой и горбатый, Твоя мне мерещится мощь — По крышам и стеклам Арбата С налета ударивший дождь. Мой ранний, мой слабый ребенок, Твой плач вырастает впотьмах. Но сколько их, непогребенных Детей моих, в сонных домах! Теперь мне осталось одно лишь Седое, как дождь, ремесло. Но ты ведь не враг. Ты позволишь, Чтоб это мученье росло, Чтоб наше прощанье окрепло, Кренясь на великом ветру, Пока я соленого пепла И пены со рта не сотру. 1924
Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.
ЭДМОНД КИН
Лондонский ветер срывает мокрый брезент балагана. Низкая сцена. Плошки. Холст размалеван, как мир. Лорды, матросы и дети видят: во мгле урагана Гонит за гибелью в небо пьяных актеров Шекспир. Макбет по вереску мчится. Конь взлетает на воздух. Мокрые пряди волос лезут в больные глаза. Ведьмы поют о царствах. Ямб диалогов громоздок. Шест с головой короля торчит, разодрав небеса. Ведьмы летят и поют. Ни Макбета нет, ни Кина. В клочья разорвана страсть. Хлынул назад ураган. Кассу считает директор. Полночь. Стол опрокинут. Леди к спутникам жмутся. Заперт пустой балаган. 1918
Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.
МАНОН ЛЕСКО
Когда-то был Париж, мансарда с голубятней. И каждый новый день был века необъятней, — Так нам жилось легко. Я помню влажный рот, раскинутые руки… О, как я веровал в немыслимость разлуки С тобой, Манон Леско! А дальше — на ветру, в пустыне океана Ты, опозоренная зло и окаянно, Закутанная в плащ, Как чайка маялась, как грешница молилась, Ты, безрассудная, надеялась на милость Скрипящих мокрых мачт. О, ты была больна, бледна, белее мела. Но ты смеялась так безудержно, так смело, Как будто впереди Весь наш пройденный путь, все молодые годы, Все солнечные дни, не знавшие невзгоды, Вся музыка в груди… Повисли паруса. И за оснасткой брига Был виден дикий край, открытый Америго, Песчаный, мертвый холм. А дальше был конец… Прощай, Манон, навеки! Я пальцы наложил на сомкнутые веки В отчаянье глухом. Потом рассказывал я в гавани галерной, В трактире мерзостном, за кружкою фалерно, Про гибельную страсть. Мой слушатель, аббат в поношенной сутане, Клялся, что исповедь он сохраняет втайне, Но предпочел украсть, Украсить мой рассказ ненужною моралью. И то, что было нам счастливой ранней ранью, Низвержено во тьму, Искажено ханжой и силе жизни чуждо. Жизнь не кончается, но длится! Так неужто Вы верите ему? Не верьте! Мы живем. Мы торжествуем снова. О жалкой участи, о гибели — ни слова! Там, где-то далеко, Из чьей-то оперы, со сцены чужестранной, Доносится и к вам хрустальное сопрано — Поет Манон Леско. <1974>
Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.
НАДПИСЬ НА КНИГЕ
Белле Аxмадулиной
Кому, как не тебе одной, Кому, как не тебе единственной — Такой далекой и родной, Такой знакомой и таинственной? А кто на самом деле ты? Бесплотный эльф? Живая женщина? С какой надзвездной высоты Спускаешься и с кем повенчана? Двоится облик. Длится век. Ничто в былом не переменится. Из-под голубоватых век Глядит не щурясь современница. Наверно, в юности моей Ты в нашу гавань в шторме яростном Причалила из-за морей И просияла белым парусом. <1974>
Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.
«Не трактир, так чужая таверна…»
