НЫНЕШНИЙ СОЦИУМ, где господствуют вещи, где и сами люди - всего лишь говорящие и потребляющие вещи, человек-автомат неизбежно должен безостановочно, постоянно, не останавливаясь, бежать от самой мысли о неминуемости и неизбежности личностной смерти.

Каждая материальная вещь, включая информационные образы, в принципе в этом обществе может стать и становится для кого-то божеством, кумиром. Этой вещи будут поклоняться, о ней будут постоянно думать, ее будут постоянно искать, лелеять и холить, она будет незримо или открыто господствовать в сознании и в мышлении.

Обладание вещью или неким множеством вещей, постоянное потребление вещей символизирует в этой цивилизации иллюзорную победу над временем. Новый автомобиль, новый компьютер, новый телефон - это все большая и большая скорость, это образ авангардного продукта, предназначенного только для продвинутых, это принадлежность к некой группе, которая обогнала других…

Иллюзорная победа над временем - это иллюзия победы над смертью. Новый, тотальный миф постоянно строится, конструируется и переформатируется, исходя из того, что мир вещей нескончаем и безграничен. А личностное обладание этими вещами означает вступление, интеграцию, погружение в бессмертный мир вещей.

Реальная, личностная смерть есть вечная загадка - вызов этому преходящему вещному миру, ибо смерть безжалостно взрывает иллюзию "бессмертия потребления". Человек умер в результате рака или инсульта, и все: вдруг сразу куда-то исчезли, пропали роскошные автомобили, дачи, заграничные дома, спрятанные где-то миллионы и миллиарды, бриллианты и картины… Смысл всего этого, ради чего были отданы годы единственной, неповторимой, уникальной жизни, вдруг испарился. Да, вдруг был, и внезапно совершенно исчез. Осталась только бессмысленная, давящая со всех сторон серость - тёмная, равнодушная, постепенно всё проглатывающая…

Для мира вещей личностная смерть - величайший и непреодолимый ужас, не потому, что со смертью все заканчивается, а потому что все заканчивается безвозвратно. Поэтому осознание неизбежности личностной смерти - это основной и конечный враг этого общества. Ведь именно смерть одинокого индивида спокойно и безупречно демонстрирует бессмысленность такой жизни - жизни вещи, потребляющей вещи.

Цивилизация массового производства и массового потребления, массового автоматического мышления и массового автоматического поведения, массовой определенности и массового однотипного бессознательного не приемлет непознаваемого, тайны, действительного религиозного сознания, Бога. Естественно, стандартизированная религия как массовый ритуал и массовая организация, как интегрированный в массовое общество институт управления массовым сознанием приветствуется и поощряется, но в строго отведенной ей нише. Основная цель и задача такой религии автоматического ритуала в любой стране массового потребления - имитировать рост так называемой духовности в массовых моделях мышления и поведения.

Нынешний мир людей-вещей - это еще и языческий культ т.н. рациональности, т.н. рационального или естественно-научного мышления, т.н. рационального поведения. Этот мир не может существовать без т.н. рациональной науки, потерявшей остатки каких-либо нравственных критериев и моральных оснований, культуры и идеологии, которые служат не обществу, а только лишь обслуживают экономический способ воспроизводства.

Если смысл нынешней жизни - бесконечное потребление вещей, то суть личностной смерти, отрицающей такое потребление, абсолютно противостоит такой иллюзорной жизни.

В мире временном, сущность которого - тлен,

Не сдавайся вещам несущественным в плен,

Сущим в мире считай только дух вездесущий,

Чуждый всяких вещественных перемен.

Естественно, что современное общество массового потребления и автоматизированного сознания является глубоко языческим. Причем языческое оно в гораздо большей степени, чем примитивные языческие культуры, обожествляющие ограниченное количество предметов. В современном же человеческом обществе каждый предмет, каждая вещь, предназначенная для потребления, может стать специфическим идолом, а, следовательно, превратиться в особый объект поклонения, то есть сознательно или бессознательно обожествляться.

Глубоко языческим является и сознание членов потребительской цивилизации. Для каждого индивида-потребителя одновременно существуют десятки, сотни, тысячи кумиров, идолов, божеств. Казалось бы, ну и что тут особого трагического, если человек заявляет, что он, тем не менее, верит в Бога? Однако потребительское многобожие драматическим образом раскалывает потенциальную целостность личности. Ибо только целостный индивид обладает потенциалом веры в Бога. Если человек только может утверждать, что он верит в Бога, то на самом деле он уже в принципе не обладает способностью верить во Всевышнего.

Окончание следует

Андрей Смирнов МЕГАМАШИНА

Австрийский политик, лидер партии "Союз за будущее Австрии" Йорг Хайдер погиб полторы недели назад, но всё это время его личность и подробности гибели являются предметом живейшего общественного интереса. В русском сегменте Живого Журнала обсуждение смерти Хайдера несколько дней было в топе. Либералы привычно хамили вослед погибшему, националисты выражали скорбь: "Когда в 2002 году я начал создавать ДПНИ, ушедший сегодня из мира людей Йорг Хайдер был для меня примером… Когда узнал - как будто старшего друга потерял…", - обмолвился один из отцов-основателей Движения против нелегальной иммиграции.

Хайдер погиб в результате дорожно-транспортной аварии, его служебный автомобиль вылетел с трассы и несколько раз перевернулся. Официально политик возвращался из ночного клуба в изрядном подпитии - содержание алкоголя в крови в три раза превышало норму.

Но такая версия откровенно не устроила как его сторонников в Австрии, так и симпатизантов по миру. Хайдер погибает после очередных успешных для себя выборов, на которых вновь активно заявляет о себе. И это после того, как его политическую карьеру неоднократно и с облегчением похоронили официозные СМИ. В любом случае Хайдер пополнил ряд странных автокатастроф, в которых гибли правые деятели - культ скинхедов Ян Стюарт, польский музыкант Мариуш Щерский, лидер сербского патриотического движения "Образ" Небойша Крстич.

Почему же политик небольшой европейской страны, пусть и добивающийся регулярных успехов, вызывал такой шквал комментариев?

Казалось, Хайдер был соткан из противоречий. Он одновременно мог выступить за присоединение Австрии к НАТО и против Евросоюза, "атаковал" иммигрантов - выходцев с юга и востока и высказывался в поддержку арабских стран.

Хайдер не боялся вынести на поверхность "неполиткорректное", сказать то, о чём думает большинство, но боится публично признаться. Так во Франции "в приличном обществе" не терпят Ле Пена. Да и в России есть немало граждан, что резко обличают националистов, при этом кулуарно позволяют себе такие высказывания, на фоне которых любые выступления того же ДПНИ выглядят инициативами центристов.

Хайдер подарил миру новый образ националистов. Оказалось, что апеллировать к национальным идеалам не обязательно в мундире, сурово взирая с плакатов или предвыборных роликов, таким политиком вполне может быть спортивный улыбчивый джентльмен в белом костюме и модном галстуке.

Хайдер стал видимой альтернативой системе. Пусть непоследовательным, и в значительной степени сражающимся со следствиями, а не с причинами проблем. Он умело собирал любой протестный электорат. Знаменитый прорыв рубежа веков ему обеспечили совсем не аутсайдеры и отщепенцы: 33% - предприниматели, а также лица свободных профессий - адвокаты, налоговые консультанты, архитекторы; 47% - промышленные рабочие, "аристократия" австрийской экономики.

Прекрасно суммировал заслуги Хайдера один русский наблюдатель:

"Все без исключения европейские лидеры после Черчилля были скучными серыми бюрократами, эдакими "молчалиными", чьи "умеренность и аккуратность" позволили им взобраться на верхушку партийной лестницы. Они обходили острые углы, как огня боялись критики со стороны "прогрессивной общественности" и все больше отдалялись от народа. Вавилонская башня в Брюсселе, называемая Европейским союзом, в которой народ вообще не имеет права голоса (последний пример с референдумом по Лиссабонскому договору это показал) именно их рук дело.

Хайдер был совершенно другим. Он был молод, задорен, не боялся делать провокационные заявления и злить тем самым всемирное сообщество "прогрессистов… Он смог канализировать недовольство самых избирателей текущим положением вещей - и преуспел. Результаты выборов 1999 года стали крушением австрийской "мертвой" политической системы, в которой - как бы не закончились выборы - правящими партиями всегда оставались создававшие "большую коалицию" консерваторы и социалисты.

Еще одним важнейшим достижением Хайдера стало то, что он смог сделать демократию оружием и повернуть ее против либерализма, выродившегося и превратившегося в несмешную пародию на самого себя. Брюссельские бюрократы пытались, конечно, объявить "неонацистской" Австрии бойкот, но вскоре признали свое поражение: пусть Хайдер и уехал из Вены обратно в Каринтию, но правительство осталось правым…

Ну и самое интересное во всей этой истории то, насколько быстро партии "мейнстрима" восприняли лозунги, которые они же сами раньше называли "ксенофобскими". Ну а это означало окончательную легализацию правого дискурса в политической жизни. И Йорг Хайдер сыграл в этом не последнюю роль" (n-subbotin.livejournal.com).

Хайдер продемонстрировал, что глобалистский капкан не абсолютен, параллельно политическому мейнстриму действуют силы, взгляды на мир которых далеки от привычных западных стереотипов. Зачастую именно они готовы к настоящему диалогу с Россией. Так позиция европейских ультраправых в отношении последнего конфликта на Кавказе войны в подавляющем большинстве откровенно оппонировала правительствам своих стран.

Нет, Европа ещё не сказала своего последнего слова…

Валерий Новицкий ПАЛОМНИК

Пустился я в это необычное для меня путешествие без попутчиков, на пригородной электричке, с рюкзаком за плечами.

Как только переступил порог паломнического корпуса в монастыре, услышал вразумление монаха-гостиничного: "Православному всегда должно помнить, что такое путешествие, как у тебя, не ознакомительное, что основная цель его - покаяние, молитва и причащение". От этих его слов я немного растерялся, так как поверхностно владел церковной терминологией и не улавливал глубинные её смыслы. Затем отец Федор благословил меня начать "покаяние" с ежедневного раннего подъёма, посещения храма и труда в поте лица своего.

Ровно в пять утра всех разбудил звонок и голос гостиничного: "Вы что, спать сюда приехали?!" Паломники тотчас вскакивали, словно от удара кнута. Перед завтраком совершался обряд чтения по молитвослову. Я не принимал участия в чтении. Мой сосед по трапезе настаивал, чтобы я приобрел в "лавке" молитвослов и совершал молебен, как того требует устав. Он не знал, какая борьба идет во мне: к искреннему чтению я не готов, а механическое исполнение обряда было мне противно. Я наблюдал за этим паломником в храме: как он истово крестится, как припадает к руке монаха, как опускается на колени перед Чудотворным Образом иконы Божией Матери "Неупиваемая чаша". Поведение остальных моих товарищей было не столь эмоциональным. А вот хоровое пение монахов, переходящее в речитатив, невольно, будто порыв ветра, призывало всех присутствующих осенять себя крестным знамением и совершать поклоны.

Только я оставался невозмутим и неподвижен, словно истукан. Меня смущал сам факт моего присутствия на литургиях. Положа руку на сердце, честно признаюсь, я не умел "по-настоящему" креститься, не мог постичь глубинный смысл молитвы и креста как символ веры. Если прежде мне случалось заглянуть в церковь, то я, чтобы не выглядеть чужаком, в подражание молящимся, также осенял себя крестным знамением. Но здесь почему-то рука не поднималась…

Перед сном в гостинице я решил поделиться с соседом, тем самым неистовым молельщиком перед "Неупиваемой чашей", теорией "условных рефлексов", которые, по моему мнению, объясняли ритуал молитвы с научной точки зрения. О моем "вольнодумстве" он тотчас доложил гостиничному. И утром отец Феодор громко изрек при виде меня: "Не хватало нам тут еще гастролеров!"

Затем, узнав, что я работал учителем, тот же ревностный почитатель Неупиваемой чаши стал, без всякого повода, задираться и приставать с вопросами: "Учитель! На кой тебе притворяться паломником? Ты презираешь нашу веру. Молиться не умеешь и не хочешь…"

Всё то время, пока мы, вцепившись в рукояти носилок, перетаскивали строительный материал, он, не переставая, "просвещал" и воспитывал меня. Я злился. Подметив неисправимый дефект в его школьном обучении, мысленно упрекал: "Сперва научись правильно говорить, страдалец!"

Потом, из бесед с моим коллегой по носилкам я узнал, что все эти "трудники", которых приютил монастырь, отягчены разными недугами. Тут было всех тварей по паре: и алкаши, и психи, и просто неудачники по жизни. Он их жалел, и обвинял во всём школу, учителей. Школа, мол, уродует личность ребенка! Я, говорит, сам через это прошел. Втемяшилось в его сознание, как учитель физики за компанию с учителем по биологии "вылакали" содержимое банки, в которой были заспиртованы лягушки. С той минуты, как он узнал об этом, его и начали одолевать бесы. Ни с того, ни с сего появилась тяга к спиртному. А ведь ни мать, ни отец в рот не брали… И если бы не этот монастырь, не молитвы пред "Неупиваемой чашей", то давно бы он сгорел…

Или вдруг он начал заводиться: "Ты что, учитель, святой? Безгрешный? Никакого чувства вины за искалеченные души детей у тебя нет? Или сам боишься в этом признаться? Отвечай: зачем ты здесь, с какой целью примотал в монастырь?"

Я молчал. Тогда он швырнул оземь носилки и зашагал прочь.

Я долго ждал горячего напарника. Искренне сочувствовал его недугу. Но не дождался. Некоторое время спустя мне сообщили, что он покинул обитель.

Остаток дня провел я в смятении. Неожиданное бегство паломника вызвало сперва чувство растерянности, сознание бессмысленности дальнейшего пребывания в монастыре. Мелькнула, было, мысль тоже тайно бежать вслед за напарником. Но паспорт мой, как и всей нашей паломнической братии, держал у себя гостиничный. Я стеснялся его осуждения, не хотелось выслушивать упреки по поводу моего слабодушия и уклонения от таинства причащения через труд, через страдания и молитвы.

Внешне всё оставалось без изменений. Паломники, будто пчелы, облепившие сердцевину цветка, возились на своих рабочих участках. Не тратили время на праздные разговоры. Это были воистину "трудники". Только я один неприкаянно слонялся по территории, изредка вслушиваясь в разговоры. Из их слов я заключил, что на этом месте еще недавно можно было увидеть обшарпанные стены, разрушенную кладку приземистых башен, возведенных в Средние века. Десятилетия здесь царили запустение и безлюдье. Чудесным образом сохранился лишь остов храма. Но благодаря подвижническому труду монахов и паломников обитель возродили, дух Православия оживил ее благодатной силой. Колокольный звон стал разноситься далеко окрест…

За время моего пребывания в этой обители я ни разу не видел курящих, не слышал бранных слов. И уже на второй день стал ловить себя на мысли, что здесь мне гораздо вольготней, нежели в мирской жизни, за пределами этих стен со сторожевыми башнями и бойницами. В то же время ощущение какой-то тревоги час за часом усиливалось и делало меня жалким, беспомощным перед самим собой. Стараясь избавиться от этого чувства, я усилием воли решительно пресек нытье, и тут ноги мои сами понесли меня по каменным ступеням в храм. Благо, он не был заперт, и, не колеблясь, я вошёл под его своды, будто на какой-то зов. На этот раз мне открылось всё благолепие внутреннего убранства: прекрасная роспись стен, иконостас, богатая церковная утварь. Чудотворная икона Божией Матери с укоризной смотрела на меня. Или мне это померещилось?

В оставшиеся мгновения уходящего дня ничего значительного со мной не случилось, кроме одного: я купил молитвослов! Поужинав и совершив молитвенный обряд, паломники, умаявшись за день, быстро уснули. А я бодрствовал: лежал с молитвословом в руке с открытыми глазами и пытался определить свое "место" в этом ряду "алкашей", "психов" и "неудачников". "Каждый со своей болью. А я к ним свысока!" - с горечью подумал я. "Если я здесь, то должно быть что-то общее у меня с ними. Но о какой своей боли я могу поведать им, смело отдавшим себя во власть абстрактного Бога и не смыслящим в тоже время глубинных речений в молитвослове? Разве можно доверить свое сердце этим горемыкам или тому же грубоватому отцу Феодору? Одна мысль об этом унижает меня, оскорбляет мое достоинство. Или я не прав?"

Я повернулся на бок, желая поскорее уснуть. Кровать, на которой еще прошлой ночью спал мой напарник по носилкам, была пуста, и я вдруг почему-то с теплотой подумал о несчастном человеке, измученном своим недугом. "А может, я такой же, как и он, как все они, давным-давно "странник"? - вдруг зацепила меня догадка. В школе, перед своими учениками, я кажусь себе чистым, безгрешным. Но как только остаюсь наедине с собой, то начинаю по-интеллигентски рефлексировать, изводить себя собственным несовершенством. Но это быстро проходит, потому что время не ждёт, и ты с головой погружаешься в поурочные планы, в работу… Но вот я здесь. Почему?"

Перебирая в уме звенья в цепи событий, некогда пережитых мной, я задержался на одном. После окончания института меня распределили в сельскую школу. В учительской то и дело слышалось слово "дозировка". На языке тамошних методистов это был принцип ведения урока, не позволявший расслабиться ни учителю, ни ученикам. Поурочный план должен быть расписан по минутам: от приветствия, стоя навытяжку, в момент появления учителя в классе, и до заключительной части урока. Записав домашнее задание, таким же манером, как и в начале урока, стоя навытяжку, ученики приветствовали его окончание. Учитель, сопровождаемый гробовым молчанием, с сознанием исполненного долга, покидал класс. Урок был разбит на "этапы", каждый из которых строго соблюдался учителем: ровно полторы минуты на приведение в "рабочий" порядок своего "места", ровно столько-то минут на опрос учащихся и на объяснение нового материала, пять минут на закрепление, две минуты на запись в дневники. Итого, сорок четыре минуты! И еще минута на ожидание учащимися звонка, сидя в позе сфинкса: выпрямив спину, положив руки на парту и не спуская с учителя глаз.

Такая система занятий курировалась не столько работниками отдела народного образования района, сколько самой администрацией школы. Особенно усердствовала директриса, женщина весьма энергичная, как говорили про нее, "с огоньком". Она еще более "углубила" метод "дозировки", требуя представлять ей лично на проверку планы ведения уроков - до их начала. Если учитель не соблюдал временных рамок "этапов", то он получал "строгача" с занесением в протокол заседания педсовета.

В школе был "некомплект" учителей. Меня сразу "догрузили"… Никого не волновало, что по другим предметам, кроме своего, я был абсолютный профан. Главное - составлять поурочные планы и блюсти "дозировку"!

И здесь, в монастыре, мне впервые в жизни стало нестерпимо стыдно за всё это.

А прошлое не отпускало.

Тогда в сельской школе меня поставили на квартиру к одинокой старушке, на самом краю деревни. Уходил я в школу рано, к первому звонку, и возвращался далеко за полдень, весь "выжатый", уставший от чехарды "дозировок". До полуночи я едва успевал набросать очередные поурочные планы. А тут еще повадились к хозяйке какие-то странники. Эти люди на пути в единственную на сотни километров церковь оставались у неё ночевать и шли дальше. Возвращаясь, опять ночью или рано утром, стучали в дверь либо в оконную раму. Попив чайку, громко разговаривали, забравшись на полати. Я не высыпался, и выхода из создавшейся ситуации не видел. На моё замечание по поводу бесцеремонного вторжения странников в избу, хозяйка, не подозревая ничего худого, просто, не отводя глаза, объяснила: "Изба-то крайняя: чуть что - стучатся". Для неё это было делом привычным, и по-другому быть не могло. А я решил бороться. Посадив напротив себя старушку и глядя на неё в упор, объяснил, дескать, я учитель! У-чи-тель!

Господи, как стыдно мне было сейчас, в монастыре, вспоминать об этом.

А тогда моя воспитательная беседа с хозяйкой возымела действие. Непрошеных гостей будто ветром сдуло. Старушка не роптала на мою строгость. Напротив, моя решимость и заявленное право на жилищные удобства она восприняла как непререкаемую волю "начальника". Я так и думал: "Моя учительская миссия важнее сумасбродства каких-то бродяг!". Хотя где-то в подсознании всё ощутимей скребла мысль: подыскать другое жилище. Что-то стало мешать мне жить там. И я бы, наверное, ушел, если бы не слова хозяйки: "Уйдешь - во всю печку буду реветь и помру!"

Теперь-то я понял, что меня удерживало в её домике. Единство веры. В этом же заключалась и причина моего стыда перед ней, пронесенного через всю жизнь и разгоревшегося здесь, в монастыре, с особой силой…

"Вот ведь куда меня занесло!" - раз за разом думал я, оглядывая двухъярусные кровати со спящими на них паломниками. Конечно же, все мы грешные. И я в своих грехах просто могу сбиться со счёта: "дозировки", "опорные сигналы", теории "погружения", "педагогического сотрудничества"…

Чем чернее становилась ночь за окнами монастыря, тем острее ощущал я свою никчемность, беспомощность как "сеятеля" доброго, разумного, вечного.

Вспомнился жуткий случай. Однажды в нашей школе выяснилось, что ученица седьмого класса не умеет читать. Как могло случиться, что за семь лет никто из учителей ни разу не спохватился, не научил ту девочку элементарным навыкам чтения? Вызвали подружек, и те, не таясь, признались, как им удавалось обманывать. Готовясь к урокам, одна вслух читала, а та, другая, - запоминала. "И вы столько лет нас за нос водили? - всполошились учительницы…

Вот вам и высоконаучные "дозировки".

К утру меня сморил сон. И кажется, в тот же миг раздался крик гостиничного отца Федора: "Спать сюда приехали?!" Мы вскочили с кроватей и бросились к умывальникам…

В это утро на службе монахи, казалось мне, пели чересчур грозно, сурово. В длинных черных рясах, бородатые, все, как один, были стройные и подтянутые. Голоса их разливались вширь и ввысь.

Словно завороженный, я не спускал глаз с иконы "Неупиваемая чаша". И как только смолкло хоровое пение, произошло чудо: на иконе начали проступать черты лица подростка, той самой ученицы, которую не научили чтению. Меня поразили ее глаза, печальные, с угасающим взором. И когда наши взгляды пересеклись, я, собрав пальцы в щепоть, широко, не спеша, с поклоном, без всякого усилия над собой в точности, как это делали паломники, осенил себя крестным знамением.

г. Серпухов, Высоцкий монастырь

Геннадий Сазонов ГОНЧАР

А еще - Горшеня, глинник, глинчар, скудельник. И самая высокая похвала - мастер глиняной посуды.

Мастер! Думаю, это больше всего и подходит к делу семьи Отгадовых. Когда видишь изделия Вячеслава Александровича, его сына Александра и дочери Оксаны, начиная от пасхальных яиц и детских свистулек и кончая сложными охотничьими композициями, трудно сдержать восхищение. Перед глазами - настоящее искусство. Такое, заметил мой знакомый, может создать только талант, только самородок!

Вячеслав Отгадов родился в глубинной грязовецкой деревеньке Степково, ныне в ней несколько домов. Здесь он с изначальной поры впитал нежность, суровость, многоцветность окружающей природы. Неосознанно вбирал в сердце и необъятный размах русского характера, коим примером служил ему и собственный дедушка Сергей. Высокого роста, жилистый, дед имел корни в деревне Улома под Череповцом, потом она оказалась на дне водохранилища. И фамилия у рода была чисто славянская - Дареничи. Прадеда раскулачили и выслали на поселение в грязовецкую глушь.

- Даже фамилию новая власть дала новую - Отгадовы, вот и всё. Так и стал я Отгадовым, - делился Вячеслав Александрович. - Дед на поселении не впал в уныние, ломил от зари до зари, мастер на все руки. В семье родилось шесть сынов и несколько дочерей. А сколько сказок знал дед! Помню до сих пор, правда, все с картинками, с новоротами, с матюгами… Однако без молитвы - ни шагу. Прожил более ста лет. Бывало, еще в 95, грохнет стопку самогона и сынам по выговору влепит…

В послевоенные годы, на них выпало детство Вячеслава, грязовецкая земля, как и вся тогдашняя русская деревня, еще сохраняла народную самобытность. В округе Пухить, в деревнях Черепана, Попово, где он жил с матерью Елизаветой Яковлевной, колхозной дояркой, славились плотники, печники, гончары, резчики по дереву, пчеловоды, умельцы плести корзины…

Думаю, прикосновение к творческой деревенской стихии, уникальному мастерству лучших людей из народа пробудило в пареньке тягу к рисованию. Еще в начальной школе он делал рисунки и акварели. Позже, уже взрослым, собрал их и послал в Московский заочный народный университет искусств. Приняли, учился без отрыва от производства, окончил университет, получил диплом.

С тех пор Вячеслав делил свою жизнь как бы на половины. Одна половина - текучка, добывание хлеба насущного с повседневными хлопотами, включая семейные. Другая - это творческие озарения, когда, забывая обо всем, можно часами стоять у подрамника, перенося на холст любимые виды грязовецкой природы; или - какие-то запомнившиеся лица, или памятники старины. С этюдником на плече, благо это рядом, он обходил остатки Корнелия-Комельского монастыря…

- Как вы занялись керамикой? От художественной живописи она отстоит все-таки далеко…

- Так, случайно. Прочел книгу по керамике. Думаю, попробую освоить…

Тогда, более двадцати лет назад, Вячеслав Александрович был связан с Грязовецким льнозаводом и жил в тамошнем поселке. На электросварке произошла травма - он потерял один глаз. Пришлось переменить специальность, выучился на лаборанта. По соседству с лабораторией была котельная, а в ней - небольшое свободное помещение, которое и заприметил Отгадов. Договорился, получил добро, стал в нем обустраивать мастерскую. На льнозаводе имелось токарное оборудование. Отгадов смастерил гончарный круг, сложил печь для обжига, изготовил прочую оснастку. Когда всё закончил, встал за гончарный круг, взял в пальцы сгусток глины…

Дело оказалось не столь простое, как ему виделось со стороны.

- И месяц кручу, и два - у меня одни кулебяки , - рассказывал он. - Но не отступаю. Кручу круг, стараюсь. Через полгода, смотрю, получилось что-то наподобие литрового горшочка. Ну, с того горшочка и пошло. Я работал как любитель, для души, а не на заказы. Так и работал, пока не достиг определенного мастерства: изделия стали объемные, красивые…

Отгадов ездил в Сокол, где производили гончарные изделия. Правда, там не было гончаров-ручников. Там - шликерное литье, он позаимствовал кое-что из технологии. На дворе стояло время распада, льнозавод лихорадило, и кто-то из начальства предложил раскрутить гончарный бизнес. Сложили три большие печи для обжига, наняли десять работников, всех обучал Отгадов. Глиняную посуду продавали в Грязовце, Вологде, других местах, имели успех. Эта гончарная мастерская была самой крупной в Вологодской области.

- Мне бы идти в предприниматели, - вспоминал Вячеслав Александрович. - Но я побоялся и не пошел. Лет пять там работали. Сперва шло неплохо, потом зарплаты перестали давать, все разбежались, мы с сыном остались последними из могикан. И хотя жалко начатое дело, я ни в чем не виню кого-либо, время было такое…

В итоге он остался без работы. Вспомнил о дипломе художника. В районном отделе народного образования, куда обратился, приняли с распростертыми объятьями. Три года Отгадов вел дополнительные уроки по лепке и рисунку в школе искусств в Грязовце. Его деятельный характер занятия в школе тяготили, и вскоре ушел - поднадоело. Собственно, больше идти куда-либо не хотел, а желал полностью отдать себя живописи. Вышло иначе.

Известный в Грязовце начальник ЛПУ МГ "Севергазпрома" (КС-17) Константин Павлович Симаков, зная способности Отгадова, предложил ему вернуться к гончарному делу, пообещал создать условия и сдержал слово.

- Все газовики в восторге, что у нас творят удивительные мастера, - говорил председатель профкома компрессорной станции Сергей Дейнеко. - Они воссоздали ручное гончарное ремесло. Сейчас мы привыкли ко всему заводскому, унифицированному, а это живое, народное, берет за душу. Со стороны вроде бы не понять: как так? Газовики, газ качать надо, а тут приютили гончаров. Считаю, правильно, надо поддерживать народные ремесла. Когда-то в районе целые артели корзины плели, лапти, валяли валенки, делали посуду из глины, заготавливали веники. Это все как-то ушло в небытие. Ну, хоть малое сохраним. Помещение им выделили, оборудование, добываем глину. Я не часто, но захожу, и вот посмотришь, как на твоих глазах крутится гончарный круг, как мастер придает форму сгустку глины, настроение поднимается…

Поначалу Отгадовы делали горшки, кружки, вазы, а теперь - и сложные композиции, их можно назвать сувенирными, - продолжал Дейнеко, когда мы шли в мастерскую. - На днях, по заказу, с фотографии, вылепили мужика на охоте, с ружьем и убитой уткой на поясе. Ему преподнесли, пришел в восторг: точная копия, не ожидал. Понравилось! Или вот главному инженеру станции Александру Коновалову на полувековой юбилей подарили композицию, где кабан в борьбе с охотничьей собакой. Так искусно сделали, душу вложили - поражаешься…

Признаюсь, с некоторым недоверием слушал собеседника. По фотографии из глины сделать портрет? Не преувеличивает ли? А когда переступил порог мастерской и увидел на стеллажах изделия Отгадовых, сомнения отпали. Дивное зрелище! Вот гном, с полметра ростом, нарядный, с лопатой в руках - ну, живой. Все детали костюма, выражение лица и глаз - трудно поверить, что вылеплено руками из глины. Охранник дачи. Причем у одного веселье на лице, у другого - грусть, а третий суровый.

- На Вологодчину приезжали финны. Руководители попросили сделать что-то для них на память, - припомнил Вячеслав Александрович. - На наше усмотрение. Ну, думаю, чего? Вылепили русского Деда Мороза и финского Санта-Клауса, в обнимку сидят на лавочке…

Расцвет гончарного ремесла семьи Отгадовых связан с раскрывшимися способностями сына Александра. Он пришел к отцу в старую мастерскую. Из пятнадцати человек, которые там трудились, один он поднялся до высот мастера. Почему у других не вышло?

- Не знаю, - сказал Вячеслав. - Или терпения не хватило, или еще чего-то. Одинаково всем передавал секреты, а не получилось. Все-таки, оказывается, гончарное дело - искусство.

- В чем оно заключается?

- А вот в чем? И не знаю, в чем! В первую очередь иметь большое терпение, старание. Ну, и талант. Без таланта будешь грязнулей, а не мастером…

Сам отец редко встает за круг, он определяет технологию, дает советы, а всё остальное Саша исполняет как мастер. Он учился не только у отца. Кое-что перенял у известной вологодской художницы-керамистки Татьяны Александровны Чистяковой, когда бывал в ее мастерской. Дочь Оксана хорошо владеет росписью, ей отведена роль дизайнера, хотя и она, когда желает, способна вылепить фигурки.

…Гончарный круг набирал обороты. Саша приложил сгусток глины - и быстро в его руках темная масса обрела форму. Он теперь вошел в глубины ремесла, осязает материал, как собственную плоть, чувствует себя способным сделать любой заказ, исполнить любое движение фантазии. И в том легко убедиться, взглянув на одну из последних композиций "Тигр с кабаном". Ушло около двух недель на изображение сцены борьбы зверей. Впечатление потрясающее, да и весит она изрядно - двадцать килограммов. Не отлита, а именно слеплена: сгусток - к сгустку …

- Я рад, дети почти всех грязовецких школ побывали в мастерской, - отметил Отгадов. - Что-то, да западет в юные души. Может, кто-то из них и потянется к гончарному делу…

- А сейчас живописью занимаетесь?

- Ездил в Сидоровское, восстанавливал в селе памятник солдату Великой Отечественной войны. В окрестностях увидал дали - такие свежие, запали в душу. Этюдника с собою не было. Я по памяти написал…