рты пораскрыв, смеются в голос:

“Смотри! И шея вся в веснушках!”

Двенадцать лет мне. День рожденья.

Хотелось нам в июль военный

забвенья, что ли , отчужденья

от черной яви, от поминок.

И удалось бы, но мгновенно

вернул нас к аду гром ботинок!

Ботинок гири на террасе,

посыльных смерти тяжких топот -

к нам, онемевшим в одночасье,

а я просила в полдень летний:

“Уйми, Всевышний, братский хохот,

иль погаси веснушки эти!”

2

Господь всемилостливый, разве

прикрыть распушенной косою

моих веснушек безобразье

не в силах был Ты? Что ж позволил

распять невинных бандой злою,

мольбу развеять пеплом в поле?

Не мог Ты, что ли, Боже правый,

меня избавить от насмешек,

не превращая в пир кровавый

семейный праздник в летний полдень?

А человек ведь пусть и грешен,

он разве не дитя Господне?

Ты подарил ему и тело,

и дух — права на грусть и радость.

И если дьявольское дело

свершилось, только я повинна,

прося себе такую малость,

когда весь мир лежал в руинах,

когда Твое потомство — люди

к Тебе взывали, погибая….

Прости, Всевышний! Вечно будет

терзать мне душу грех гордыни.

Не тверда в вере тварь земная,

полна сомнений и поныне

боятся, помня о распятье

там на Голгофе. Даже сына

не мог Ты защитить, Создатель.

Пилата дети нынче снова

к ответу требуют невинных,

не чуя голоса святого

и божьей кары. В Ватикане

прельщают паству медом-ядом

спустя столетья. И заранее

сулят спасение от муки.

Молясь Христу, торгуют адом

в лукавстве, в круговой поруке:

Мирроточивый Маг с балкона,

ссылаясь на Тебя, Создатель,

вещает людям, как с амвона,

и простирает руки к небу,

что древний жрец. И люди платят

кумиру верой непотребной,

что Дух Святой на самом деле

кружит над Римом — и столетья

приют находит в папском теле,

и он кумир послушной пастве -

будь то известный всем владетель

или последний в этом царстве.

3

Когда Ты перестал быть тайной?

Нам неизвестно. Сделай милость,

Господь, присутствия знак дай нам.

Не видим знака и за это

бездушных войско навалилось

на нас и хочет сжить со света:

с презрением — а как иначе -

нас потчуют псалмами Брая,

и после шрифта для незрячих,

молебна, музыки органной,

сосед Иесип, дверь ломая,

ворвался в дом с ватагой пьяной:

в двенадцатый мой день рожденья,

отмеченный косою первой,

Иесип (образец смиренья

вчера, а нынче сгусток злости),

вломился, как бандит в таверну,

круша, вослед хорваты-”гости”

(Паян, Томислав, Анте, Дражен) -

соседи все, но в гневе лютом.

Отец не молвил слова даже,

встречая их, он лишь раскинул,

раскинул крылья рук, как будто

взлететь хотел… Да так и сгинул

под той кувалдой. Зверь Иесип

вскочил на стол, рыча: “Под нож их!”

И сталь клинка — в веснушек россыпь,

и лезвие алее мака…

Но вдруг — Твоею волей, Боже -

я погружаюсь в омут мрака -

и затихают вопли брата…

“Кипит вода!” — убийцы хохот

ловлю… Он дьявола глашатай,

он в униформе — ивы черной,

но я — свеча, по воле Бога

погасшая на тропке горной.