Киммериец опустился на палубу.
— В своих странствиях я узнал о многих божествах. Кто не верит в них — слеп, как летучая мышь! Но слеп и тот, кто верит слишком глубоко. Что будет после смерти? Кому о том ведомо? Может, ждут человека Серые Равнины и тучи со снегом и льдом, как верят в Киммерии, или душу поглотит темнота, вечный мрак, как утверждают немедийцы… А может, душа угнездится в деревянном идоле в Доме Предков Н'Тоны… Слышал я еще, что кхитайцы чтят дракона Ху, Творца Мира. Лукав их бог! Его жрецы смотрят на мир так, будто он — зло и ловушка для душ людских. А души кхитайцев после смерти вечно возрождаются, попадая в тела всяких существ… Хорош бы я был, сделавшись бабочкой или птичкой!..
И Конан расхохотался, поводя могучими плечами. Он не любил отвлеченных рассуждений, считая их пустой тратой времени. Но Белит не приняла шутки и продолжала серьезно смотреть на возлюбленного. Тот положил широкую ладонь на ее обнаженное бедро и, лаская шелковистую кожу, сказал:
— Младенцев питают молоком, но сильных людей кормят мясом. Оставим пустую болтовню мудрецам и философам, моя красавица. О Кром! Пока я жив, я хочу жить полной мерой! Добрый меч и честная схватка, кровь и битвы — вот мой удел! Я хочу познать объятья женских рук и теплую податливость их тел, изведать вкус мяса и крепкого вина… Я счастлив, когда обладаю всем этим! Живу, люблю, убиваю — радуюсь жизни!
— Но есть боги, и есть жизнь после смерти, — сказала Белит. — Я знаю, знаю!
Быстрым движением она прильнула к Конану.
— Но моя любовь сильнее смерти! Душа моя — часть твоей души, а мое сердце неразрывно слито с твоим. Если я погибну, а ты будешь в смертельной опасности, я приду к тебе на помощь. Из бездны, из пекла, с Серых Равнин… Я принадлежу тебе, и никакая сила — ни смерть, ни боги, ни демоны — не разлучит нас!
Конан обнял ее в странном предчувствии, склонился к губам Белит, но внезапно громкий вопль дозорного прервал их объятия. Поднявшись, киммериец обнажил меч и ринулся на нос корабля. Гам над палубой висел, корчась, один из пиратов, удерживаемый чем-то огромным, подобным дуге гигантского лука. У Конана перехватило дыхание: он понял, что чудовищная змея поднялась из речных вод и, изогнувшись, схватила ужасной пастью черного воина. Тот бился в конвульсиях, крича от боли и страха. Скользкая чешуя чудища блестела и переливалась в лунном свете.
Киммериец размахнулся и сильным ударом клинка почти перерубил тварь напополам. Во все стороны брызнула кровь, и огромный змей медленно погрузился в реку, так и не выпустив свою добычу. Воды сомкнулась над ними.
Теперь Конан решил сам нести вахту и остался на носу галеры, однако за ночь ничего больше не случилось.
Едва солнце позолотило верхушки деревьев, киммериец увидел в рассветной мгле очертания города. Он разбудил Белит; девушка спала прямо на палубе, закутавшись в пурпурный плащ Конана. Шемитка подошла к борту и застыла, внимательно разглядывая открывшуюся картину; глаза ее расширились от любопытства и возбуждения. Да, перед ними был город — вернее, руины некогда прекрасного города! Покосившиеся, потрескавшиеся здания, сквозь изломы которых пробивались деревья, рухнувшие колонны, опутанные лианами, обломки башен и стен… Кустарник и сорная трава проросли в трещинах брусчатки. Джунгли наступали на город со всех сторон.
За спиной Белит сгрудились чернокожие воины, жадно разглядывая руины некогда пышных дворцов и главную площадь, посреди которой высилась мраморная пирамида. Что-то огромное темнело на ее вершине. Поначалу Конан решил, что это статуя, но его зоркий взгляд уловил едва заметное движение.
— Глядите! Там гигантская птица! — закричал один из пиратов, указывая на вершину сооружения.
— Лопни мои глаза! Это чудовищная летучая мышь! — заспорил другой.
— Это обезьяна, — отрезала Белит.
И вдруг неведомая тварь расправила мощные крылья, выпрямилась и полетела в сторону джунглей.
— Крылатая обезьяна! — воскликнул колдун Н'Тона. — Это злое чудище, о котором говорили наши предки, и это заколдованное место, где творятся ужасные дела!
— Замолчи! Держись за свои амулеты и молись богам! Мы причаливаем. — На губах Белит заиграла усмешка.
Как только сбросили сходни, шемитка поспешила первой сойти на берег; за ней шел Конан, а вслед спустились остальные. Вокруг царила тишина. Безлюдье и разруха окружали людей. Здесь, в этом царстве запустения и смерти, прекрасная Белит была подобна чудному цветку, раскрывшемуся посреди могильных камней; радость жизни, отвага и жажда новых приключений придавали ей силы — так свежие соки земли питают возросший на кладбище розовый куст.
Солнце медленно поднималось над джунглями, заливая ярким светом обвалившиеся крепостные стены и башни. Белит указала на круглое строение, пред которым высился массивный алтарь. Дорога из потрескавшихся мраморных плит вела к нему, и пираты без колебаний направились к древнему святилищу.
— Смотрите, это храм неведомых богов! — воскликнула Белит. — Даже тысячи дождей не смыли крови жертв… Я вижу темные потеки в желобках по бокам алтаря… Стены рассыпались, а этот камень цел… О, здешние боги сильней жизни, смерти и самого времени!
— Кто же они? — спросил Конан.
— Предания о том молчат. Да и какое нам дело! — Белит отбросила со лба прядь черных волос. — Но в обычаях всех жрецов прятать свои богатства под алтарями. Глядите, там, в камне, есть выступы! Пусть четверо из вас попытаются сдвинуть эту плиту.
Она отошла в сторону, рассматривая из-под руки накренившуюся башню.
Конан и трое пиратов ухватились за каменный монолит и напрягли мышцы, пытаясь приподнять плиту. В тот же миг Белит пронзительно закричала. С проклятием отскочив от алтаря, киммериец бросился к ней. Все замерли.
— Что случилось? — выхватив меч, спросил киммериец.
— Змея! Змея в траве! — выдохнула Белит. — Найди и убей ее! — Она повернулась к пиратам. — Что встали? Отодвигайте плиту!
Пока варвар осторожно осматривал траву в поисках гадины, его место у плиты занял чернокожий воин. Пираты напряглись и слегка приподняли ее, как вдруг алтарь начал поворачиваться, а в башне раздался гул и страшный скрежет. Внезапно стены ее зашатались и рухнули вниз, похоронив четверых людей под обломками. Раздался крик ужаса. Тонкие пальцы Белит впились в плечо Конана.
— Никакой змеи не было, — едва слышно прошептала она. — Боги всегда охраняют то, что им принадлежит… А я не хочу тебя потерять.
Алтарь завалило. Пираты с трудом растащили каменные глыбы и наконец добрались до изуродованных тел своих соратников. Четверо мертвецов лежали у открывшегося входа в склеп, обагрив камни алтаря своей кровью. Плита, алтарное навершие, была искусно укреплена на гранитных блоках, служила дверью в подземелье — и оттуда, казалось, ударило пламя. Лучи утреннего солнца отражались от множества граней самоцветов: бриллианты, рубины, изумруды, аметисты, сапфиры, опалы, лунные камни — несметные сокровища доверху заполняли склеп.
Белит с восторженным криком опустилась на колени среди окровавленных обломков у края склепа и по локоть запустила руки в груду драгоценностей. Перебирая и лаская камни, она забыла обо всем на свете. Глаза ее зажглись безумным огнем: души шемитов в богатстве всегда находят радостное упоение. Да и то сказать: вид этих сокровищ потряс бы даже утопающего в роскоши вендийского владыку. Наконец Белит поднялась, держа в руках чудное ожерелье — пурпурные камни, нанизанные на золотую струну. Надев его, шемитка хриплым от возбуждения голосом приказала:
— Грузите драгоценности! И поторапливайтесь, вы, отродья Сета!
— Погляди, владычица, — черная мускулистая рука вытянулась, указывая на «Тигрицу».
— Проклятье! — бросила Белит, обернувшись к своей галере. Она ожидала увидеть другой корабль, прибывший, чтобы отобрать ее добычу.
Однако река была пустынна, а с палубы поднялась крылатая обезьяна и полетела в джунгли.
— Что он там делал, этот демон? — со страхом произнес черный воин.
— Какая разница! — Белит гневно топнула ногой. — Вам что сказано! Сложите носилки из плащей и копий, грузите их и тащите на корабль! А ты куда?
Последний вопрос относился к Конану.
— Осмотрю галеру, — буркнул варвар. — Эта летучая тварь могла напакостить там, пробить дыру в днище или порвать парус.
Он побежал к берегу и взобрался на корабль. Осмотрел его и с хмурым выражением направился к тому месту, где недавно хозяйничал демон.
Вскоре он вернулся к Белит. Красные камни искрились на ее обнаженной груди, отбрасывая кровавые блики. Шемитка наблюдала за погрузкой, нетерпеливо поигрывая кинжалом. Громадный черный пират стоял в склепе, по пояс утонув в озере сияющих самоцветов, и щитом, словно лопатой, черпал переливающиеся камни, пересыпая их в подставленные носилки.
— Этот ублюдок пробил бочки с водой, — сказал Конан. — Мы сделали глупость, не оставив стражи, ведь из реки пить нельзя. Придется поискать источник… Пожалуй, я возьму двадцать парней и Н’Тону. Он чует воду, как верблюд в пустыне.
— Хорошо, — отмахнулась Белит, — иди! Мы останемся здесь и закончим с погрузкой.
Небольшой отряд углубился в джунгли. Свет сменился полумраком; яркие солнечные лучи не могли пробиться сквозь сплетающиеся кроны деревьев. Мечами прорубая путь сквозь густые заросли, люди медленно двигались вперед, пока не вышли на открытое место. Но и здесь им не удалось обнаружить ни ручейка, ни озера. Конан и его воины застыли, прислушиваясь к лесным звукам, но вокруг стояла гнетущая тишина. Ни пения птиц, ни шороха зверья… Киммериец тревожно огляделся.
— Н’Тону, веди людей дальше, — приказал он. — Остановитесь на том краю прогалины. Стойте там и ждите. Мне кажется, что кто-то следит за нами.
Чернокожие пираты беспокойно переглянулись, но ослушаться не посмели. Конан, спрятавшись за стволом огромного дерева, стал напряженно вглядываться в ту сторону, откуда пришел их отряд. Но все скрывала густая зелень, и покой джунглей, казалось, был нерушим — лишь вдали затихали голоса пиратов. Настороженный, словно зверь в засаде, киммериец уловил какой-то густой пряный аромат, потом что-то ласково коснулось его головы. Он мгновенно обернулся.
— О Кром! Черный лотос!
Из сплетения лиан склонялись к нему большие черные цветы, раскрывшие лепестки; они раскачивались и шелестели, хотя не ощущалось ни малейшего дуновения ветерка. И вот уже один из них прикоснулся к щеке Конана… Тот отскочил, зная, что укус черного лотоса несет смерть, а аромат — кошмарные виденья. Но было поздно! Киммериец вдруг почувствовал, как туманится сознание; непослушными руками он попытался поднять меч, обрубить стебли, но сил не было. Он попробовал позвать своих воинов — губы онемели… Через мгновение джунгли вокруг него качнулись, подернулись маревом, и все поплыло перед глазами; ноги обмякли, и Конан, как подкошенный, рухнул в высокую траву. Он напряг мышцы в бесплодной попытке отползти подальше от чародейных цветов… И уже не слышал жуткого воя, криков и стонов, раздавшихся невдалеке.
III УЖАС ДЖУНГЛЕЙ
Будь проклят этот сои, что жизнью завладел!
Бессильный, словно смерть познавший.
Мой нож упиться кровью не сумел,
А меч остался в ножнах не однажды…
Но только ль спать мне лотос повелел?
Сознание Конана было окутано тьмой — тьмой беспросветной и безоглядной. Затем пустота взорвалась вихрем; закружились, замелькали призрачные силуэты, нечеткие, страшные, безобразные. Мрак рассеивался, и перед внутренним взором киммерийца словно бы открылась панорама бескрайней равнины. Ее пересекала полноводная река, на берегах которой лежал город из зеленого камня, подобного кхитайскому нефриту.
Город был прекрасен: грозно высились его крепостные стены, золотом отливали купола башен и крыши домов, облицованных мрамором, широкие улицы заполняли жители. Но они не были человеческими существами: крылатые и огромные, они лишь отдаленно напоминали людей очертаниями тела, но больше походили на обезьян — разумных и мыслящих обезьян, достигших в своем развитии невиданных вершин. Знания их были обширны, а вкусы изысканны; и хоть жизнь их не длилась вечно, но, по человеческим меркам, она казалась долгой, очень долгой. Как все существа из плоти и крови, отлюбив и отстрадав, оставив потомство, они в конце концов умирали.
Время процветания их расы длилось миллионолетия, но вот наступила Великая Перемена. Сместились магнитные полюса, ледники наползли на новые земли; русла рек изменились, равнины стали болотами, поля поглотили непроходимые джунгли. Жители города упорно пытались приспособиться к новым условиям. Ни землетрясения, ни извержения вулканов не могли заставить их покинуть родные места.
Но однажды солнце перестало улыбаться с небес, и луна сделалась как кровь, и земля вздрогнула гак, что рухнули крепостные стены и самые высокие башни. Река же почернела от какого-то ядовитого вещества, поднявшегося из самых земных глубин, и те, кто пил эту воду, либо умирали, либо сильно изменялись, и каждое поколение приобретало все новые и новые ужасные черты. Многовековая мудрость была позабыта, черное колдовство заняло место божественной магии. Знания уходили, а те, что еще помнились, использовались страшным и странным образом. Волшба и чародейство пришли им в замену; милостивые боги превращались в демонов, злобных, коварных, безжалостных. Междоусобицы и каннибализм погубили некогда могучее племя крылатых.
И вот, сотни лет назад, в окрестностях города впервые появились люди. К тому времени в городских руинах остался лишь один обитатель — отвратительный каприз природы, монстр с красными глазами. Таясь и вынашивая лишь ему ведомые планы, он следил за пришельцами. То были стигийцы; поражение в битве заставило их бежать в этот неведомый край. Враги шли за ними по пятам, пока небольшому отряду не удалось затеряться в джунглях. Смуглые, с орлиными лицами, вооруженные бронзовыми секирами и клинками, в кожаных доспехах, стигийцы канули в безбрежный лес и спустя несколько дней добрались до мертвого города. Их оставалось всего полсотни — израненных, измученных, грязных и голодных беглецов. Они повалились на мраморные плиты, в щелях которых алели распускавшиеся лишь раз в столетие цветы, и уснули, сморенные пережитыми лишениями.
Полная луна озарила приближающееся к ним чудовище, и в ее призрачном свете лепестки цветов заблестели, как алые пятна крови. Над каждым из спящих монстр свершил таинственный колдовской обряд и скрылся во мраке. Затем началась жуткая трансформация, и вскоре на месте людей лежали пятьдесят отвратительных гиен. Очнувшись, звери задрали морды вверх, и к небу полетел тоскливый и скорбный вой, выворачивающий душу стон погубленных. Но лишь только вновь появился владыка мертвого города, они вскочили и помчались к нему, как стая покорных псов…
И снова сознание Конана окутала тьма. Когда она рассеялась, новые картины начали сменять друг друга перед его глазами. Он видел длинные лодки, плывущие по мутной реке к зеленому городу; но, как только они пристали к земле и чернокожая команда высадилась на берег, гиены и красноглазая летучая обезьяна набросились на них. Крики ужаса и стоны умирающих наполнили джунгли. Желтые клыки хищников рвали плоть, хрустели кости, лилась кровь, а над всей этой бойней безумным огнем полыхали глаза крылатого вампира. Стремительно бросался он вниз, настигал жертву и, ломая ей шею, с глумливым хохотом выпивал горячую кровь.
Конан видел галеры, торговые парусники, боевые галеоны… И раз за разом, снова и снова гибли люди; смерть царила в этом проклятом месте, опять и опять чудовище и его кошмарные слуги торжествовали победу.
Неожиданно в глубине сознания варвара возникло отчетливое видение: галера с черными гребцами, на носу которой стоял синеглазый черноволосый гигант в тускло поблескивающих темных доспехах. Конан узнал самого себя на палубе «Тигрицы»; в этот миг он понял, что все привидевшееся ему лишь сон. Отчаянным усилием воли киммериец заставил себя пробудиться и раскрыл глаза. Затем он попытался подняться, но не смог — и, чувствуя странную тяжесть во всем теле, пополз прочь от склонившихся над ним черных цветов. Однако голова его упала, и вновь наступило забытье.
Теперь он видел стоявшего на прогалине Н’Тону, чернокожего колдуна, окруженного воинами; казалось, они кого-то ждали. И в тот момент, когда Конан осознал, что ждут его, наступил хаос. Люди закричали и, бросая оружие, в ужасе ринулись в джунгли.
Желание спасти своих товарищей помогло киммерийцу разорвать невидимые путы, что держали его во власти сна. Он встал и, шатаясь, побрел к прогалине. Лишь здесь он окончательно проснулся, увидев на влажной земле след огромной гиены.
Солнце садилось, наступали сумерки. Напрягая голос, Конан звал и звал Н’Тону. Он понимал, что находился у зарослей черного лотоса долго, слишком долго; он предчувствовал и то, какая опасность грозит его отряду: он верил в реальность привидевшегося.
Никто не откликался, и киммериец быстро зашагал по следам чернокожих воинов. Вскоре он узнал место, которое видел во сне. Тут не было людей; только шиты, копья да топоры в беспорядке валялись на земле. С одной стороны прогалина кончалась обрывом, на самом краю которого темнел чей-то силуэт. Обнажив меч, Конан поспешил туда.
Человек… Высокий чернокожий старец, сидевшей с безвольно опущенными руками… В глазах его застыло безумие, на губах выступила пена.
И только когда он вскочил и с отчаянным воем бросился на Конана, тот узнал Н’Тону. Он явно лишился рассудка, и киммерийцу ничего не оставалось, как, спасая свою жизнь, заколоть чернокожего колдуна.
Опустив меч и проклиная вынужденную жестокость, Конан подошел к краю обрыва. Багровые лучи заходящего солнца освещали недвижные тела воинов, раскиданные внизу по острым камням. Падая с такой высоты, никто не смог бы остаться в живых… Тучи черных мух уже вились над трупами, на ветвях ближних деревьев сидели невесть откуда взявшиеся стервятники.
Снедаемый тревогой, киммериец двинулся в обратный путь. Крепко стиснув обнаженный меч, он все время ускорял шаги и вскоре уже несся через джунгли упругой поступью степного волка. Солнце скрылось, в зарослях было почти темно, ветви хлестали по лицу, лианы путались под ногами, но никто и ничто не смогло бы сейчас остановить Конана. Тишину леса нарушало лишь его прерывистое дыхание да лязг брони.
Наконец джунгли расступились, и он выскочил на покрытый тенью деревьев речной берег. Перед ним темнели руины мертвого города; дальше, на темной глади Зархебы, застыла галера. Смерть царила вокруг: развалины усеивали трупы пиратов, их изуродованные останки лежали на мраморных плитах, на обвалившихся колоннах, на камнях зданий и рухнувших башен. Всюду виднелись пятна свежей крови, оторванные конечности, полуобглоданные человеческие кости.
Варвар осторожно приблизился к «Тигрице». В вечерних сумерках что-то светлело на ее мачте, словно неведомый скульптор вырезал там изящную статую из слоновой кости или белого нефрита. Прекрасным было тело Белит — прекрасным даже в смерти! Прекрасным, но мертвым, как камни проклятого города…
Онемевший от горя киммериец стоял и смотрел на свою возлюбленную, на Королеву Черного побережья, повешенную на рее собственного корабля.
Она висела на ожерелье из пурпурных камней, и в меркнущем зареве заката самоцветы на смуглой шее Белит блестели и переливались, словно капли алой крови.
IV УДАР
Черные тени его окружали,
Зубы оскопились в призрачной мгле,
Крови потоки из ран вытекали…
Но все я прошла и вернулась к тебе.
Любовь, над тобою не властвует зло:
Из бездны восстала, явившись на зов.
В свете факелов на ступенях мраморной, увенчанной колонной пирамиды неподвижно сидел Конан. В руках его сверкало проклятое ожерелье, обнаженный меч лежал на коленях, а у ног — колчан со стрелами и лук. Луна еще не взошла; на небесах тускло блестели звезды. В темноте, за кругом света слышались крадущиеся шаги. Красными отблесками отсвечивали драгоценные камни ожерелья, и красными отблесками вспыхивали глаза гиен…
На палубе «Тигрицы» спала своим последним сном Белит. Укутанная в пурпурный плащ, она лежала на прокаленных солнцем досках как живая. Смерть не исказила лица шемитки, не обезобразила его; только чуть заострился нос, четче обозначился профиль, поблекли щеки и губы.
До поздней ночи Конан в мрачном ожесточении таскал из трюма и швырял на палубу яркие шелка, златоузорные ткани, туранские ковры и пушистые меха из пиктских лесов. Он валил в кучу бесценный кхитайский фарфор, вендийские благовония, аквилонское оружие; пригоршнями ссыпал драгоценности, украшения, золотые монеты и слитки. Теперь груда сказочных богатств высилась на корме: невиданный курган над телом погибшей королевы.
Закончив свой скорбный труд, варвар методично проверил, хорошо ли закреплены его доспехи, мягко ли выходит меч из ножен, не затупился ли кинжал. Потом он перебросил за спину колчан, полный стрел, и поднял тяжелый мощный лук. Взял факелы и сошел на берег.
Дойдя до пирамиды, он закрепил факелы в трещинах среди камней и принялся ждать. Сейчас киммериец не испытывал ни страха, ни ярости; ум его работал с трезвой четкостью. Он понял, что все случившееся было запланировано нечеловеческим разумом: бочки с водой разбиты специально, чтоб разделить людей. И уже без всякого черного лотоса виделась ему ясно прогалина в джунглях и воины, что ждали его там. Внезапно появившееся жуткое чудовище гнало обезумевших от страха людей к пропасти, к обрыву, ставшему их могилой…
Еще он видел берег, своих беспечно хохочущих товарищей; видел, как из джунглей выскочили огромные серые твари и бросились на людей, не ожидавших нападения. Никто их них не успел взяться за оружие, и началась кровавая бойня; лишь Белит выхватила кинжал, готовая дорого продать жизнь. Но подкравшийся сзади монстр сломал ей шею и с отвратительным чмоканьем припал к яремной вене. Выпил всю кровь, поднялся, не выпуская из лап добычу, и полетел к кораблю…
Конана передернуло. Он не понимал, почему до сих пор жив. Возможно, владыка Мертвого Города хотел измучить его тоской, страхом и неведением? Но он ошибался! В сердце варвара лишь сильней и сильней разгоралась жажда мести.
Взошла луна, бросив бледный свет на ступени пирамиды, обращенные к лесу. Кто-то зашевелился там во тьме, и в круг света скользнули два десятка огромных гиен. Конан видел, как блестят их влажные острые клыки, сверкают глаза… Сомнений не было: этих жутких существ сотворила не природа.
Он вскочил, поднял тяжелый лук. Запела спущенная тетива, с воем покатилась одна из гиен, потом другая, третья… Дождем смерти сыпались стрелы; киммериец пускал их сильно и точно. Он ни разу не промахнулся в боевом угаре, и вот уже десяток мохнатых бестий корчились у подножия пирамиды. Но звери, словно завороженные, продолжали атаковать. Тогда, отбросив лук, Конан выхватил меч, а левой рукой сжал факел.
Одна из гиен прыгнула к нему и, перерубленная пополам, рухнула на мраморные плиты; остальные кружили, выжидая. Глядя в их пылающие глаза, Конан все больше и больше убеждался в том, что имеет дело не с обычными хищниками. Что за неведомое чародейство, какая злобная волшба вдохнула жизнь в этих тварей? Черная магия или извращенные знания? Конана сие не интересовало; главное — они были смертны.
Вдруг, будто по команде, оставшиеся в живых гиены разом бросились на киммерийца. Подняв повыше факел, он принялся орудовать мечом.
— Отродья Нергала! Проклятые ублюдки! — шипел он, круша и кромсая тела, перерубая кости, разбивая черепа. Запах паленой шерсти и мяса ударил ему в ноздри, дикий вой и хохот гиен бил в уши… Под натиском множества тварей он не устоял и рухнул на ступени пирамиды. Отбросив бесполезное оружие, он руками разорвал пасть одному зверю, кулаком размозжил череп другого, плечом, закованным в доспехи, раздавил третьего. Едва он успел вскочить на ноги, как последняя тварь прыгнула к нему, метя в живот, и даже прокусила кольчугу. Конан успел схватить ее, поднял обеими руками и с силой швырнул на ступени… Раздался предсмертный вой, и с хищной стаей было покончено.
Широко расставив ноги, киммериец стоял над поверженными врагами, утирая с лица пот и кровь; потом нагнулся, поднял меч. Вдруг он услышал хлопанье огромных крыльев — то приближался новый, куда более страшный противник. Конан задрал голову, ожидая удара сверху, но его не последовало. Пирамида внезапно содрогнулась, ступени под ногами киммерийца затряслись, за спиной заскрежетало; обернувшись, Конан увидел, что гигантская мраморная колонна раскачивается, словно тростинка на ветру. Он не стал долго раздумывать: сильно оттолкнувшись, прыгнул вниз. Второй прыжок перенес его с колеблющихся ступеней на землю, и в тот же миг пирамида рухнула, а колонна разлетелась на множество обломков, сбивших Конана с ног.
Он безуспешно пытался освободиться от кусков мрамора, один из которых придавил ему колени. Ремень шлема лопнул, и тот слетел с головы; волосы слиплись от крови и пота, алые струйки сочились из многочисленных ран. Опираясь на руки, киммериец изо всех сил старался сбросить камень и подняться. Внезапно черная тень зловещим силуэтом мелькнула на звездном небе, и варвар краем глаза увидел крылатого демона. Тот приземлился и начал быстро приближаться. Казалось, что, вытянув вперед мохнатые руки, прямо к Конану мчится огромный кривоногий человек с шишковатой головой и плоским лицом. Красным злобным огнем горели его глаза, топорщилась шерсть, блестели клыки… Но это создание не было ни человеком, ни зверем, ни демоном! Жуткий вампир, последний из племени крылатых вампиров…
Конан никак не мог дотянуться до меча, отлетевшего в сторону во время падения. Обдирая руки, напрягая могучие мускулы, он пытался сдвинуть камень. Ему это почти удалось, но монстр уже был в двух шагах.
И в это мгновение над поверженным воином молнией мелькнул силуэт женщины. Она стояла, раскинув руки, закрывая собой лежащего; ее кожа серебрилась в свете луны, как слоновая кость, глаза горели, черные волосы развевались по ветру. Из груди ее вырвался боевой клич, и, подобно камню, выпущенному из пращи, она кинулась на крылатое чудовище.
— Белит! — захрипел Конан, и камень, давивший его ноги, вдруг рассыпался в прах.
Он вскочил, словно безумный, готовый к схватке.
— Белит!
Женщина оглянулась. Темные ее глаза сияли любовью, чистой, горячей, всепобеждающей любовью. Она протянула руки к Конану, улыбнулась ему — и тут же видение исчезло. Крылатый враг киммерийца в страхе присел на задние лапы, закрывая передними уродливую голову. В ушах Конана прозвучали слова: «Если я умру, а тебе придется сражаться в смертельной битве, я вернусь с Серых Равнин, приду к тебе на помощь!»
Киммериец завыл, точно волк, потерявший свою подругу, схватил меч и прыгнул к чудовищу. Он размахнулся во всю силу своих стальных мышц… Удар! Огромное тело монстра развалилось надвое; страшная рана рассекла его от плеча до паха. Затем последний из древнего рода рухнул навзничь, ломая крылья. Огромные лапы судорожно дрогнули, глаза подернула мутная пелена; спустя мгновение они закрылись.
Варвар стоял, глядя на поверженного врага, а когда поднял голову, то увидел, что трупы гиен, рабов крылатого демона, исчезли. Вместо них на мраморных плитах лежали нагие смуглые воины с орлиными лицами. Прямо на глазах Конана они рассыпались в прах.
Он устало побрел к берегу, поднялся на палубу «Тигрицы», прошел на корму и выкатил из-под настила бочонок с вином. Выбив пробку, Конан пил и пил, пил, не хмелея и не чувствуя вкуса отборного вина. Наконец, отшвырнул пустой бочонок, он ударом меча перерубил причальный канат, оттолкнул галеру веслом от берега и встал у руля. «Тигрица» плавно закачалась в водах Зархебы и медленно выплыл к середине реки. Там ее подхватило течение и несло из самого устья.
Выйдя на морской простор, Конан поставил парус. Боги были милостивы к нему: ветер гнал галеру к обжитым берегам. На закате второго дня варвар увидел дымки какого-то селения. Направив судно поближе к скалистому берегу, он спустился в трюм, достал бочонок со смолой и начал обливать ею палубу. Закончив дело, прикрепил за спиной меч, проверил кинжал и, направив нос корабля в открытое море, заклинил руль. Зажег факелы, разбросал по палубе, один засунул в смоляной бочонок и бросил его в трюм. Потом прыгнул за борт и поплыл к берегу.
Там, поднявшись на высокую скалу, он долго глядел, как полыхает уходящая вдаль «Тигрица». Погребальный костер Белит, Королевы Черного побережья, был яростен и ярок, и дым его достигал берега. Быть может, потому из глаз Конана катились слезы.
Поделиться книгой: