Папки не были пронумерованы. Я вскрыл первую и быстро обнаружил, что эти "исторические размышления" относились только к двум последним столетиям — к периоду, к которому я никогда не испытывал особого интереса. Я хотел было и их не просматривая отослать в Северо-Западный Университет, но совесть снова взяла надо мной верх. Я отправился спать, захватив с собой штук с пять этих папок.

На это раз я совершенно случайно начал с правильного места. Первое предложение открытой папки гласило: "За последние несколько месяцев я пришёл к убеждению, что человечество поражено чем-то вроде рака разума".

Весьма примечательная фраза. Я подумал: "Ах, какое замечательное начало для книги сочинений Карела... Рак разума, ещё одно название невроза или анхедонии — полного равнодушия к радостям жизни, — духовной болезни двадцатого века..." Я совершенно не воспринял это буквально и продолжал читать дальше: странная проблема возрастающего числа самоубийств... Широкое распространение детоубийств в современных семьях... Постоянная опасность ядерной войны, рост наркомании. Все это казалось вполне знакомым. Я зевнул и перевернул страницу.

Несколькими минутами позже я читал более внимательно. Не потому, что прочитанное поразило меня своей вескостью, но потому, что у меня внезапно появилось подозрение, что Карел действительно сошёл с ума. В молодости я читал книги Чарльза Форта[76] о гигантах, эльфах и затонувших континентах, но у Форта его удивительная смесь здравого смысла и абсурда просто создавала атмосферу юмористического преувеличения. Идеи Карела Вейсмана звучали так же безумно, как и Форта, но они явно выдвигались с полнейшей серьёзностью. Похоже, он либо пополнял ряды знаменитых эксцентричных учёных, либо был совершенным безумцем. В свете его самоубийства я склонялся к последнему.

Я продолжал читать с какой-то нездоровой увлечённостью. После первых нескольких страниц Карел прекратил упоминать "рак разума" и занялся исследованием культурной истории двух последних веков, тщательно всё аргументируя и выражаясь при этом блестящим языком. Всё это воскрешало воспоминания о наших долгих беседах в Упсале. В полдень я всё ещё читал, а к часу дня уже знал, что ознакомился с тем, что заставит меня запомнить этот день на всю оставшуюся жизнь. Безумные или нет, но доводы Карела были ужасающе убедительными. Я хотел бы поверить, что всё это было лишь бредом сумасшедшего, но по мере дальнейшего чтения уверенности в этом у меня оставалось всё меньше. То, о чём он писал, было столь тревожным, что я нарушил свою многолетнюю привычку и выпил бутылку шампанского в обеденное время. Что до еды, то смог съесть лишь бутерброд с индейкой, да и то без особого аппетита. Несмотря на выпитое шампанское, я почувствовал себя ещё более трезвым и подавленным. К началу вечера я постиг потрясающую и кошмарную картину — мне казалось, что мой мозг вот-вот взорвётся. Если Карел Вейсман не был безумцем, человеческая раса столкнулась с величайшей опасностью за всю свою историю.

Вряд ли можно точно объяснить, как Карел Вейсман пришёл к своей "философии истории". Это был результат работы всей его жизни. Но я могу, по меньшей мере, обрисовать те выводы, к которым он пришёл в своих "Исторических размышлениях".

Самая замечательная способность человечества, говорит Вейсман, это его способность к самообновлению, или, по-другому, к творению. Простейший пример — восстановление сил человека, когда он спит. Уставший человек практически находится во власти смерти и безумия, и одна из самых выдающихся теорий Вейсмана — это отождествление безумия со сном. Человек здравствует, если полностью пробуждён. По мере же того, как он устаёт, он теряет способность одолевать сновидения и иллюзии, и, несомненно, его жизнь становится более хаотичной.

Далее Вейсман доказывает, что эта способность к творению, или к самообновлению, совершенно очевидна в европейце начиная с Ренессанса[77] и до восемнадцатого века. В этот период человеческая история полна жестокостей и ужасов, но, тем не менее, человек легко способен отбросить всё это — словно ребёнок, выспавшись, избавляется от усталости. Эпоха королевы Елизаветы[78] обычно называется золотой эрой из-за присущей ей созидательности, но любой, изучавший её внимательно, ужасался царившей в ней бессердечностью и жестокостью. Люди подвергаются пыткам и сжигаются заживо, евреям отрезают уши, дети забиваются до смерти или умирают в отвратительных трущобах. И всё же оптимизм и способность к самообновлению человека столь велики, что этот хаос лишь стимулирует его новые произведения. Великие эпохи сменяют одна другую: эпоха Леонардо, эпоха Рабле, эпоха Чосера, Шекспира, Ньютона, Джонсона, Моцарта[79]... Нет ничего более очевидного, что человек того времени был богом, способным преодолеть любые препятствия.

Но затем, к концу восемнадцатого столетия, с человечеством происходит странная перемена. Невероятной, бьющей ключом творческой энергии Моцарта противостоит кошмарная жестокость де Сада[80]. И мы внезапно оказываемся в веке тьмы, где гении больше не творят подобно богам — вместо этого они бьются, словно находясь в объятьях невидимого спрута. Начинается современная история — век самоубийств, крушений и неврозов.

Но почему всё это случилось так внезапно? Промышленная революция? Но ведь она не произошла вдруг и к тому же не затронула большую часть Европы, которая в основном так и осталась землёй лесов и крестьянских хозяйств. Как, спрашивал Вейсман, можем мы объяснить эту огромную разницу между гениями восемнадцатого и девятнадцатого веков, кроме как не предположением, что около 1800 года с человечеством произошла некая, до сих пор не различённая, катастрофическая перемена? Как промышленная революция может объяснить такое разительное отличие Моцарта от Бетховена[81] — в то время как второй лишь на четырнадцать лет моложе первого? Почему мы входим в столетие, в котором половина гениев совершают самоубийства или умирают от туберкулёза? Шпенглер говорит, что цивилизации стареют, как растения, но здесь получается внезапный скачок от юности к старости. На человечество опускается непомерный пессимизм, и он отражается в живописи, музыке, литературе. Сказать, что человек неожиданно вырос — значит сказать слишком мало. Но что ещё гораздо важнее — это что он, кажется, потерял свою способность к самовосстановлению. Можем ли мы представить хоть одного великого человека восемнадцатого века, совершившего самоубийство? И это при том, что его жизнь была не легче жизни гения девятнадцатого столетия. Новый человек потерял веру в жизнь, он потерял веру в знание. Современный человек соглашается с Фаустом: когда всё сказано и сделано, мы всё равно ничего нового не узнаём[82].

Далее Карел Вейсман был психологом, а не историком[83] — всё-таки сфера, где он зарабатывал на жизнь, была промышленная психология. В своих "Исторических размышлениях" он пишет:

"В 1990 году я начал работать в области промышленной психологии в качестве ассистента профессора Эмиса в "Трансволд Косметикс" и сразу же столкнулся с загадочной и пугающей ситуацией. Я знал, конечно же, что "промышленный невроз" стал серьёзной проблемой — такой значительной, что были даже организованы специальные промышленные суды для рассмотрения дел преступников, занимавшихся порчей оборудования и убивших или ранивших своих коллег. Но подлинный объём проблемы был известен лишь немногим. Уровень убийств на крупных заводах и подобных предприятиях возрос вдвое по сравнению с остальным населением. Например, на одной табачной фабрике в Америке в течение года были убиты восемь мастеров участков и два высокопоставленных администратора, и в семи из этих случаев убийца сразу же после преступления совершал самоубийство.

Исландская промышленная фирма "Пластикс Корпорейшн" как-то проводила эксперимент по организации завода "на открытом воздухе". Он занимал большую площадь, несколько гектаров, и вместо стен использовались энергетические поля, так что рабочие не испытывали никакого стеснения. Поначалу результаты были очень обнадёживающими, но за два года уровень промышленной преступности и неврозов на заводе снова вырос до среднего национального уровня.

Эти цифры никогда не попадали в национальную прессу, ибо психологи полагали — не без оснований, — что их публикация лишь ухудшит положение вещей. Они также считали, что самое лучшее будет рассматривать каждый случай как обособленную вспышку.

Чем больше я занимался этой проблемой, тем больше убеждался, что мы не знаем настоящих причин её возникновения. У моих коллег опускались руки перед этим, как признался мне профессор Эмис в мою первую же рабочую неделю в "Трансволд Косметикс". Он сказал, что достичь корня проблемы крайне сложно, поскольку, по-видимому, их слишком много: бурный рост населения, переполнение городов, чувство собственной незначительности и всё большей изолированности, недостаток приключений в современной жизни, отчуждение от религии и так далее. Он добавил, что не уверен, что в промышленности эта проблема рассматривается правильно: основные затраты идут на психиатров и улучшение условий труда — короче, рабочих заставляют чувствовать себя пациентами. Но, поскольку наши средства к существованию зависят от этой ошибки, едва ли мы осмелимся предложить какие-то изменения.

И вот, в поисках ответов я обратился к истории. Когда же я нашёл их, то по-настоящему задумался о самоубийстве. Ибо, согласно истории, всё это было совершенно неизбежно: цивилизация достигла своего пика, и она была обязана пасть. Но одна вещь всё-таки не была учтена в этом приговоре — способность человека к самовосстановлению. Ведь, не будь её, Моцарт должен был совершить самоубийство, так как его жизнь была столь несчастна. Но он не сделал этого.

Что уничтожило в человеке способность к самовосстановлению?

Я не могу объяснить, как я понял, что этому может быть только одна причина. Это медленно доходило до моего сознания в течение многих лет, и во мне всё более и более росла уверенность, что цифры промышленных преступлений абсолютно не объясняются так называемыми "историческими причинами". Это можно сравнить с тем, как если бы я был главой фирмы и вдруг начал инстинктивно чувствовать, что мой бухгалтер подделывает отчётную документацию, хотя и понятия не имел бы, как он это делает.

И однажды я заподозрил о существовании Вампиров разума. С тех пор буквально всё подтверждало мою догадку.

Впервые это случилось, когда я обдумывал применение мескалина и лизергиновой кислоты для лечения промышленных неврозов. В принципе, действие этих наркотиков не отличается от действия алкоголя или табака: они расслабляют нас. Человек, вынужденный работать слишком много, привыкает постоянно находиться в напряжении и не может избавиться от него простым желанием, а рюмка виски или сигарета воздействуют на его движущие уровни и снимают это напряжение.

Но человек имеет и гораздо более укоренившиеся привычки, нежели перенапряжение — за миллионы лет эволюции он развил все типы привычек для выживания. И если одна из них выходит из-под контроля, то развивается психическое заболевание. Например, у человека есть привычка быть готовым к столкновению с врагами — позволь он ей довлеть над ним, и это превратит его параноика.

Но одна из самых укоренившихся привычек человека — постоянно быть начеку перед внешними опасностями и трудностями, в следствие чего он вынужден отказываться от исследования своего собственного разума — оторвать взгляд от окружающего мира он просто не смеет. По этой же причине человек не замечает красоты, так как предпочитает сосредотачиваться на практических вопросах. И эти привычки въелись столь глубоко, что от них не могут освободить ни алкоголь, ни табак. Но мескалин может, так как он может оказать воздействие на глубинные атавистические[84] уровни человека и снять с него бессознательные напряжения, делающие человека рабом собственной скуки и окружающего мира.

Должен признаться, что поначалу я был склонен винить именно эти атавистические привычки за рост числа самоубийств и промышленных преступлений. Человек должен научиться отдыхать; иначе, переутомившись, он становится опасным. Он должен научиться контактировать со своими глубочайшими уровнями, чтобы возбуждать свое сознание. Поэтому мне и казалось, что наркотики мескалиновой группы разрешат эту проблему.

До сих пор, по вполне понятной причине, эти наркотики не использовались в промышленной психологии: мескалин высвобождает человека до такой степени, что дальнейшая работа с ним становится просто невозможной. Он не хочет делать ничего, кроме созерцания красот мира и тайн своего разума.

Я считал, что доходить до этого совсем необязательно. Небольшое, правильно подобранное количество мескалина может высвободить творческие силы человека без погружения в наркотический ступор. В конце концов, человеческие предки два миллиона лет назад практически не различали цветов, поскольку имели подсознательную привычку игнорировать их. Жизнь была так сложна и опасна, что им было просто не до этого. А современный человек сумел избавиться от цветовой слепоты без всякой потери своей энергии и живости. Все дело заключается в соблюдении равновесия.

Итак, я начал серию экспериментов с наркотиками мескалиновой группы. И первые же мои результаты были столь катастрофичными, что мой контракт с "Трансволд Косметикс" был немедленно расторгнут. В течение нескольких дней покончили с собой пятеро из десяти моих подопытных, двое сошли с ума и были помещены в психиатрическую больницу.

Я был потрясён. Во время учёбы в университете я экспериментировал с мескалином на самом себе, но счёл результаты неинтересными. Развлечение с мескалином очень приятная вещь, но всё зависит от того, насколько вы получаете от этого удовольствие. Я — не очень, так как считаю, что работа гораздо интереснее.

Но результаты эксперимента заставили меня снова употребить наркотик. Я принял полграмма. Итог был столь ужасен, что я до сих пор покрываюсь испариной, вспоминая его действие.

Поначалу было обычное приятное состояние: пятна света, вращающиеся и медленно разрастающиеся. Затем наступило непередаваемое чувство мира и спокойствия, проблеск буддистской нирваны, тихое и прекрасное созерцание Вселенной, отстранённой и одновременно бесконечно раскрытой. Приблизительно через час я вывел себя из этого состояния, и мне так и не удалось выяснить, что же послужило причиной самоубийств. Тогда я попытался обратить своё внимание внутрь, определить точное состояние своих ощущений и эмоций. Результат был весьма странен: я как будто смотрел в телескоп, а кто-то намеренно закрывал рукой другой его конец. Все попытки заглянуть внутрь себя проваливались. С невероятным усилием, я постарался всё-таки пробиться сквозь эту завесу тьмы — и тут же ясно почувствовал, как нечто живое и чуждое стремительно скрывается из поля моего зрения. Я, конечно же, говорю не о физическом зрении, это было исключительно чувство. Но какой-то миг оно имело такую печать реальности, что я чуть не сошёл с ума от ужаса. Можно убежать от очевидной физической угрозы, но от этого бежать было некуда, потому что оно было внутри меня.

Почти всю следующую неделю я был охвачен самым малодушным страхом и находился на грани безумия, как ещё никогда в жизни. Хотя я и был в обычном физическом мире, но в безопасности себя не чувствовал. Возвращаясь к будничным делам, я чувствовал себя страусом, прячущим голову в песок — ведь это означало, что я всего лишь не видел угрожающей опасности.

К счастью, я тогда не работал, да и всё равно это было бы невозможно. Спустя ещё одну неделю я вдруг подумал: "Ну и чего же ты боишься? Ведь тебе ничто не причинило вреда," — и сразу почувствовал себя бодрее. Через несколько дней "Стандард Моторс энд Энжиниринг" предложили мне пост начальника медицинской службы, и я принял его, сразу же окунувшись в работу огромной и сложной организации. Долгое время занятость не позволяла мне размышлять о произошедшем или придумывать новые эксперименты, да и когда бы я не возвращался в мыслях к своему опыту с мескалином, я чувствовал такое сильное отвращение, что всегда находил благовидный предлог, чтобы заняться другим.

Шесть месяцев назад я наконец-то вернулся к рассмотрению этой проблемы, на этот раз уже под несколько другим углом. Мой друг Руперт Хэддон из Принстонского Университета рассказал мне о своих очень удачных экспериментах по реабилитации сексуальных преступников с использованием ЛСД. Объясняя свою теорию, он широко использовал терминологию философа Гуссерля. Я тут же понял, что феноменология[85] есть лишь другое название самоисследования, которое я пытался провести под мескалином, и когда Гуссерль говорил о "раскрытии структуры сознания", он имел в виду именно спуск в эти царства психических привычек, о которых я и упоминал. Гуссерль ясно понимал, что, в то время как мы имеем географические карты, показывающие практически каждый дюйм нашей планеты, у нас до сих пор нет атласа нашего внутреннего мира.

Чтение Гуссерля подняло мой дух. Мысль о повторном употреблении мескалина ужасала меня, но феноменология начинается с обычного сознания, и я снова стал делать заметки о загадках внутреннего мира человека и географии его сознания.

Почти сразу же я ощутил, что какие-то внутренние силы препятствуют моим исследованиям. Стоило мне лишь начать размышлять об этих проблемах, как у меня разыгрывалась мигрень и подступала тошнота. Каждое утро я просыпался в глубокой депрессии. Одно из моих увлечений — математика, также я хорошо играю в шахматы, и вскоре я обнаружил, что моё состояние улучшается, если я обращаюсь к математике или шахматам. Но стоило мне опять подумать о вопросах разума, как депрессия снова возвращалась.

Моя слабость стала бесить меня, и я дал себе слово, что превзойду её любой ценой. Я попросил своих работодателей предоставить мне двухмесячный отпуск и предупредил жену, что тяжело заболею. И вот я сознательно обратил все свои мысли к проблемам феноменологии. Результат был в точности такой, как я и ожидал: в течение нескольких дней я чувствовал себя измотанным и подавленным, затем появились сильные головные боли и ломота по всему телу, и, наконец, мой желудок начал извергать наружу всё, что я ел. Я слёг в постель и попытался внутренне исследовать свою болезнь, используя методы анализа, предложенные Гуссерлем. Моя жена понятия не имела, что со мной происходит, и её тревога ещё более усугубляла положение. К счастью, у нас нет детей, иначе мне точно пришлось бы сдаться.

Через две недели я был столь истощён, что едва мог проглотить чайную ложку молока. Неимоверным усилием я собрал все свои силы и достиг глубиннейших инстинктивных уровней сознания, где сразу же и обнаружил своих врагов — как будто, спустившись ко дну моря, вдруг замечаешь, что со всех сторон окружён акулами. Конечно, я не "видел" их в обычном смысле, но я чувствовал их присутствие так же ясно, как можно чувствовать зубную боль. Они были внизу, на том уровне моего существования, куда мое сознание никогда ещё не проникало.

И когда я уже сдерживал вопль ужаса — ужаса человека, стоящего перед лицом неминуемого уничтожения, — я вдруг понял, что победил их. Мои глубинные жизненные силы объединились против них, и огромная мощь, об обладании которой я прежде даже и не догадывался, встала подобно гиганту. Она во много раз превосходила их силы, и они были вынуждены отступить. Внезапно я увидел, что их число увеличилось — их были целые тысячи, — но я уже знал, что они ничего не смогут мне сделать.

И затем меня просто обожгло внезапно пришедшей догадкой — меня словно поразила молния. Да, всё стало ясным, отныне я знал всё. Я знал, почему для них было так важно, чтобы никто даже и не подозревал об их существовании. Человек обладает силой более чем достаточной, чтобы уничтожить их всех, но, поскольку он не знает о них, они могут питаться им, словно вампиры, высасывая его энергию.

В спальню вошла моя жена и оторопела, увидев меня безумно смеющимся. На мгновение она подумала, что мой разум в конце концов не выдержал, но потом поняла, что я смеялся как здоровый человек.

Я попросил её принести мне супу. Через сорок восемь часов я снова был на ногах, здоровый, как прежде — нет, здоровее, чем когда-либо в жизни. Сначала я пребывал в такой невыразимой эйфории по поводу своего открытия, что даже забыл об этих Вампирах разума. Затем понял, что такое поведение само по себе глупо. Они имеют огромное преимущество передо мной: они знают мой собственный разум гораздо лучше меня, и, если я не буду проявлять осторожность, они всё-таки смогут уничтожить меня.

Но какое-то время я был в безопасности. Когда днём позже я почувствовал упорные и мучительные приступы депрессии, я вновь обратился к тому глубинному источнику внутренней силы и к своему оптимизму насчёт будущего человечества. Приступы тотчас же прекратились, и я снова принялся хохотать во всё горло. Прошло довольно много недель, прежде чем я научился контролировать этот смех после стычек с Паразитами.

Моё открытие было, конечно же, столь фантастично, что неподготовленный ум просто не смог бы его воспринять, да и мне самому очень повезло, что я не сделал его шесть лет назад, когда работал в "Трансволд Косметикс". За это время мой разум медленно готовился к нему на подсознательном уровне. Однако за последние несколько месяцев я твёрдо уверился в том, что дело заключалось не только в везении. Я чувствовал, что существуют какие-то могущественные силы, действующие на стороне человечества, но у меня не было никакого представления об их природе. (Касательно этого замечания: нечто подобное я всегда чувствовал инстинктивно. — прим. Гилберта Остина.)

Всё это означает следующее. Более чем два века человеческий разум был жертвой этих энергетических Вампиров. В некоторых случаях они даже могли полностью завладеть отдельным разумом и использовать его в собственных целях — например, я почти уверен, что де Сад был одним из этих "зомби", чей мозг контролировался Вампирами. Богохульная направленность и идиотизм его работ отнюдь не являются, как во многих случаях, проявлением демонической энергетики, доказательством чему служит то, что зрелость во всех отношениях у де Сада так никогда и не наступила, хотя он и дожил до семидесяти четырёх лет. Единственной целью его жизненной деятельности было усиление духовного хаоса в человечестве и намеренное извращение смысла секса.

Как только я понял роль Вампиров, история последних двух столетий сразу стала для меня совершенно ясной. Примерно до 1780 года (приблизительной даты первого полномасштабного вторжения Вампиров разума на Землю) большинство искусств восхваляли жизнь — как музыка Гайдна[86] или Моцарта. После же вторжения этот солнечный оптимизм для художников стал почти невозможен. Вампиры всегда выбирали особо одарённых людей в качестве своих орудий — ведь, в конечном счёте, именно они оказывают наибольшее влияние на человечество. Лишь немногие художники были достаточно сильны, чтобы отшвырнуть от себя Вампиров, и этим они получали ещё большую силу — как, например, Бетховен или Гёте[87].

Совершенно понятно, почему для Вампиров разума столь важно сохранять своё существование нераскрытым и втайне от человека высасывать его жизненные токи. Человек, победивший их, становится для них вдвойне опасным, поскольку восторжествовала его способность к самовосстановлению. В таких случаях Вампиры пытаются уничтожить его другим способом — настраивая против него других людей. Вспомним, например, что смерть настигла Бетховена потому, что он, покинув дом своей сестры после довольно странной ссоры, проехал несколько миль под дождём в открытой коляске. Во всяком случае, можно заметить, что именно в девятнадцатом веке великие художники впервые начинают жаловаться, что "весь мир против них". Напротив, Гайдн и Моцарт были хорошо поняты и очень ценились своими современниками[88]. Как только артист умирает, пренебрежение к нему исчезает — Вампиры отпускают хватку человеческих умов, поскольку у них есть и другие личности, кем заняться.

Во всей истории искусства и литературы с 1780 года прослеживаются результаты сражений с Вампирами разума. Художники, отказавшиеся проповедовать евангелие пессимизма и упадничества, были уничтожены, хулители же жизни зачастую доживали до глубокой старости. Интересно, например, сопоставить судьбы пессимиста Шопенгауэра и утверждавшего жизнь Ницше, сексуального дегенерата де Сада и сексуального мистика Лоуренса[89].

Однако, кроме сопоставления этих очевидных фактов, я мало преуспел в изучении Вампиров. Полагаю, что малым числом они всегда присутствовали на Земле. Возможно, христианская идея дьявола основывается на смутной догадке о той роли, которую они играли в человеческой истории: захватывать разум человека и превращать его во врага жизни и всего человечества. Но, пожалуй, было бы ошибочно возлагать на Вампиров разума вину за все неудачи человеческой расы. Человек есть животное, пытающееся переродиться в Бога, и многие из его проблем являются неизбежным следствием этой борьбы.

У меня есть теория, которую для полноты освещения своих исследований я здесь приведу. Я считаю, что во Вселенной существует множество рас, подобных нашей. На ранних стадиях эволюции целями любой расы в основном являются покорение окружающей среды, уничтожение врагов, обеспечение себя пропитанием. Но рано или поздно настаёт время, когда раса в своем развитии перерастает эту стадию и уже может обратить своё внимание внутрь, к наслаждениям разума. "Мой разум — моё царство", — сказал сэр Эдвард Дайэр[90]. И когда человек осознаёт, что его разум есть великая неисследованная страна, его царство — в самом буквальном смысле, — он преодолевает границу, отделяющую животное от Бога.

Эти Вампиры занимаются поисками рас, почти достигших такого уровня эволюции и находящихся в преддверии обладания новыми силами, а затем питаются ими до полного уничтожения. Уничтожение расы отнюдь не входит в намерения Вампиров, поскольку после этого они вынуждены искать другой источник своей пищи, и поэтому их цель — питаться огромными энергиями, вырабатываемыми эволюционной борьбой, как можно дольше. Для этого они не дают человеку исследовать его внутренние миры и заставляют его уделять всё свое внимание внешнему миру. На мой взгляд, войны двадцатого столетия несомненно являются плодами такой тактики Вампиров. Гитлер, как де Сад, наверняка был ещё одним их "зомби". Мировая война, способная уничтожить всю цивилизацию, может нарушить их планы, зато продолжительные региональные стычки подходят для них превосходно.

Чем мог бы быть человек, если бы ему удалось уничтожить или прогнать этих Вампиров? Конечно же, первым результатом было бы чувство огромного душевного облегчения, исчезновение подавленности, всплеск энергии и оптимизма; с первым же приливом энергии произведения искусств начали бы создаваться целыми десятками. Человечество вело бы себя прямо как дети, отпущенные из школы в последний день учебного года. Затем энергия человека, подхватившего философское наследство Гуссерля, обратилась бы внутрь. (Крайне показательно, что именно Гитлер был ответственен за смерть Гуссерля, причём как раз тогда, когда его работа была на грани новых достижений.) Он внезапно понял бы, что обладает такими внутренними силами, по сравнению с которыми водородная бомба показалась бы простой свечкой. При помощи, возможно, наркотиков типа мескалина, человек впервые стал бы жителем мира разума, как сейчас он является жителем Земли. Он исследовал бы эти внутренние страны, как Ливингстон и Стэнли[91] исследовали Африку, и открыл бы, что у него есть множество "я", и высшие из них это то, что его предки назвали бы богами.

У меня есть ещё одна теория, но она столь абсурдна, что я едва отваживаюсь её здесь привести. Она заключается в том, что Вампиры разума, сами не догадываясь об этом, являются орудием силы более высокого порядка. Конечно, они могут и уничтожить расу, ставшую их носителем, но если же эта раса каким-то образом узнает о грозящей ей опасности, результат будет совершенно противоположным их намерениям. Пожалуй, самые главные препятствия на эволюционном пути человека есть его скука и невежество, его склонность плыть по течению и не задумываться о будущем. В некотором смысле, для эволюции это даже большая опасность — или, по крайней мере, помеха, — чем сами Вампиры. Но стоит расе узнать о существовании Вампиров, и битва выиграна уже на половину. Как только у человека появляются целеустремлённость и вера, он становится практически непобедимым. Поэтому Вампиры могут служить своего рода прививкой человеку против его собственных безразличия и лени. Впрочем, всё это не более, чем поверхностная гипотеза...

Однако важнее всех этих предположений является ответ на вопрос: каким образом от них можно освободиться? Просто опубликовать "факты" отнюдь не будет выходом: исторические примеры совсем ничего не значат, и зачастую их игнорируют. Но всё равно как-то да надо будет рассказать человечеству об опасности. Если бы я сделал то, что было бы легче всего — организовал интервью на телевидении или написал ряд газетных статей на эту тему, — меня, возможно, и выслушали бы, но, скорее всего, просто приняли бы за безумца. Да, это действительно сложная проблема. Кроме как уговорить каждого принять дозу мескалина, я не знаю, как ещё можно убедить людей, что опасность действительно реальна. И потом, нет никакой гарантии, что мескалин принесёт желаемый результат — иначе я мог бы рискнуть и вывалить большое количество наркотика в водохранилище какого-нибудь города. Нет, такая идея просто немыслима — в случае полномасштабной атаки Вампиров человеческий рассудок окажется слишком хрупким, чтобы им можно было рисковать. Теперь я понимал, почему мой эксперимент в "Трансволд Косметикс" закончился так ужасно: Вампиры намеренно уничтожили тех людей, чтобы предостеречь меня. У обычного человека недостаёт твёрдости противостоять им, вот почему число самоубийств столь велико...

Я должен узнать больше об этих созданиях. Пока мое невежество столь велико, они могут уничтожить меня. Когда же я что-то узнаю о них, то, возможно, найду и способ, как уверить человечество в их существовании."

Конечно, читать я начал не с этого места; приведённый выше отрывок представляет собой центральную часть работы. В действительности "Исторические размышления" очень длинное рассуждение о природе этих Паразитов разума и их роли в истории человечества. Книга написана в форме дневника, дневника мыслей, а потому неизбежно очень многословна: Вейсман старается держаться главной сути, но постоянно уходит от неё.

Удивительно, что Карел мог думать обо всём этом столь долгое время — на его месте мне было бы гораздо труднее подавлять нервозность. Думаю, ему это удалось, поскольку он считал, что находится в относительной безопасности от Паразитов. Он разгромил их в первом же сражении, и потому пребывал в эйфории победы. Его главной задачей, как он сам сказал, было заставить остальных людей поверить ему, и, очевидно, он не считал это слишком срочным делом. Карел знал, что если он опубликует свои открытия — так, как они обстояли, — то его непременно сочтут за сумасшедшего. Кроме того, как и всякий учёный, он имел привычку проверять все факты перед публикацией и старался найти их ещё как можно больше. И что ещё озадачивало меня и продолжает озадачивать до сих пор: почему он не поделился этим с кем-либо, хотя бы со своей женой? Уже одно только это показывает, каково было его состояние. Был ли он настолько уверен в своей безопасности, что не придавал времени особого значения? Или эта эйфория была очередной уловкой Паразитов? Что бы там ни произошло, он продолжал работать над своими заметками, убеждённый, что ведет беспроигрышную борьбу — до того самого дня, когда они заставили его совершить самоубийство.

Думаю, можно догадаться о моих чувствах, когда я читал всё это. Поначалу недоверие — и оно возвращалось в течение всего дня, — затем взволнованность и страх. Я вполне мог бы отмахнуться от всего этого как от бреда, если бы не мой собственный опыт на стене Каратепе. Я был готов поверить в существование этих Вампиров разума. Но что потом?

В отличие от Вейсмана, у меня не было достаточно сил, чтобы держать это в себе. Я был напуган. Я знал, что самым безопасным было бы сжечь бумаги и притвориться, что никогда не читал их, и был уверен, что в этом случае Паразиты оставят меня в покое. Я был близок к помешательству. Читая, я постоянно нервно оглядывался вокруг, пока не осознал, что если они и наблюдают за мной, то делают это изнутри. Это было совершенно невыносимо, пока я не дошёл до места, где Вейсман сравнивал их метод "подслушивания" с обыкновенным слушанием радио. Я понял, что это вполне разумно. Паразиты определённо находятся в глубинах сознания, в царстве самых глубоких воспоминаний, и если бы они поднялись слишком близко к будничному сознанию, то оказались бы в опасности быть обнаруженными. И я пришел к заключению, что они, вероятно, отваживаются подниматься к поверхности лишь поздно вечером, когда мозг устал, и внимание ослаблено — и это вполне объясняло, что со мной случилось тогда на стене.

Я уже знал, что предпринять. Мне придётся рассказать обо всём Райху. Он был единственный человек, которому я симпатизировал и которому полностью доверял. Возможно, трагедия Карела Вейсмана заключалась в том, что у него не было такого человека, как у меня Райх. В таком случае, самым безопасным временем для разговора будет утро, когда мы оба будем в полном бодрствовании. Но ещё я знал, что этой ночью я не смогу утаить от Паразитов свою тайну.

И поэтому я позвонил Райху — по нашему личному коду — в лагерь на Каратепе. Лишь только его лицо появилось на экране, мое душевное равновесие сразу восстановилось. Я спросил, не хочет ли он сегодня поужинать со мной. В ответ он спросил, есть ли у меня для этого особые причины, и я ответил, что нет, просто чувствую себя лучше и хотел бы провести вечер в компании. Удача была на моей стороне: несколько членов правления ЕУК в тот день были на раскопках и в шесть часов возвращались ракетой в Диярбакыр. Райх обещал приехать ко мне в половину седьмого.

Лишь только я отключился, как у меня сразу появилась догадка, почему Вейсман хранил молчание о своём открытии. Мысль о том, что тебя "подслушивают" — словно телефонную линию, — вынуждает вести себя очень осторожно и спокойно, стараться думать о будничных вещах.

Я заказал ужин в находящемся ниже директорском ресторане, который нам разрешалось посещать — почему-то мне казалось более безопасным разговаривать с Райхом именно там. За час до его приезда я лёг на кровать, закрыл глаза и постарался расслабиться, не думая ни о чём.

Странное дело, к тому времени это было уже нетрудно. Такое упражнение по сосредоточиванию на собственном внутреннем состоянии произвело ободряющий эффект. Я немедленно начал понимать некоторые вещи. Как законченный романтик, я всегда был склонен к скуке, которая исходит от некоторого недоверия к миру. Чувствуешь, что не можешь не обращать на это внимание, не можешь просто отвести взгляд и всё забыть. Так и сидишь, уставившись в потолок, сдерживаемый странным чувством долга, в то время как мог бы слушать музыку или размышлять об истории. А теперь я чувствовал, что мой долг как раз и состоит в игнорировании внешнего мира. Я знал, что Карел имел в виду, говоря, что для Паразитов жизненно важно, чтобы мы не знали об их существовании: ведь уже одно только это знание придаёт сил и решительности.

Райх появился ровно в половину седьмого и сказал, что я выгляжу намного лучше. Мы выпили мартини, и он рассказал, что происходило на раскопках с тех пор, как я уехал оттуда — в основном это были горячие споры о том, под каким углом лучше проводить первый тоннель. В семь мы спустились поужинать. Нам отвели уединённый столик около окна, и пока мы шли туда, нам кивнули несколько человек — за последние два месяца мы стали мировыми знаменитостями. Сев за стол, мы заказали охлаждённый арбуз. Райх потянулся было за картой вин, но я убрал её, сказав:

— Я не хочу, чтобы ты ещё пил этим вечером. Позже поймешь, почему. Нам обоим будут нужны ясные головы. — Он изумленно посмотрел на меня:

— В чём дело? Мне показалось, ты сказал, что у тебя нет ничего важного.

— Так надо было. То, что я хочу сказать тебе, должно пока оставаться в тайне. — Он улыбнулся:

— Если такое дело, то, возможно, нам лучше проверить, не спрятаны ли под столом микрофоны.

— В этом нет нужды. Кто бы ни подслушивал нас, он всё равно не поверит в то, что я скажу. — У Райха был такой озадаченный вид, что я начал с прямого вопроса:

— Произвожу ли я впечатление человека в здравом уме?

— Да, конечно!

— А если предположить, что через полчаса ты будешь сомневаться в моей нормальности?

— Ради Бога, продолжай дальше. Я знаю, что ты не сумасшедший. С чем это связано? Какая-нибудь новая идея о нашем подземном городе? — Я покачал головой. С Райха никак не сходило удивление.

— Весь день я читал заметки Карела Вейсмана и думаю, что теперь знаю, почему он покончил с собой.

— Почему?

— Думаю, тебе лучше почитать их самому, они стоят этого. Он сам объяснит всё лучше, чем я. Но главное вот что: я не верю, что он был сумасшедшим. Это не было самоубийством — в какой-то степени это можно даже назвать убийством.

Говоря всё это, я гадал, не примет ли он всё-таки меня за безумца, и старался выглядеть как можно спокойнее и рассудительнее. Но, к моему облегчению, он обошёлся без излишних домыслов. Он только сказал:

— Ладно, но если ты не возражаешь, мы всё же выпьем. Мне это необходимо.

Поэтому мы заказали бутылочку "Нюи Сен Жорж", и я помог ему распить её. Затем рассказал ему кратко, как мог, теорию Вейсмана о Паразитах разума. Я начал с напоминания о своем переживании на стене Каратепе и нашем последующем разговоре. Ещё до того, как я закончил, моё уважение и расположение к Райху удвоились. С его стороны было бы вполне оправдано, если бы он поддакивал мне в течение всего моего рассказа, но, лишь только скрывшись из моего виду, сразу же послал бы за смирительной рубашкой — потому как мой краткий отчёт, должно быть, звучал довольно безумно. Однако он понял, что я прочитал в бумагах Вейсмана нечто, убедившее меня, и захотел убедиться в этом и сам.

Помню то чувство нереальности, охватившее меня, когда после ужина мы поднимались наверх. Если я был прав, то только что произошедший разговор был одним из важнейших в истории человечества. И всё-таки мы были двумя обыкновенными человеческими созданиями, возвращавшимися в мою тихую комнату, и по пути нас остановили толстые, преуспевающе выглядящие мужчины, которые хотели познакомить нас со своими жёнами. Всё казалось слишком нормальным и обычным. Я посмотрел на громаду Вольфганга Райха, легко поднимавшегося впереди меня, и спросил себя, действительно ли он верит в научно-фантастическую историю, рассказанную мною. Я знал, что здравость моего рассудка в значительной степени зависела от того, поверит ли он мне.

В моей комнате мы выпили апельсинового сока. Теперь Райх понимал, почему я хотел сохранить наши головы ясными, и не стал даже курить. Я протянул ему папку "Исторических размышлений" и показал отрывок, приведённый мною выше, затем вместе с Райхом снова перечитал его. Прочитав, он поднялся и принялся молча расхаживать по комнате. Наконец я сказал:

— Ты понимаешь, что если всё это не бредовый сон, то я подвергаю твою жизнь опасности, рассказывая об этом?

— Это меня не беспокоит. Она была в опасности и прежде. Но я хотел бы знать, на сколько реальна эта угроза. У меня не было твоего опыта общения с этими Вампирами, поэтому мне трудно судить.

— Мне тоже, я знаю также мало, как и ты. Остальные папки Вейсмана полны рассуждений об их природе, но ничего определённого. Нам придётся начать почти с самого начала. — Несколько мгновений он пытливо смотрел на меня:

— Ты ведь действительно веришь в это?

— Я хотел бы, чтобы это не было правдой.

Всё казалось каким-то абсурдным, мы разговаривали, словно два персонажа из романа Райдера Хаггарда[92], и тем не менее это была реальность. Мы бесцельно разговаривали около получаса, когда Райх сказал:

— В любом случае мы должны немедленно сделать одну вещь: мы должны всё это записать на магнитофон и сдать плёнку на хранение в банк сегодня же вечером. Если с нами ночью что-нибудь случится, она останется как предупреждение. К тому же, будет меньше шансов, что нас обоих примут за сумасшедших, чем если бы ты был один.

Он был прав. Мы достали мой магнитофон, и записали на него отрывки из заметок Вейсмана. Райх произнес заключительные слова: он сказал, что неуверен, бред ли всё это или нет, но выглядит достаточно правдоподобно, чтобы сделать это предостережение. Мы так и не узнали, почему умер Вейсман, но у нас есть его дневник с записью за день до самоубийства, которая кажется написанной в здравом уме.

Закончив запись, мы запечатали ленту в пластмассовую коробку и спустились вниз положить её в ночной сейф банка ЕУК. Потом я позвонил домой управляющему банка и сказал ему, что мы положили в его сейф плёнку с важной информацией, попросив хранить её там, пока она не потребуется. Здесь мы не встретили никаких трудностей: управляющий посчитал, что информация относится к раскопкам и ЕУК, и пообещал позаботиться о ней лично.

Я сказал Райху, что, на мой взгляд, нам обоим сейчас необходим крепкий сон, и рассказал о своей идее, что Паразиты имеют меньшую власть над полностью здравым умом. Мы решили держать открытой видеофонную линию между нами всю ночь — на случай, если потребуется помощь, и расстались. Без колебаний я принял большую дозу успокаивающего — хотя едва ли было десять часов — и отправился спать. Лишь только моя голова коснулась подушки, я заставил себя заснуть, отказавшись от любых размышлений, и это мне сразу же удалось. Мои мысли были упорядочены и спокойны, так что мне было легко остановить сонные блуждания мозга.

В девять утра меня разбудил Райх. Он вздохнул с облегчением, увидев, что со мной всё в порядке. Десятью минутами позже мы встретились за завтраком.

Именно тогда, сидя в залитом солнцем зале и попивая холодный апельсиновый сок, мы впервые плодотворно поразмыслили над Паразитами. Мы чувствовали себя свежими и отдохнувшими, и снова записали весь разговор на магнитофон. Прежде всего мы обсудили, как долго сможем хранить нашу осведомлённость в тайне от Паразитов, и сошлись на том, что узнать этого мы никак не можем. Впрочем, Вейсман был в безопасности шесть месяцев, и это показывало, что опасность не возникала немедленно. Более того: Паразиты знали, что Вейсману было известно об их существовании, они ведь мешали его попыткам обратиться к этой проблеме, так что он был меченым с самого начала. С другой стороны, я не чувствовал чуждого присутствия за день до того, как прочёл "Исторические размышления", и в последствии я справился с начинающейся тревогой и паникой. Я чувствовал себя исключительно здоровым — как душевно, так и физически. Я принимал вызов. Моя бабушка как-то сказала мне, что в первые дни Второй Мировой войны все казались более счастливыми и полными сил, чем когда-либо прежде, и теперь я понимал, почему.

Итак, было вполне вероятно, что Паразиты ещё не догадывались, что тайна Вейсмана перестала быть таковой, и ничего удивительного в этом не было. Мы не знали их числа — если к ним вообще применимо понятие количества, — но, если им было затруднительно контролировать пять миллиардов человек — нынешнее население мира, — то опасность была не столь велика.

— Предположим, — сказал Райх, — что теория Юнга верна, и что человеческая раса действительно имеет один огромный "разум", бескрайний океан "подсознания". Также мы полагаем, что эти создания населяют глубины этого океана и избегают появляться слишком близко у его поверхности из страха быть обнаруженными. В таком случае, они могут не догадываться о нашей осведомлённости годами, при условии, что мы не выдадим себя, как Вейсман, потревожив их.

Это ставило ещё одну проблему. Предыдущим вечером мы оба пришли к мысли, что лучшим способом узнать больше о Паразитах будут эксперименты с наркотиками, которые дадут нам возможность исследовать себя изнутри. Теперь мы поняли, что это будет опасно. Существуют ли тогда другие способы познать свой разум — без употребления наркотиков?

К счастью для нас, Вейсман подробно рассмотрел эту проблему в своих "Размышлениях", мы обнаружили это днём, страница за страницей изучая его работу. Столь необходимым нам методом оказалась феноменология Гуссерля. Гуссерль писал о составлении карты "структуры сознания" (или, как мы предпочитали говорить, "географии сознания") единственно средствами сознательных размышлений. Задумавшись над этим, мы увидели в этом здравый смысл. Если вы собираетесь составлять карту неизвестного континента — предположим, джунглей Венеры, — вы не станете тратить время впустую, продираясь среди деревьев, а в основном будете полагаться на приборы и вертолёт. Более важно то, что вам придется стать специалистом по распознаванию лежащего под вами — например, как узнать болото по его цвету и так далее. Ну а там, где дело касается географии человеческого разума, главная проблема заключается вовсе не в погружении в царства подсознания, а в умении приспосабливать слова к тому, что именно мы знаем о нём. С картой я могу пройти от Парижа до Калькутты, без неё же могу оказаться в Одессе. И если бы у нас была подобная "карта" разума человека, то мы смогли бы исследовать всю территорию, лежащую между смертью и мистическими видениями, кататонией и гениальностью.

Давайте я объясню это по-другому. Ум человека подобен огромному электронному мозгу, способного на самые потрясающие вещи. Но, к несчастью, человек не знает, как управлять им. Каждое утро, проснувшись, он подходит к панели управления этого мозга и вновь начинает дёргать за ручки и нажимать на кнопки. Абсурд: имея в своём распоряжении такую гигантскую машину, человек лишь знает, как заставить её делать простейшие вещи, заниматься самыми банальными будничными вопросами. Правда, есть некоторые люди — которых мы называем гениями, — способные заставить её делать гораздо более потрясающие вещи: писать симфонии и поэмы, открывать математические законы. И есть ещё несколько человек, вероятно, наиболее значительных из всех, которые используют эту машину для исследований её же собственных способностей — то есть, они используют её с целью узнать, что они могут сделать с её помощью. Эти люди знают, что этот мозг способен сочинить симфонию "Юпитер", "Фауста", "Критику чистого разума"[93] и многомерную геометрию. В некотором смысле, все эти работы были выполнены случайно, или, по меньшей мере, инстинктивно. Да, множество великих научных открытий делаются случайно, и после их совершения главная задача учёного состоит прежде всего в том, чтобы изучить скрытые законы, управляющие ими. Этот электронный мозг есть величайшая из всех загадок, и знание его секрета превратит человека в Бога. Как можно лучше всего использовать сознание, кроме как не исследуя его же собственные законы? В этом и заключается смысл слова "феноменология", возможно, единственно важного слова в словаре человечества.

Один только объём задачи повергал нас в благоговейный трепет. Однако он отнюдь не угнетал нас — ни один учёный не может быть подавлен перспективой бесконечного исследования. Снова и снова — я бы сказал, тысячу раз за следующие несколько месяцев — мы повторяли одно и то же: мы знаем, почему Вампирам так необходима секретность. Потому что всё дело заключается лишь в том, что человечество считает свою духовную болезнь как нечто само собой разумеющееся, как естественное состояние. Как только оно начинает сомневаться в этом, бороться с этим, ничто не может остановить его в продвижении вперёд.

Помню, чуть позже мы спустились в кафе попить чаю (мы решили, что, поскольку кофе тоже своего рода наркотик, его не следует употреблять). Пересекая главную площадь ЕУК, мы вдруг обнаружили, что смотрим на людей вокруг нас с какой-то богоподобной жалостью. Все они были поглощены своими мелочными хлопотами, запутаны в своих маленьких личных бытовых драмах, в то время как мы схватились с реальностью — единственно возможной реальностью, реальностью эволюции разума.

Всё это немедленно стало приносить результаты. Я начал терять излишний вес, и моё физическое здоровье всё более улучшалось. Я стал крепко и глубоко спать, и по пробуждении чувствовал себя спокойным и совершенно здоровым. Мои мыслительные процессы начали приобретать удивительную точность, я думал спокойно, медленно, почти педантично. Мы оба осознавали важность этого: Вейсман сравнивал Паразитов с акулами, а, как известно, лучший способ для пловца привлечь их внимание — начать кричать и барахтаться на поверхности. Мы не собирались совершать подобную ошибку.