Теперь пришло время побеседовать с Александровой. Когда она вошла в кабинет директрисы, Карасеву захотелось выскочить из-за стола и галантно пододвинуть ей стул по всем правилам хорошего тона, хотя никакой галантностью Карасев не отличался. «Оказывается, галантности не нужно учиться, она пробуждается сама при виде дам подобного рода», — усмехнулся про себя следователь.

Александрова имела пышные кудрявые волосы, осиную талию и длинные ноги. Бархатные джинсы подчеркивали ее грациозность, а голубая блузка придавала лицу аристократическую белизну. На лице — никакой косметики. Губы как вишни, брови ниточками, на щеке очень милая ямочка. Карие глаза с пышными ресницами, казалось, видели насквозь.

— Садитесь! — сказал Карасев.

Она грациозно опустилась на стул и вопросительно уставилась на следователя. «Если все свидетели будут так смотреть, то, не ровен час, начнешь заикаться», — улыбнулся про себя Тарас и спросил:

— Скажите, Катерина Алексеевна, в котором часу вы вчера ушли с работы?

Ее глаза заволокло дымкой.

— Как всегда, в шесть, — ответила и снова с любопытством уставилась на следователя.

— А во сколько сегодня пришли?

— Ровно в девять. Ну, может быть, без пяти.

— Насколько мне известно, вы пришли раньше вахтера. Почти самой первой. Вы всегда так приходите? — напустил на себя строгость Карасев.

— Разве приходить рано возбраняется? — тонко улыбнулась она. — К тому же я пришла не всех раньше. Вас ввели в заблуждение. Я пришла после Аллы Григорьевны. А вахтера действительно не было. Обычно она приходит без двадцати, но сегодня опоздала.

— Странно, а Алла Григорьевна утверждает, что явилась после вас, хмыкнул следователь. — Но с этим мы разберемся. Итак, когда вы вошли в музей, кого увидели в вестибюле?

— Милиционера! От него я узнала, что убили сторожа.

— Куда вы направились дальше?

— К себе в кабинет.

— Сразу направились в кабинет?

— Нет, не сразу. В коридоре лежал труп, и я боялась пройти мимо него. Поэтому я спустилась в туалет. Это уже потом, когда я поднималась, встретила на лестнице Аллу Григорьевну.

— Откуда же вы узнали, что она пришла раньше вас?

— Мне сказал об этом милиционер.

Следователь помолчал, подумал, собачьим чутьем уловив, что здесь что-то не то. И вдруг неожиданно спросил:

— А что вы можете сказать о Локридском?

Катя пожала плечами.

— Практически ничего. Мы с ним особо не сталкивались. Так, старикашка как старикашка.

— Но ведь вы были свидетелем скандала со Смирновым.

— Это из-за Берии? — улыбнулась Катя. — Было такое, помню. Когда привезли восковые фигуры, сторожа позвали помогать разгружать и распаковывать экспонаты. Локридский был недоволен, что его привлекли к общественным работам. Сначала он ворчал типа того, что такелажником не нанимался и что за разгрузку ему должны платить дополнительно. Затем, видя, что его недовольство не дошло до ушей администрации, сорвал досаду на Берии.

— Как это проявилось?

— Обычно. Сначала ругался, потом стал размахивать кулаками. Мы все смеялись, думали, что Локридский шутит. Оказывается, нет. Чем больше мы смеялись, тем больше он распалялся. Потом вдруг подошел к фигуре и плюнул ей в лицо. Олега, конечно, это возмутило. Он схватил Локридского за грудки и вытащил в коридор. Там они чуть не подрались. Если бы Алла Григорьевна не выбежала за ними и не разняла, то сторож бы точно ушел домой с фингалом.

— Ну и чем все это закончилось?

— Тем, чего Локридский и добивался. Его отстранили от дополнительной работы…

— То есть, по-вашему, Локридский затеял скандал для того, чтобы увильнуть от этого дела? — поднял бровь Карасев.

— Думаю, да. Во всяком случае, у меня сложилось такое впечатление. Лентяй он страшный. Лишний раз пальцем не пошевелит.

— Понятно… — кивнул следователь. — Ну… а что это за история с императрицей Анной?

Катя зябко передернула плечами.

— Это случилось во время дежурства Коробкова. Первой пришла на работу Котельникова, вахтерша. Как сама она рассказывала, до сторожа едва дозвонилась. Коробков, как потом он рассказывал, ничего не слышал, потому что перед этим закапал уши борным спиртом и заткнул их ватой. Спиртом от него действительно несло. Очень много, видимо, закапал. Потом, наконец, он все-таки услышал звонок, впустил Анну Владимировну и снова завалился спать. А тетя Аня стала ждать Аллу Григорьевну. Она хотела сходить в туалет, но боялась идти через зал с восковыми фигурами. После того как пришла Алла Григорьевна, они вооружились шваброй и направились к залу и тут перед самым входом увидели императрицу Анну. Они обе, естественно, завизжали в два голоса, подняли на ноги сторожа, но от него ничего толком добиться не удалось. Коробков говорил, что ничего не слышал и не видел, а эту тетку у зала видит впервые. Только потом, когда явился Олег, мы более-менее успокоились. Смирнов объяснил, что это явление вполне обычное, такое случается во всех восковых салонах мира и чтобы мы не обращали внимание на такие пустяки. В результате императрица совместными усилиями была возвращена на место. Но когда мы ее втаскивали в зал, заметили, что Иван Грозный тоже был не там, где ему положено. Он стоял рядом со Сталиным плечом к плечу. Царя вернули на прежнее место, а Коробкову сделали строгий выговор. Вот, собственно, и все.

— И больше подобное не повторялось? — улыбнулся Карасев. — После выговора Коробкову?

— Точно такого — нет! Но наподобие — каждый день что-то случалось.

Карасев с улыбкой смотрел на Александрову и думал, что если бы такую ахинею нес кто-нибудь другой, то это бы его сильно разозлило. А из уст девушки получалось даже забавно.

— И что же еще случалось?

— Много чего случалось. Вы лучше у Веры Александровны спросите. Она много интересного расскажет про эти фигуры. Вера Александровна несколько раз видела, как они шевелились. А однажды, когда она задремала, по ее волосам рукой провел царевич Алексей.

Карасев больше не мог сдерживаться и рассмеялся.

— Я обязательно ее об этом расспрошу. Но вы сами-то видели что-нибудь эдакое?..

— Видела. И буквально неделю назад. Проходила я как-то во время обеденного перерыва через зал — в нем никого не было — и вдруг совершенно отчетливо увидела боковым зрением, как Берия повернул голову в мою сторону. Я, естественно, сиганула обратно, заперлась в кабинете и весь обеденный перерыв прощелкала зубами. С того дня — как отрезало. Больше через зал я одна не хожу.

Карасев вгляделся в ее красивые глаза и не уловил в них даже намека на иронию. Что она его дурачит, Карасев понял сразу, только не понял зачем. Кокетничает или как следователя не принимает его всерьез? А может, у нее такой завуалированный юмор? «Нет-нет, эта девушка не так проста, как хочет казаться», — подумал следователь и сказал, что вопросов больше нет. Во всяком случае, пока.

И когда она поднималась, Карасеву снова захотелось выскочить из-за стола и услужливо ухватиться за спинку стула, как в лучших домах, а потом забежать вперед и распахнуть перед ней двери. Она красиво поднялась со стула, вежливо улыбнулась и покинула кабинет. Сразу сделалось скучно и грустно.

Следователь поднял трубку и попросил вахтершу, чтобы она отыскала администратора зала фигур. Через три минуты администратор уже угрюмо топтался на пороге кабинета.

— Проходите, Олег Константинович, и садитесь, — вежливо произнес Карасев, указывая на кресло.

Смирнов шумно вздохнул и плюхнулся на стул напротив следователя. Его взгляд был сердитым. Он смотрел исподлобья и недовольно сопел. Администратору было около сорока. Седые виски, лысеющая голова, между бровей глубокомысленная морщина. Он был напряжен и чувствовал себя виноватым. Это не могло ускользнуть от внимания следователя.

— Традиционный вопрос, — начал Карасев. — В котором часу вы вчера ушли с работы?

— Как и все, в шесть, — ответил Смирнов.

— То есть вы выходили с кем-то?

— Почему обязательно с кем-то? Я ушел один, — ощетинился Смирнов. Если ушел, как все, в шесть, это не значит, что непременно с кем-то в обнимку!

— А почему вы так нервничаете, Олег Константинович? — мягко спросил Карасев.

— Как же мне не нервничать, когда я подозреваемый номер один, тряхнул головой администратор.

— Это вам Алла Григорьевна сказала?

— И без Аллы Григорьевны понятно, что это убийство повесят на меня. На кого же еще? Если моя восковая фигура замочила сторожа, то ясное дело сидеть за нее буду я. Восковую же фигуру не посадят.

Карасев незаметно понюхал воздух. Перегаром, кажется, не несет, однако — ахинея.

— Олег Константинович, неужели вы правда думаете, что я подозреваю в убийстве вашу восковую фигуру?

Глаза Смирнова просветлели:

— Ну слава богу, хоть один здравый человек нашелся в этом пришибленном музее. Я за всю жизнь не встречал таких музейных работничков, как в этом чертовом Ульяновске. Одни плюют фигурам в морду, другие отказываются стирать с них пыль, третьи требуют надбавки, так называемые «страховые». Не от слова «страховка», а от слова «страх»! Я об этом впервые услышал здесь! Больше нигде не слышал, ей-богу! Каждый день меня доят и доят, как корову. Это какой-то рэкет, а не персонал музея. Директриса заявила, что за убийство сторожа теперь я должен буду выплатить компенсацию их музею. Угадайте сколько? Двадцать тысяч баксов! Я тащусь…

— Серьезно? — удивился Карасев. — А на вид такая безобидная женщина.

— На вид-то они все безобидные. Только работать ни черта не могут. Все им дай да отстегни! Перевозку организовать не могут, разгрузку организовать не могут, рекламу организовать тоже не могут! Они ничего не могут, кроме как выцыганивать деньги с приезжих. Все оплачивать приходится мне. Рабочим плати, телевизионщикам плати, сторожам плати! А музею только отстегивай проценты.

— А сторожам-то зачем платить? — удивился Карасев.

— Чтобы охраняли от посторонних.

— Посторонние ночью в музее? Разве такое бывает?

Смирнов наклонился к следователю и полушепотом произнес:

— Здесь бывает все! Поэтому сохранность фигур — дело рук самих фигур.

Следователь открыл было рот, но не произнес ни звука, сообразив, что этот тоже его дурачит. Потом раздраженно затряс головой:

— Ничего не понимаю! О чем вообще идет речь?

— А я, думаете, понимаю? — развел руками администратор. — Я тоже ни черта не понимаю. Да, фигуры несколько подвижные, не спорю, но не до такой же степени, чтобы взять и слесарным ключом — бац! — по башке…

— Стоп-стоп! — поднял палец Карасев. — Что значит «несколько подвижные»?

— Ну, подвижные — это подвижные. Есть фигуры — как влитые, а есть вот такие, как эти. Всякие есть. За пятнадцать лет я столько на них насмотрелся, что они мне даже снятся. Да, я каждую фигуру насквозь вижу. Знаете, взгляну в глаза фигуре — и безошибочно определяю характер мастера. Каков мастер, такие и фигуры. Вот Жора, который их ваял, так он по характеру очень шебутной. Фигуры — все в него.

— Так-так, — поморщился Карасев, подозревая, что музейные работники сумасшедшие особого рода. — Давайте по порядку. Что вы имели в виду, сказав, что за охрану восковых фигур ночным сторожам нужно платить дополнительно?

— А то и значит, что прихожу я как-то утром, а платье княжны Марии залито вином, а Петр Первый стоит без сюртука, в одной рубашке. А Берия без шляпы и очков. Потом сюртук и шляпа нашлись. А очки так и канули. Пришлось заказывать новые…

— И где же потом нашлись сюртук и шляпа? — сощурил глаза Карасев.

— На стороже Коробкове…

9

Едва открыв дверь квартиры и не успев еще переступить порог, Карасев услышал, что в его спальне надрывается телефон. Скинув одну кроссовку, Тарас в носке доскакал до аппарата и снял трубку. Звонил шеф, Леонид Григорьевич.

— Ты дома? Прекрасно! Быстрее включай телевизор — показывают твои восковые фигуры.

Карасев нажал на пульт, и, кажется, вовремя. Сюжет про гастролирующие восковые фигуры из Санкт-Петербурга только что начался. Местная телевизионная звезда Евгений Городецкий, бывший одноклассник Карасева, улыбался во весь экран, вальяжно расположившись на фоне восковой семьи Николая Второго, и сообщал новость о приезде в город уникальной исторической экспозиции в лице восковых царей, их жен и известных государственных деятелей.

Карасев поморщился. Какая же это новость, если выставка работает уже третий месяц. «Что-то в последнее время ты стал загибать не в ту степь, дорогой товарищ Городецкий», — покачал головой Карасев, поскольку всегда ревностно наблюдал за творчеством Женьки. Как-никак, они с шестого класса были юнкорами детской газеты «Слеза младенца», которую в то время возглавлял совсем еще молодой журналист Леонид Берестов. Теперь Берестов в Москве, а здесь из всей той команды юнкоров, ходивших тогда в газету, в качестве журналиста прославился только один Женька.

Городецкий свой репортаж начал издалека: он перечислил на память все выставки восковых фигур, которые бывали в городе, отметив, что все они были московские да рязанские, а это питерская — в Ульяновске впервые. «Все ясно, — усмехнулся Карасев, — рекламный сюжет. Но что поделать? Журналистам тоже нужно жить. Хотя непонятно, во имя чего?»

Далее Городецкий совершенно ни к селу ни к городу начал рассказывать о том, откуда пошла такая странная традиция лепить из воска знаменитых государственных деятелей. Кто был первым мастером, и кто — последним. Сколько они заработали на этом и сколько приобрели врагов. Также Городецкий перечислил по памяти все знаменитые мировые салоны восковых фигур, не забыв привести в цифрах (опять-таки из башки), какие у них доходы и расходы, какова их посещаемость и сколько налогов салоны восковых фигур отчисляют в местные бюджеты. «Ну и память же у Городецкого, боже мой! Как у идиота! вздохнул неодобрительно Карасев. — Она у него всегда была такой».

Словом, в какие-то пять минут Городецкий объял необъятное, и, наконец, началась демонстрация фигур. Из сопровождающего рассказа вытекало, что эти фигуры уступают мировым только в одном — в плохой посещаемости. Если лондонский музей мадам Тюссо в год посещают более двух миллионов человек, то ульяновский музей — не более двух тысяч. Художественный же аспект восковых фигур, гастролирующих в нашем городе, ничем не уступает мировому. Из чего следует, что посетить эту выставку жителям Ульяновска не только стоит, но и жизненно необходимо, чтобы потом не сожалеть о бездарно прожитых днях. Любой иностранец за просмотр такой выставки отвалил бы состояние, да еще выстоял бы позорную очередь длиной с мавзолейную, а счастливым волжанам представляется возможность поглазеть на восковых царей за чисто символическую плату, и притом без всякой очереди…

Карасев поморщился: очень грубая реклама! При встрече он Женьке об этом скажет.

Тут надо отметить, что операторские съемки были весьма эффектными. Фигуры демонстрировались с разных сторон, с накатом и отъездом, крупным и общим планом, и параллельно все это остроумно комментировал Городецкий. Но самым любопытным в сюжете были вставки, снятые питерскими телевизионщиками. Это было нечто! Благодаря движению камеры и играющему свету, создавалась иллюзия, что фигуры действительно оживают. Тарас трижды протирал глаза и качал головой: то ему казалось, что Иван Грозный хищно улыбнулся одной половинкой рта, то Елизавета повела бровью и насмешливо взглянула в камеру, то дочь Николая княжна Мария хлопнула ресницами и пошевелила пальчиками. «Вот это классно, — восхитился Тарас. — Наши так снимать не могут…»

Даже Петр Первый, который выглядел типичной куклой, и тот на экране получился живее всех живых.

Потом показали питерского мастера, сотворившего весь этот ужас. Он был угрюм и несловоохотлив, смотрел исподлобья и едва шевелил губами. Однако и художник поведал телезрителям, что, когда работал над этой композицией, у него в мастерской происходили странные вещи. Например, голову Елизаветы он каждое утро находил у порога в весьма помятом виде. А однажды на ее щеке была вмятина от кирзового сапога сорок пятого размера. Так было ежедневно, пока ее царская голова не воссоединилась со своим не менее царским телом. Но и тогда Елизавета не успокоилась. В одно прекрасное утро восковых дел мастер обнаружил у ее ног вдребезги разбитую вазу.

Но если бы только Елизавета вытворяла подобные штучки. У царевича Алексея на голове трижды оказывалась вмятина весьма внушительных размеров, причем явно от железного предмета, возможно от арматуры. Но в том-то и дело, что в мастерской художника никогда не было арматуры. Только это цветочки. Екатерина Вторая от всей этой катавасии просто потеряла голову. Причем в прямом смысле. Однажды после выходных, придя в мастерскую, мастер нашел царицу без головы. Впоследствии голова так и не отыскалась и пришлось лепить новую.

Дальше шли комментарии начальника петербургского отдела вневедомственной охраны. Он объяснил, что мастерская художника охранялась двумя рубежами сигнализации. Второй рубеж, который реагирует на малейшее движение в мастерской, срабатывал за ночь по несколько раз. Но никаких воров при вскрытии мастерской не обнаруживали, да и не могли обнаружить, поскольку первый рубеж стоял железно. В конечном итоге от второго рубежа пришлось отказаться.

После милиционера рассказывали живущие под мастерской соседи. Они выкатывали глаза и жаловались, что с полуночи до рассвета в мастерской начиналась какая-то своя непонятная жизнь: без конца слышались возня, шарканье сапог, цоканье каблуков, а иной раз сверху явно доносились голоса певцов и фортепьянные звуки вальса.

Однако после того как фигуры были завершены и вывезены из мастерской, безобразие, наконец, прекратилось, но вновь началось в выставочных залах. Происходили странные случаи и в ульяновском музее.

Тут на экране появилась вахтерша Анна Владимировна с шальными глазами. Вахтерша интимно поведала ульяновским телезрителям о том, как однажды утром она застала императрицу Анну в вестибюле за разглядыванием музейных экспонатов. При виде дежурной императрица замерла и в ту же минуту превратилась в куклу. Одни словом, прикинулась шлангом.

Тарас улыбнулся. А когда о странных случаях в музее стала рассказывать смотрительница Вера Александровна, Карасев просто покатился со смеху. По ее словам, Берия весьма не равнодушен к дочери Николая Второго княжне Марии. Она четыре раза собственноручно (тут Вера Александровна перекрестилась) оттаскивала его от царской семьи и ставила на место…

«Если бы все эти факты были дополнены убитым сторожем и кровью на пальцах Берии, то был бы эффект разорвавшейся бомбы», — подумал Карасев. А так — надуманная дребедень, в которой явно делался упор на привлечение зрителей. Однако все равно на Карасева передача произвела впечатление. Когда она закончилась, снова позвонил шеф.

— Что ты по этому поводу думаешь, Тарас? — спросил он.

— Лабуда чистой воды, Леонид Григорьевич.

— Лабуда-то лабудой, а сторожа убили. Какие-нибудь зацепки есть?

— Пока никаких, — вздохнул Тарас. — Результаты экспертизы будут готовы завтра. А пока совершенно не за что зацепиться. Самое главное, что я никак не могу просечь мотив. Убивать сторожа, Леонид Григорьевич, ну абсолютно не за что. По предварительным опросам, он был безобидней червяка.

— Безобидных людей не бывает! Запомни, Тарас, — отрезал Леонид Григорьевич. — Ну, ладно, отдыхай. Может, завтра что-то проклюнется.

Шеф положил трубку, и Карасеву снова стало не по себе. Вот уже прошел день, а он по-прежнему не знал, в каком направлении развивать следствие.