Сассуквере отделяет от Кодавера всего полторы версты, а потому колокольный звон прозвучал здесь так же громко, как рядом с монастырем. Сонные обитатели рыбацкой деревушки в четыре двора выбрались из домов, вглядываясь в далекое зарево.
— Пожар… — высказал вслух общую мысль Кунт, сын сгинувшего в зимнем походе Бронеслава. — Видать, у кого-то уголь из печи выскочил.
Бесславный поход сына великого магистра унес с собой в небытие не только глав трех поселковых семей, но и всех трех лошадей деревни, а потому мчаться помогать соседям бороться с огнем было просто не на чем — не пешком же бежать в такую даль!
— Интересно, чей бы это дом мог быть? — прокашлялся в кулак дед Акакий, отец пропавшего зимой вместе с остальными Харитона. — Как бы тепло на дворе-то. Пошто топили?
Помявшись немного на улице, жители стали разбредаться — назад, к еще теплым постелям. До рассвета еще оставалось время, и каждому хотелось немного отдохнуть перед тяжелым новым днем.
По счастью, для рыбака крепкая лодка значит куда более хорошего коня, а потому с исчезновением небольшого местного табуна жизнь в Сассуквере не рухнула. У Бронеслава успело подрасти двое сыновей, уже умеющих поднять парус и выпростать за борт сеть, у Харитона в доме жил отец — еще крепкий старик. Тяжелее пришлось Калине, совсем еще юной вдове Прослава, оставшейся с двумя малыми девчонками на руках. Она за ради пропитания продала весной мужнины снасти и кое-какой инструмент, но одной продажей долго не протянешь. Впрочем, на красивую бабу, да с еще крепким хозяйством, уже заглядывались соседские мужики, иногда предлагая то поправить забор, то перестелить кровлю. Так что, и для нее жизнь могла перемениться в лучшую сторону. Посему деревеньку нищающей назвать никак было нельзя — трудом рук человеческих, потом их она продолжала крепнуть несмотря на тяжелую потерю.
Колокольный гул вскоре стих, над окрестностями монастыря пронесся весенний гром слитного залпа — но рыбацкий поселок уже успел сонно затихнуть, и только собаки никак не успокаивались, заходя звонким лаем.
— Нас то чего Семен Прокофьевич отослал? — недовольно буркнул один из подходящих к поселку рыбаков. Кольчуга его была порвана в нескольких местах, а потому не одета поверх кожаной куртки, а пришита к ней толстой суровой ниткой. За поясом красовался большой плотницкий топор. — Мужики, небось, уже полные баркасы набили.
— Не бойтесь, на всех хватит, — оглянулся на них проводник. — Вон тот дом, что второй от берега, мой, а остальные ваши.
Разглядев в предрассветных лучах нетронутое селение, охотники повеселели и устремились вперед, вытаскивая из-за поясов топоры и обнажая мечи.
Прослав присел, просунул руку под калитку и сдвинул нижнюю, потайную щеколду, закрывавшуюся на ночь, толкнул калитку и отпихнул напрыгнувшего с радостным визгом пса.
— Не до тебя, Черныш, — и он загрохотал кулаками в дверь бревенчатой избы, показавшейся после русской, подаренной боярином Батовым, удивительно крохотной.
— Что там, кто?
— Открывай, Калина!
Послышался стук, дверь распахнулась, и простоволосая баба в одной рубашке с накинутым на плечи сатиновым платком кинулась ему на шею:
— Прослав! Прославушка мой! Живой, вернулся, вернулся родненький, вернулся… — по щекам ее текли крупные горячие слезы, капающие на порог, обжигающие его лицо.
— Дети дома? Коня не покупала? — на мгновение обняв жену, торопливо спросил вернувшийся хозяин.
— Начетник замковый надел наш отобрал, — прижав к губам кулаки и хлюпая носом пожаловалась женщина. — Сказал, коли некому и не на чем пахать, то и земля ни к чему. А меня в ягодник на работы назначил… четыре дня в неделю…
— Скотину не забила?
— Ой, что же это я? — всплеснула руками хозяйка. — Входи же, входи! Милый мой, вернулся…
— Так есть скотина на дворе, или нет?! — рявкнул Прослав.
Со стороны послышался громкий треск, тревожный вскрик, и неизбежно сопровождающий человеческие схватки жалобный вой получивших тяжелые раны собак. Зашлась в крике ужаса какая-то женщина.
— Что там? — испуганно схватила Калина воскресшего мужа за руки.
— Скотина есть во дворе?.. — зарычал Прослав.
— Две свиньи, козы, гуси, кур десяток… Черныш еще… — хозяйка испуганно прислушивалась к происходящему вокруг.
— Это хорошо, — с облегчением кивнул Прослав. — Не пропадет. Вещи собирай. Детей, рухлядь, вещи — все. Детей поднимай.
— Что это? — женщина впервые увидела чекан за поясом мужа. — Откуда?
— Просыпайся, Калина! — затряс Прослав жену за плечи. — Очнись, дура! Собирайся, мы уезжаем! У меня дом на Руси, земля, пашня! Я в закупе, я свободный серв! Скорее!
— Господи, святи, — испуганно перекрестилась она. — Не может быть?!
— Баба! — в сердцах сплюнул муж, отпихнул хозяйку в сторону и ринулся в дом. Подбежал к составленным вместе лавкам, на которых, укрытые красивым лоскутным одеялом, непонятливо хлопали глазами малышки примерно пяти и четырех лет. Прослав наклонился, торопливо поцеловал одну, другую. — Девочки мои… Поднимайтесь, вы уезжаете с папой.
Он встал на приступку печи, провел рукой под потолком и сжал в кулаке несколько холодных монет.
— Эти целы… — он повернулся к одергивающей на плечах платок жене, сунул деньги ей: — На, за щеку спрячь, а то мне дальше идти! Да одевайся же ты, дура! Детей одень! Вещи к лойме тащи! Ну!
Он метнулся на двор, распахнул двери сарая, выгнал на свет коз и свиней, потом кинулся назад в дом, хватанул в углу кадушку, воду выплеснул на пол, внутрь кинул топор, висящее на стене тряпье, сбегал и приволок несколько ребристых скоб, сыпанул сверху гвоздей, сбил с рукояти и приткнул сбоку длинную, наполовину сточенную косу. Сгреб под мышку разрисованную членами прялку вместе с кипой висящей на зубцах шерсти. Выбежал через ведущую к озеру, к его причалу, калитку…
— Господи ты Боже мой, разорви меня котами!
Лойма, которую восемь месяцев назад, перед ледоставом, он самолично выволакивал на берег, так до сих пор и лежала кверху брюхом у среза воды. Прослав, бросив поклажу на траву, привычно бросился за помощью к соседям.
У харитоновского двора поперек распахнутых ворот лежал, оскалив пасть, его мохнатый Чопик. Дальше, в луже крови, плавал годовалый кабан с разрубленной головой. Окно избы оказалось разорвано, а дверь надрублена и переломана посередине.
Все семейство в одних рубахах стояло посреди избы — дед, харитоновская жена, дочка Христина пятнадцати годков, двое сыновей восьми и десяти лет, и испуганно жмущаяся к матери шестилетняя Липа. Двое из пришедших с набегом охотников рылись в открытом сундуке, а третий, безбородый, сжимая в правой руке меч, левой с видимым удовольствием щупал покорную Христину.
— Мужики, помогите лойму на воду спустить, — громко попросил Прослав.
Все оглянулись на него.
— Так это ты, тварь?! — неожиданно сообразил дед и, вытянув перед собой руки, кинулся. Однако ветвеннский охотник успел взмахнуть мечом — тяжелый клинок обрушился серву на затылок и на удивление легко, с еле слышным чмоканьем, рассек, войдя на всю ширину лезвия.
— А-а! — женщина, вцепившись ногтями себе в лицо, упала на пол, и на коленях поползла к замертво рухнувшему родичу. Так же жалобно взвыли дети, но стронуться с места не отважились.
— Так поможете? — судорожно сглотнув, переспросил Прослав. — Всего-то перекинуть, да к воде десять шагов столкнуть.
— Лоймы? — встрепенулся один из охотников. — У них же лодки есть! Фома, Родион, правда, подмогните. Полонянок возьмите. Да нам тоже лойму присмотрите какую.
— Ну-ка, пошли, — пнул безбородый рыдающую женщину, потом махнул мечом детям: — И вы тоже.
Все вместе они вышли на берег. Охотники — сами рыбаки, толк в лодках знают — одобрительно хмыкнули.
— Калина, сюда! — крикнул Прослав, подступаясь к борту. — Быстрее!
— Не отлынивать! — угрожающе прикрикнул на пленников охотник, убирая меч в ножны. — Ну-ка, взяли!
Широкая лодка дрогнула, начала медленно подниматься.
— Давай, давай… — женщины и дети, не доставая борта, отступили назад, а мужчины, перебирая руками по сиденьям, продолжали толкать. — Ну!
Лодка, соскочив с чурбаков на песок, облегченно скрипнула и ухнулась на днище.
— Теперь вперед!
Люди навалились на лойму, толкая ее к озеру — та на удивление легко заскользила и вскоре закачалась на глубокой воде.
— Калина, к причалу ее подводи! — приказал жене Прослав, и указал охотникам на стоящую у причала лодку Бронеслава, которую сосед сшивал почти пять лет и спустил на воду только в прошлом году. — Эту тоже я беру.
— Почему это? — возмутился безбородый. — Их четыре на всех, а ты хочешь себе две хапнуть!
— Я дальше ухожу, а вам воевода хочет монастырь оставить, — походя выдал чужую тайну Прослав.
— Правда?! — обрадовался охотник. Грабить монастырь — это не в нищих мужицких избах шарить. — Тоды ладно. Но тогда ты и девок сам забирай. Семен Прокофьевич ладных девок на свою долю спрашивал. Эта вроде сочная…
Он схватил Христину за волосы и повернул лицом к проводнику.
— Не-ет! — мать стремительно кинулась вперед, и сжала девушку в объятиях.
— Не отдам!
— Пусти… — попросил Прослав, с сожалением наблюдая, как оба ветвенских охотника убегают к стоящим поодаль причалам с лодками Харитона и Сарота.
— Нет! Не дам! Не отдам дочку!
— Пусти! — Прослав дернул Христину к себе. — Да отдай, гадина подколодная!
От тупого упрямства соседки он неожиданно озверел, выхватил чекан и саданул ее по голове — правда, не острием или обухом, а боковой стороной. Скулеж моментально оборвался, и женщина кулем осела на песок. По ушам ударил одновременный детский крик, но Прослав, не обращая на вопли внимания, запустил пятерню девке в волосы и поволок за собой на лодку Бронислава, столкнул на сложенные на дне сети, спрыгнул следом. Нашел пеньковый конец какой-то веревки — этого добра в рыбачьих суденышках всегда с избытком — торопливо смотал полонянке руки за спиной и наскоро привязал к скамье. С облегчением перевел дух и двинулся назад к дому.
— Христина, Христина! — мчались навстречу харитоновские мальчишки.
Вконец озверевший Прослав саданул одного ногой в живот, второго ударом кулака в ухо смахнул в воду:
— Вон отсюда, щенки! Еще появитесь — утоплю!
Поминутно оглядываясь — как бы братья, оклемавшись, и вправду не освободили пленницу — он заскочил на свой двор, рявкнул на бестолково метящуюся жену:
— Детей в лодку неси, раззява! — а сам погнал в открытую калитку немногочисленное стадо.
С загрузкой удалось управиться только когда солнце поднялось уже довольно высоко над горизонтом. В свою лойму он перетащил мотки заготовленных для плетения сетей ниток и поплавки, кухонную посуду, котел и несколько чугунов, кое-какой уцелевший инструмент, покидал скотину, которой пришлось-таки перевязывать ноги. Посадил туда Калину и обеих дочерей. Сундук с накопленным за долгие годы барахлом они перетащили на брониславовскую лодку. Потом он сбегал на соседские дворы — но ветвеннские охотники уже успели выгрести оттуда все самое ценное, и ему осталось только несколько глиняных кувшинов, пара небольших чугунков и незамеченная налетчиками пила.
Еще Прославу в лойму приволокли двух девок, брониславовскую и старшую саротовскую — младшую второпях неосторожно зарезали. Все это время у бывшего обитателя Сассуквера на душе было муторно, но вскоре он заметил, что жена его давнего друга и соседа Харитона дышит, а потом начала шевелиться. На сердце отлегло. С чистой совестью Прослав зацепил нос своей лодки с еще не поставленной мачтой к корме новой и крепкой лоймы Бронислава, поднял парус и двинулся назад, в Кодавер.
Вскоре следом поплыли и ветвеннские охотники.
— Тихо, тихо, заметят! — предупредил, погрозив женщине кулаком, серв и тут же испуганно перекрестился: — Прости Господи за грех сквернословия и злобу в мыслях…
Он отодвинул рукой еловую ветвь, поднырнул под нее и, низко пригибаясь, перебежал прогалинку, присев на кустами шиповника.
В укрытии уже сидело несколько сервов из Кауды и две незнакомых нищенки. Одеты они были довольно однообразно: на мужчинах сапоги из свиной кожи, суконные чулки, выцветшие шерстяные долгополые накидки без рукавов поверх рубах с обтрепанными верхними краями вместо воротников и кожаных чепчиках, похожих на подшлемники; на женщинах — огромное количество юбок, по паре одноцветных платков на плечах, и по одному на голове.
— Ну что, земляки, — шепотом переспросил новоприбывший. — Не молились?
— Молились, — перекрестился один из Каудских мужиков, — но тихо. Сам, видать, благодарствия возносил, без ангела.
— Ангел без молитвы не может, — покачал головой новенький. — Стало быть, еще станет.
Мог ли он, бесправный раб Церкви из Верикелы, всего год назад помыслить, что станет тайком пробираться к замку своего господина, чтобы помолиться рядом, чтобы услышать голос его и его ангела-покровителя?! Нет, год назад он мечтал о том, как встретит раз храмового ключника на узкой тропе, да и выпустит ему кишки на мягкий лесной мох. Мечтал об этом с самого детства, отдавая ему по осени то самолично поднятого с подстилки новорожденного жеребенка, выкормленного до годовалого жеребчика, то ласкового телка. Он до сих пор помнил, сколько пролил горьких слез, когда у него, девятилетнего мальчонки, отбирали для толстого щекастого ключника телочку, с которой от чуть не спал в обнимку все лето…
Но в последние месяцы дерптского епископа словно подменили. Он с милостью относился ко всем, кому удавалось пробиться к нему с жалобами на управство местных ключников и начетников, запретил продавать за долги мужицких детей и накладывать лишние тяготы. Он научился исцелять больных и увечных, он самолично проводил службы в разных концах епископства. Он снискал на свои земли благословение Господа, и весна прошла без сильных паводков, не снеся ни одного дома или сарая, не потопив скотины и не смыв озимых. И если раньше, требуя подати или вызывая сервов на работы начетники угрожали им штрафами или поркой, то ныне говорили другое: «Не станете честно платить Церкви, господина епископа снимут, и отправят в другой приход». И сервы платили…
Причину таких изменений в правителе приозерных земель все видели еще в одном великом чуде: рядом с епископом начал звучать голос Господень. Такой великий и могучий, что принадлежать мог только ангелу, и никому более. Значит, и вправду простер Бог свою длань над измученным народом, освятив душу его господина.
Присев за кустом, серв снял с плеча холщовую сумку, достал завернутою в нее краюху хлеба, несколько луковиц и печеную брюкву, разломал:
— Не желаете откушать, чем Бог послал? — предложил он, хотя угощения на всех хватить явно не могло. Но Бог велел делиться и здесь, вблизи замка святого дерптского епископа, нарушать его заветы казалось особо тяжким грехом.
— Благодарствуем, сыты, — отказалось большинство людей, и только одна из нищенок вороватым движением схватила ломоть хлеба. Новоприбывший с женой уселись рядом с тряпицей и, кратко помолившись и испросив благословения на скудную трапезу, принялись есть.
Подул легкий ветерок, принеся запах жаркого, и паломники принялись кушать торопливее, совмещая жесткую безвкусную брюкву с приятным ароматом — словно питались в какой-нибудь монастырской трапезной.
Внезапно пронеслось над зарослями. Сервы поперхнулись едой и торопливо побросали объедки на тряпицу, нищенки упали на колени и принялись неистово креститься, отбивая поклон за поклоном, каудские мужики, наоборот, привстали на цыпочки, пытаясь рассмотреть среди ветвей замок:
— Молится!
Дерптскому епископу несказанно понравились гимны, слагаемые в честь нового Бога, и именно их он предпочитал слушать в последние дни. И не просто слушать — а принимать в их исполнении самое активное участие. Голос певицы, начинающей терять контроль над своими эмоциями и своим телом, придавал священным хоралам удивительную эмоциональность и насыщенность.
Инга, обнаженная, полусогнувшись стояла перед окном, ощущая своего господина внутри себя, а его хозяйскую руку у себя в волосах, и мерные толчки заставляли ее все чаще сбиваться с ритма и забывать слова.
— М-м… — отпустив волосы, господин епископ опустил руки ей на бедра и резким толчком прижал к чреслам, завершая молитву торжественным аккордом!
— А-а-а! — певица выпрямилась и, повернув голову, нашла своими губами его губы.
— Какое же ты чудо… — правитель обессилено упал в кресло и протянул руку к кубку с белым вином. — Почему тебя не существовало раньше?
— Потому, что я появлюсь только через триста пятьдесят лет, — потянулась, по-кошачьи выгнув спину, выпускница Гнесинки. — Вас к этому времени уже не станет, мой господин.
Она развернулась и кокетливым движением выставила вперед правую ногу.
— Поэтому торопитесь пользоваться тем, что есть.
— Не бойся, я своего не упущу, — улыбнулся хозяин замка. — Оденься, простудишься.
— Я вам не нравлюсь?
Поделиться книгой: